Ольга Михайлова

Sigillum Diabolicum.[1] (НА ЗЕМЛЕ ЖИВЫХ)

Научи меня, Господи, пути Твоему и наставь меня на стезю правды;

не предавай меня на произвол врагам моим, ибо восстали на меня

свидетели лживые и дышат злобою.

Но я верую, что увижу благость Господа на земле живых.

Пс. 26, 9-14.

Пролог. Первая половина XVI века

…Узловатые старческие пальцы вцепились в чёрный могильный камень и медленно сдвинули его с места. Бурая жаба, сидевшая под ним, не успев подпрыгнуть, была схвачена и спрятана в ветхой корзинке из ивняка, где уже под ветошной тряпицей лежали ягоды бересклета, пучки болотного веха, соцветия болиголова, привядшие колокольчики дурмана да коробочки мака. Старуха неспешно двинулась вдоль кладбищенской ограды и вновь остановилась под старым тисом, начав ворошить траву кривой клюкой. Между стеблями травы виднелись алые шляпки мухоморов. Они тоже были опущены в корзину.

Около свежей могилки ребенка Анриетты Леже, умершего через несколько часов после появления на свет, старуха снова остановилась. «Хорошо сработала Верье-повитуха…» На темнеющем небосклоне уже взошла луна. Немолчно звенел хор ночных цикад. Из тени ограды выступили люди с лопатами, старуха молча указала костлявым пальцем на могильный холмик.

…При едва тлеющей лучине и огне из печи трудно было рассмотреть лица пятерых, собравшихся около кипящего котла. Бурая смесь то вспухала огромными волдырями, то вскипала зеленоватой пеной. Старуха долила в котел почти прозрачное масло с темной закопченной сковороды. Варево заклубилось розоватым паром и загустело. Остудив зловонную мещанину, собравшиеся, раздевшись, начали втирать её в кожу.

…Черная смерть, казалось, вырвалась из ада. Городишко Шаду накрыла волна ужаса, кварталы заполыхали, целые семьи находили зверски убитыми в постелях в дочиста ограбленных домах. Никто не понимал, откуда пришла беда, лишь однажды в дыму пожарища были замечены очертания согбённой старухи с кривой клюкой и силуэт высокого, очень худого человека. Несколько перепуганных горожан утверждали, что перед пожарами по тёмным улицам проносились пятеро волков, но их словам мало кто поверил. Всё, что сумели горожане — послать сына кузнеца в соседний город к епископу с мольбой о помощи.

Город был спасён прибытием небольшого отряда инквизиции во главе с человеком со странными, отсутствующими фиалковыми глазами, все время ходившим в одной и той же ветхой доминиканской рясе и откликавшимся на имя Рафаил. Пятеро обезумевших горожан были схвачены и водворены в тюрьму, старуха тоже задержана. В её доме нашли закопанными под порогом несколько детских скелетов, а горшки в чулане были заполнены зловонными смесями ядовитых трав да трупиками сушёных жаб и летучих мышей. Из пятерых арестантов, бесновавшихся в камере всю ночь, троих наутро нашли мёртвыми. Двое сошли с ума. Старуха городским судом была приговорена к сожжению.

Весь городок собрался на площади. Доминиканец торопил палача и призывал собравшихся молиться о милости Божьей к несчастной, отвернувшейся от креста Господня, презревшей безграничность милосердия Божьего… Привязанная к столбу старуха молчала, угрюмыми и тусклыми глазами озирая толпу.

Пламя уже охватило поленницу, когда в толпе появился человек лет сорока в чёрном плаще. В толпе зашептались: уж очень незнакомец изломанными бровями над сумрачными веждами, крючковатым носом да худым бледным лицом походил на дьявола. На миг доминиканец и человек в плаще встретились глазами, и в это мгновение раздался жуткий утробный вой старухи, а налетевший невесть откуда порыв ветра разметал искры пламени по всей площади. Попадая на лица и руки собравшихся, прожигая ткань одежды, они опаляли кожу. В суматохе никто не заметил, куда пропал похожий на чёрта незнакомец. Исчез и инквизитор со своим отрядом.

Со смертью старухи бесчинства прекратились. Но отметины от ожогов не исчезли, оставшись на лицах и телах некоторых детей и взрослых тёмными пятнами.

Одинаковой и весьма странной формы, напоминавшей маленькую подкову.

Триста пятьдесят лет спустя. Август 1882 года.

…Эфронимус, сумрачный высокий брюнет на вид лет сорока, облаченный в бесформенную тёмную хламиду из струящейся шелковой материи, отчасти скрывавшую его скелетообразную худобу, откинувшись в кресле с бокалом в руках и глядя сквозь него на закат, внешне не проявлял признаков нетерпения. На его лице с крючковатым носом и густыми, словно переломанными пополам бровями, оттенявшими чёрные круглые глаза, застыли бесстрастие и скука.

Сумерки сгущались. Он лениво посмотрел на фитиль. Свеча вспыхнула.

Его гость возник в комнате неожиданно, словно соткавшись из вечернего тумана. Ветхая ряса оттеняла его удивительно бледные и длинные пальцы. Светлые, не то пепельные, не то седые волосы мягко обрамляли спокойное лицо с тонкими скулами и высоким лбом. Фиалковые глаза прибывшего спокойно окинули взглядом хозяина, медленно поднявшегося ему навстречу.

— Вот и вы, Рафаил. — Они на мгновение замерли друг напротив друга, но ни рукопожатия, ни кивка, ни объятия не последовало. Повинуясь приглашающему жесту хозяина, гость опустился на малахитовый бархат кресла. В позах и жестах собеседников не было явной враждебности. Но и симпатии не замечалось ни малейшей. — Ну, что, начнём? Я собрал всех. В Меровинге. Их тринадцать. Впрочем, вы и сами знаете.

Гость его чуть устало и несколько болезненно поморщился.

— Не понимаю Вас, — голос Рафаила был глухим и мягким. — Чтобы уничтожить этих несчастных, вам нет нужды собирать их вместе. Спасать же людские души ангелу смерти несвойственно. Чего вы хотите, Эфронимус? Позабавиться? И почему в Меровинге?

— Их число за века уменьшилось, вы заметили, да? — словно не слыша, спросил Эфронимус. Рафаил молча кивнул. — Сколько поумирало в детстве, сколькие не давали потомства, кончали с собой, сходили с ума! Но эта чёртова дюжина, вы понимаете, поросль особая: последыши, появившиеся на скрещениях проклятых родов. Их демоническая мощь огромна. Вместе они могли бы…

Его прервал мягкий, негромкий смех Рафаила.

— Не смешите, Эфронимус. Сила дьявола была бы непомерна, обладай его адепты умением смирять гордыню и ладить друг с другом… Но смирившись хотя бы друг перед другом, они уже не будут адептами дьявола. Они не объединимы. В принципе.

— Да, они попытаются перегрызть друг другу глотки. Но ведь будут и другие варианты.

— Безусловно, но чего вы добиваетесь?

— Помните ведьму из Шаду, Рафаил? Вы говорили тогда о милости Божьей к падшим… — Рафаил снова молча кивнул. — Ни вы, ни я не распоряжаемся Его милостью. Но вы говорили о её безграничности… Она распространяется и на этих, не правда ли?

Рафаил ещё раз несколько утомлённо кивнул. Да, конечно. Эфронимус с насмешкой взглянул на него. Голос его, глубокий и резкий, напоминал вороний грай.

— Я замечал, кстати, что вы не оставляли их без внимания. Стоило мне осиротить одного, чтобы препроводить его в приют…

— …к вашему выродку и растлителю Ленажу… — кивая, подхватил гость.

— …да-да… как вы утянули его у меня из-под носа к своему упрямому и тупому ортодоксу Максимилиану. Как будто это что-то решало! И, заметьте, дорогой Рафаил, — неожиданно усмехнулся он, — народец-то пообветшал. Как припомню ваших Бонавентуру, Аквино, Алигьери, Империали! Я не люблю людей, но эти подлинно были Люди, приходится признать. Нынешняя же поросль ничтожна. Однако, вы пытаетесь бороться и за неё. Я заметил, вы не сидели сложа руки и, едва я проявлял заботу о ком-нибудь из наших нынешних подопечных, норовили вмешаться.

— Если о них «проявляли заботу» вы, то почему этого не должен был делать я? — мягко возразил его собеседник.

— Так вот, — снова, словно не расслышав, продолжал Эфронимус, — на каждом из них — печать дьявола, и с каждым из них, как вы утверждаете, милость Божья. И каждый — свободен, ну, то есть, он человек… — презрительно усмехнулся брюнет, — разве не великолепное развлечение — наблюдать за ними?

Тот, кого он называл Рафаилом, тяжело вздохнул, пожал плечами и промолчал.

— Каждый из них обладает особым чёрным даром, свойственным только ему. И все они — погибшие души.

Рафаил покачал головой и улыбнулся.

— Каждый свободен спастись.

— Вы в этом уверены?

— Уверенность — это по вашей части, Эфронимус.

Часть 1. Сентябрьское полнолуние. Луна в Деве

Глава 1. Замок Меровинг. Чертова дюжина

«При виде сети стрельчатых окон

Душой я как бы к небу вознесён».

И. В. Гёте «Фауст».

На массивном мраморном лестничном пролёте появился высокий худой брюнет лет сорока, в лице которого при желании можно было найти сходство как с Эразмом Роттердамским, так и с Джироламо Савонаролой. Он легко, совсем по-юношески, сбежал по ступеням и приблизился к группе молодых людей и девушек, только что прибывших в замок и толпящихся у Конюшенного двора. Лаконично и сухо представился, при этом ни у кого не возникло желание хоть чем-то поинтересоваться. Подошедшего разглядывали несколько испуганно, морщась ещё и от его необычного голоса, грудного, глубокого, хриплого, сильно резонирующего под сводами портала.

— Я — Эфраим Вил, ваш куратор, господа. Я запишу ваши имена и провожу в комнаты.

В ночные часы замок Меровинг, где располагался университет, выглядел почти сказочно. Днём он производил меньшее впечатление. Увитые виноградом витражи порталов и ниши крохотных балкончиков казались романтичными осколками старины, хотя подлинные её знатоки морщились и что-то бормотали об эклектике.

Сиррах Риммон, высокий смуглый двадцатичетырехлетний брюнет, равнодушный к тонкостям архитектуры, приехавший и записавшийся первым, теперь внимательно оглядывал прибывающих. Его пристальный взгляд сразу притянули, заставив выделить их из толпы, двое: стройный голубоглазый красавец, похожий на прекрасную античную статую, назвавшийся Морисом де Невером, и грациозная блондинка, которую он называл Эстель. Риммону девица показалась очень хорошенькой, а вот французишка одобрения не вызвал. В Лозанне таких называли «сахарными леденцами». Разве это мужчина, помилуйте? Херувимчик какой-то.

В эту минуту красавца окликнули. Рослый юноша с резкими чертами лица, желтовато-карими глазами и густыми пепельными волосами приветствовал его небрежным полупоклоном. «Дорогой Морис, здравствуйте». «Рад видеть Вас, Нергал». Красавец немного натянуто улыбнулся и представил его блондинке. «Фенриц фон Нергал», «Эстелла ди Фьезоле». Девушка зарделась и кокетливо опустила длинные ресницы. Знакомый француза поинтересовался, итальянка или испанка его новая знакомая? Оказалось, итальянка, но мать её — француженка.

Сиррах продолжал оглядывать тех, с кем ему предстояло провести ближайшие годы. Субтильный юноша с узким бледным лицом, обрамлённым угольно-чёрными волосами, похожий на эль-грековских идальго. В тёмных глазах цвета жженого сахара застыли испуг и вызов одновременно. Представился куратору как Эммануэль Ригель. Говорит по-французски с явным южным выговором. Испанец? Итальянец? Или все-таки француз? Белокурая красотка обратилась к нему по-итальянски и он, чуть смутившись, вежливо и тихо ответил. Значит, все-таки итальяшка? Но почему фамилия испанская?…

А это — клинок другого закала. Прибыл в роскошном экипаже, пожилые слуги в ливреях торопливо сгружают дорогие кованые сундуки, на которых латунно поблескивало имя владельца. «Август фон Мормо». Речь — с сильным немецким акцентом. На его лице зеленовато мутнели миндалевидные глаза с поволокой, змеился хрящеватый нос, а возле алого рта, на скуле, выделялось чёрное родимое пятно, напоминавшее подкову.

В наёмном экипаже приехали ещё трое — нервный блондин с незапоминающимся лицом, похоже, немец, и англичане — юноша и девушка, с явно выраженным фамильным, но отнюдь не благим сходством. Куратор записал их имена — «Генрих Виллигут» и «Бенедикт и Хелла Митгарт». Когда девица оказалась вблизи Сирраха, он вгляделся в неё внимательней и почувствовал, как по всему телу прошла волна противнейщих мурашек. Корявый бесформенный нос с двумя утолщениями нависал над квадратным корытообразным ртом. По обе стороны от носа были близко посажены бледно-зеленые глаза, причём один был расположен на треть дюйма ниже другого! Сиррах поёжился. Девица была наделена столь завораживающим уродством, что внушала не отвращение, не жалость, но суеверный ужас.

Потом к куратору подошли ещё две англичанки, прибывшие в дорогой карете — красивая брюнетка, чьи волосы украшала старинная диадема, делавшая ее немного похожей на Клеопатру, и бледная шатенка с точёным строгим лицом, куда менее заметная, чем соседка. «Эрна Патолс и Симона Утгарт» — записал Эфраим Вил.

Последними приехали рыжеволосая зеленоглазая наяда в весьма пикантном платье, вызвавшем двусмысленный шёпоток среди молодых людей, и невысокий большеглазый юноша с чертами, выдававшими еврейское происхождение. В блокноте куратора появились два последних имени — «Лили фон Нирах и Гиллель Хамал».

Риммон отметил, как при взгляде на молодого иудея презрительно выпятилась вдруг нижняя губа Августа фон Мормо, уподобляя его представителям габсбургской династии, сам же Сиррах обратил почему-то внимание на то, что сукно фрака Хамала — запредельно дорогое, а пошив — просто бесподобен.

Между тем, записав всех и педантично пересчитав все тринадцать имен, Эфраим Вил коротко сообщил, что первокурсникам гуманитарного факультета Меровинга по традиции жить предстоит в Северном крыле третьего корпуса. Через год они будут переведены в центральное здание, к студентам старших курсов.

Необычный, глубокий и грудной голос куратора прозвучал под стрельчатыми сводами очень отчетливо и как-то зловеще, словно в предутренней тишине каркал ворон. Некоторым показалось, что вдруг стало холоднее, но они приписали это впечатление кто — морскому бризу, а кто — извечной сырости старых замков. Напоследок куратор ещё раз высокомерно оглядел собравшихся, и мрачно, словно через силу, изрёк, что Меровинг — частное, аристократическое и весьма привилегированное учебное заведение, о чём всем им надлежит помнить…

Столпившиеся студенты исподлобья рассматривали друг друга, чувствовали себя неловко и торопили слуг поскорее разместиться в комнатах. Никто никого не запомнил, лишь юноши восторженно оглядывали белокурую Эстель, хорошенькую, как картинка, да девушки искоса бросали взгляды на красавца Мориса де Невера.

Впрочем, на него был устремлены не только женские взоры.

Немец Генрих Виллигут, бледный полноватый блондин, о лице которого можно было что-то сказать лишь после получасового вглядывания в него, ибо если оно чем и выделялось, то именно невыделяемостью, тоже заворожено пожирал глазами безукоризненную красоту молодого француза. В свою очередь, на самом Виллигуте неожиданно остановился взгляд Гиллеля Хамала. Продолжалось это несколько минут, после чего явно выраженные семитские черты юноши исказила легкая гримаса брезгливого отвращения. Он, гадливо передернув плечами, торопливо поднял свой небольшой саквояж, высокомерно кивнул слугам, нёсшим сундуки, и, не оглядываясь, двинулся вверх по лестнице.

За ним последовала Хелла Митгарт, светловолосая англичанка, чьё уродство столь заворожило Сирраха Риммона. Её сундук занёс в замок брат, остальным девицам помогли их будущие сокурсники. Морис де Невер, опередив Августа Мормо, галантно протянул руку красавице Эстель, Ригель робко предложил свои услуги Симоне Утгарт. Риммон поднял дорожную сумку величавой Эрны Патолс, а Нергал решил было помочь рыжеволосой Лили фон Нирах, но она предпочла опереться на руку Августа Мормо, и, мелодично затараторив по-немецки, что у неё родня в Австрии, ведь он оттуда, не правда ли? Кажется, его дядя, Адольф фон Мормо, если ей не изменяет память, был министром юстиции? Мормо кивнул, запустив глаза в наиоткровеннейшее декольте фройляйн фон Нирах, похотливо улыбнувшись, подумал, что здесь, возможно, будет и не столь тоскливо, как ему ожидалось…

Девицы устроились в просторном портале на третьем этаже, при этом итальянка Эстель оказалась вместе с англичанкой Симоной Утгарт и немкой Лили Нирах в больших апартаментах, где у каждой из девиц была своя спальня, а две другие англичанки, Эрна Патолс и Хелла Митгарт, поселились отдельно — каждая в разных концах коридора, — в небольших номерах с одной спальней и небольшой гостиной.

Молодым людям коридорный показал их комнаты на втором этаже — первого и второго класса. Наиболее состоятельные из студентов — ими оказались Нергал, Мормо, Риммон и Невер — расположились в апартаментах, выходящих окнами на побережье и состоящих из гостиной и двух спален, одну из которых обычно делали кабинетом. Ригель, Митгарт и Виллигут поселились в номерах поскромнее, в которых были только спальня и гостиная. Такой же выбор сделал и Гиллель Хамал, предпочтя небольшую угловую комнату в два окна с видом на приморские скалы. Он не любил море.

После расселения все предпочли уединиться в своих комнатах — сказывалась усталость долгого дня. Никто из прибывших не видел, как на крохотном балкончике возле кабинета декана на третьем этаже появились две темные фигуры.

— Не знаю как вам, Рафаил, а мне они не понравились. Дурная эпоха стандартных фраков и сюртуков, одинаковых шейных платков и ботинок — как это нивелирует, как убивает личностное начало, не правда ли? Все почти неразличимо похожи, натура загнана в шаблон, в трафарет! Мне были по душе времена медичейские, борджиевские, фарнезийские — вот где человек раскрывался-то! Помните Ферранте Неаполитанского? Титан!! Пировал с мумиями врагов в склепе под замком, напевая дивные ариозо…

Его собеседник кивнул, подтверждая сказанное, но не согласился с говорившим.

— Ну, пел-то, положим, плохо. Ни голоса, ни слуха…

— Не придирайтесь к мелочам, Рафаил. Это были гиганты мерзости, исполины страсти! А что ныне? Впрочем, что я утрирую? Это просто горечь завышенных ожиданий, сам виноват. Я ждал большего. Этот, читающий мысли, ох… бедняжка. Он трусоват и когда осмотрится… — куратор хохотнул, — а вот оборотень просто милашка. И девочки иные недурны! Истинные ведьмы. А ваш выкормыш, признаюсь, совсем серенький. Боюсь, когда вампир с мертвецом развернутся — ему не сдобровать…

— Ждать от них добра было бы непростительной наивностью, Эфронимус, — миролюбиво согласился Рафаил.

В расплывшихся тучах появился месяц, желтой лимонной долькой зависший над замком. Внизу в траве звенели цикады, а воздух разрезали шуршащие крылья и писк нетопырей.

Куратор усмехнулся.

— Так сколько отведём на партию? К декабрю управимся? Или потянем до весны? Ведь погост романтичней в дни цветения жасмина… Если честно, самому торопиться не хочется — ребятишки всё же забавны.

— Вы правы, Эфронимус, — тон Рафаила не изменился, — не будем торопиться.

По прошествии нескольких дней, встречаясь на лекциях и в библиотеке, приезжие стали запоминать имена и лица друг друга, некоторые делали первые попытки лучше узнать своих сокурсников. Бог весть почему, но особенно настойчивым это желание было у Эрны Патолс, величавой англичанки с горделивыми чертами египетской царицы. На третий день по приезде она, подпирая спиной косяк двери, мерцающими глазами смотрела на свою сокурсницу, рыжую немку Лили фон Нирах, которая, припудрив лицо, застегивала на шее замочек бриллиантового колье и непринуждённо болтала. Вращавшаяся среди отпрысков самых аристократических семей Европы, она была для Эрны, приехавшей из Лондона и не знавшей никого из студентов, неиссякаемым кладезем информации. Лили же о каждом слышала хоть что-то — слушок ли, сплетню, разговорчик, а о некоторых располагала и вполне достоверными сведениями. Эрне не очень-то нравилась эта высокомерная и изломанная кривляка, считавшая, что ей равны разве что Гогенцоллерны, но выбирать не приходилось.

— Мормо? Август? Он родом из Австрии. Его прапрадед сколотил недурное состояние, кое-кто даже считал, что он нашёл философский камень, так вдруг обогатился. Во всяком случае, Августу принадлежат сейчас замок Мормон в Цислейтании, не помню, в Далмации или Галиции, и дом Чемош в Транслейтании, в Венгрии. Или это Хорватия? Впрочем, что за разница? Он считается завидным женихом, хотя…

— Хотя?

— Да кто его знает… — Лили внимательно оглядывала себя в зеркале, пудря нос, — сплетни ходят разные. Представь, в его огромном замке всего трое слуг, и никто с окрестностей туда — ни ногой. А, впрочем, мало ли вздора люди несут…

— А этот, что с ним постоянно… Нергал, кажется…

— Фенриц тоже далеко не нищий. Я слышала о нём. Веселый малый, гурман и жуир. Кутежи, карты да бордели. В последнее время, говорят, увлёкся наукой.

— А этот, высокий, чернявый…

— Риммон? Он, вроде бы, из Швейцарии. Но они пришлые. Там в роду — тёмная история. Вся родня вымерла в одночасье, дом Риммона как скосило. Сиррах — младший, по праву рождения ему светил бы разве что полковничий чин в армии, а теперь в его распоряжении солидный семейный капитал. Он единственный, кто остался в живых. Погибли его отец, брат и несколько слуг. История там тёмная, очень тёмная. Но сам он очень недурён… В нём что-то есть… — Лили плотоядно причмокнула губами и прикрыла веки.

Эрне на мгновение стало как-то не по себе, но она с равнодушным видом продолжала осторожные расспросы, и, казалось, что предмет беседы занимает её весьма мало.

Лили же болтовня доставляла видимое удовольствие.

— Морис де Невер? Юный Казанова… Очень любит женщин. Когда проездом из Ньевра был в Париже, из борделей, по слухам, не вылезал. Хи! Говорят, его совратила лет в тринадцать камеристка его сестры, а может, шельмец соблазнил её, кто знает? Во всяком случае, красавчик — тот ещё ловелас. Говорят, что однажды он поспорил в Ньевре с приятелем на бутылку перье, что за один вечер обольстит жену местного судьи, славящуюся своей добродетелью. И, представь, выиграл, Вальмон чёртов. А его слава дуэлянта? Замечено, кстати, что сам он не слишком-то вспыльчив, никого никогда не вызывал, но на него самого вызовы так и сыплются. Он убил уже дюжину возбуждённых болванов, чьи подружки, сестры и жёны были в восторге от красавца. На нём же самом — ни царапины, а ведь стрелялись с ним и де Перлон, и Валери — прекрасные стрелки. Забавно, да? А в последнее время Селадона просто сторониться стали — кому охота на пулю-то нарываться?

— И, конечно, долги? Небось, прокутил уже всё, что было в семье?

— Нет. Его отец почему-то имел право пользоваться только процентами с семейного капитала, а завещано всё было Морису. Кроме того, мать Мориса — она из Шатобрианов — оставила ему немалую сумму. К игре он равнодушен, а бабы ему сами на шею вешаются. Правда, он транжирит деньги на наряды, но при его-то состоянии… Красавчик очень, очень мил. — Лили кокетливо провела щеточкой по бровям, и снова причмокнула алыми губами.

Эрна почему-то опять вздрогнула, ощутив волну непонятой, нервной дрожи, прошедшей от пяток и до макушки. Но всё снова быстро прошло, и она продолжила расспросы:

— А кто этот… как его… На испанца похож или на итальяшку…

— Ригель? — Лили задумалась, потом презрительно сморщила нос. — Декан сказал, что он испанец. Ничего о нём не знаю. И ведёт себя странно. Хотя, кто знает, он так красив… — Лили склонила голову и снова задумалась. В её зелёных глазах что-то блеснуло, и она, едва заметно улыбнувшись, обнажила мелкие белые зубы, мелькнувшие среди алых губ.

Эрна удивилась, что нищий испанец показался Лили красивым, сама она отнюдь так не считала, но тут она, уже в третий раз, ощутила странный, необъяснимый трепет, волной прошедший по телу. Уж не простудилась ли она, в самом деле? Почему так знобит?

— Толстого немца я тоже не знаю, — продолжила между тем Лили. — Говорят, из какого-то приюта. Декан, он женат на кузине моего отца, говорит, что эти двое — тёмные лошадки. Но все документы в порядке и обучение обоих оплачено.

— А этот… забыла имя… ну, еврейчик. Тоже тёмная лошадка? Как он смог пробраться сюда?

— А, Хамал? Да с такими деньгами — куда хочешь проберёшься.

— Так он богат? — в вопросе Эрны промелькнула тень заинтересованности.

Лили хохотнула — возмущенно, злобно и несколько завистливо.

— Не то слово. Он состоятельнее Нергала, Мормо, Риммона и Невера, вместе взятых. Его прадед и дед были ювелирами и сколотили, в дополнение к уже имеющемуся, колоссальное состояние на заказах двора. Да и этот щенок разбирается в камнях. Сразу назвал стоимость моего колье и серег, представляешь? С точностью до франка. Оказывается, я переплатила. Подумать только! Куда всё катится, чёрт побери, не понимаю. Раньше сынкам и внукам еврейских ремесленников путь в общество приличных людей был заказан. А теперь — нате вам, пожалуйста! При желании этот иудей мог бы купить Версаль! Подумать только! Лезут эти парвеню отовсюду, как голодные крысы. Один такой купил недавно фамильный замок Митгартов, представляешь?

— Митгартов? Его продали? — Братца и сестру Митгарт Эрна запомнила.

— Они разорены. Подчистую. И думать, что положение можно поправить, — безумие. Бенедикту долги достались от отца, а, что касается Хеллы, то полагать, что такая уродина и бесприданница может сделать приличную партию, — несусветная глупость. Ты же видела эту жабу? Разве я не права?

Эрна согласно кивнула и бросила на Лили внимательный и пристальный взгляд своих странных, мерцающих, словно яхонты, глаз. В их тёмной радужной оболочке зрачок терялся, и трудно было понять, что за ним таится. Она медленно переводила глаза с сияющих на груди Лили бриллиантов — на стоящую на краю трюмо чёрную шкатулку, окованную по краям медными заклепками. Потом её взгляд погас и устремился за окно, на старый вяз, среди зеленой листвы которого уже проглядывали первые пожелтевшие листья.

Глава 2. Судьбы проклятых

«Я воззвал к Тебе, Господи, я сказал: Ты прибежище мое и часть моя на земле живых.

Внемли воплю моему, ибо я очень изнемог; избавь меня от гонителей моих.

Вокруг меня соберутся праведные, когда Ты явишь мне благодеяние».

Пс., 141, 5.

…Эммануэль Ригель не знал своего происхождения. Ребенком он смутно запомнил громыхающую повозку, старуху, что-то настойчиво и утешающее бормочущую ему на языке, которого он не понимал. Потом был маленький домик на юге Франции, в Буш-дю-Роне, неподалеку от Марселя, а спустя ещё год, когда он едва-едва стал понимать французский, в памяти мелькали разверстая могила и седовласый священник, что-то нараспев скорбно читающий на латыни.

Именно он, аббат Максимилиан, сжалился над ним, семилетним, и поселил сироту после смерти его бабки у себя в доме при церкви. Поддавшись первому порыву жалости к перепуганному ребёнку, священник наутро сам испугался последствий столь необдуманного шага. Что он наделал? Он стар, а мальчишка может оказаться неуправляемым.

Но первая неделя пребывания малыша Ману в доме не подтвердила опасений аббата. Мальчик отличался кротким нравом, чистым сердцем и удивительной тягой ко всему таинственному и запредельному. Изумившись этой склонности своего питомца, аббат, однако, сумел направить её к тому единственному запредельному, которому служил сам. Преподав малышу евангельские истины, старик не затруднял юного Ригеля их повторением, но его ежедневные жертвенные труды для паствы учили Эммануэля лучше всяких слов. Мальчик министрировал на мессах, вёл приходские книги, легко научился играть на скрипке и веселил старика вечерами старинными мелодиями.

Теперь аббат уже не понимал, как раньше обходился без него.

При этом, занятый делами прихода и молитвенными бдениями, священник не обратил внимания на одно незначительное, но весьма диковинное обстоятельство: его старый облезлый кот Корасон, давно уже переставший ловить мышей и часами без движения лежавший на солнцепеке, с появлением в доме малыша Эммануэля неожиданно залоснился блестящей полосатой шерсткой, засверкал зазеленевшими глазами и вновь стал грозой всех церковных крыс. Кухарка священника ничего не понимала. Ведь кот появился в доме в тот самый год, когда женился её старший сын, а было это, без малого, восемнадцать лет назад…

Чудеса…

В год своего семнадцатилетия Эммануэль неожиданно получил письмо, уведомлявшее, что он зачислен на первый курс университета Меровинг, и его обучение полностью оплачено. Аббат был изумлён — учёба в Меровинге стоила баснословно дорого. Кто и когда записал его приёмного сына туда, где обучаются только отпрыски аристократических родов и дети нуворишей? Кто оплатил обучение? К несчастью, он не успел расспросить покойную бабку Ману о его родне, но, как бы то ни было, это решало многие проблемы. Аббат перестал молить Господа о продлении своих дней, ибо будущее юноши было определено. Его смерть стала для юного Эммануэля первой до конца прочувствованной и весьма болезненной утратой.

Он потерял отца.

…Первым впечатлением Эммануэля от Меровинга было ощущение неминуемо надвигающейся беды, сменившееся вдруг щемящим томлением потаённой радости, когда он, помогая вносить сундуки в спальни, подняв глаза, встретился взглядом с Симоной Утгарт. Она проронила: «Благодарю» и отвернулась. Мягкая и строгая красота девушки заворожила и околдовала его.

Меровинг и вправду оказался весьма элитарным заведением, преобразованным полвека назад в университет из иезуитского колледжа. На четырех его факультетах обучалось менее ста человек, и огромный замок всегда выглядел безлюдным. Студенты первого курса гуманитарного факультета занимали два этажа в Северном корпусе, отгороженном от остальных корпусов Конюшенным двором и бронзовой оградой с литым гербом древней королевской фамилии.

На факультете Ригель сразу пришёлся не ко двору. Он не мог назвать никого из своих титулованных предков, а здесь это было равносильно колотушке прокажённого. Он отдалился от всех и старался держаться в тени. Но и это не помогало. Его сокурсники-аристократы избрали его, Генриха Виллигута и еврея Гиллеля Хамала мишенью для постоянных насмешек. Но Виллигуту удалось быстро заручиться покровительством куратора, Хамалу — декана, и лишь Эммануэль был беззащитен.

…Эммануэль стоял в храмовой нише, кутаясь в свою ветхую мантию, и думал о Симоне. Грубый окрик вывел его из задумчивости. Мормо и Нергал. За их спинами маячил Сиррах Риммон.

— Эй, замарашка, опять витаешь в облаках?

Эммануэль почувствовал сильный толчок в плечо. Он понимал свое бессилие. Нергал был силён, как медведь, а вместе с Мормо и Риммоном, тоже отличавшимся геракловым сложением, мог просто забить его до смерти. Любая попытка защититься только озлобляла и разжигала их, и стоя под градом ударов в разорванной мантии, Ригель больше всего боялся, как бы случайно не появилась Симона. От резкого удара по лицу, задевшего висок, в его глазах потемнело. Он медленно сполз по стене вниз.

…Очнулся Эммануэль в ванной. Чья-то рука осторожно терла его плечи, стараясь не задевать ссадины. Вскинув голову, отчего всё тело пронзила резкая боль, он онемел. Над ним склонился Морис де Невер, «arbiter elegantiarum», законодатель мод факультета, неизменный любимец профессоров и кумир девиц. Ригель иногда на лекциях любовался его безупречной красотой, но за всё время учёбы — уже две недели — не перемолвился с ним ни словом.

— Можешь сам подняться? — Невер снял с вешалки огромное полотенце.

— Да, конечно, — стараясь, чтобы лицо не перекосило болью, Эммануэль осторожно ухватился за края ванной и встал. Морис накинул на его плечи полотенце и, легко приподняв, словно ростовую куклу, опустил на пол и медленно повёл к себе.

В его гостиной полыхал камин, было тепло и уютно.

— Ты извини, но тебе придется надеть это. Твоя одежда изорвана в клочья, — Невер протянул Ригелю белую шелковую рубашку, черные панталоны, сюртук и бархатную мантию, отороченную чёрным шелковистым мехом.

Таких вещей у Эммануэля не было отродясь.

— Но я… я не могу…

— Не можешь ты — ходить голым по замку. — Морис улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами. Его мягкий баритон был благозвучен и мелодичен. — Ты шокируешь дам, и подорвёшь в Меровинге устои нравственности. И не трудись возвращать мне это, слышишь? Одевайся, — Невер поднялся и, чтобы не смущать Эммануэля, подбросил в камин дров и принялся ворошить их кочергой. Эммануэль, преодолев оцепенение, начал лихорадочно натягивать на себя одежду, с третьего раза попадая в рукава.

Обернувшись, Невер замер в немом изумлении. Произошло что-то необыкновенное. Роскошный бархат мантии сразу подчеркнул рафинированную хрупкость и аристократичность юноши, белое кружево манжет обрисовало удивительную утончённость его бледных пальцев, проступил и абрис тонкого патрицианского лица, вырезанного с классической строгостью. Морис любил и умел нравиться, но сейчас он сам ощутил вдруг прилив теплой симпатии к этому странному существу со лбом философа и экстатическими глазами эль-грековских святых. Ему понравились его смиренная кротость, застенчивость и благородная сдержанность.

Вечером, после лекций, Морис навестил Эммануэля, и беседа о поэзии неожиданно увлекла обоих, обнаружив общность их вкусов. Им обоим нравился Готье и казался неприемлемым Бодлер, Морис восхищался Рембо, и Эммануэль, хоть и полагал, что некоторые его стихи безнравственны, не мог не отдать должного его завораживающему таланту. Кое в чём их оценки разнились, но сопоставление суждений было для обоих не менее интересным. Невера заинтересовала глубина и странная для него ортодоксальность суждений его нового друга, а Ригелю, вообще не привыкшему к дружескому вниманию, очень импонировала явная симпатия человека, привлекавшего к себе всеобщее внимание. Ему казалось непостижимой причина такого интереса к себе.

Вскоре они сблизились настолько, что стали неразлучны.

При этом Ригель не знал — и никогда не узнал — о встрече его нового друга с господами Нергалом и Мормо, имевшей место на следующий вечер после того, как Морис нашёл Эммануэля без чувств в галерее. Никогда об этом не рассказывали никому и Фенриц с Августом. Только переглядывались, пожимая плечами.

Мсье де Невер с видом удручающе спокойным и несколько скучающим заметил господам-буршам, что он будет весьма огорчён, если они ещё раз позволят себе задеть Ригеля. Неприятнейшая в этом случае выйдет история. Нергал и Мормо переглянулись в первый раз. Дерзость француза была беспримерной. Слишком беспримерной, чтобы не насторожить их. Тем не менее, желая сохранить лицо, Мормо заметил, что их несколько изумляет подобная наглость. Мсье де Невер высказал надежду, что ему не придётся демонстрировать господам своё фамильное оружие. Немцы переглянулись вторично. Нергал оторопел. Этот франт мнит, что он справится с ними? Мормо же внимательно посмотрел в глаза французу. Что-то изумило его. Бесстрастная отвага и бестрепетное мужество Невера завораживали и настораживали, позволяя думать, что перед ними либо безумный, либо… Тут мысли обоих остановились, и они переглянулись в третий раз. Оба пожали плечами, и с тех пор Ригеля оставили в покое, а Нергал к тому же ещё и откровенно заинтересовался Морисом.

Почему? Объяснить это непросто, но если у читателя хватило терпения дочитать до этого места, его терпение будет вознаграждено тем, что он узнает о некоторых странностях, с ранней юности присущих двум студентам Меровинга, выходцам из Германии, и это, в свою очередь, разъяснит, почему немцы, несмотря на нрав истых буршей, не подняли перчатку, брошенную французом.

В пятнадцать лет от роду юный Фенриц фон Нергал стал наследником состояния предков в Аппенцелле, близ Херизау, и в короткий срок успел обрюхатить всех служанок в своём поместье, не пропустив ни одной смазливой садовницы и кухарки.

Но пару лет спустя ему это надоело. Теперь он чаще просиживал ночи напролёт среди пыльных фолиантов отцовской библиотеки. Новый чарующий мир открылся ему, мир колдовства и магии, в котором проявлялась удивительная система соотношений, где всё восхитительно перекликалось, отображая в своем устройстве гармонию космоса. Загадочная герметическая философема — «что вверху, то и внизу» — заворожила его. Он упивался уподоблениями и переживал видения как реальность, он сублимировал ферменты, соли и щёлочи, киноварь и сулему. Он смешивал ртуть с металлами и искал опус магнум.

Убогий утилитаризм — мыслить, что истинно только то, что доказуемо. Фенрица увлекало погружение в полуночные мнимости, в те лабиринты чёрных искусств, откуда нет, — и не может быть выхода. Поиск знаний, заключённых в символах, непостижимых для профанов, привёл его к тому, кто являлся Князем этого мира, и Нергал постепенно втянулся в тёмные дьявольские ритуалы. Но упражняясь в мистических искусствах, он не достигал искомого и, промучившись в бесплодных поисках несколько лет, был близок к отчаянию.

…Но вот однажды, злобно беснуясь от очередной неудачи, Нергал ошибся в путаном заклинании.

Из пыльного венецианского зеркала на него взглянуло его собственное искажённое лицо, внезапно принявшее облик его отца, затем промелькнуло нечто неясное, туманно мутирующее в серую волчью морду. Он помертвел и резко встряхнул головой. Зеркало лениво отразило его перепуганную физиономию.

Что это было, чёрт возьми?

Произнесённого заклинания Фенриц не помнил. Упустить такое! Подумав, сколь много мог бы извлечь из этого облика, Нергал почувствовал, как на него стремительно накатывает новая волна бешеной злости. В отчаянии он попытался снова произнести формулу — скорее по памяти, нежели по истёртой странице пыльного трухлявого фолианта.

И мутация послушно повторилась! Его руки и ноги превратились в серые лапы, скребущие когтями по дощатому полу, глаза загорелись желтым огнём, в зеркально поверхности отразился огромный бурый волк, ростом почти с теленка. Разума Нергал не утратил, и без труда вернул себе первоначальный облик. Это было нечто до такой степени странное, что Фенриц отказался от всяких попыток объяснить себе этот феномен, но формулу заклятия нацарапал гвоздём на камне стены. Впрочем, в этом, как оказалось, не было никакой нужды, ибо она мгновенно огненным клеймом впечаталась в его память.

Но, увы — не все опыты удавались. Фенриц был умён и упорен, и вскоре понял, что возможность превращения таится где-то в пределах испытываемой им злобы. Проследил он и ещё одну закономерность — мутации удавались только при полной луне, в остальное время он был бессилен. Но и это было недурно.

Нергал использовал обнаруженный дар только однажды — убив егеря своего соседа, неосторожно отправившегося поохотиться в полнолуние. Испытанный при этом восторг от своей безнаказанности, упоение дьявольской мощью и вкус крови опьянили его. Все постельные удовольствия и похотливые бордельные похождения не шли ни в какое сравнение с этим наслаждением!

Пусть лишь однажды в месяц, но зато со смаком!!

…Прибыв в Меровинг, Фенриц неожиданно обрёл понимающего собеседника в лице Августа фон Мормо, наследника старого австрийского аристократического рода, поселившегося рядом с ним в роскошных апартаментах.

Новый знакомый Нергала с детства отличался странными приступами отчаяния, которые настигали его без всякого внешнего повода, и томительное необъяснимое беспокойство годами снедало его, становясь особенно нестерпимым в полнолуние. Осознал Август себя в полноте абсолютно случайно, наткнувшись в подвале своего замка в штабеле снятых со стен старых картин на полотно, изображавшее девушку, умиравшую от укуса вампира. Мормо вздрогнул, ощутив ледяной ток крови в своих жилах.

У вампира было его лицо.

С того времени Мормо стал ровнее и спокойнее, полюбил сырость затхлых подземелий, куда слугам доступ был заказан, и никто, кроме него, не знал тайн этих склепов, где временами раздавались леденящие души челяди звуки. Впрочем, и челяди-то становилось с каждым годом всё меньше… Сам Мормо с каждой новой жертвой телесно ощущал в себе всё умножающуюся мощь — силу мышц, силу своего воздействия на окружающих, силу возможностей углубившегося ума. Столь же быстро, но менее ощутимо менялись его вкусы, грубели ощущения. Жуир и циник, он становился колдуном-мизантропом. Теперь только искажённое восхищало его, завораживало извращённое. Он стремился к немыслимому, желал невообразимого. Естественные раздражители перестали возбуждать его. Он жаждал познания сокровенных тайн природы и всеобщего преклонения, власти над миром и бессмертия.

Нергала он выделил из массы сокурсников сразу — и интуитивным чутьем, и осмысленным влечением, осознанным как поиск подобного себе. И не ошибся. Нергал ни на минуту не обманул его ожиданий, а в чем-то даже и превзошёл их. Сходство натур и единство устремлений мгновенно породили понимание. Понимание вызвало симпатию.

Фенриц со знанием дела рассказал Августу об изученных им магических заклинаниях, оставшихся ещё от деда.

— Милком Нергал был признанным авторитетом в своей области, — с любезной улыбкой заметил Мормо.

Коротко, но основательно Фенриц поведал и о своём интересе к сатанинским службам, проводимым аббатом Ботру, не скрыл и своей склонности к инфернальным учениям. В ответ Мормо продекларировал глубокое уважение — как к демоническим ритуалам Ботру, так и люциферианской церкви, не вдаваясь в мелкие демонологические частности и второстепенные литургические формальности. Великий принцип «что вверху, то и внизу» — вот основа понимания истины. «Он встретил единомышленника и весьма рад этому», с улыбкой отметил он в заключение беседы.

Этикет этикетом, но от Нергала не укрылся ни цвет губ Мормо, ни странности строения его зубов и ногтей. В свою очередь, Мормо отметил потаённый жёлтый цвет глаз и необычную форму ушей своего собеседника, и сделал из этого выводы, весьма недалёкие от истины. Но причем тут внешность? Ведь главное-то — душа!

Вампир и оборотень понравились друг другу.

Через несколько дней они прониклись полным взаимным доверием, и Нергал узнал о несколько странном рационе питания его нового товарища. Шокирован не был. Фенриц тоже любил кровь, хотя его меню было куда разнообразней и богаче. Он и от свеженького мясца никогда не отказывался. Мормо деликатно пожаловался на сложности: пытаться полакомиться в Меровинге — безумие, здесь торчать ещё три года. Но три года поститься? Нергал успокоил друга — ворота замка никто не закрывает. Он будет охотиться — и если Август согласится разделить с ним трапезу… Мормо блеснул зелёными глазами. Предложение господина Фенрица фон Нергала говорило о благородстве и щедрости натуры, и его можно было только принять — с восторгом и благодарностью.

Теперь читателю должна стать понятной осторожность господ Нергала и Мормо в отношении мсье Мориса де Невера. Нергал, когда Невер фактически бросил им вызов, задумался — и прочёл ту же задумчивость в глазах Мормо. Может ли человек обладать столь безрассудной смелостью? Храбрость француза граничила с идиотизмом, но никаких признаков ненормальности Морис де Невер не проявлял, был неизменно спокоен, мягок с сокурсниками и галантен с девицами. Стало быть…

Этот вывод они с Мормо сделали одновременно. Стало быть, красавчик имеет нечто, дающее ему основание дерзить. Но что он может? Глупо было нарываться на неизвестность, но кое-что для Фенрица неожиданно прояснилось — пусть и не до конца.

Дело в том, что оставшиеся до полнолуния дни дружки-бурши коротали в небольшом борделе в городишке Шаду, неподалеку от Меровинга. Блудный дом располагался в полуподвальном помещении, имевшем вход через небольшой бильярдный зал обычного с виду кафешантана под названием «Три фазана». Клиентов знали здесь в лицо, новый посетитель мог войти в общий список лишь по рекомендации члена клуба. Названия у него не было, и потому в ходу были простое наименование «Клуб» или эвфемизм «Фазаны». Нергал и Мормо почти сразу по прибытии в Меровинг прошли туда по представлению одного из самых известных и весьма пожилых казанов городка, в последнее время переставшего появляться в борделе из-за странной, как утверждали некоторые злопыхатели, «сифилитической гундосости». Клеветники! Надо полагать, просто простудился старичок. За Нергалом и Мормо, спустя неделю после приезда, стали приходить Риммон и Хамал. По приглашению Мормо был и Митгарт. Заходил и Морис де Невер. Последний, как считал Нергал, неизменно портил весь отдых. Для бордельных барышень он всегда был самым дорогим и желанным гостем, они сбегались толпой и, словно заворожённые, пялились на него, как на диковинку, напрочь забывая обо всех остальных. Нергал морщился и скрипел зубами. Чёртов селадон…

Однако попытка поставить на место красавца, уже поразившего Фенрица противоестественной для разумного человека дерзостью, не имела успеха. Налетев на него с кулаками в полутёмном коридоре притона, Нергал оказался с невероятной силой отброшенным к стене и, не устояв не ногах, свалился на грязный пол. Вторая попытка закончилась ещё плачевней. Фенриц отлетел к лестнице и, не удержавшись на ступеньках, упал вниз, в кровь разбив голову. Кто бы мог подумать, что этот херувимчик столь силён? Нергал ринулся на него в ярости в третий раз — так бросается волк к глотке жертвы. Из глаз Нергала посыпались искры — ему показалось, что он ударился головой о каменную стену.

Что происходит, чёрт возьми? Фенриц недоумевал до такой степени, что перестал и злиться.

По счастью, вскоре все изменилось. Невер стал появляться всё реже, а, забежав, торопливо расплачивался, лихорадочно суетился, выбирал, не глядя, первую попавшуюся, потом исчезал. Перестал заходить и Риммон. Что касалось Хамала, то он постепенно тоже становился всё более редким гостем, утверждая, что местные гетеры воняют. При этом почему-то опускал глаза и бледнел. Нергал заметил, что и мадам Бове, бандерша, хозяйка притона, умолкала и переставала раскланиваться с посетителями, когда замечала среди них Гиллеля Хамала, и, наконец, в приватной беседе, подслушанной Фенрицем, попросила его… более её заведение не посещать. Лицо Хамала передернулось судорогой, но больше он у «Фазанов» не появлялся.

Девицы волей-неволей начали уделять Фенрицу больше внимания. Довольный этим, Нергал стал галантнее и щедрее и даже иногда, по просьбе барышень, барабанил по клавишам простуженного пианино, горланя арии из «Травиаты». Как считала мадам Бове, очень даже неплохо.

В этой песне — глубокая правда,

Её не принять невозмо-о-жно.

Знай, что все в этом мире ничто-о-жно,

А важно веселье одно!

Лови же счастья миг златой,

Его тяжка утрата,

Промчатся без возврата

Дни жизни молодой.

Любовь не век в душе живёт,

Года не в нашей воле,

Цветок, поблекший в поле,

Опять не зацветё-о-от! —

на этом месте темперамент всегда захлестывал певца, и он, по мнению Клотильды Бове, демонстрировал невероятную красоту и пластичность вокализации вкупе с удивительным изяществом и виртуозным блеском исполнения (о чём она неизменно с восторгом ему сообщала). Между тем, девочки немного пискляво, но очень звонко и дружно подхватывали:

Ловите ж, ловите ж минуты веселья,

пока их

жизнь даёт,

ах!

Бордельные услады при этом никогда не туманили голову господина фон Нергала, и потому весьма скоро он занялся тем, что увлекало его, решив начать практиковать вместе с дружком Мормо в Меровинге высокие сатанинские ритуалы. Эта блестящая идея давала Фенрицу возможность собрать узкий круг единомышленников, кроме того, позволяла надеяться разобраться в том, что было для него и Мормо загадкой. Красавец Морис. Встреча в коридоре борделя прибавила Фенрицу пищи для размышлений, и породила новые недоумения. Следствием этих недоумений была новая встреча Мориса де Невера в портале у библиотеки с господином Фенрицем фон Нергалом.

После баталии в лупанаре Морис делал все, чтобы даже случайно не столкнуться с мерзавцем, такое отвращение он в нём вызывал, но нынешняя встреча в тёмном холле Меровинга возле книгохранилища была неслучайной: Фенриц явно поджидал его.

Нергал не стал тянуть кота за хвост, и пригласил Невера принять участие в неких тайных ритуалах, которые он почему-то называл «тамплиерскими», отличавшихся, насколько понял Морис, не столько сокровенной исторической достоверностью, сколько откровенной разнузданностью. На первый взгляд, предложение Фенрица звучало заманчиво, но физиономия Нергала была остро неприятна Морису, а, вспомнив, что тот сделал с Эммануэлем, Морис и вовсе почувствовал прилив раздражения. Он не хотел ни видеть этого типа, ни знать его.

Между тем, не дожидаясь его ответа, Фенриц вложил ему в руки книгу с описанием практикуемых церемоний и, заметив на прощание, что они, подлинные патриции, должны отличаться от плебеев высотой духа и пренебрежением к общепринятой морали, откланялся.

Морис долго смотрел ему вслед. Из задумчивости его вывела неожиданно появившаяся в портале Эстель ди Фьезоле. Луч сентябрьского солнца играл прядями её белокурых волос, окрашивая их в удивительный золотисто-розовый цвет. Заглянув в вырез её платья, Невер глубоко вздохнул. О, женщина, мой гроб, мой рок… Его прямой и вожделеющий взгляд смутил и задел её. Она с невысказанным укором жалобно взглянула на него, и неожиданно для самого себя Невер почувствовал себя неловко. Он улыбнулся, — галантно и мягко, словно извиняясь, и низко поклонился. Губы Эстель чуть дрогнули в ответной улыбке. Их немой диалог продолжался считанные мгновения. Глядя вслед удаляющейся девушке, Морис де Невер запретил себе с ней всякие любовные шалости. Он думал об Эстель как о весьма милой крошке и улыбался.

Но, вспомнив о книге, которую всунул ему в руки Нергал, снова помрачнел.

Фолиант Фенрица содержал удручающую смесь самой вздорной глупости с отъявленной мерзостью. Ничего тамплиерского Невер в нём не нашёл. Клубок сатанизма, нимфомании и сатириаза. Читая, Морис временами ощущал необычное и болезненное плотское возбуждение, то и дело сменявшееся отвращением. Иступлённый сумбур вакханалий и неистовство оргий отталкивали не столько его тело, сколько душу. Он не был вульгарен — и не выносил вульгарность. Неброская гармония лунных ночей и летних закатов, трепетные стихотворные строки и мелодичные такты итальянских ариозо волновали его не меньше бело-розовых, лучащихся теплом женских тел. При этом ему казалось омерзительным выставлять напоказ то, что, по его убеждению, должно быть тайной. Тайной спальни и тайной души. Кощунственные, сатанинские пассажи в книге тоже раздражали. Если не веришь в Бога, это ещё не повод кадить дьяволу. Он устал и разнервничался, сам не понимая — почему. Увидел на трюмо небольшой сафьяновый томик Готье, забытый Эммануэлем. Открыл.

Sur une gamme chromatique,

Le sein de perles ruisselant,

La Venus de l'Adriatique

Sort de l'eau son corps rose et blanc…

Les domes sur l'azur des ondes,

Suivamt la phrase au pur contour,

S'enflent comme des gorges rondes

Que souleve un soupir d'amour.

L' esquif aborde et me depose,

Jetant son amarre au pilier,

Devant une fasade rose,

Sur le marbre d'un escalier… [2]

Чарующая красота стихов волной омыла его душу. Эммануэль часто читал эти строки. При воспоминании об Эммануэле Морис почувствовал прилив теплой нежности и одновременно отвращение к себе. Господи, что он делает? С досадой отбросив толстый фолиант на тахту, Невер нервно встал и прошёлся по комнате.

На следующий день он вернул книгу Нергалу, сказав, что прочитанное его не увлекло, и отказался посещать их сатанинские сборища. Нергал смерил его злым взглядом, но ничего не сказал. Невер постарался забыть этот неприятный инцидент и сатанинскую книгу, но некоторые строки и сцены из прочитанного глубоко врезались ему в память и часто вспоминались, вызывая саднящее телесное возбуждение.

Между тем не только студенты Меровинга узнавали друг друга. Преподаватели университета тоже знакомились с учениками — и не могли скрыть удивления. Такого курса ещё не было, отметили несколько недель спустя после начала учебного года в деканате факультета. Студенты как на подбор. Свободное мышление, яркие дарования.

— Великолепные проверочные результаты! — восклицал преподаватель английского языка и литературы профессор Уильямс. — Работа Гиллеля Хамала выше всяких похвал, этот мальчик мыслит как истинный философ! Он излагает выводы, к которым я пришел в пятьдесят, а ведь он ещё так юн! Сочинение Августа фон Мормо выдает зрелый ум, прекрасно рассуждает и Генрих Виллигут, что особенно удивительно, ведь он — сирота из приюта Ленажа. Кто оплатил его обучение? Этого никто не знал. Уильямса поддержал его коллега, историк, профессор Франсуа Ланери. Да, этот курс удивителен. Фенриц фон Нергал обнаружил поразительные знания по палеографии, очень начитан и умён Морис де Невер, Сиррах Риммон вдумчив и рассудителен, Гиллель Хамал просто удивляет знаниями. Профессора Триандофилиди потряс Бенедикт Митгарт. Его работа по греческой грамматике тянет на курсовую! Профессор Вольфганг Пфайфер похвалил Мормо, Нергала и Хамала. Совершенное знание немецкого. Хамал тонко чувствует и литературу. Нет вопроса, на который он не мог бы ответить. Просто изумительно. В Меровинге лишь второй год стали практиковать смешанное обучение — и подумать только! Ни одна из девушек не отстаёт от юношей. Все прекрасно успевают.

Разговор был прерван прибывшим в этом году с блестящими рекомендациями профессором Рафаэлем Вальяно, преподавателем латыни, появившемся в деканате по окончании своих лекций. У него тоже поинтересовались, не правда ли, прекрасный курс? Подняв на коллег странные, аметистовые глаза, преподаватель латыни сдержанно заметил, что может, пожалуй, выделить из общей массы Эммануэля Ригеля.

Куратор факультета Эфраим Вил загадочно улыбался и ничего не говорил.

Глава 3. Сакральная порнографичность

«Elles deviennent le Diable: debiles, timorees, vaillantes a des heures exceptionelles,

saglantes sans cesse, lacrymantes, caressantes, aves des bras qui ignorеnt les lois…»

J. Bois, «Le satanisme et la magie» [3]

…Над расходящимися амфитеатром скамьями огромной колизееобразной аудитории стоял тихий гул, подобный жужжанию насекомых в летнюю ночь. Монотонно бормотал что-то профессор Ланери. Часть студентов, замерев в задумчивых позах, подперев головы руками, просто спали. Мормо делился с Риммоном путаными подробностями вчерашней попойки, Фенриц Нергал внимательно изучал какой-то ветхий манускрипт, глядя на страницы через огромную лупу, а рыжая Лили фон Нирах, устроившись внизу у бокового прохода, исподлобья оглядывала сидящих. Взгляд её зелёных глаз медленно блуждал по лицам сокурсников, осторожно передвигаясь от длинноносого Митгарта до роскошно одетого Мормо. Потом он, чуть задержавшись на лице смуглого Сирраха Риммона, переполз на читавшего Нергала, передвинулся с дремлющего невзрачного Генриха Виллигута на задумчивого Гиллеля Хамала. На секунду задержался на Эммануэле Ригеле, и, наконец, остановившись на красавце Морисе де Невере, вспыхнул и погас.

Стоило ей опустить глаза, как прямо в неё уперся недоумевающий и пристальный взгляд Гиллеля Хамала. Длинными пальцами, унизанными перстнями, он нервно потёр виски. Облизнул пересохшие губы. В глазах еврея застыло выражение настороженного испуга.

…Вечером, в тёмном узком портале, ведущем из библиотеки к жилому корпусу, Морис де Невер замедлил шаги. Ветер под вечер стих, полная луна мягко сияла в просвете клубящихся облаков, тишину нарушали только трели ночных цикад.

Медленно спустившись по лестнице, он остановился перед дверью своей спальни и прислушался. На ступенях послышались чьи-то легкие шаги, и через несколько мгновений де Невер увидел приближавшуюся к нему Лили. Плоть уже несколько дней тяготила его, и волнующие, похотливые движения девушки мгновенно зажгли кровь. Если он что-то понимал в этом, а он понимал, — в глазах Лили были призыв и обещание. Он улыбнулся, и Лили обнажила зубы в улыбке. Быстрым движением он обхватил её. Тело Лили начало мягко пульсировать. Поняв, что попусту теряет время, он торопливо пропихнул её к себе, увлёк в спальню и повалил на постель.

Ему пришлось пережить неприятное мгновение. Он забыл запереть дверь, и мельком видел Эммануэля, заглянувшего в спальню и тут же выскочившего из комнаты.

… Ушла она перед рассветом, тихая, как дуновение ветра. У Мориса осталось странное и тёмное ощущение. В начале ночи бесстыдная разнузданность и неуёмная похотливость Лили даже возбудили его, но с течением времени он всё больше ощущал утомлённость, какую-то вялую апатию и непонятную слабость.

Такого он не переживал никогда.

Подняться утром он не смог и пролежал в постели почти до вечера в мутной полудреме, — благо, день был воскресный. Наконец, с трудом преодолев оцепенение полного бессилия, выполз на балкон, почти наглухо увитый виноградными лозами, вдохнул полной грудью прохладный осенний воздух и, поглядев вниз сквозь листву, обмер: Лили, а ее рыжие волосы, золотившиеся в лунном сиянии, нельзя было спутать ни с чем, сидела на узкой скамье на коленях Сирраха Риммона. Невер сжал ледяными пальцами пульсирующие виски, с тоской подумав о бутылке мозельского в сундуке, но до угла спальни было почти десять шагов. Не было сил даже позвать слугу. Кое-как, почти ползком, он снова добрался до постели, простыни которой ещё сохраняли запах Лили, и снова провалился в непроницаемый сон без сновидений.

Что до Риммона, то Сирраху не нравились женщины, корчащие из себя недотрог. И, запуская руку под батистовую рубашку Лили, он подумал, что ломаться она не будет. А иначе, — какого чёрта было прижиматься к нему на лестничном пролете и буквально лезть в штаны на лавке в палисаднике? Лили не обманула его ожиданий, ломаться не стала, и через несколько минут они уже стояли у двери в спальню Риммона. Он не любил ни длинных прелюдий, ни сентиментальных серенад, но был силён и вынослив.

Тем неожиданнее для него был внезапный пароксизм слабости, вдруг тяжелой и мутной волной накативший невесть откуда и обручем сковавший тело. Рот наполнился солоноватым вкусом крови, возбуждение улеглось, но голову, стремительно закручиваясь огненным смерчем, сдавила нестерпимая боль. Боже, что с ним… Он с изумлением смотрел на свои ладони, трепещущие и бледные, пытался сжать пальцы в кулаки, но не было сил, пальцы не слушались, он чувствовал себя просто полумёртвым. Он не заметил, как девица ушла, думал лишь о том, как суметь доползти до трюмо, где золотилась впотьмах бутылка коньяка, но вскоре понял, что сдвинуться с места не сможет.

Его слуга, увидев утром хозяина, ставшего похожим на мумию, в испуге замер на пороге.

Между тем Гиллель Хамал, заложив напоследок дверь огромным бруском засова, углубился в ветхий свиток. «Сефиры Каббалы — смысл и тайна божественной мудрости. Кетер, Хохма, Бина, Хесед, Гевура, Тиферет, Нецах, Год, Йесод, Мальхут…» Увы, для чтения мудрых трактатов необходим не только глубокий ум, но и спокойный дух. На душе же Гиллеля спокойно не было. Мысли его разбегались, как испуганные тараканы. «Что здесь происходит, чёрт возьми? Куда он попал? Безумие, просто безумие…»

Вдруг Гиллель слышал, как, царапнув тишину, в пазах замка звякнул металлический брусок засова. Хамал задрожал и скривил губы. Как же! Эту лярву только пусти, — после такой романтической встречи ему и недели не протянуть! Закрыл ли он нижний замок на два оборота? Достаточно ли придвинутого к двери сундука? Не сесть ли на него для вящей прочности? Но шуршащие шаги за дверью уже стихли.

Гиллель был человеком светским, но тут трепетно вознёс благодарение Всевышнему.

Тем временем в крайней комнате у входа в коридор шла неспешная и серьёзная мужская беседа.

— Деструктивное намерение мага в отношении жертвы, Митгарт, оправдано всеми законами естественной этики и честной игры, ведь в нём просто реализован принцип силы. Причем, успех, как я заметил, зависит, скорее, от приложения немногих верных принципов, нежели от обилия нахватанной информации, — высказался Виллигут, сидя с Бенедиктом Митгартом за бутылкой шамбертена. — Большинство учебников по магии набито невероятным количеством псевдо-эзотерических знаний, — продолжал он, — там подсовывается в основном то, что a priori не может сработать, дабы отбить охоту у всех, кроме самых ленивых и бесталанных. Никто не доверяет тому, что усваивается с легкостью.

— Хотя все постоянно ищут короткие пути, дармовщину и чудеса, — лениво проговорил Митгарт, то ли соглашаясь, то ли оспаривая собеседника. — Мне представляется, что суть обаяния магии — просто в попытке подняться над моралью, объявив её вздорной ошибкой.

— В морали самой по себе ничего заведомо ошибочного нет, она даже необходима для получения большого наслаждения, произведённого рациональной распущенностью, — заметил, придвигаясь к Митгарту, Виллигут. — Нелепой и ошибочной мне представляется только мораль, основанная на устаревших и затасканных принципах…

«Законы механики основаны на принципах ещё более архаичных и обветшалых, что, однако, не даёт оснований считать их нелепыми», — вяло подумал Митгарт, но спорить не стал. Он апатично разлил остатки вина по стаканам, залпом выпил и поднялся.

— Пора, поздно. Мы засиделись. Завтра коллоквиум по-греческому. Я возьму это и почитаю на досуге, — Он не заметил взгляда, которым проводил его Виллигут, и тяжело ступая по каменным плитам пола, пошёл к себе, унося старый свиток пергамента, основательно изгрызенный по краям мышами.

…Когда за спиной Виллигута через несколько минут заскрипела дверь, он подумал, что вернулся Митгарт, но, радостно обернувшись, увидел на пороге рыжую бледную девицу, которая нагло пялилась на него ещё на лекциях. Нелепо раскачивая бедрами из стороны в сторону и глупо закатывая глаза, она подошла к нему вплотную. Он молча смотрел на кривляку, пока она не позволила себе прикоснуться к нему. Резким ударом Генрих отшвырнул её, а затем, распахнув дверь, грубо вытолкнул грязную тварь в коридор.

Чёрт его знает, что творится в Меровинге!

Возвратившийся к себе Бенедикт Митгарт был мрачен и, положив принесённую от Виллигута рукопись на стол, задумался о делах — куда как не блестящих. Семья была разорена, между тем сестрица — на выданье. Проблема представлялась неразрешимой. Он мутным взглядом смотрел серое набрякшее небо за окном. Начал накрапывать дождь.

То, что Бенедикт и Хелла — родственники, сказал бы каждый, увидевший их, — слишком уж очевидным было фамильное сходство. Но если грубость черт брата в какой-то мере искупалась его мужественностью, то сестру маленькие серо-зеленые глаза и длинный хрящеватый нос, нависавший над жабьими губами корытообразного рта, делали похожей на готическую горгулью. Бенедикт сам, глядя на неё, часто поёживался, с тоской думая о моменте, когда сестрица неизбежно заявит ему: «Дай мне мужа, не то я подожгу дом». Такое не раз слышали патриархи рода Митгартов от своих дочерей и сестёр. На его беду, после смерти отца старшим из Митгартов был он, Бенедикт.

Между тем, приданого у сестрицы не было.

Развалившись на диване, Бенедикт развернул свиток и погрузился в чтение. «Это знание не имеет равных, оно позволяет превращать Сатурн, Марс, Юпитер, Луну и Меркурий в чистое золото, и обладает способностью помогать созреванию растений и превращать всякие камни в рубины и бриллианты. Тебе следует сначала использовать металлический агент, каковым является королевская сатурния, а затем привести в действие Меркурий, после чего ты сможешь растворить и превратить в ликёр Солнце и Луну, и выделить из продукта их гниения семенной навоз. Этот Меркурий является чудесным кадуцеем, о каковом мудрецы говорили в своих книгах. Он, и только он, способен растворить Солнце и Луну до их подлинной природы и служить для приготовления Философской Тинктуры, трансмутирующей все металлы в золото…»

Сколько же нужно золота, чтобы пристроить сестрицу? Сам Митгарт не женился бы на такой и за мешок бриллиантов. Впрочем, за мешок… Бенедикт почесал макушку. За мешок — женился бы. Ха, да за мешок бриллиантов он женился бы и на чёртовой бабушке!

Бенедикт вернулся к тексту. «Знай же, что я сейчас излагаю то, что ни один Философ ранее не писал на бумаге. И пойми, что нет другого способа осуществления этого искусства. Всё остальное — обман, шарлатанство и ложный путь, с которыми я сталкивался, к великому сожалению, на протяжении долгих лет».

Глаза Бенедикта слипались, и стук в дверь заставил его вздрогнуть. Завещание Фламмеля выпало из рук. На пороге стояла Лили. Митгарт всегда был логичен. Появление фройляйн Нирах в его спальне за полночь не вызывало сомнения в её намерениях. Не Философская Тинктура, конечно, — апатично подумал Бенедикт, но ведь само плывёт в руки… Деловито и спокойно, не раздеваясь, он воспользовался Лили, а спустя несколько минут ненавязчиво подтолкнул её к двери, давая понять, что время забав кончилось. Наложив засов, он вновь погрузился в чтение.

«…Возьми белый Сульфур, разотри в порошок в стеклянной или мраморной ступе и ороси его Меркурием, из которого он был сделан, в количестве трети веса порошка. Преврати эту смесь в пасту наподобие сливочного масла, помести ее стеклянный сосуд округлой формы, поставь его в печь на подходящий жар углей, весьма умеренный. Во время возгонки ты увидишь чудесные вещи, происходящие в твоём сосуде, точнее говоря, все цвета, существующие в природе…»

Митгарт снова вздохнул. Бред это всё. Мрачная тень разорения стояла над ним чёрным призраком, но глупо думать, что наследники Фламмеля не испробовали все эти рецепты. И что? Кто озолотился? Он бросил свиток на стол и задул свечу. К чёрту. Утро вечера мудренее.

Не все так думали. Через дверь от Митгарта, в комнате Эммануэля Ригеля светилась лампа. Он ещё не ложился.

«Если же у кого из вас недостает мудрости, да просит у Бога, дающего всем просто и без упреков, — и дастся ему. Но да просит с верою, нимало не сомневаясь, потому что сомневающийся подобен морской волне, ветром поднимаемой и развеваемой. Да не думает такой человек получить что-нибудь от Господа. Человек с двоящимися мыслями нетверд во всех путях своих…»

Вечер выдался хмурым и дождливым, за окном урчали потоки воды, булькая в желобах горгулий, небо то и дело озарялось вспышками молний, и Эммануэль не услышал дверного скрипа, но продолжал читать.

«Блажен человек, который переносит искушение, потому что, быв испытан, он получит венец жизни, который обещал Господь любящим Его. В искушении никто не говори: Бог меня искушает; потому что Бог не искушается злом и Сам не искушает никого, но каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственною похотью; похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть…». Засидевшись в ночи над Писанием, Ригель уже хотел погасить лампу, когда на пороге появилось странное существо. В неверном свете мелькнули очертания черепа, почти сразу одевшиеся бледной кожей, и зазеленевшие глаза остановились на нём. Эммануэль не был труслив, но почувствовал, как липкий страх сковывает его. Он наконец узнал Лили, но это почему-то испугало его ещё больше. Она медленно двинулась к нему, подойдя к столу, за которым он сидел, вплотную. Он резко поднялся, опрокинув стул. Она придвигалась всё ближе. Он отступал. Свет лампы вновь упал на лицо Лили, превратив его на мгновение в череп. Резко оттолкнувшись от края стола, Ригель опрометью бросился к двери, бегом пронёсся по коридору, и остановился лишь тогда, когда налетел в тёмном портале на преподавателя латыни, профессора Вальяно.

Дождь между тем стих, Меровинг погрузился в тишину. Округлившаяся луна проступила на небосклоне. Близился рассвет. Нергал и Мормо, вернувшиеся с ночной прогулки, были весьма довольны вояжем. При этом Нергал удивил Мормо: они оба в эту ночь основательно полакомились, удовлетворив все свои нужды, однако Фенриц, к немалому изумлению Августа, вернувшись в Меровинг, послал слугу Франца на кухню за кругом сыра и молочным поросёнком, и тут же в один присест сожрал его заднюю половину, заел её сыром и запил несколькими бутылками перно. Ну и аппетитец! Но главное — куда что девалось? Нергал был худ, как скелет. При этом, разумеется, слишком хорошо воспитанный, вампир ни словом, ни жестом не выдал удивления. Сам он лишь опорожнил пару бутылок перно и дальнейшее помнил смутно.

Но под утро слегка протрезвевшему Мормо, открывшему левый глаз, в сонном видении померещилось что-то апокалипсическое. А! Вот оно что! Перед ним на огромном блюде лежал нежный запечённый поросёнок, точнее, его рыло и часть тушки, — в объятьях серого волка. Вид свиного рыла, украшенного петрушкой и салатом, был безмятежен и элегичен. «И возлягут рядом волк и ягнёнок…» — или как оно там? А может, лев и поросёнок? К чёрту! Он не помнил.

Тут до Мормо дошло, что это вовсе не сонное видение. Должно быть, Фенриц по-пьяни ночью пробормотал формулу обращения, а продолжающееся полнолуние сыграло с ним эту дурную шутку. Мормо растолкал Нергала, привёл его в первоначальный вид, отволок на кровать и отправился к себе досыпать. Через полчаса Нергал зашевелился, так как отлежал руку, а стук окончательно разбудил его. Он тяжёлым взглядом посмотрел на дверь, ожидая, что это Мормо, собираясь спросить, какого чёрта тот будит его в такую рань, но на пороге стояла Лили фон Нирах. Она начала раздеваться прежде, чем он пожелал ей доброго утра.

Впрочем, ничего он ей, справедливости ради скажем, желать и не собирался.

Нергал, как Риммон и де Невер, подивился её бесстыдству и извращённости, которые могли бы сделать честь разве что самой последней проститутке, но, хотя сама Лили не нравилась Фенрицу, её готовность раздвигать ноги весьма импонировала, а ненасытная похотливость, продемонстрированная ею, позволяла полагать, что его предложение её не шокирует. Даже не до конца протрезвев, после того, как достаточно грубо пару раз овладел ею, Фенриц сразу предложил блудливой девке принять участие в Чёрной Мессе, которую они с Мормо запланировали на следующей неделе. При этом он, обычно беззастенчиво лгавший адептам, не счёл нужным скрывать, что ей предстоит сделать. Лили загадочно улыбнулась и кивнула. Нергал улыбнулся, проводил её по коридору до дверей спальни Мормо и, поделившись с ним блестящей идеей ночного шабаша, ушёл, оставив их вдвоём.

Тупица Франц, его слуга, совершенно не разбирался в винах и, морщась с похмелья от головной боли и злобно бормоча, что всё приходится делать самому, Нергал отправился за вином в Верхний портал замка. Встретив там Митгарта, он поделился подробностями вчерашней попойки с Мормо, похвалив поросятину матушки Луво из местной лавчонки, при этом крайне неодобрительно, даже убийственно отозвался о качестве купленного в Шаду сыра. Омерзительная вещь, до сих пор во рту вкус скисшего масла и гнилого укропа. Просто мерзость. И это пармезан?

В ответ Митгарт резонно заметил, что Шаду — не Париж, и претензии к жизни в таких местах надо снизить до минимума. Он осведомился, стоит ли брать в местной лавчонке перно? Не подделка ли? Времена настали удручающе двуличные — ни в чём нельзя быть уверенным. Фенриц заверил его, что вчера они с Августом хряпнули семь бутылок — и не отравились. Митгарт покивал головой, как бы признавая, что такая рекомендация достаточна, про себя же подумал, что такие свиньи, как Нергал и Мормо, могут, не отравившись, выхлестать и бочку денатурата.

Фенриц же, набрав полную корзину бутылок, бранясь сквозь зубы, направился к себе.

Недалеко от своих дверей он неожиданно вновь увидел Лили, удивившись её меловой анемичной бледности. Не видя его, она, чуть пошатываясь и цепляясь за стену, медленно пошла вниз по ступеням. Занеся корзину с бутылками к себе в гостиную, заинтригованный Нергал рысью помчался к Мормо.

Тот встретил его противоречивым сочетанием хамской ругани и лучащейся довольством физиономии.

— Gerippe! Scheusal! Ты что мне подсунул?

— Чего ты разорался? Разве не помнишь, что сказал на последней проповеди отец Бриссар? «Делитесь с ближним последним!» Могли ли не задеть моё нежное сердце столь проникновенные слова? Я и поделился…

— Чем? Последней… — Мормо употребил слово, которое, хотя не произносилось в аристократических салонах, было в ходу у всех грузчиков крупных морских портов. — Хотя… — он помолчал, а потом задумчиво продолжил, — кое в чем она мастерица. И о-о-очень вынослива, а главное, полностью лишена дурацких комплексов. Я и не думал… Но — шлюха.

— А ты кого хотел? Терезу Авильскую? А, кстати, что ты с ней сделал? Шалава шаталась, как мачта в шторм.

— Да я не стал бы… сам понимаешь, здесь ещё годы торчать… но рыжая бестия пыталась укусить меня. В избытке чувств, надо полагать. Пришлось показать ей, как это надо делать…

— Ты не переусердствовал?

Мормо улыбнулся. От такой улыбки многим бы стало не по себе. Впрочем, к Нергалу это не относилось.

— Ну что ты, дружок. Я не голоден. Так она согласилась на Мессу?

Фенриц изумлённо, слегка вытаращив желто-карие глаза, кивнул.

— Надеюсь, она не будет слишком шокирована, когда узнает…

Нергал перебил:

— Она знает.

— Что?!

— Я сказал ей.

— Ты…сошёл с ума? Постой, а что она?

— Я ж тебе говорю, согласилась.

Брови Мормо взлетели на целый дюйм.

— В любом случае, если в первый раз она там появится… — Август резко прервал разговор, облизнул алые губы и деловито осведомился, — ты доел поросёнка?

Сложившееся после первой близкой встречи не слишком высокое мнение Мормо о Лили, после первой же Черной мессы, проведенной совместно в его апартаментах, выросло на порядок. Участие Лили, по мнению Августа, придало этому немного сухому и чопорному церемониалу отблеск некой сакральной порнографичности, изощренной и рафинированной пикантности и даже — высокой театральной трагедийности.

Лили начала возбуждать Мормо и нравиться ему.

Глава 4. Склонности и предпочтения

«Владей я словом огненных поэм,

Я б всё равно пред ней остался нем…»

И.В. Гёте «Фауст».

…Рубиновое вино искрилось в бокалах, восковые свечи чуть потрескивали в позеленевших бронзовых шандалах. Морис де Невер казался откровенно пьяным, Гиллель Хамал тоже расслабился и потерял счет выпитому. Они засиделись в комнате Хамала далеко за полночь. Гиллель говорил о женщинах, а Невер слушал, изредка вставляя реплики.

Он не любил подобную болтовню, но сейчас почему-то живо и охотно поддерживал беседу. Из случайно услышанного разговора двух девиц в борделе Бове, Морис знал, что «клиента ужасней, чем мсье Хамал» здесь ещё не встречали, и французу хотелось понять, что такого ужасного могли найти шлюхи, привыкшие к любым прихотям, в этом лощёном и субтильном юноше? При этом, ему хотелось проверить и ещё одно странное подозрение, правда не оформившееся до конца в мозгу, — и потому он то и дело подливал вино в бокал Хамала.

— Вы, Невер, я заметил, каждую раздеваете взглядом, но равно холодны ко всем. «Женщина — как сон, должна чаровать ночью и исчезать поутру»? Полагаю, Вы правы. Трудно найти La Venus de l'Adriatique sort de l'eau son corps rose et blanc… для чего-то стоящего. — Язык Хамала поворачивался с трудом. — Но вы, французы, надо отдать вам должное, тонко понимаете женщин.

Невер исподлобья бросил короткий недоумевающий взгляд на Гиллеля и улыбнулся. Голос его был пьяным, Морис чуть растягивал фразы, которые, под влиянием выпитого, несколько утратили четкость.

— Нет-нет, Хамал, притворяться, что понимаешь женщин как-то даже невежливо, а вот действительно их понимать — это уже… аморально. Я никогда и не пытался — ни понимать, ни объяснять, ни, что ещё глупее, — убеждать. Убедить можно мужчину. Я иногда — уговаривал. Впрочем, даже этого почти никогда не требовалось.

— Ещё бы, с такой-то внешностью, — Хамал завистливо, но беззлобно покосился на Мориса. — конечно, любая La Venus de l'Adriatique всегда к услугам вашей постели, и понимать, что она там думает, — излишнее беспокойство. Впрочем, иногда такое понимание полезно…. — Он пьяно улыбнулся. — Всё не решаюсь спросить о вашем самочувствии после общения с рыжеволосой бестией. Я не мог предупредить вас, простите, сам не сразу понял… Мысли этих баб… — язык Хамала совсем отяжелел и заплетался. — Впрочем, — вяло продолжил он, — мужчина, если бы даже и смог понять, что думает женщина, всё равно ни за что не поверил бы.

— Вы полагаете? — Невер пристально посмотрел на Хамала. «La Venus de l'Adriatique son corps rose et blanc… откуда… а, Готье… странно. Очень странно. Предупредить о Лили? О чём он, Господи?» — пронеслось у него в голове.

Он снова подлил вина в бокал Хамала.

— Знаю, — пьяно кивнул Хамал, — все их мысли сводятся к желанию найти себе богатого содержателя с солидными гениталиями, а после того, как он будет выпотрошен, найти следующего. И так — до бесконечности.

Морис снова незаметно, но внимательно взглянул на Гиллеля. Тот помутившимися глазами рассматривал свои до блеска отполированные ногти, с пьяной улыбкой любовался игрой огромного бриллианта в перстне, и не обратил внимания на взгляд Невера, в котором при ближайшем рассмотрении хмеля почти не обнаруживалось.

Француз, может быть, и не перехитрит еврея, но перепьёт его в два счета. Пить Морис де Невер умел.

— Едва ли все женщины так циничны, как Вы утверждаете, Хамал.

— Я ничего не утверждаю. Но из пяти наших сокурсниц подобные взгляды — у четверых. Разве что «милая крошка Эстель», как вы выражаетесь, немного романтичней остальных… Странно, но она действительно готова дать счастье мужчине. Все же остальные хотят его… получить.

На высоком белом лбу Мориса де Невера проступила еле заметная поперечная морщина. Он задумчиво взглянул на Гиллеля и хотел снова наполнить бокалы, но Хамал замахал руками.

— Нет-нет. С меня хватит, — он поднялся и, осторожно ступая, добрёл до дивана, кое-как стащил свои изящные замшевые сапоги, укрылся пледом, и через несколько минут уже ровно и мерно дышал. Морис посмотрел на него, допил вино из своего бокала, повертел в руках, рассматривая, инкрустированный топазами дорогой портсигар собутыльника, потом положил его на стол и снова задумчиво взглянул на спящего Хамала. Он ничего не понимал. «Женщина как сон», — откуда он знает? La Venus de l'Adriatique… Чертовщина какая-то». Эстель… «Милая крошка Эстель, как вы выражаетесь» Что же, она, пожалуй, и вправду, милая крошка.

Но когда это я, чёрт возьми, при тебе так выражался?

Недоумение Мориса де Невера осталось недоумением, между тем им — да и не только им — было замечено, что Лили прекратила свои ночные вояжи по спальням сокурсников. Каждый вечер она теперь исчезала в тёмном портале Мрачных залов, и словно растворялась в сером мраке. Тот, кто сумел бы проследить её путь, обнаружил бы, что она, едва слышно ступая по мраморной лестнице, спускалась в небольшой коридор, ведущий в библиотеку, но по пути сворачивала в анфиладу Мрачных залов, и в одном из них останавливалась, и выходила на балкон. Там, на скамье у балюстрады сидел Август фон Мормо. Лицо фройляйн Нирах при виде его странно белело до прозрачной восковой белизны, глаза, чья зелень была заметна издали, погасали. Тем ярче светились на фоне осенних сумерек глаза Мормо. Он протягивал ей свою руку с отполированными ониксовыми ногтями и сжимал её ладонь. Мгновение — и она оказывалась на его коленях. Пара застывала в долгом поцелуе. Временами Лили пыталась отстраниться, но властные руки Мормо мешали ей. Ночь они проводили в спальне Августа и, если бы Риммон или Невер могли бы видеть в это время Лили, они ни за что не узнали бы ту похотливую бестию, что запомнилась им. Она была тиха и трепетна, объятья Мормо завораживали её. Когда её глаза встречались с глазами Августа, в них мелькали затаённая злоба и необъяснимый испуг.

Но каждый вечер она, словно околдованная, шла в тёмный портал…

С начала октября сильно похолодало. Среди студентов участились пирушки — теперь приятнее вечерами было посидеть у камина, чем разгуливать под луной. За это время все успели узнать друг друга, первоначальный лед отчуждения был растоплен. Гостеприимный и радушный Морис де Невер дважды в неделю устраивал вечеринки, куда постепенно стали стекаться все его сокурсники. Со временем обозначились склонности, выделились предпочтения, определились симпатии и антипатии. Самому старшему из них было всего двадцать четыре года, а много ли надо для веселья в юности, да ещё с бокалом в руках?

Но не всем было весело, и не всех согревал шамбертен.

Безнадёжно. И с каждым днем это становилось всё очевиднее. Почему, вообще, его счастье, спокойствие и благополучие может зависеть от причуд и капризов какой-то белокурой девицы, вертихвостки и кокетки, скажите на милость? Но, чёрт возьми, до чего хороша! Риммон и сам не заметил, как влюбился в Эстель. Едва он, после памятной ночи с Лили, проклиная всех баб, вместе взятых, стараниями своего слуги, старика Антонио, чуть пришёл в себя, в дверях освещённой чадящими свечами аудитории, куда он и вошёл-то Бог весть зачем, его взгляд неожиданно упёрся в голубые глаза Эстель. Она была в бледно-розовом платье из чего-то блестящего, отливавшего в свечном пламени золотисто-алым, и мраморная кожа мягко гармонировала с этим, то и дело проскальзывавшим блеском. Белые локоны волнами ниспадали на грудь, и в тени их её кожа чуть голубела. Она подняла на него глаза.

В осеннем свинцовом небе, казалось, сверкнула молния.

Он, рано познавший женщин, никогда особенно не ценил их. Веселые девочки были непременной составляющей бордельных вечеров да дружеских попоек — на то они и веселые девочки. Эстель не была веселой девочкой, это Риммон понимал, но как вести себя с ней — просто не знал. Кроме того, хоть он и оправился от ночи, проведённой с Лили, но полного выздоровления не чувствовал: пережитое недомогание нет-нет да отзывалось — то болью за грудиной, то странной и болезненной скованностью, то лихорадочным возбуждением по ночам.

Неожиданная безумная страсть, свалившись на него как обвал в горах, ещё больше изломала и обессилила его.

Замечая, как голубые глаза Эстель останавливаются на Ригеле, он бледнел и злился, бесили его и комплименты, щедро расточавшиеся ей Митгартом. Но Невер… Чертов Купидон! Cherubino d`amore! При одной мысли о нём у Сирраха темнело в глазах. Пытаясь же обратить её внимание на себя, понравиться ей, он с изумлением замечал, что становится неуклюжим и косноязычным, с трудом подбирает слова и не может выразить самую заурядную мысль.

Что же это, а?

Синьорина Фьезоле была наделена счастливой внешностью, заставлявшей слабеть мужские сердца и вызывавшей зависть женщин. Её, итальянку, все принимали за француженку, преподаватели неизменно улыбались «мадемуазель де Фьезоль», даже имя её произнося по-французски. Живая и очаровательная, она отличалась добродушием и недолюбливала только Эрну Патолс, чья величавая осанка и горделивые черты могли составить ей конкуренцию. Она выбрала себе в подруги спокойную и сдержанную Симону Утгарт, и скоро прониклась к ней искренней симпатией.

Что до влюблённости Риммона, то она поняла всё гораздо раньше самого Сирраха, но страстность его натуры пугала её, склонность к тёмным заклинаниям и приятельство с противными ей Нергалом и Мормо раздражали. Ей гораздо приятнее было проводить время с неизменно приветливым и галантнымМорисом де Невером и поэтичным романтиком Ригелем. С ними было спокойно.

Риммон бесновался. Его любимец, пёс Рантье, забившись под диван, с ужасом наблюдал за хозяином, в отчаянии мечущимся по комнате. Глаза господина метали искры, и в гостиной почему-то оплывали вязким тёмным нагаром незажжённые свечи, а по временам вдруг начинали тлеть дрова, грудой сваленные у камина.

Дружба с Морисом изменила жизнь Эммануэля. Мормо и Нергал оставили его в покое, просто перестав замечать, он стал завсегдатаем вечеринок Невера, иногда оказываясь в нескольких шагах от Симоны, приходившей вместе с Эстель. Несколько раз он, по просьбе Мориса, читал свои стихи и играл скрипичные пьесы, с трепетом замечая на себе взгляд Симоны. Он понимал, что надеяться ему, безродному нищему, не на что, но, вопреки рассудку, надеялся — сам не зная, на что.

Иногда он дерзал заходить к ней в гостиную. Симона успела прославиться среди сокурсниц даром прорицания и охотно гадала тем, кто просил её об этом. Ригелю она напророчила удручающее долголетие и обеспеченную, спокойную жизнь. Эммануэль не верил предсказаниям, но заворожённо слушал звуки её голоса и весь дрожал мелкой нервной дрожью.

Проницательный Невер вскоре понял вполне достаточно, чтобы иногда наедине беззлобно подшучивать над другом, при этом неизменно стараясь подчеркнуть перед Симоной его музыкальную и поэтическую одарённость. Сам он уделял, страшно раздражая Риммона, некоторое внимание красотке Эстель и величавой Эрне Патолс, забавляясь их взаимной ревностью. Впрочем, его почти дежурная французская галантность позволяла каждой из девиц полагать, что он тайно влюблён именно в неё. Он затверженным с ранней юности, привычно нежным взглядом, исполненным очарованности и восторга, окидывал каждую особу женского пола. Красота довершала впечатление. Девушка видела перед собой белокурого ангела, чьи бездонные голубые глаза смотрели на неё с добротой и восхищением, и девичьи сердца таяли как воск. Эммануэль видел, что на самом деле Морис не влюблён ни в одну из них, ибо никогда не говорил с ним ни об одной и ни одной не выделял. Ригель не решался спросить, нравятся ли ему их сокурсницы, но с течением времени сам понял, что в поведении друга нет ничего, кроме безучастной и холодной галантности.

Погруженный в занятия Гиллель Хамал был редким гостем неверовых вечеринок. В последнее время отношение сокурсников к нему тоже заметно изменилось. Несмотря на то, что он всегда уклонялся от любых политических, религиозных или социальных деклараций, мало-помалу он приобрёл в кругах товарищей значительное, хотя, на первый взгляд, и не очень заметное влияние. К редким предупреждениям этого молчаливого юноши на курсе стали прислушиваться, ибо, как было неоднократно замечено, тот, кто хоть раз отнёсся к его словам без должного внимания, имел после все основания сожалеть об этом. И весьма.

Август фон Мормо поначалу, сталкиваясь с ним, довольно часто и весьма настойчиво высказывал мысль о том, что Меровинг — не гетто, и евреям здесь не место. Однако вскоре, узнав из некоторых достойных доверия источников, что состояние Хамала исчисляется шестизначной цифрой, въявь демонстрировать свою юдофобию перестал. Однако Нергал никогда не упускал случая унизить Гиллеля иным образом: не разобравшись в причинах, заставивших того покинуть «Фазаны», ибо мадам Бове запретила своим девицам болтать, он счёл Хамала не мужчиной и часто, так или иначе, намекал на это.

Гиллель бесновался и возненавидел Нергала до дрожи.

Бенедикт Митгарт и Генрих Виллигут в гостиной Невера обычно составляли карточное трио с Сиррахом Риммоном. Хелла Митгарт вела счёт за брата, подозрительно следя за игрой, и лишь иногда на мгновение останавливала взгляд на Морисе де Невере. Что до Мормо и Нергала, то появляясь, они неизменно вносили в благожелательную атмосферу вечера элемент свары и препирательств о демонических обрядах, на коих оба были помешаны. Лили, после столь памятного ему ночного происшествия, Морис де Невер не приглашал никогда, но она иногда приходила в компании Августа и Фенрица, став неизменной участницей их инфернальных шабашей. Впрочем, Нергал всё чаще появлялся один, без Лили и Мормо, и его жёлто-карие глаза, отражавшие свечное пламя как зеркала, останавливались на Эрне Патолс и погасали. Тут к слову будет сказать, что за прошедший месяц отношения фройляйн Лили фон Нирах и мисс Эрны Патолс резко ухудшились и теперь, встречаясь, они демонстративно отворачивались, при этом на лицах обеих мелькало презрительное высокомерие.

Но сегодня все были в сборе, пришёл даже Хамал, тихо предупредивший Невера, что завтра профессор Ланери, может быть, спросит его о войне Ланкастеров и Йорков. Морис внимательно посмотрел на него, галантно кивнул и, вынув из стола потрепанный фолиант, погрузился в перипетии тридцатилетней грызни Эдуардов, Генрихов и Ричардов.

Между тем, все привычные разговоры опять перекрыла перебранка Нергала с Митгартом, начавшаяся с того, что Фенриц провозгласил конец эры Распятого Бога.

— Пора воздать должное всем героям, всем борцам и жертвам Церкви.

— Вы это о ком, Нергал? О ведьмах, что ли? — полусонно осведомился Митгарт…

Фенриц кивнул.

— Да ведь ведьмы создавались из кого угодно, оптом — из старух, некрепких умом, калек и истеричек. Попытки представить их в роли борцов против церкви — вздор, поскольку наделяет интеллектом людей, которые были дремуче невежественны, — Бенедикт, обдумывая очередной ход, говорил лениво и медленно.

— Это не оправдывает инквизиторов, такие люди представляли реальную угрозу для святых отцов.

— И в чём же была эта угроза?

— Они воплощали свободомыслие.

— Эй, Ригель! — голос Мормо заставил Эммануэля вздрогнуть. — А что по этому поводу думаешь ты? Ведь ты как раз — выкормыш святых отцов…

Сам Ригель, сам того не замечая, в последнее время многому учился у Невера. Мориса нельзя было оскорбить или унизить. Любой резкий выпад против него тот встречал с устойчивым благодушием, вслух обдумывая сказанное и соглашаясь с ним или оспаривая, смущал собеседника искренностью. Его самокритичность обезоруживала всех его критиков.

Эммануэль улыбнулся.

— Да. Это правда. Мой духовный отец был святым. Что касается ведьм, я полагаю, их интеллект был не выше и не ниже общего уровня. Не были они и борцами против Церкви. Не были и свободомыслящими. Это были просто несчастные и страшные создания, в чьих душах оскудела Любовь… — Эммануэль почти физически ощутил повисшее в комнате молчание.

…Дружба с Эммануэлем изменила жизнь Мориса. Красота рано втолкнула Невера в мир женских спален, пора робкой юности миновала для него в считанные месяцы, он и не заметил, как в двадцать два года, развращённый и чувственный, стал рабом сладострастия. Он засыпал и просыпался с мыслями о женщинах, плоть мучительно томила его. Он был ненасытен, а порой и не очень разборчив. В колледже его называли виконтом де Вальмоном. Морис смеялся, но на самом деле герой Лакло казался ему отвратительным. Морис никогда не смог бы оскорбить, ославить или опозорить женщину. Он выпивал женщин как бокалы с игристым шампанским и осторожно ставил их на прежнее место, и лишь шлюхи в его глазах не стоили галантности. Но женское тело — Песнь Песней, весенний свет, грёза, рок и упоение — влекло его ненасытимо и страстно.

Ещё в самом начале знакомства с Эммануэлем Морис сразу, чутьём распутника постигнув кристальную чистоту его души и тела, был смущён и растерян. Врожденное благородство натуры не позволяло ему развратить невинного, а с течением времени он с изумлением убедился, что это и невозможно. В субтильном теле ощущались неколебимый дух и сильная воля — Эммануэля нельзя было заставить действовать вопреки его убеждениям, равно как и изменить их.

Невольно сравнивая себя с Ригелем, Невер стал испытывать тоску по своей былой чистоте, по временам перетекавшую в отвращение к себе. Полюбив Эммануэля, душевно привязавшись к нему, он мучительно боялся его потерять, а это казалось ему неизбежным, узнай Ригель правду о нём. Морис любой ценой хотел скрыть от Ману свои галантные похождения, на которые и сам стал почему-то смотреть, как на мерзость.

Случай с Лили ими не обсуждался. Когда Невер немного пришёл в себя, они встретились на лекции. Эммануэль ничего не сказал ему, был, как обычно, кроток и приветлив, и Морис мучительно, до нервного трепета, был смущён и благодарен ему — и за молчание, и за неосуждение. При этом Невер заметил, что его недомогание, выразившееся в слабости всех мышц и болезненных ощущениях в области левой лопатки, в ставшей постоянной головной боли и нервическом раздражении, в присутствии Эммануэля смягчалось. Стоило Ригелю положить руку на его плечо, боль в сердце стихала, а однажды, когда тот, видя, сколь мучительно состояние Мориса, жалостливо погладил его ладонью по виску, отупляющая головная боль прекратилась.

И это загадочное обстоятельство стало ещё одной причиной, понуждавшей Невера искать общества Эммануэля.

— Ты меня потряс сегодня, Эммануэль, — заметил он, когда они остались после вечеринки одни. — Это твоя мысль или ты это слышал от своего духовника?

— То, что в веках во многих оскудеет Любовь, говорил Господь. Когда наш сосед, купивший участок с домиком старухи Пернель, нашёл на её чердаке какие-то чёрные гримуары и принёс отцу Максимилиану, увидев, что я их перелистываю, аббат тоже сказал, что их писали люди, уставшие любить, и добавил, что для них святость Господа была бельмом на глазу. Мне это было понятно. Гораздо страннее Нергал и компания.

— Почему?

— Те черные люди разуверились, устав стоять в Истине, но они знали эту Истину — это драма отчаяния, осознания собственного ничтожества и несовершенства и — озлобление из-за этого осознания. Эти же — никогда, ни на мгновение, не знали никакой Истины. Они не знают — есть Бог или нет, но мучительно не хотят, чтобы Он был.

— Почему? — Невер вопросительно взглянул на Ригеля.

— Бог — эталон праведности, высший критерий Истины. Если уничтожить этот критерий, всё становится равно истинным или равно ложным. Ничего нельзя назвать недопустимым, безнравственным или порочным. Если никто не может определить, что такое мораль, то, — что тогда — аморально? И тогда — можно всё, вплоть до содомии и каннибализма.

— Но жить в критериях высокой морали легко только святому, — заметил Морис, не столько говоря с Эммануэлем, сколько размышляя о себе, — А святость corvo quoque rarior albа, вороны белой реже…

— Лучше быть белой вороной, чем свиньей. К тому же, Deus impossibilia non jubet. Бог невозможного не требует, — Лицо Эммануэля вдруг обрело черты странной, экстатической возвышенности, почти иконописности.

Морис улыбнулся.

— Твой духовник, я вижу, много вложил в тебя.

— Он не вкладывал. — Эммануэль покачал головой. — Он жил ради Бога — и я это видел. В любых его словах я бы усомнился, но мне нечем оспорить его жизнь.

— Ты, и вправду, считаешь его святым?

Эммануэль на мгновение задумался, потом пожал плечами.

— Кто поставил меня судить над ним? Но… и найдись в нём тень греха — он жил, подражая Христу. Копия может быть несовершенной. Оригинал — не может. Уходя, он просил меня жить, подражая не ему, а Господу.

Глава 5. Ублюдочные наклонности

«Недостоверна видимость натуры

в сравнении с данными литературы»

И.В.Гёте «Фауст»

Фенриц Нергал ненавидел латынь. Причём осознал он это обстоятельство далеко не сразу. В колледже он был скорее равнодушен к классическому языку Древнего Рима, но в Меровинге эти лекции стали для него мукой. Едва он входил в аудиторию, украшенную бюстами Тацита, Цезаря и императора Октавиана Августа, как у него спирало дыхание. Когда же перед лекцией появлялся профессор Вальяно — нервный высокий белокурый итальянец с сиреневыми глазами, ему становилось и того хуже: в глазах темнело, со лба градом катился пот, начинало подташнивать. И это было вдвойне удивительно. Дар оборотничества наделял его сверхчеловеческими возможностями: он чувствовал и различал запахи железа, дерева и воды, трав и съестного на расстоянии мили, вычленял неощущаемые обычными людьми ароматы. Но от Вальяно он не улавливал никаких запахов. Их просто не было.

Но тошнота всё усиливалась.

Мормо, которому он неоднократно жаловался на дурноту, преследующую его в аудитории Вальяно, разделял его удивление. От Вальяно он, вампир, не чуял того запаха, который безошибочно выбирал среди сотен других. Запаха крови. При этом, в отличие от Нергала, Мормо не тошнило на лекциях Вальяно, но словно замораживало. Он начинал дрожать от леденящего озноба, и перо то и дело выскальзывало из трясущихся пальцев.

Промучившись несколько недель, Нергал решился обратиться к куратору с просьбой перевести его на спецкурс по древнегреческому языку, к профессору Триандофилиди. Он приготовил какое-то длинное и немного путаное обоснование своей просьбы, но, к его удивлению, оно не понадобилось, — с таким пониманием и чуткостью отнёсся к нему Эфраим Вил.

Куратор сразу согласился удовлетворить его просьбу, поинтересовался, не хочет ли поменять спецкурс и его друг Мормо, любезно осведомился, не нужно ли организовать для них несколько дополнительных занятий с профессором Триандофилиди, чтобы они догнали остальных? Нергал был польщён такой предупредительностью. Но окончательно очаровало его любезное приглашение куратора на ужин — для него и Мормо — и обещание показать подлинные записи знаменитого Агриппы Неттесгеймского, о котором сам Нергал был наслышан, но книг которого нигде не находил.

Мормо, услышав от Нергала о состоявшемся разговоре и приглашении, тоже был доволен. Куратор, властный и деспотичный, был для факультета настоящим тираном. Обрести его покровительство было более чем желательно. За несколько минут до назначенного часа оба они стояли напротив двери, ведущей в апартаменты Вила.

То, что оказалось за массивной дубовой дверью, ошеломило обоих. Выросшие в богатых домах, Нергал и Мормо, тем не менее, были просто подавлены окружающей куратора рафинированной роскошью — изысканной и утончённой. Картины на стенах, старинные и фривольные, приковывали взгляд белизной обнаженных женских тел и игривостью поз, и стоили — это было понятно и профану — баснословно дорого. С трепетом разглядывая инкрустированные драгоценными камнями панно-десюдепорты, многочисленные зеркала с изящными рамами в легких рокайльных завитках в виде резвящихся амуров, рассматривая причудливые узоры на парче, которой были обиты диваны и кресла, узоры, повторявшиеся в позолоченных орнаментах потолочной лепнины, шелковых обоях и тяжелых портьерах, — Нергал и Мормо на четверть часа утратили дар речи.

Впрочем, куратор, игравший роль гостеприимного хозяина, вовсе не нуждался в словесно выраженных восторгах. Он принял их в широком парчовом халате, напоминавшем жюсокор времен Регентства. Лениво раскинувшись на диване, угощая их и подливая им пурпурное тягучее вино, оставлявшее на стенках бокалов полупрозрачный маслянистый след, он добродушно болтал.

— Три четверти всех зол мира — следствие следования морали и дурацких размышлений. Святое простодушие инстинкта — вот единственная реальность в нашем иллюзорном мире. Когда человек оставляет нелепое и глупое стремление к идеальному и отдаётся инстинкту, его организм начинает жить нормально. Только благодаря инстинкту мы ещё сохраняем остатки разума и не ходим на четвереньках.

Неожиданно прервав самого себя, Вил спросил у Фенрица, действительно ли тот приходится внуком Милкому Нергалу? Нергал кивнул. Куратор поднялся и, подойдя к шкафу, вынул оттуда несколько книг, протянув их Фенрицу. Что? Книга Черных месс альбигойцев? «Завещание, излагающее в двух книгах всеобщее химическое искусство»? «Демонические ритуалы» Раймонда Люллия? Рукописи Агриппы Неттесгеймского? «О ядах» Арнальдо де Виланова? Книги Александра Сетона Космополита? Прочтя названия, Нергал изумленно поднял глаза на куратора. Да ведь это… он ошеломлённо заморгал.

— Довольно редкие издания, не правда ли?

Больше всего Нергала поразило, что он держал в руках несомненные подлинники. Куратор между тем продолжал непринужденную светскую беседу, из которой и Нергал, и Мормо не могли не сделать одинаковых выводов. Вил был прекрасно осведомлён не только о каждом из них, но и обо всём, происходящем в Меровинге. Беззлобно подтрунивал над Ланери, был в курсе похождений фройляйн фон Нирах, знал и о Чёрной Мессе в апартаментах Мормо.

Фенриц и Август переглянулись. Ни один из них не был склонен подозревать другого в доносе, тем более, что рыло было в пуху у обоих. Нергал положил было непременно разобраться с Лили, очевидно, передавшей всё куратору, хотя он не мог понять, зачем ей это делать, но тут Эфраим Вил, будто невзначай, проронил замечание о том, что Фенриц совершенно напрасно в тайной молитве Бафомету произносит формулу Adraxar трижды. Достаточно и одного раза. Нергал замер с полуоткрытым ртом. Как же это?… Ведь… Воля ваша, этого никакая Лили знать не могла.

Плотоядно улыбаясь розовыми, полноватыми губами, казавшимися немного чужими на узком, суровом лице с резко изогнутым горбатым носом и изломанными посередине густыми бровями, окаймлявшими чёрные и круглые, похожие на совиные, глаза, куратор заметил, что черномагический ритуал проходит куда более величественно, если снабдить его некоторыми специфическими атрибутами. Например, дивными ароматическими веществами, о которых говорит Виланова, и замечательными травами, которые, кстати, и растут-то круглый год здесь же, у Меровинга, на болотных кочках. Их описание Нергал найдет у Люллия. Он же, Вил, всегда будет рад помочь советом. Кстати, он не может одобрить снобизм Нергала. Почему на мессы не приглашены Бенедикт Митгарт и Генрих Виллигут? Великий герметический принцип не делит людей по крови или состоянию! Нергал почесал за ухом. Пожал плечами. Почему бы и не пригласить? А Невер и впрямь отказался? Окончательно? Нергал кивнул.

По лицу Эфраима Вила пробежала судорога.

Неожиданно в завершение встречи куратор сделал Нергалу и Мормо королевский, сказочный подарок. Вынув из ящика секретера связку больших, отливающих зеленоватой патиной бронзовых ключей, он разрешил им распоряжаться Залом Тайн, расположенным под Анфиладой Мрачных залов, и подвалом под ним. Это помещение всё равно пустует, и никем не используется, снисходительно пояснил он, почему бы молодежи не поразвлечься там вечерами?

…Заколов рыжие волосы драгоценной заколкой с изумрудами, оправив кружева на батистовых манжетах, Лили фон Нирах прошлась по лестничному пролету. Из бокового прохода появилась мисс Эрна Патолс. Из подслушанных мужских разговоров и недоумений, которые высказывали Симона и Эстель, обнаруживая, что их соседка не появлялась у себя в спальне несколько ночей кряду, мисс Патолс знала о похождениях Лили. Впрочем, гораздо больше Эрна доверяла собственным глазам. Ещё в детстве она удивляла служанок непонятными исчезновениями из запертых комнат. Осознав же свой дар проходить в полнолуние сквозь стены, она начала пользоваться им планомерно и целенаправленно, не утруждая себя исследованием причин столь неординарного умения. Страшная ненасытность Лили во время её странствий по мужским спальням удивляла Эрну, то, что эта дурочка была готова задарма отдаться каждому, уже не изумляло, а не на шутку бесило, следующее же за подобными связями мужское недомогание было непостижимо и пугало.

Было во всем этом что-то странное, господа…

Они заметили друг друга именно тогда, когда из галереи вышла мисс Хелла Митгарт. Эрна не произнесла ни слова, но на её лице различимо отпечатались слова «рыжая потаскуха» и «чёртово страшилище». По лицу Лили столь же легко можно было прочесть: «жалкие голодранки». По лицу мисс Митгарт нельзя было разобрать ничего, но стоило мисс Эрне и фройляйн Лили свернуть в галерею, как во взгляде мисс Хеллы, которым он проводила их, проступила лютая ненависть.

Но вскоре выражение её лица смягчилось. Аристократизм Хеллы был врождённым, она умела не показывать своих чувств. Просто на этот раз источник впечатлений был слишком обилен. Она тихо спустилась по лестнице к спальне брата. Постучала, но ответа не последовало. Должно быть, Бенедикт был уже в аудитории. Она повернулась и тут увидела в конце рекреации Мориса де Невера.

Он тоже заметил её. Галантно поклонился, даже завязал разговор, был подчеркнуто вежлив и внимателен. Мориса, в отличие от его сокурсников, мисс Митгарт вовсе не отпугивала. Для него её уродство было завораживающим, колдовским и чарующим. Иногда ему казалось, что на сказочную принцессу кто-то надел маску уродливого кобольда, но стоит снять её… При встречах с Хеллой Морис не изображал обычного мужского восторга перед женщиной, но выражение его лица становилось простым и человечным, немного грустным, исполненным ненаигранного сочувствия и понимания. Хелла слушала его, механически отвечала, на прощание они раскланялись. Он легко сбежал по лестнице вниз. Хелла же несколько минут, прислонившись к колонне, глядя ему вслед, стояла неподвижно.

Потом спустилась в аудиторию.

Однако красавец Морис де Невер в эти месяцы был объектом не только женских восторгов. Генрих Виллигут с того часа, как впервые увидел его у ступеней Меровинга, потерял голову. Его учитель и наставник Филипп Ленаж, отрывший ему все упоительные тонкости и изысканные прелести однополой любви, утончённых услад рафинированных греков и мужественных римлян, был в своё время изумлен удивительным искусством своего подопечного. Генриху достаточно было всего нескольких минут, чтобы привлечь желаемого партнера. Ничем внешне не примечательный, он, тем не менее, легко покорял сердца, совращая подчас и тех, кто не имел ни малейшей склонности к содомии, просто привораживал и околдовывал мужчин. Дар Генриха, осознаваемый им самим, был предметом его тайной гордости. Внимательно оглядев своих сокурсников по Меровингу, Генрих с первого же мгновения избрал в любовники Мориса де Невера, чья завораживающая красота очаровала его. Не пропуская ни одного банного дня, то — застывая в созерцании, то — корчась в пароксизмах неутоленной страсти, он пожирал глазами прекрасный торс и возбужденную плоть Мориса. Представляя себя в его объятьях, он просто задыхался от предвкушения наслаждения.

Тем сильнее был поджидавший его афронт.

Морис совершенно не замечал его, не отвечал на приглашения провести вместе вечер, не обнаруживал ни малейшей симпатии. А в последнее время, подметив, наконец, пылкие взгляды Генриха, сначала изумленно вопросил: «Что вы так пялитесь на меня, Анри?», потом, не услышав вразумительного ответа, дал распоряжение топить для себя баню отдельно. А вдобавок, — стал выказывать несомненное предпочтение этому странному Ригелю, явно полупомешанному! В отчаянии Генрих попытался пробудить в Невере ревность, перенеся свое внимание на другого. Но Мормо почему-то пугал его, Нергал отталкивал вульгарностью, Риммон въявь облизывался на свою голубоглазую блондиночку, субтильный Хамал откровенно избегал его. Оставался Митгарт. Мужчина в глазах Виллигута не мог быть уродом.

Лучше что-нибудь, чем ничего.

И снова его ждал непонятный провал. Митгарт реагировал на него даже меньше Невера, а сам Морис обратил на перемену склонности Генриха не больше внимания, чем на каждодневный утренний вороний грай да извечный бой часов на Центральной башне Меровинга.

Виллигут ничего не понимал.

Свои недоумения, хоть и совсем иного свойства, возникли к этому времени и у Фенрица Нергала. Мисс Эрна Патолс, расположения которой он добивался уже несколько недель, в очередной раз дала понять, что Фенриц интересует её, как прошлогодний снег. Она вроде бы не отказывалась выслушать его, величественно запрокидывая голову и вопросительно глядя на него, но на все его слова о любви и всём таком прочем — неизменно отвечала отказом.

Что воображает себе эта девка?

— Das ist eine Hure! Sie will nicht mit mir schlafen![4] — озлобленный Нергал с размаху швырнул на кровать шляпу.

«Ну, ничего, будет и на нашей улице праздник». Он направился к Августу. Из спальни Мормо раздавались сладострастные стоны, ещё больше раздражившие Нергала. «Небось, как всегда, с Лили?» Не удосужившись постучать, он вошёл к Августу. Ну, конечно, чего ещё было ожидать? Лили не нравилась Фенрицу — раздражал контраст бледно-розоватой кожи и рыжих волос, отталкивающий и нервирующий. «Вот та чертовка, белокожая и черноволосая, и вправду, хороша. Но если нет спаржи, приходится лопать гороховые стручки».

Он присоединился к Мормо.

Мисс Симона Утгарт и Эстель ди Фьезоле, став подругами, вели несколько замкнутый образ жизни. Причин тому было несколько. Эстель не очень высоко ценила успех у ненравящихся мужчин, а в Меровинге ей были симпатичны только Ригель, скромный и застенчивый, и Морис де Невер, галантный и остроумный. Однако она не была влюблена ни в одного из них, ибо быстро заметила, что Ригелю нравится её подруга, а Морис равно галантен со всеми. Страсть же Сирраха пугала её. Она без обиняков поведала подруге, что совершенства в мире нет. Ей хотелось встретить мужчину истинно мужественного и сильного, при этом столь же остроумного, как Морис, столь же мягкого, как Эммануэль…

Симона смеялась и покачивала головой. Сама она, с двенадцати лет начав раскладывать карточные колоды, а годом позже, познакомившись в имении отца со старухой Аннерль, легко переняла от последней умение видеть будущее в причудливом рисунке кофейной гущи. С течением времени ей открылись прихотливые соотношения и затейливые сочетания мантических принципов, и редкое её предсказание не вызывало изумления — настолько верны и прозорливы были её слова.

Они с Эстель успели полюбить друг друга, но если белокурая итальянка не имела от подруги сердечных тайн, то англичанка откровенностью не отличалась. «Ухаживания Риммона, — сказала Симона, глядя в кофейную чашку Эстель, — искренни, ему можно доверять». Она, в самом деле, полагала, что рисунок говорит о честности Сирраха, но прекрасно отдавала себе отчёт в том, что в основе этих предсказаний лежит её собственная склонность… к Морису де Неверу, в которого она быстро и безоглядно влюбилась. Если красавица-Эстель, которая была намного ярче и заметней её, увлечется Риммоном, полагала Симона, у неё самой будет гораздо больше шансов привлечь внимание Мориса.

Она часто разбрасывала колоду на Невера и не могла не заметить, что никакого сердечного увлечения у него нет. То, что она видела в Меровинге, не противоречило этому выводу. Всё своё время Морис посвящал общению со своим приятелем, испанцем Ригелем. Замерев в кресле у камина, он с восторгом слушал скрипичные пьесы, исполняемые Эммануэлем, восхищался его стихами, часами говорил с ним. Остальное время просиживал в библиотеке, иногда болтал с Гиллелем Хамалом, мог переброситься и несколькими словами с Эрной и Эстель, но Симона понимала, что он не увлечён: глаза его теплели только при взгляде на его друга Эммануэля, «малыша Ману».

Но стоило ему появиться в аудитории или в библиотеке — все взгляды обращались к нему. Его золотые кудри завивались гиацинтовыми лепестками, прекрасные глаза синели, как небо Италии, красота лица завораживала.

Симона бледнела и становилась всё молчаливее.

Однако был в Меровинге человек, чьё сердце никогда не саднило болью, кто не знал любовных увлечений и не имел нужды в друзьях. Причиной тому — странные закономерности бытия: чем больше сердце человека, тем больнее ему от нравственной и душевной ущербности окружающих, но чем сильнее и точнее ум — тем меньше его ранят сомнения, тем безразличнее ему чужая интеллектуальная слабость. Ум Гиллеля Хамала был жесток и холоден, но ранимость и душевная восприимчивость делали его сердце уязвимым. Испытывая жалость или сочувствуя, что случалось с ним в детстве и в годы отрочества весьма часто, он глупел и, понимая это, с ранней юности усилием воли начал давить чувствительность как слабость.

Если раньше Гиллель едва сдерживал слёзы при виде голодных нищих, притаскивал к себе в роскошные апартаменты уличных, отчаянно мяукающих котят, откровенно рыдал по ночам над книгами о судьбах несчастных, теперь он стал ненавидеть в себе подобные движения души, воспринимая их как глупейшую сентиментальность. С этим должно быть покончено, решил Хамал.

И это ему удалось. Сердце смолкло, разум усилился, и неожиданно Гиллель обнаружил в себе странное свойство. Его оледеневшей душе открылся мир чужих мыслей, проступавших, словно потаённые надписи на нагретой бумаге. Он изумился, но не мог не понять, что подобное понимание стократно усиливает его — и возликовал.

Но лишь поначалу.

Читаемые им мысли были грязнее и жестче его собственных, и постепенно он сам стал мыслить всё циничнее и безжалостнее. Он не заметил, как образ его новых мыслей исподволь растлил его, ибо грязное помышление властно влекло его к исполнению помысла. Хамал, почти насмерть отравив душу чёрными помыслами, перепробовал все ухищрения и изыски похоти и дошёл до пределов разврата. Он последовательно перебывал в роскошнейших борделях, в иных из которых услаждался любовью в каменных гротах с таинственным освещением, в других имел девиц в бассейнах на манер Востока, наконец, в самом знаменитом борделе, у Лувуа, где была специально подготовлена анфилада пышно обставленных комнат для маньяков — любителей экзотики, тоже стал завсегдатаем. Стены комнат там были зеркальными. Черные балдахины, черные занавеси, черное постельное белье, специальное освещение — все это придавало лежащей на ней девушке необычный вид, как будто бы перед клиентом покоилась статуя из мрамора. В «Шабане» он любил комнату, оформленную в мавританском стиле, в которой чувствовал себя султаном в серале, и, наконец, побывал и в комнате в стиле Людовика XVI, украшенной копиями медальонов Буше. Пресыщение наступило быстро, но, увы, не это убивало его, — ему некуда, некуда было деваться от жуткого понимания мыслей самой последней проститутки. Он платил — и требовал определённых услуг. Ему их и оказывали. Ему высказывали радушие и восхищение, перед ним играли упоение и восторг.

Но проклятый дар убивал любую ложь.

Он безошибочно видел за любезными словами и сладострастными вздохами — скуку, лень и отвращение. «Когда же ты, мерзавец, кончишь и уберёшься?» — читал он мысли проститутки, только что выказывавшей истинную страсть и желание вечно покоиться в его объятиях. Он возненавидел женщин, и вскоре единственным возбуждающим средством для него остался бич, дававший возможность расплатиться за мерзость прочитанных мыслей, да и, кроме того, уж что-что, но крики боли были неподдельны!

Теперь он отдавал предпочтение немногим самым извращённым и низменным прихотям, коим, несмотря на субтильность, предавался с завидной регулярностью. Жалобы девочек мадам Бове на его жестокость и болезненные склонности взбесили его, но Хамал не хотел, чтобы в Меровинге, где ему предстояло пробыть годы, стало известно о его пристрастиях. Кроме того, холодный трезвый ум советовал утихомирить свои аппетиты на время учёбы, а истощённый организм просто жаждал покоя.

Хамал понял, что необходимо остановиться.

А оглядевшись вокруг себя по прибытии в Меровинг, Гиллель сделал это без малейших усилий, но причиной было совсем не трезвое понимание ситуации, касавшейся его здоровья. Все объяснялось куда проще. Он был до смерти перепуган. И не столько антисемитскими выходками того же Мормо, сколько его тайными мыслями. И если его выводили из себя унижающие его достоинство намеки Нергала, то помыслы последнего просто леденили. Это безумие какое-то… Мысли Августа выдавали вампира, размышления Фенрица были и того хуже. Легенды о вервольфах и графе Дракуле Гиллель слышал, но думал, что это — легенды. Никогда не отличавшийся храбростью, умный Хамал был поначалу просто в ужасе. Впрочем, постепенно, продолжая наблюдения, он несколько успокоился. Август отнюдь не собирался утолять здесь, в замке, свой противоестественный аппетит. Фенриц тоже не горел желанием перегрызть глотки своих сокурсников, оба они, как и он сам, понял Хамал, вовсе не расположены были демонстрировать в Меровинге свои жуткие склонности. Для реализации своих пристрастий они имели другие возможности, и это Гиллель тоже вскоре понял.

Виллигут, чьи мысли Хамал прочёл сразу по приезде в замок, казался ему просто выродком, при всей развращённости содомия никогда не привлекала Гиллеля, и мысли Генриха, даже случайно прочитанные, вызывали тошноту — до спазмов в желудке. Уродство Хеллы не завораживало его, как Невера, а просто отталкивало. Он даже отворачивался, встречая её.

«Кого тут собрали, чёрт возьми?»

Новый приступ ужаса вызвала Лили. Мысли её Хамал до конца не понял, но, уразумев, что происходит с теми, кто имел несчастье угодить в её постель, Гиллель обезопасил себя двойным запором. И тут случайно обнаружил, что другой особе — мисс Патолс — ни двери, ни стены помехой не были. Она проходила сквозь них как в отверстие алькова. Правда, мысли этой красотки, в отличие от Лили, не содержали ничего, кроме желания поживиться, и всё же… Хамал предусмотрительно приказал поставить двойные замки на свои шкафы, сундуки и саквояжи, самые ценные вещи отправил домой.

Теперь он ходил по аудиториям и залам Меровинга, глядя в пол и бормоча про себя как заклинание, стихи Гейне, которого обожал. Потом начал искать спасения в отстранённых и сумеречных текстах Каббалы, варьируя Сефиры и ища сокровенный смысл Изначальных букв. Чужие мысли вызывали теперь только отвращение. Беседой он удостаивал лишь Эммануэля Ригеля и иногда — Сирраха Риммона и Мориса де Невера, переставал даже дышать, сталкиваясь с Фенрицем Нергалом и Августом Мормо, всё так же избегал Лили фон Нирах и мисс Хеллу Митгарт и, как от зачумлённого, шарахался от Генриха Виллигута….

— …Ну, что скажете, Рафаил? Как вам наши питомцы? Не знаю, как вы, а я так даже в восторге. Живые, непоседливые, очаровательные, непосредственные… просто милашки. Вы не согласны? — Эфраим Вил склонился к собеседнику.

Они были одни в деканате. Рафаэль Вальяно сидел, утонув в большом кресле с чуть истертой клетчатой обивкой, и молчал.

— Мне кажется, однако, что при всем их очаровании, им пора и зубки показать… — задумчиво продолжил куратор, — они способны на многое и пока, надо заметить, были весьма сдержаны. В сентябре они несколько разочаровали меня… скромностью и целомудрием. Пора бы уж проявить себя… в полноте.

— Не волнуйтесь, Эфронимус, они себя проявят, — насмешливо успокоил его Вальяно. — Завтра полнолуние…

— А… вы тоже заметили? Да-да… Завтра полнолуние.

Часть 2. Октябрьское полнолуние. Луна в Овне

Глава 6. Черная месса

«Люди, встречаемые на улице, втайне предаются обрядам Черной Магии,

ищут связи с силами Тьмы, дабы удовлетворить свои амбиции,

дабы творить — единым словом — Зло».

Ж.К. Гюисманс, предисловие к Ж. Буа, «Сатанизм и магия»

На следующий день, двадцать шестого октября, покинув аудиторию профессора Ланери, которого Морис де Невер буквально потряс глубочайшими знаниями о войне Алой и Белой Роз, студенты разбрелись по коридорам. Как тени промелькнули и исчезли куда-то Симона и Эстель. За ними, ускоряя шаги, двинулся Риммон. Хелла Митгарт, схватив за руку брата, поволокла его в Южный портал. Лили фон Нирах и Мормо уединились в апартаментах Августа с видом заговорщиков.

Невер ещё раз любезно поблагодарил Хамала за столь оправдавшееся вчерашнее предупреждение и предложил Эммануэлю и Хамалу разделить с ним трапезу, а затем скоротать остаток дня в читальне. Гиллель поблагодарил, но уклонился от предложения. Он удалился к себе, провожаемый пристальным взглядом Невера.

Величаво ступая по лестничным пролётам, мимо тихо прошла мисс Эрна Патолс, выделявшаяся царственной осанкой и удивительной молчаливостью. Её сокурсники предположили было, что молчит она по той простой причине, что ей нечего сказать. Мормо тогда же тихо прошептал на ухо Митгарту, что для того чтобы быть дурой, бабе вовсе необязательно быть блондинкой. Однако Хамал как-то, кого-то цитируя, заметил, что само молчание, хоть и не доказывает наличия ума, всё же свидетельствует об отсутствии глупости. Этим он, помнится, разозлил красотку Эстель и удивил Мориса де Невера.

Вскоре рекреация опустела.

Последним из аудитории вышел Генрих Виллигут. Он был огорчен и растерян. Митгарт вот уже неделю не показывался, лишь сухо кивая в коридорах при встречах, которых явно не искал. Непонятная дружба между Невером и Ригелем просто убивала его. Тут из-за колонны, как привидение, заставив Виллигута вздрогнуть, появился Фенриц Нергал. Они несколько минут о чём-то тихо говорили по-немецки, Нергал сдержанно жестикулировал, что-то втолковывая, Генрих вяло кивал. Наконец оба исчезли на лестничном пролете.

Над Меровингом медленно сгущалась ночь, освещаемая полной луной, словно огромным фонарём.

Спускаясь по мраморной лестнице из библиотеки, Эммануэль и Морис вышли в полутёмный коридор, переходящий в анфиладу Мрачных залов. Ледяные сквозняки, струившиеся из щелей готических окон, грозили загасить хлипкое пламя свечи, и Ригель то и дело прикрывал огонёк ладонью. Странные ночные шорохи, хлопанье крыльев последних нетопырей и завывание ветра торопили их оказаться поближе к камину. Они невольно ускорили шаги, но тут внезапный порыв сквозняка задул свечу, и оба очутились в кромешной темноте.

Когда их глаза привыкли к мраку, в лунном сиянии проступили капители колонн и поручни мраморных перил Зала Тайн, вдруг где-то глухо звякнули литавры и раздались невнятные голоса, что-то певшие хором. Из-под крохотной двери в левом коридорном спуске, который они не замечали раньше, пробилась полоска тусклого света. Осторожно спустившись по ветхим сбитым ступеням, они приблизились к дверному проёму.

Морис протянул дверь на себя, но щеколда была опущена. Он достал нож. Лезвие, пройдя в щель между ручками, приподняло задвижку. Дверь открылась. Проскользнув внутрь, они оказались на лестничном пролёте, плавно спускавшемся по стене и оканчивавшемся где-то внизу, во тьме. Освещён оплывшими толстыми чёрными свечами был только центр комнаты, где на зиккуратообразном возвышении стоял большой тёмный гроб, напоминавший саркофаг. Он, казалось, упирался в колени огромной уродливой статуи козлобородnbsp;ого человека с расходящимися по обе стороны головы массивными, чуть изогнутыми рогами. Внизу, у подножия гробового постамента, сновали люди в черных мантиях. Где-то снова звякнули литавры. Что-то, брошенное в жаровню, стало издавать тягучий, приторный, немного тошнотворный запах. Собравшиеся взялись за руки и начали хором скандировать какие-то странные стихи, речитативом повторяя строки рефрена. Ригель, смотревший вниз через прорезь лестничного пролёта, не понимал ни слова, его начало мутить. Он уже хотел сказать Неверу, что хотел бы уйти, но остановился на полуслове, заметив его зачарованный взгляд, пожиравший глазами собрание внизу.

По обе стороны от саркофага поднялись двое, медленно сдвинули крышку, положив её поперек гроба. Внутри был непроглядный провал и сверху, с отодвинутой крышкой, гроб выглядел как крест. Ещё двое, поднявшись на возвышение, замерли по обе стороны от статуи.

К изножию гроба был подведён некто, укутанный чёрной мантией. Медленно поднявшись по ступеням и остановившись у гроба, он сбросил её, оставшись обнажённым. Его лицо прикрывала только алая шелковая маска. На сгибе локтя чернело родимое пятно. Переступив изножье, он по ступеням, которые вели внутрь, исчез в гробу. Двое в мантиях вновь перевернули крышку, закрыв гроб, и спустились вниз по ступеням.

Свет стал тусклее, стоящие внизу опять забубнили что-то о пробуждении плоти и отрицании прошлых заблуждений, о радостях жизни и небытии смерти.

У Ригеля кружилась голова, першило в горле, ныли колени.

Прошло несколько томительных минут.

Вдруг глухой удар потряс саркофаг изнутри.

Крышка отлетела, с грохотом соскользнув вниз по ступеням. Изнутри показался голый адепт, судорожно цеплявшийся руками за воздух. Двое, замерших в тени статуи, поймали его за запястья. Ещё мгновение — и он оказался подвешенным, словно распятым, на рогах статуи, козлиная борода которой уперлась ему в грудь. Из гроба показался высокий худой человек, укутанный в чёрное, в шлеме с рогами. Скорее почувствовав его, чем увидев, распятый адепт беспокойно задергался и захрипел. Рогатый же, словно не слыша, приблизился к нему и, распахнув мантию, приник лоном к его ягодицам.

Дальнейшее Эммануэль помнил смутно.

В спёртом воздухе кружились дурманящие испарения, собравшиеся внизу опять что-то запели, одновременно вздымая руки, адепт хрипел и стонал, извиваясь всем телом. Наконец Рогатый, издав какой-то утробный вой, отодвинулся от своей жертвы. Замерев на возвышении, он оглядел собрание и, величаво сняв шлем, встряхнул густыми пепельными волосами.

Ригель узнал Фенрица Нергала.

Глава 7. Спёртый воздух

«Я, кажется, с ума сойду от этих диких оборотов…»

И.В. Гёте «Фауст».

— L'Air Epais, это l'Air Epais… Спертый воздух… — услышал Эммануэль невнятное бормотание де Невера, который, сдавив его запястье, словно тисками, потянул к выходу. Тенями проскользнув в дверной проём, они, задыхаясь, пробежали по лабиринту коридоров и, влетев в комнату Ригеля, буквально свалились на тахту. Несколько минут оба пытались отдышаться. Наконец Невер, пошатываясь, поднялся и распахнул окно. Ночной туман, клочковато клубясь, растворялся в комнате, точно сигарный дым. Эммануэль глубоко вздохнул. Невер повернулся к нему.

— У тебя есть вино?

— Что это было?

По лицу Мориса пробежала судорога, и глаза его, на миг вспыхнув, помертвели.

— Я же тебе сказал, это l'Air Epais.

— При чем тут спёртый воздух? Что это было?

— Боже мой, Эммануэль, не мучь меня. Дай вина. «Спёртый воздух» — это герметический ритуал, говорят, тамплиерский, — наполнив бокал почти до краев, Ригель протянул его Морису. И тут же, ощутив страшную сухость во рту, налил и себе. Вино освежило нёбо и немного согрело кровь.

— А что ритуального в этой мерзости?

— Ну, утверждается, что L'Air Epais отрицает-де смерть и боготворит жизнь, помогая адептам преодолеть идею умирания, превратив орудия смерти в инструменты наслаждения и жизни. Гроб, главный ритуальный атрибут, содержит олицетворение вожделения, порождающего новую жизнь. Название «Спёртый воздух» подразумевает и специально нагнетаемую атмосферу церемонии, и гробовую затхлость.

— И смердело там к тому же гадостно. Меня все время тошнило. А причем тут «порождение новой жизни»? Когда это содомит рождал от содомита?

— Если бы посвящали тебя или меня, — в гробу была бы женщина.

— Мой Бог… Я узнал Нергала. Хм, и он еще говорит о своей голубой крови…. Не знал, что он мужеложник.

Невер усмехнулся.

— А он и не мужеложник. Когда он говорит о чистоте своей голубой крови, он имеет в виду, что является достойным наследником своего отца, деда и прадеда. И это правда. Чистота крови — великая вещь. Его прадед был колдуном, разрывавшим могилы и скупавшим тела висельников. Дед был чёрным магом и оборотнем, а отец — настоящим чудовищем а ля Жиль де Ре. И погиб куда как загадочно. Фенрица нельзя даже назвать выродком. Он — не вырождение, а напротив — истинная цветущая ветвь древнего ублюдочного рода.

— Но ведь там, в подземелье, он…

— Там содомитом был, видимо, сам адепт. Хотя… если у Нергала против него зуб…

— А кого посвящали? Ты узнал его? Мне показалось, это Генрих.

Невер промолчал, вновь наполнив свой стакан.

— А что за статуя там была? С рогами.

— Бафомет, разумеется.

— Кто?

— Дьявол.

— Ничего омерзительнее не видел. И они… все эти ритуалы… Это всерьёз? Они верят в… Сатану?

Невер пожал плечами.

— Для таких людей, как наш Нергал, вся эта дьявольщина, наверное, просто антураж различных степеней извращённости, от безобидной театрализованной драмы до настоящих гнусностей. Все зависит от личных пристрастий. То, что мы видели, в общем-то, чепуха. Но есть ведь и sacrifice humanun.

Эммануэлю показалось, что он ослышался.

— Что?! Человеческое жертвоприношение? Ты шутишь?

— Нет. Я полагаю, что Мормо и Нергал всё же, скорее, клоуны, чем палачи, но…

— А откуда ты знаешь смысл всех этих бесовских ритуалов? Нергал предлагал тебе участвовать в этом? Ты изучал это? Невер поднял глаза на Эммануэля.

— В уме тебе не откажешь. Да. Он сначала пытался затянуть туда всех отпрысков аристократических семей. Я сластолюбив и жаден до удовольствий, но, наверное, слишком эстет для того, что предлагает Нергал. — Морис помолчал, потом, заметив взгляд Ригеля, спросил, — почему ты так смотришь на меня?

Эммануэль и вправду глядел на Мориса сумрачными, остановившимися глазами.

— Я просто невольно вспомнил… — Эммануэль опустил глаза. — У тебя тогда с Лили — и у Фенрица сегодня… лица были одинаковые.

Морис отшатнулся. Ригель прикусил губу, безумно жалея о своих словах. Они просто вырвались, ибо Эммануэль действительно был потрясён замеченным сходством. Но пока он лихорадочно думал, как смягчить сказанное, Морис успел прийти в себя и мягко заметить:

— Может быть, ты и прав. Но скажи, только искренне, если бы в этом гробу была твоя Симона, разве ты не согласился бы поучаствовать в этом церемониале?

Теперь отшатнулся Ригель. Сердце его упало. Они впервые заговорили о Симоне и влюбленности Ригеля, хотя Эммануэль и раньше не сомневался, что Морис понимает всё. Однако, неожиданно севшим голосом, взглянув прямо в лицо Морису, он твердо ответил:

— Нет. Никогда.

— …Ты — глубокий человек, Эммануэль, — помолчав, тихо заметил Морис де Невер.

Ночью Ригель пытался вспомнить, кто был участником полночного шабаша, ведь он насчитал внизу восьмерых. Исключались только они с Морисом да Симона — о её присутствии там он не мог даже помыслить. Хамал, кажется, был у себя, они, пробегая по коридору, видели свет под его дверью. Там были Лили, Мормо, Нергал и Виллигут, у статуи стояли Риммон и Митгарт. Сестра Митгарта — была ли она там? Где были Эстель и Эрна? Может, был кто-то с других факультетов? Он как-то видел около Зала Тайн странного субъекта с накрашенными глазами, напомаженного и нарумяненного, и с изумлением узнал в нём одного из конюхов. А однажды он видел там куратора!

Мысли Эммануэля сбивались и путались. А что там было после? Непохоже, чтобы на этом всё закончилось.

Ночь Мориса была не менее тревожной, но совсем по другой причине. В наблюдаемом ими шабаше он разобрался намного быстрее и лучше Эммануэля, и обременяли его не столько мысли, сколько тяжелые ощущения. От смрадного фимиама, которым пропитались волосы, голова снова начала кружиться, а вспомнив Фенрица и Генриха, он неожиданно почувствовал жесточайшие спазмы в желудке. Через несколько минут его мучительно вырвало, и он ощутил во рту отвратительный вкус желчи. Позвонил слуге, и после того, как спальня была приведена в порядок, он, освежённый умыванием, настежь распахнул окно и уставился мутными глазами на бледный диск луны, отдававший по краям чуть золотистой желтизной. «У тебя тогда с Лили — и у Фенрица сегодня… лица были одинаковые…» Как ударили, нет… как раздавили его эти слова Эммануэля! Лицо Нергала… Мой Бог! Он прикрыл отяжелевшие веки, а, когда снова приподнял их, вздрогнул от неожиданного шороха. Мышь?

У стены за постелью стояла мисс Эрна Патолс.

Ничего более неподходящего, чем этот галантный полуночный визит, Морис де Невер не мог себе даже представить. Голова продолжала кружиться, его опять подташнивало. Пеньюар Эрны выставлял напоказ все немалые достоинства её фигуры, но в желтоватом лунном свете, струящемся из окна, её тело показалось Неверу мертвенным и каким-то призрачным. Он мысленно застонал. Зачем? Он никогда не хотел её. Мало ему, что ли, той рыжей шлюхи? Между тем Эрна подошла к нему и медленно и внятно проговорила:

— Надеюсь, двадцать тысяч не покажутся вам, Морис, чрезмерной платой за этот вечер?

Часы на стене мерно отбили третий час пополуночи. Где-то за окном стрекотала последняя осенняя цикада. Морис глубоко вздохнул, опустился в кресло и, закинув руки за голову, учтиво осведомился:

— Почему двадцать, моя королева? Я бы хотел положить к вашим ногам целый мир…

Морис вяло разглядывал Эрну с головы до ног, и прикидывал в уме. Любая шлюха в борделе мадам Бове стоила, с учетом нелегальности заведения и высокой степени риска, около 100 франков, ибо экономика тайного борделя — вещь закрытая, цены тут в пять — восемь раз выше рыночных, бокал абсента стоил 3 франка, шампанское от 20 до 30 франков, бургундское — 10 франков за пол-литра… В Париже можно было найти шлюху, правда, совсем уж невысокого пошиба, и за пятьдесят сантимов. Но двадцать тысяч за ночь — это дороговато, мадемуазель. Интересно, сколько так можно заработать в год, если двадцать тысяч перемножить на тридцать, минус регулы, и снова умножить на двенадцать? Морис вяло пытался было произвести нужные вычисления в уме, но запутался в подсчётах. Получалось около шести миллионов франков…

Видя его отсутствующий взгляд, Эрна резко спросила:

— Вы полагаете, что ведете себя как джентльмен?

Морис почесал за ухом. Но потому, что задумался над вопросом. Просто зачесалось ухо.

— Я француз, мадемуазель.

— Считаете, что я прошу много?

— О, нет-нет, это совсем misere, но, к великому моему сожалению… я потерял давеча свой кошелек на псарне… — он с притворной скорбью печально покивал головой, приглашая её разделить с ним горечь его утраты. Морис даже не пытался отыграть свою роль артистично. Появление Эрны в его спальне поставило её в его глазах в ранг обычной проститутки, а с ними он, хотя не был грубым по природе, никогда не церемонился. Как бы ни называли их другие — ночными бабочками, женщинами для пирушек, кабацкими кокотками, шлюхами, гетерами, подстилками, сточными канавами и выгребными ямами, гостьями художников, суками, веселыми холостячками и Бог знает как ещё — он про себя думал о них с омерзением.

Морис осознавал оскорбительность своего поведения, но события предшествующих дней — жуткая ночь с Лили, долгое томительное недомогание, ставшее следствием её визита, вонючий и тяжкий смрад Черной мессы, Нергал и Виллигут, убийственные слова Эммануэля, всё ещё длящаяся мутная немощь и вкус желчи во рту — всё это, вместе взятое, не располагало к куртуазной галантности. У Эрны потемнело в глазах. Она подскочила к Неверу, размахнулась и, что было силы, наотмашь ударила его по лицу.

Но звука пощечины не последовало.

То ли Морис оказался проворнее, то ли она, промахнувшись, просто поскользнулась на мраморных плитах пола, но мгновение спустя взлохмаченная Эрна в разорванном пеньюаре оказалась в узкой щели между кроватью Мориса де Невера и огромным дубовым шкафом. Попытавшись подняться на ноги, она зацепилась остатками батистовой ткани за прикроватный полог и снова упала. Вид обозлённой голой фурии с подбитым глазом был настолько комичен, что Морис против воли расхохотался. Наконец, поднявшись, она, тяжело дыша и пошатываясь, попыталась снова броситься на Невера…На сей раз она, испуганно озираясь, почему-то оказалась в десяти футах от него, на кровати. Что происходит, чёрт возьми?

Морис лениво подошёл к ней.

— Моя королева, мне кажется, уже светает. Как ни приятна мне наша сегодняшняя встреча и как ни вдохновляет меня светлая радость нашего общения, я хотел бы попросить вас, дорогая, предоставить мою постель в моё единоличное пользование…

Она злобно зарычала, отпихнула его ногой, но снова странно промахнулась и оказалась у изножья кровати. Морис, почувствовав, как закипает в нём холодная злость, левой рукой грубо стиснул шею Эрны, прижав её лицом к покрывалу, и коленом сдавил руки. Её нагота не столько возбуждала, сколько раздражала его. Он почувствовал почти непреодолимое желание отстегать её по упругим ляжкам, и возликовал, нащупав в сапоге кнут. Эрна дергалась и попыталась вывернуться, но он только сильнее прижимал её к постели.

— Chere dame, вы так игривы и страстны… и хочу заметить, что ваш изумительный темперамент никак не соответствует вашим запросам. Просить за такое двадцать тысяч? — свободной рукой он со всего размаху огрел её кнутом по ягодицам. Эрна взвизгнула, и Морис вдруг почувствовал, что страшно возбуждён и сладострастно взволнован. — Вы продешевили, дорогая! Ваши достоинства намного выше. — Хлыст вновь со свистом рассёк воздух, и звук удара отозвался даже в потолочных стропилах. По ногам Эрны прошла судорога, она яростно пыталась вырваться из его рук. Как ни странно, такая же волна трепетного упоения прошла и по телу Мориса. — Клянусь, за такие сокровища и тридцати мало… — после третьего удара на ягодицах Эрны пламенели алые рубцы.

В отличие от Гиллеля, Морис никогда раньше не практиковал подобные изощрения любви и, почувствовав, что начинает входить в раж, неимоверным усилием воли остановил себя. Взбешённая, Эрна попробовала вскочить, но он уже и не держал её. Она спрыгнула с кровати, метнула в него разъярённый взгляд и исчезла за дверью. Несколько мгновений Морис стоял, затаив дыхание, всем телом ощущая необычайно острую дрожь сладострастия. Пароксизм чувственности не миновал, а как-то тихо растворился в нём. Тогда, утомлённый суетой, раздосадованный, вымотанный и перевозбуждённый, Морис отбросил плеть, задвинул тяжелый засов и, совсем обессиленный, рухнул на постель. Засыпая, он сначала пожалел о том, что, напрочь забыв об учтивости, не предложил мисс Патолс свой китайский халат, а после — уже в полусне — о том, что не залепил ей на прощание звонкую затрещину…

Гиллель Хамал слышал шаги на лестнице Мориса и Эммануэля, ставших свидетелями демонического ритуала Нергала, но даже не шевельнулся, поглощённый своими мыслями. Несмотря на то, что сокурсники уже не досаждали ему юдофобией, он по-прежнему чувствовал себя в Меровинге точно в клетке с тиграми. Да, Мормо перестал говорить в его присутствии о необходимости вешать евреев на фонарных столбах. Но думать об этом не перестал! Не перестал этот вурдалак раздумывать и о том, как славно было бы на досуге присосаться к нему и оценить вкус иудейской крови! Мерзавец-вервольф Нергал по-прежнему имел наглость при каждой встрече размышлять о том, что же могло привести этого крохотного жида к импотенции в столь юные годы?

К чёрту, не думать об этом!

Хамала трясло от сознания своего бессилия, подавляемого страха и клокочущей в нём ненависти. Ну, ничего. Он происходил из одного из богатейших домов Ашкеназа, его предки финансировали европейских королей! Деньги правят миром, и очень скоро он займет в этом мире подобающее ему место. И тогда никто не посмеет…

Логичный и безжалостный, как топор палача, ум Хамала не позволял ему впадать в юношеские иллюзии. Он насмешливо перечитал шиллеровского «Дон Карлоса»: «Drei und zwanzig Jahre! Und nichts fur die Unsterblichkeit getan!» «Двадцать три года! И ничего не сделано для бессмертия!»… Смешно. Ему тоже двадцать три. Но его бессмертие придёт позже. Хамал усмехнулся. Он богат, а его удивительный, уникальный дар поднимет его до невиданных высот! Все эти презирающие его сегодня ничтожества и выродки когда-нибудь рабски склонятся перед ним.

Но это будет позже. А пока нужно затаиться, наблюдать, накапливать сведения, постигать рычаги управления людьми.

Внезапно Хамал вспомнил вчерашний вечер и напрягся. Около шести пополудни он столкнулся на лестнице с Мормо. Тот прошёл мимо, смерив его взглядом. Прочтя его мысли, Хамал побелел. Ноги его едва не подкосились. Липкий страх парализовал его. Он ненавидел в себе эту слабость, корни которой уходили в века гонений и погромов, этот трепет испуга, неизменно вспыхивавший в жилах…

Сколько бы он заплатил, чтобы избавиться от него?

Ненавидел он и всех этих надутых европейцев, высокомерных тевтонов, всегда готовых задеть и унизить. Тоже мне аристократия! Хамал мог бы проследить свою родословную до самого Льва Цфата, Исаака Лурии, когда родов этих жалких дворянчиков не существовало и в помине! Ненависть захлестнула его, дыхание сбилось, от обиды и боли мутилось в голове. Дрожа от бессильной ярости, Гиллель взбежал по ступенькам на второй этаж и, почти задыхаясь, остановился.

Навстречу ему, неслышно ступая по гулким плитам пола, тихо шёл Эммануэль Ригель. Поравнявшись с ним, он улыбнулся Хамалу и мягко поприветствовал его. Хамал поднял глаза. Мысли Эммануэля не содержали ничего, кроме обеспокоенности нервным и взвинченным видом Гиллеля. Чёрная пелена медленно сползла с глаз Хамала. Нет. Он всё же не прав. Не все из них подонки. Он попытался улыбнуться Ригелю, и его одеревеневшие губы медленно и вяло подчинились ему. Дыхание выровнялось, напряжение спало, злость прошла. Вспоминая об этом сегодня, Хамал снова почувствовал странную расслабленность, возникшую при одной мысли об Эммануэле.

Что такого в этом странном испанце без роду и племени?

Глава 8. Убийство

Мы очень близки к злу, если не содрогаемся при одной мысли о нём.

Ипполит де Ливри.

Резкие черты Фенрица Нергала всегда напоминали Виллигуту хищное животное, его внешность отталкивала Генриха, считавшего себя эстетом. Не нравилась ему и проповедуемая им философема. Но эта ночь, ночь Чёрной Мессы, изменила многое.

Перед посвящением его заставили просидеть почти три часа обнажённым в полной темноте подвала под Залом Тайн. Пугающие звуки, имитирующие то змеиное шипение, то чьи-то сладострастные стоны, струились в темноте. Он то возбуждался, то страшился неведомой опасности. Наконец, его плечи обернули шелковой мантией, и он оказался в маске в круге неяркого света. Генрих чувствовал себя утомлённым, словно траченным молью, злился и недоумевал.

Зачем он согласился на всё это? От безнадежности? Фенриц туманно обмолвился о постижении каких-то скрытых тайн жизни и смерти, которые даст посвящение. Генриху не были нужны тайны жизни и смерти, ему был нужен… Ему протянули бокал с какой-то странной мешаниной, но запах её был приятен. Выпив до дна, Генрих ощутил, как все его чувства вдруг предельно обострились, он был странно возбужден и расслаблен одновременно. Его подвели к гробу. Как ему и приказали, он снял мантию и спустился в гроб. Сумеречная темнота зала здесь, в непроглядном провале под гробом, сменилась кромешной. Неожиданно Генрих ощутил чье-то потаённое, но несомненное присутствие. Во мгле распахнулись огненные глаза, осветившие пространство вокруг настолько, что различимой стала сама фигура смотрящего. Виллигут не мог пошевелиться. Смрадное дыхание скрытого существа подавляло все его ощущения. Неожиданно длинная рука, похожая на щупальце, протянулась к нему и коснулась его локтя. Сгиб руки парализовало, все тело напряглось как струна. Виллигут почувствовал невыносимое, саднящее возбуждение, которому, казалось, не может быть исхода. Горящие глаза захлопнулись, словно створки раковин, и Виллигута вновь объяла темнота. Ему послышался слабый шорох, и он вдруг ощутил, как кольцами его обвивает огромная липкая змея. Генрих в ужасе закричал. Кольца разжались и он, не помня себя, ринулся вверх к выходу, ощупью находя ступени.

Его подхватили, его руки оказались прикованы к рогам фигуры, буравящей его тусклым взглядом. Воздух становился всё тяжелее, жгло возбуждение, дышать Генрих почти не мог, как вдруг он ощутил мощное вторжение обожаемой им силы. Он почти терял сознание, захлебываясь новым, необычно глубоким и пронзительным наслаждением. Он ощутил себя на вершине блаженства. Оковы на его руках ослабели. Он оказался лежащим на крышке гроба. Потом к нему протянулась рука, ухватившись за которую, он был поднят и поставлен рядом с Фенрицем Нергалом.

Но далеко не все участники полночного шабаша чувствовали себя счастливыми.

«Что такое стыд?» — таким вопросом Сиррах Риммон никогда не задавался. Жизнь его складывалась так, что сызмальства его занимали в основном практические заботы. Отец и старший брат трагически погибли, мать умерла. Опекун отдал его в иезуитскую школу, где ему, в общем-то, нравилось. Преподавателям был по душе спокойный и мощный ум Сирраха, но, понимая, что богословие ему глубоко чуждо, они старались поощрять его склонность к математике и естественным наукам. Его наставник — иезуит Эдмон Лавэ, к которому Сиррах привязался, как к отцу, — всегда предостерегал своих коллег от попыток излишнего воздействия на юношу, мотивируя это достаточно странно: «Господь уже вложил в эту душу всё, что надо, даже если сегодня это и непроявлено…» Сиррах случайно услышал эти слова, но, хоть и глубоко задумался над ними, до конца наставника не понял.

По окончании школы, перед поступлением в Меровинг, он несколько месяцев жил у своего опекуна в Лозанне в его особняке возле старой готической церкви Сен-Франсуа, где томился в обществе ветхих старух, слушая разговоры о генеалогических древах и этикете былых времен. Родичи-мужчины казались нудно болтавшими маразматиками, и у него сжималось сердце от жалости к этим мумиям из мрачных гробниц эпохи сеньоров-епископов.

Побывал Сиррах и в Париже, где попытался сойтись с молодыми людьми своего круга. Они распутничали, ездили на бега и в оперетку, играли в баккара и ландскнехт, проматывали состояния. Но за пару месяцев такой жизни ему надоели все эти компании с их убогим и легкодоступным разгулом, не возбуждавшим ни крови, ни нервов.

С детства Риммон, погружаясь в перипетии запутанных готических романов, воображал себя их отважным героем — то Ланселотом, то Робин Гудом. Буйная сирийская кровь, дававшая себя знать в последнем отпрыске погибшего рода, помутила в нём изначальное благородство и чистоту, но свои хождения по борделям Сиррах был склонен считать скорее приключениями, чем развратом. Любовь можно было купить везде — от роскошных домов в районе Пале-Ройяль до вшивых меблированных комнат улицы Монжоль, от шикарных борделей Шато-Гонтье до баров и кафе, где разносили пунш полуодетые официантки. Но сам он как-то не думал об этом серьезно. Для кого бордель был сточной канавой для низменных страстей, для кого — средоточием мрачных страстей, кто-то называл его миром роскоши и страсти. Для Риммона бордель был всего-навсего приключением. И в Меровинге приглашение Нергала участвовать в тамплиерских ритуалах он тоже воспринял как приключение.

Тем тяжелее и жестче было потрясение.

Он, в свои двадцать четыре, никогда не переживший даже воображаемой неловкости, не знавший первых симптомов, вдруг ощутил, как вся шея, щеки, лоб покрылись испариной, стало душно и неимоверно тяжело. То, что на его глазах сделал Нергал, было для него мерзостью невообразимой, гнусностью запредельной. Лицо Виллигута потрясло не меньше. Он знал, но никогда не произносил слово «достоинство», оно было для него слишком книжным и высокопарным, но… но…sunt modus in rebus, et sunt serti denique fines, есть мера в делах, и есть, наконец, определенные пределы, господа! Это же… Это невозможно, мсье! Почти бегом, задыхаясь и спотыкаясь на ступенях, Сиррах, не дожидаясь конца церемониала, выскользнул из душного зала.

Бенедикт Митгарт не понял, куда выскочил Риммон, да и не очень-то интересовался. Спёртый воздух помещения не тяготил его, он находил всё происходящее в меру забавным. Легкое презрение к Виллигуту не помешало ему воспринять всё с должной мерой юмора. Он понял наконец, чего тот неотступно крутился рядом, но это не вызвало в нём никаких эмоций, а продолжение церемониала даже увлекло его. Открывшийся в стене занавес обнажил странное алтарное углубление, где на невысоком пуфе, словно пифия на треножнике, сидела голая рыжая Лили. На ней были очень красивые туфельки а ля маркиза де Помпадур, с дорогими сверкающими пряжками. По шее и груди струились виноградные лозы бриллиантового колье.

Митгарт вынужден был признать, что дьявольское богослужение интересней божественного, неизменно нагонявшего на него скуку. Он не верил в Пресуществление тела Христова, и осквернение причастия, потоптанного каким-то толстым попиком, было ему непонятно — чего так усердствовать? Но зрелищное театральное соединение на алтарном пуфике Лили и Мормо, облачённого в какое-то смехотворное подобие сутаны, оставлявшей открытыми гениталии, понравилось ему и возбудило. Наркотическое зелье, розданное участникам, оказало дополнительное действие, и Бенедикт с изрядной долей удовольствия принял участие в развесёлой свальной забаве, последовавшей в заключение. Он не помнил, кто попадал под него, но старался даже в разгаре оргии не оказаться рядом с Виллигутом, чьи склонности теперь стали явными. Собственно, он ничего бы не имел против подобных изысков, но не в Меровинге, и не с Генрихом, — тот не нравился ему. Он забавлял уже третью девицу и, одурманенный предложенным ему настоем, не очень удивился, увидев в разгаре развлечения рядом с собой куратора.

Утром он не вспомнил об этом, хотя и ощущал, что позабыл нечто странное.

Утомлённый Мессой Мормо тем не менее не хотел отпускать Лили, и после церемониала затащил её к себе. Но их общению помешал стук в дверь — слишком хозяйский, слишком вагнеровский. Так стучат только кредиторы. Qui diable!? В ярости распахнув дверь, Мормо остановился, как вкопанный, почувствовав, что в горле мгновенно пересохло. Он осторожно сглотнул слюну и облизнул губы.

На пороге стоял куратор. Отстранив Мормо, Эфраим Вил прошёл, словно был у себя дома, в гостиную и, присев на вращающийся стул у рояля, долгим взглядом пронзил раскинувшуюся на подушках полусонную, одурманенную Лили. Взгляд его упёрся в небольшое родимое пятно, черневшее на её левой груди. Потом он повернулся на стуле, задав несколько ничего не значащих вопросов Мормо, придвинулся к роялю и его длинные пальцы с ногтями, больше похожими на когти, упали на клавиши. Послышались такты мелодии, в которой Мормо, обладавший недюжинным слухом, сразу опознал заупокойную мессу. Но опознал с трудом, ибо аккорды её доносились только из-под правой руки куратора, тогда как левая, порхая abbassamente di mano, разухабисто наигрывала пошлейшую шансонетку «Повыше ножки, дорогая». Мормо неоднократно слышал её в свинском исполнении Нергала, который всегда игриво подхрюкивал в такт вульгарному напеву. Потом аккорды шансона стихли, и через несколько тактов vivace, con brio, мягко превоплотились в сентиментально-слезливую песенку, слова которой Мормо помнил с детства: «Ah, mein lieber Augustin! Alles ist weg…», «Ах, мой милый Августин, всё прошло…»

Музыка резко оборвалась. Куратор посидел ещё несколько минут и, по-хозяйски налив себе коньяку, выпил. Затем резко встал и вышел, неслышно прикрыв за собой дверь.

Мормо в недоумении задвинул засов.

Сумбурная субботняя ночь наконец иссякла последним бокалом пьянчуги, и сквозь пустое дно забрезжил вялый октябрьский рассвет. Утром в воскресение Эстель и Симона собрались в лавчонку, расположенную в городишке Шаду, неподалеку от Меровинга. Сиррах, хоть и не успел выспаться, вызвался проводить их. Его предложение, правда, без энтузиазма, всё же было принято, девицы боялись идти совсем одни пустынной дорогой.

На рассвете Сиррах ощущал мутную тошноту и головную боль, при воспоминании о ночном шабаше морщился. Тяжело было на душе, но хуже всего было то, что мрачное нездоровье уже месяц — ещё со времен той ужасной ночи с чёртовой рыжей ведьмой, угнездилось в нём, точно червь, и исцеление не приходило… Сиррах не мог понять, в чём его недуг. Сердце странно щемило, точно сжимало неясным предчувствием смерти. Это ощущение неимоверно угнетало. Что с ним такое, Боже?

Милое личико Эстель заставило его на время забыть о недомогании, а спустя час ему вдруг неожиданно полегчало. В глазах просветлело, Сиррах внезапно успокоился, расслабился, словно стряхнул с себя многодневную усталость и напряжение. Почувствовал себя собой, обрёл исходную силу духа и изначальную волю. Перестало мучительно спирать дыхание и ныть левое плечо. Его косноязычие вдруг тоже пропало. Риммон искрился остроумием, рассказывал забавные истории, смешил их любым своим замечанием, всегда приходившимся кстати.

Эстель то и дело заливалась хохотом, с удивлением спрашивала, что это с ним сегодня?

Пообедали они в два часа пополудни в придорожной харчевне. В Меровинг возвращались пешком, и всю обратную дорогу Риммон чувствовал себя счастливым. Подумать только! Что вдруг случилось? Эстель была теперь приветлива и разговорчива, улыбалась, а порой и откровенно кокетничала с ним!

Сиррах не мог понять, что произошло, но ликовал.

Вернувшись в замок, они, миновав Южный портал, подошли к статуе Помоны, вокруг которой полукругом располагались скамейки. На одной из них в чёрном бархатном пальто и берете с белым пером сидела Лили Нирах. Сирраху не хотелось ни видеть её, ни приветствовать, но кто знает, какую сцену способна закатить эта дрянь, да ещё при Эстель?! Сжав зубы, он галантно поклонился, про себя пожелав ей сдохнуть. Симона вдруг вскрикнула, остановив остекленевший взгляд на груди Лили. Риммон с недоумением взглянул на неё, потом на Лили и вздрогнул. Оказывается, он был не одинок в своих тайных желаниях.

Под левой грудью Лили, почти неразличимая на чёрном бархате, чернела ручка ножа, вошедшего в тело по самую рукоять.

Глава 9. Ну, и кто это сделал?

«Все кончено». А было ли начало?

Могло ли быть? Лишь видимость мелькала.

Зато в понятии вечной пустоты

двусмысленности нет и темноты».

И.В. Гёте «Фауст».

….После того, как гроб с телом Лили был установлен в храмовом притворе для завтрашнего отпевания, все, собравшись в гостиной Мориса де Невера, сидели молча. Наконец тишину рассёк логичный и бесстрастный голос Бенедикта Митгарта.

— Ну, и кто это сделал?

Морис де Невер был не менее спокоен.

— А кто последний видел её живой?

— Нашли мы её в четверть пятого, с Эстель и Симоной. До этого я видел её вчера в Зале Тайн. — Сиррах лениво наполнил стакан вином.

— Ты намекаешь, что её прирезали я или Мормо? — Нергал встал и теперь в упор посмотрел на Риммона.

— Ну, да, что если она почувствовала призвание быть монахиней и отказалась быть алтарём на ваших шабашах?

Все, кроме ничего не понявшего Ригеля и сумрачного Хамала, прыснули в кулак или расхохотались. Усмехнулся и Нергал. Обвинение выглядело столь смехотворно, что глупо было и заводиться. В глазах же Риммона читались откровенная злость и насмешка. Он никогда не боялся Нергала, а после вчерашнего хотел только одного — по возможности, никогда не видеть этого ублюдка. Но в убийстве он его всерьёз почему-то не подозревал. Может быть, потому, что вообще не хотел никого подозревать. Кто бы это не сделал — «Vade in pace, иди с миром» — он отпустил бы этот грех любому. Пропади она пропадом, мерзавка, чуть не угробила его…

— Как раз отказывать-то покойница и не умела, — беззлобно заметил Нергал. — От нас она ушла живой и невредимой. Ножей в бок ей никто не совал.

Его слова неожиданно подтвердились, причём, тут весьма сложно было предполагать сговор.

— Это правда. Я видел её утром с балкона. Она куда-то шла со служанкой. Я ещё сказал тебе об этом, помнишь, — Морис де Невер повернулся к Ригелю.

Эммануэль кивнул. Когда он утром пришёл к де Неверу, тот ещё спал тревожным и зыбким сном, но почти бесшумных шагов Ригеля хватило, чтобы разбудить его. Морис даже не подумал поделиться с ним подробностями ночного визита Эрны, но приказал сервировать завтрак на балконе, надеясь, что прохладный воздух освежит его. Тогда-то они и видели убитую — живой и невредимой. Морис вспомнил, что как раз за завтраком он вдруг ощутил, что его самочувствие и вправду вдруг резко улучшилось, словно с души сняли вязкую и липкую тину, просветлело в глазах, захотелось музыки в ликующем мажоре. Он даже замурлыкал что-то из любимого им Гуно. И вообще, день прошёл просто прекрасно.

Невер ничуть не сожалел о смерти Лили, и даже не трудился скрывать это. Впрочем, почти на всех лицах лежала печать такого же бесстрастного недоумения. Скорби никто, кроме Августа Мормо, не проявил.

— Это ужасно. Не говоря уже о прямом, понесенном нами с Фенрицем, ущербе… Она была самой лучшей чёрной жрицей, из всех, кого я знал, — Мормо был расстроен всерьёз.

— Да, это ужасно, так осквернить ваш алтарь, господа… — Риммон даже не пытался скрыть сарказма.

— Любой посторонний был бы замечен в нашем крыле замка… — задумчиво произнёс Митгарт.

— Её распутство было онтологического, оргиастического и, скажу даже больше, сакрального свойства. Казалось, восстала сама великая Астарта… — продолжал сокрушаться Мормо, но, чем больше он изливал свою скорбь, тем большее отвращение читалось на лицах его сокурсников.

— Да уж, lassata viris nesdum satiata recessit… — пробормотал Хамал. Наглец процитировал слова Ювенала о Мессалине — «мужей десятки приняв, уходила несытой».

Эммануэль поморщился. Остальные просто не поняли наглый комментарий Гиллеля.

— Хамал, не отвлекайтесь! Где были вы? — Митгарт был методичен и рассудителен.

Тот, в эту минуты наливавший себе бокал вина, одарил Бенедикта взглядом желчным и циничным.

— Я? У себя. Я вообще её не видел с последней лекции в субботу! — черты Хамала презрительно исказились, и он гадливо добавил, — и я полагаю, что вы, дорогой мой, видели её вчера в куда более поздние часы…

Митгарт не оспорил это суждение, но вызова в нём не увидел и перчатки не поднял.

— Генрих? — Бенедикт с удовольствием вспомнил вчерашнюю ночь, лицо и позу Виллигута и гадливо улыбнулся. Виллигута, однако, ни взгляд, ни вопрос не обескуражили, он спокойно посмотрел на Бенедикта.

— Сегодня воскресение. Проснулся я около полудня. Читал в постели Лукиана. Позавтракал. В третьем часу встретился с Фенрицем и, пока не подняли шум вокруг трупа, был с ним, — сказав это, он почему-то покраснел.

— Да, — Фенриц кивнул. — Кстати, если у кого-то столь много любопытства, может, он и сам соизволит сказать, где был в это время? А, Бенедикт?

— Гулял с сестрой, потом завтракал. Я с половины второго читал мисс Патолс стихи Ронсара в Северной галерее. Потом прибежала мисс Симона и рассказала нам об убийстве. Весь вопрос в том, когда её убили? — упорно возвращался к теме Митгарт.

Дверь распахнулась. На пороге стояла Симона, за ней белела головка Эстель. Обе они слегка запыхались. Ригель затаил дыхание. Риммон встал. Симона наконец отдышалась и проронила:

— Отец Бриссар говорит, что у Лили из раны не вытекло ни капли крови, и края пореза не разошлись.

— Как это? — Риммон и Невер проговорили это в унисон.

— Этого не может быть… — Митгарт был ошарашен.

— Может. Это значит, что нож был вонзён уже в мёртвое тело, — задумчиво откомментировал Хамал. Глаза его были теперь полусонными и томными, как у женщины, и напоминали яхонты, — однако, crimen exeptum. Исключительное преступление.

Все недоумённо переглянулись.

— … Морис, о каком алтаре всё время говорил Риммон? — спросил Ригель, когда гроб после отпевания несли на погост. Невер закусил губу, но, замявшись, после недолгого молчания всё же ответил:

— Чёрная месса служится на животе обнаженной женщины. Или на спине. Завершается соитием с ней, осквернением Причастия и свальным грехом. Это как раз то, что мы не досмотрели на Чёрной мессе. По крайней мере, так сказано было в нергаловом талмуде.

Эммануэль остановился и в ужасе взглянул на Невера, потом тихо опустился на скамью у дороги на кладбище и проводил гроб и толпу невидящим взглядом. Просидев несколько минут в потрясённом молчании, он, наконец, медленно поднялся, и они с Морисом последними подошли к могильной яме, черневшей среди оград.

Погребение было скромным и тихим. Присутствовали декан, несколько профессоров, куратор, студенты. Только один белый венок украшал гроб. Неподвижно в ряд выстроились девицы, при этом Эрна зачем-то надела черную шляпку с крохотной вуалью, не очень ей шедшую. Морису де Неверу не составило труда понять, что вуаль призвана, скорее, скрыть синяк на скуле, нежели явить иллюзию с трудом сдерживаемой скорби. При взгляде на мисс Патолс и мысли о том, какой драматичный вид должны являть сейчас её ягодицы, Морис против воли мстительно и весело улыбнулся. Ему казалось, что о произошедшем ночью он наутро пожалеет, но нет — Невер не чувствовал ничего, кроме ликования и сытого довольства собой.

И вообще — чувствовал себя прекрасно, точно кот, вдоволь налакавшийся сливок.

Лицо Лили в гробу было по-детски невинным, изумлённым, сияющим полупрозрачной восковой белизной. Никто по-прежнему не изображал скорби, и тем неожиданнее и сильнее Мориса де Невера поразило лицо обычно сдержанного Хамала. На нём сначала промелькнула высокомерная и ядовитая насмешка, потом — откровенное любопытство и веселье, а ближе к окончанию погребения читались только злость и нескрываемое отвращение, почти гадливость. Морис был заинтригован. Впрочем, у него были для этого и другие основания.

Возвращаясь с похорон, Морис, знаком попросив Эммануэля следовать за ним, свернул по коридору к комнате Гиллеля. Тот только что пришёл и ещё не успел раздеться. Казалось, он не удивился их приходу, но взгляд его был сумрачен и хмур. Морис плотно затворил дверь.

— Нам нужно поговорить, Гиллель.

Хамал уставился на него, несколько минут молчал, потом тихо вздохнул. Он уже всё понял. Безнадёжно и уныло проронил:

— Говорите, мсье де Невер.

Тот высказался без обиняков.

— Вы безошибочно узнаёте, кто и что думает. Не знаю, как и откуда, но вы понимаете чужие мысли. Я понял это, когда вы, первый раз выпив со мной, помните, после коллоквиума, стали оспаривать сначала то, что я говорил, а потом… то, о чём я никому не говорил. Вы не могли сказать то, что сказали, не зная моих мыслей. Я начал наблюдать за вами. Видимо, вы прочли и мысли Ланери о его намерении спросить меня по истории. Я видел изумление Уильямса, когда Вы отвечали на его вопросы, а чему изумляться, как не тому, что вы прочли, вероятно, его же мысли и, слегка перефразировав, их же ему и преподнесли? Не так ли? Я вспомнил, что вы в первый же момент по приезде шарахнулись от Виллигута. После вы также шарахнулись и от Лили. Вскоре я понял, почему. Я прав?

Хамал угрюмо посмотрел на Невера. Чёрт бы побрал этого красавца! Кто бы мог подумать, что у него хватит ума сообразить! Гиллель Хамал был дьявольски умён, но никогда всерьёз не думал о чужих мозгах, и мысль о том, что его могут просто понять, вычислить его способности — даже в голову ему не приходила. Тем более — этот херувимчик… Но что теперь делать? Начни он всё отрицать, неизвестно, что из этого выйдет. Хотя, конечно, Невер — не Нергал, а Ригель — не Мормо… Молчание затягивалось. Истолковав его, как подтверждение своей догадки, Невер спросил:

— Что вы поняли сегодня? Кто это сделал и зачем?

Хамал опустил глаза и глубоко вздохнул. Дьявольщина. Он проиграл и понимал это.

— Я не знаю, Морис, — Гиллель развалился в кресле и, предваряя возражения Мориса де Невера, желчно и методично продолжил, — вы недоумевали, вспоминали покойную недобрыми словами и откровенно радовались её смерти. А в остальном ваши мысли поглощал ваш ночной флагеллационный эпизод. Не буду распространяться, к делу это не относится. — Он насмешливо и гадко улыбнулся. — Эммануэль вообще ни о чём, как я заметил, не думал, но был чем-то потрясён. Мормо всегда думает, что говорит, но редко говорит то, что думает. Однако сегодня его слова с мыслями не расходились. Он расстроен. Нергал ничего не думал о покойной, но был погружен в размышления, что лучше заказать к ужину — телячий шницель по-тоскански, ростбиф, рагу ди монтоне или свиные отбивные, в итоге, по-моему, остановился на отбивных. Если нужно, можно уточнить. Риммон вспоминал какую-то прогулку с синьориной ди Фьезоле и ликовал почище вашего. Сама синьорина ди Фьезоле размышляла о загробной участи души убиенной, а Бенедикт Митгарт думал о каких-то закладных. Ну, что думал Виллигут, я опущу. Мисс Утгарт считала покойную особой легкого поведения и презирала, а мисс Хелла и мисс Эрна думали, что та получила по заслугам. При этом, у мисс Патолс были ещё некоторые мысли в отношении вас, мсье де Невер, о чём, впрочем, умолчу, хотя и замечу, что они немало развлекли меня… — Гиллель снова гадко хихикнул. — Я еле сдержался, чтобы не нарушить хохотом кладбищенский ритуал.

Из кривляний и издёвок Хамала Морис де Невер вычленил лишь то, о чём Гиллель не сказал.

— Скажите, о чём думал Генрих, я настаиваю!

Глаза Хамала, и без того большие, распахнулись вполлица и заискрились. Он со злой иронией взглянул на Мориса де Невера, и с глумливой усмешкой уступил его домогательствам.

— Ну, что же, если настаиваете… Он думал о вас, Морис, ему хотелось отдаться вам. Он думает, что вы с Ригелем любовники, и ревнует. Он считает вас красавцем, и влюблён в вас, как кошка. Однажды в бане он видел ваши гениталии, они перевозбудили его и с тех пор он мечта…

— Тьфу! Бога ради!!

Хамал с мстительной и ядовитой усмешкой пожал плечами, театрально разведя руки в стороны.

— Вы же настаивали… Вообще-то, дорогой Морис, запомните на будущее, умные люди настаивают только на лимонных корочках, иначе настой царапает горло…

Невера замутило, но он сумел взять себя в руки.

— Значит ли это, что никто из них не причастен к убийству?

Хамал высокомерно и зло улыбнулся.

— Это значит, что господин Ригель, присутствующий здесь, прав, когда думает, что убийца доволен содеянным, и не слишком обременён угрызениями совести и мыслями о совершённом. Мне не хотелось бы излишне смущать вас, Эммануэль, — продолжал мягче Хамал, обращаясь уже к Ригелю, — но должен заметить, что вы — единственный человек на курсе, в чьи мысли никогда не стыдно заглянуть.

Эммануэль смутился, опустил голову и потому не заметил, как покраснел Морис де Невер.

Глава 10. Бог весть — кто, но главное — как?

«В обществе нужно лгать, притом настолько тонко,

чтобы вас не заподозрили во лжи и не стали презирать,

как бездарного фигляра, затесавшегося в труппу отличных артистов».

Никола Шамфор.

У того, кто проводил бы с похорон Августа Мормо и Фенрица Нергала, была бы возможность убедиться в правоте слов Гиллеля Хамала. Но их никто не проводил, и оба они уединились в кабинете Мормо.

— «De Sagis et eorum Operibus», «Philosophia Sagaria», «De Pestilitate», «Amentium», — Нергал лениво читал названия толстых запылённых фолиантов, украшавших книжные полки кабинета Мормо. Хозяин кабинета лежал тут же, на тахте, глядя в потолок. — Чёрт возьми, Аугустин, ты, как я посмотрю, интеллектуал.

Мормо не был польщен похвалой.

— Заткнись, Фенриц.

— Ой, прости, я и забыл, что ты в трауре. Что-то долго не несут отбивные, я голоден, как волк, — Нергал в нетерпении выглянул в коридор.

— Ты — грубое животное, Фенриц. — Мормо перевернулся на тахте лицом вниз.

Нергал прыснул.

— Ну, что же поделаешь… — он налил в бокал коньяк и поглядел сквозь него на закат. — Кстати, я убежден, что, по меньшей мере, половина наших дорогих сокурсников уверена, что Лили укокошили мы с тобой — вместе или порознь.

Мормо не изменил позы и ничего не ответил. Дверь распахнулась, и слуги внесли подносы. Фенриц, повязав салфетку на грудь так, что сзади торчали огромные белые эрзац-уши, дублирующие его собственные, вооружился ножом и вилкой. Мгновенно расправившись с двойной порцией отбивных, стянув при этом ещё и солидный кусок свинины с тарелки Мормо, он отдал должное трюфелям и картофельной запеканке. Затем, памятуя мудрость Брийя-Саварена, что ужин без сыра, что девица без глаза, на закуску, pour la bonne bouchе, «на закуску», с тихим блаженным урчанием съел кусок нежнейшего сливочного сен-нектера величиной с кулак Голиафа и — потребовал кофе.

— «Paramirum», — прочёл он вслух название фолианта, лежащего на комоде. Подтянув к себе инкунабулу, углубился в чтение, методично чередуя коньяк и кофе, заедая их свежайшими булочками со взбитыми сливками.

— Фенриц… — Мормо неожиданно приподнялся, взглянув на Нергала воспалёнными глазами. — Кто это сделал?

Нергал допил коньяк и запихнул в пасть последнюю, десятую булочку.

— Не знаю. Послушай-ка, что говорит Парацельс о воздействии воли на расстоянии. «Что касается восковых изображений, создаваемых, дабы помочь воображению, замечу, что человек, желающий навредить своему врагу, может сделать это. Я могу заключить дух своего врага в изображение и потом ранить и калечить его воздействием моей воли, и таким способом тело моего врага будет повреждено и изувечено. Сила воли есть главное в медицине. Изображения могут быть прокляты, и наводить на тех, кого они представляют, лихорадку, падучую, апоплексию и смерть». Любопытно…

— Фенриц… — Звук и интонация голоса Мормо заставили Нергала обернуться. — Кто мог это сделать?

К счастью, Мормо не обладал талантами Хамала, и мысли Фенрица остались ему неизвестны. Нергал же искренне недоумевал. Поведение Августа было необъяснимым. Так горевать из-за какой-то рыжей шлюхи! Лили всегда напоминала ему дочку его кухарки Бетти, надоедливую дурочку, которую он как-то походя обрюхатил. Правда, Лили, надо отдать ей должное, никогда ему не надоедала, но в её смерти он не видел ни малейшего повода для скорби. Фенриц разорвал бы глотку всякому, кто обвинил бы его в этом убийстве, но, кроме смехотворной инсинуации Риммона, никто ничего не говорил. Отчего же не закусить с аппетитом, а валяться на тахте с ввалившимися глазами? Неужто… неужто Мормо был влюблён? Бред какой-то! Да такими Лили забиты все городские бордели, выбирай любую!

Что до того, кто мог убить эту кокотку, то не всё ли равно?

Однако делиться этими соображениями, бесспорно, не лишенными здравомыслия и сокровенного понимания жизни, Фенриц с Августом не стал, но придал своей физиономии вид задумчивый и глубокомысленный.

— Ну, давай поразмышляем. Митгарт прав, в нашем крыле постороннего бы заметили. Ты и я исключаемся. Мы расстались в шестом часу утра. Я завалился спать. Проснулся в два и пообедал. С трёх — со мной был Виллигут… хотя, конечно, он вполне мог прикончить её до того, как прийти ко мне. Но для чего ему её убивать?

— Зачем он приходил? Ему мало было ночной феерии?

— Да, представь. Но, помимо прочего, он хотел узнать, почему в мессах не участвует мсье Морис де Невер. Подумать только! Видимо, ему не всё равно, кто входит в его… э-мэ…святая святых. Этим он обидел меня, кстати, да-да, ранил в самое сердце. Я, конечно, не такой Купидон, как Невер, но не всё ли ему равно сзади-то? — Нергал попытался выразить недоумение, но физиономия его приобрела выражение издевательское и глумливое. — Мой жезл ничем не хуже неверова, это даже Лотти из «Фазанов» признала.

— Чёрт с ним. Кого ты ещё видел?

— Сейчас и не вспомню. А! Жидёнка этого тощего, Хамала. Тащился, доходяга, в библиотеку. Но какой с него убийца? — Нергал презрительно махнул рукой. — Святоша этот паскудный, Ригель, гулял с Невером. Руки чешутся превратить их физиономии в кровавое месиво, но я не верю, что это кто-то из них. — Внимательно слушавший его Мормо пренебрежительно кивнул. — Риммон и в самом деле был с девицами весь день в Шаду, я уточнил у конюхов. Патрик говорит, что в воскресенье уезжали Пфайфер и Грек с Ланери, но к нам через Конюшенный двор никто не проходил. А ты кого видел?

— Митгарта. Он прогуливался со своей жабой-сестрёнкой, да Вальяно о чём-то говорил около полудня в галерее с куратором. Чернявую эту видел, Патолс.

Нергал на мгновение поднял на него глаза.

— Это всё нам ничего не даёт. Её убить могли с шести утра, когда мы расстались, и до четырёх дня.

Мормо покачал головой.

— Нет, только с десяти утра.

— Ах, вот как… — Нергал попытался сделать вид, что он смущён, но у него мало что получилось. Впрочем, не слишком-то он и пытался. — Всё равно, пять часов — времени хватило бы любому.

— Если еврей прав, и нож вонзили в мёртвое тело, то… как её убили?

Фенриц задумался. А ведь верно, чёрт возьми. Как? Впрочем, эти мысли недолго занимали герра фон Нергала. Ночь была бессонной, день сумбурным — и вскоре он решил, что, вместо того, чтобы утруждать себя никому не нужными догадками, полезнее всхрапнуть.

А мысли у господина Нергала не расходились с делом.

Мысли же Бенедикта Митгарта были гораздо мрачнее, чем передал Хамал. Три поколения кутил-предков привели род к разорению. Сестра не знала истинного положения дел, но посвящать её он ни во что не собирался. Чёрная месса и последовавшее за ней известие об убийстве Лили помогли Бенедикту хотя бы на время немного отвлечься от мрачных помыслов. Но теперь они снова нахлынули мутным потоком. Последний выход оставался всегда — пуля в лоб, и дело с концом. И что мешает? Ничего. Он не любил сестру, не любил себя, не дорожил ничем. Даже оригинально будет — подряд две смерти в Меровинге! Дураки найдут связь, перепугаются до смерти. Никто не поверит в самоубийство, оставь хоть сто записок. Да и глупо думать, что он удостоит кого-то объяснениями.

— Мы разорены, Бенедикт? — От неожиданности Митгарт вздрогнул.

Он и забыл, поглощённый своими мыслями, что Хелла сидит здесь же, в тёмном углу. Он редко снисходил до бесед с ней, отделываясь односложными ответами и лаконичными фразами. Нет, Бенедикт отнюдь не считал ее недалёкой дурой. Ума-то как раз сестрице было не занимать. Имей она приличную внешность, например, как Эстель или Эрна, её можно было бы легко пристроить. Красота — бабский капитал. Но, увы…

— Почти. Мне неприятно говорить об этом, но, боюсь, приданого у тебя не будет.

— Ты думаешь, я не смотрюсь в зеркало? Мужа мне не найти и при миллионах.

Митгарт молча посмотрел на сестру. Впервые раздражение уступило место подобию жалости. Каково ей каждый день ловить на себе презрительные взгляды девиц и чувствовать мужское пренебрежение?

— Мы сможем оплатить учёбу? Может быть, мне стоит оставить Меровинг? Мы сэкономим.

— Пока не знаю.

— Не отчаивайся. Пуля в лоб — это не выход.

— С чего ты взяла? — Митгарт изумленно уставился на Хеллу.

— Ты несколько раз смотрел на нижний ящик шкафа. Там у тебя пистолет.

«Чёрт бы побрал сестрицу!»

Для Генриха Виллигута смерть Лили фон Нирах значила не больше, чем сухой осенний лист, слетевший с дворового вяза. В ночь после похорон в спальне Виллигута Морис де Невер обнял его, и Генрих ощутил игру мышц его массивных плеч. Властно подчиняя себе возлюбленного, Морис заставлял его буквально сходить с ума от наплыва страсти. Впереди маячила статуя Бафомета, что-то верещала рыжая Лили, в спине которой торчал огромный чёрный нож. Нергал и Мормо пытались вытащить его, а Риммон оттаскивал их самих. Митгарт, не обращая ни на кого особого внимания, расставив руки, пытался сделать балетное фуэте, но постоянно падал на толстый персидский ковёр.

Ещё до пробуждения Генрих понял, что это сон. Тяжёлые веки с трудом разомкнулись, и в глаза Виллигута хлынул поток света. Как это его угораздило уснуть средь бела дня?

Глава 11. Бриллианты

Не ставьте женщину между её долгом и нарядом.

Пифагор.

На фоне готического окна тонкой и хрупкой тенью замерла Симона. Эстель сидела за столом, и только нервные движения рук, теребивших салфетку, выдавали её внутреннее напряжение. После похорон Лили они не находили себе места. Их гостиная была общей с фройляйн фон Нирах, и о её похождениях они знали, ведь весьма часто она возвращалась за полночь, а порой и не приходила ночевать вовсе. Но смерть её страшно подействовала на обеих, испугав внезапностью и необъяснимостью. Симона в полной мере расслышала слова Хамала, и гораздо раньше Мормо и Нергала задала себе вопрос о способе убийства и его причинах.

— Эстель, нам нужно осмотреть спальню Лили.

Эстель с испугом посмотрела на подругу. Она поняла Симону, но мысль об убитой продолжала пугать её.

— Давай позовем Сирраха, — Эстель и сама не успела понять, как эти слова вырвались у неё. Бестрепетная отвага и неоспоримая мужественность Риммона показались ей сейчас куда большими достоинствами, чем поэтичность Ригеля и утончённая аристократичность Мориса де Невера. А, кроме того, как мил он был во время прогулки в Шаду! Кто бы мог подумать, что он может быть столь остроумным и галантным!

— Хорошо, — за спиной Риммона и Симона чувствовала себя спокойней.

За Сиррахом послали служанку Эстель, и он появился без промедления. Узнав, зачем его позвали, Риммон был одновременно удивлён и обрадован до дрожи. Зачем докапываться до причин смерти Лили, он, как и Нергал, не понимал, но Эстель сама, сама послала за ним!! Подумать только! За ним, а не за Невером! Риммон горячо поддержал идею обыска, хотя, надо сказать откровенно, поддержал бы любую идею, позволявшую ему быть поближе к Эстель.

С утра того прекрасного воскресного дня, когда он увидел нож, вонзённый в сердце Лили, Сиррах ощутил странную свободу, точно с рук и ног его упали кандалы. Он с изумлением почувствовал родниковую свежесть осеннего воздуха и точно вдруг вобрал в легкие бездонную глубину осенних небес. В повороте головки Эстель ему померещилось колебание цветка глицинии, а в криках улетающей птичьей стаи зазвенели скрипки. Пытаясь скрыть непостижимое внутреннее ликование, он ни на отпевании, ни на похоронах Лили не задумывался о причинах происшедшего. Слова Хамала его тоже ничуть не обеспокоили. Когда за ним пришла служанка Эстель, он, глядя на убывающую луну среди алмазной россыпи сияющих звезд, поймал себя на странном повторе трех строк и попытке подобрать к ним четвёртую. Поняв, что сочиняет стихи, Риммон на мгновение смутился, и даже слегка покраснел, но звенящее счастье продолжало распирать его и, улыбнувшись, он решил записать стихотворение. И вот — он снова был рядом с любимой, которая сама, сама послала за ним!!

Счастье распирало Сирраха.

Они закрыли засовом наружную дверь и приступили к задуманному. Открыть дверь спальни Лили оказалось делом несложным. Риммон только слегка налёг плечом на дверной косяк. Спальня выходила окном во внутренний двор, и огромный вяз, хоть с прореженной по осени листвой, почти не пропускал в неё свет. Симона зажгла лампу.

Кровать под балдахином. Шкаф. Комод. Маленькое трюмо с зеркалом в бронзовой оправе. Удивляло только количество пыли на комоде да большая, слишком уж заметная паутина возле окна над кроватью. Риммон подумал, что покойница могла бы приказать придать своей комнате и более жилой вид, но, вспомнив, что ночи она предпочитала проводить в чужих спальнях, решил, что ей и впрямь незачем было утруждать служанку. А может, паук успел похозяйничать здесь за то время, как Лили уже покоилась в могиле?

Риммон деловито выдвинул ящики комода, а за ними — ящик туалетного столика. Распахнул дверцы шкафа. Эстель и Симона осторожно заглянули внутрь. Шкаф был набит платьями, комод — обувью, а туалетный ящик — флаконами и коробочками косметики.

Риммон с изумлением оглядел трюмо Лили. Баночек и скляночек там было несметное множество. Зеленая фарфоровая чашечка со шнудой, белым кремом, который на щеках под воздействием воздуха сначала розовеет, а позже делается пунцовым и создает эффект яркого румянца, была опрокинута. В пузырьках, инкрустированных ракушками, светились лаки: японский золотой и афинский зелёный, цвета шпанской мушки, способные менять свой оттенок в зависимости от концентрации. Всюду беспорядочно громоздились баночки с ореховой пастой, восточными притираниями, маслом кашмирской лилии, а также бутылочки с земляничным и брусничным лосьонами для кожи лица. Рядом стояла китайская тушь и розовая вода. Вперемешку с щетками для массажа из люцерны валялись разнообразные приспособления из кости, перламутра и серебра наподобие щипчиков, ножничек, скребков, растушевок, лент, пуховок, чесалок и кисточек.

О, le femme, le femme…

…Риммон мысленно спросил себя, не подсыпала ли ему эта бестия какую-нибудь мерзейшую отраву в ту памятную ночь, но присутствие Эстель мешало его размышлениям на эту тему. Странно, но тягостное чувство, возникшее тогда и томящее всё это время, отпустило его… именно в день смерти этой потаскушки. Случайно ли это?

Но до чего всё же хорошо, что её прикончили! Риммон с трудом подавил распиравшее грудь ликование. Раньше у него темнело в глазах при одном воспоминании о Лили, и при виде её накатывала волна гневного отвращения, но влюбившись в Эстель, он получил ещё один повод опасаться рыжей лярвы, и вздрагивал при одной лишь мысли, что Эстель может узнать о его отношениях с Лили. Это, он понимал, чести ему в глазах синьорины ди Фьезоле не сделает. Смерть мерзавки избавила его от этих опасений, теперь он мог быть твёрдо уверен в сохранении тайны.

Настроение его улучшалось с каждой минутой.

— Нашли что-нибудь? — мелодичный низкий голос Эрны Патолс, подпиравшей дверной косяк, заставил всех вздрогнуть.

Первой пришла в себя Симона.

— Скорее, чего-то не находим, — Риммон, Эстель и Эрна молча смотрели на неё. — Где она могла хранить свои бриллианты?

— А они у неё были? — Сиррах часто видел на Лили какие-то побрякушки, кольца, колье и серьги, но и предположить не мог, что они настоящие и чего-то стоят.

Девицы переглянулись. На лицах всех троих промелькнула легкая тень презрения к этим ничего не понимающим в истинных ценностях мужчинам, но это было мимолетно. Все они знали, что бриллианты у Лили были, что они были настоящими и баснословно дорогими, а старинному колье в форме виноградной лозы с зеленоватыми, чистейшей воды камнями и вовсе не было цены.

Эстель заглянула под полог кровати. Симона — под подушки.

— Нет ли здесь тайника? — Риммон, перепачкав руку в пыли, отодвинул комод от стены и заглянул за него. — Тут только дохлая мышь, — сообщил он. Девицы, надо отдать им должное, даже не поморщились. — А в чём она их хранила?

— В чёрном ларце, окованном медью. Вот таком, — Эстель раздвинула ладони на десять дюймов.

Симона кивнула.

— В щель не засунешь. А под платьями в шкафу?

Эстель и Симона методично перебрали вещи Лили, выкладывая их на постель.

В пустом шкафу открылось потайное отделение.

Чтобы открыть его, Сирраху пришлось напрячься и просто изувечить замок. Увы, внутри была субстанция, способная заинтересовать только синьора Торричелли. Риммон, опустив лампу, заглянул под кровать, но и там не было ничего, кроме мусора и странного тёмного предмета, который, подтянутый шваброй, при ближайшем рассмотрении оказался старой домашней туфлей.

— Прошу простить меня, но куратор просил всех собраться в Центральной галерее через полчаса. Нет… уже через четверть часа, — Эрна Патолс всё же вспомнила, зачем она пришла.

Все проследовали в Центральную галерею.

Куратор отметил, что совершённое жуткое злодеяние взывает к отмщению, и гнев Господень непременно обрушится на его виновника, который пока impune abiit — остался безнаказанным, а затем сообщил, что в замке будет усилена охрана и после одиннадцати вечера студентам запрещается покидать спальни. Все недовольно зашумели, но куратор заявил, что таково распоряжение декана и обсуждению оно не подлежит.

Все разошлись, недовольно ворча, а Эрна Патолс направилась в библиотечный портал. Она не уставала корить себя за непростительную оплошность. Ну что она за дура! Что ей стоило сразу, едва стало известно о смерти Лили, пошарить у неё в спальне? Теперь время было упущено: кто-то озаботился этим раньше неё. Но кто? Она перебирала кандидатуры, но ничего не понимала. Приходилось смириться с очевидностью — кто-то оказался умнее и проворнее. Но у неё оставалась ещё одна возможность существенно поправить свои дела. Именно это и привело её в библиотечный портал.

Сейчас, остановившись недалеко от массивных дубовых дверей читального зала, она залюбовалась видом из окна. Правда, кроме омерзительной сырости и корявых полуголых ветвей старого вяза, пейзаж ничем не радовал. Но, задержавшись в портале на четверть часа, она добилась успеха в отношении подлинной цели своих манёвров — из библиотеки вышел Гиллель Хамал. Покойница Лили фон Нирах, ещё до того, как их отношения испортились безнадёжно, поведала ей, что этот тщедушный длинноносый юноша обладает состоянием, дающим ему возможность при желании купить Версаль.

Слова эти запомнились Эрне.

Гиллель не удивился, увидев мисс Эрну, и выразил своё восхищение этой неожиданной встречей и цветущей красотой мисс Патолс. Эрна со смущённым видом опустила длинные ресницы, её божественная грудь в вырезе платья слегка порозовела. За двадцать тысяч всё это уже сегодняшней ночью могло бы оказаться в его полном распоряжении, и Хамал давно знал это — из помыслов Мориса де Невера да и намеков самой Эрны. Сумма была ничтожна для него, и утереть нос мерзкому волкодлаку Нергалу, облизывавшемуся на Эрну, было бы неплохо.

Но мысли самой Эрны о том, как славно будет порыться в его вещах после того, как он уснёт, не привели Хамала в восторг. Не вдохновили его и размышления мисс Патолс о его мужских достоинствах, которые она оценивала, сообразуясь с его субтильностью, весьма невысоко.

Что бы ты, дура, понимала…

Но объяснить Эрне всю глубину её заблуждения он не мог, и потому, галантно улыбнувшись, Гиллель проникновенно поделился с ней своим беспокойством по поводу возможного провала на экзамене по немецкому языку. Да-да, он очень встревожен и все оставшиеся до него дни и ночи вынужден будет зубрить, как одержимый.

Хамал основательно взбесил Эрну, глаза её сверкнули. Сначала Невер, а теперь и этот? Что воображает о себе этот недоносок? Быть может, это простая скаредность? Говорят, все евреи жадны до одержимости. Похоже на правду. А может, этот червяк просто ни на что не способен? Есть ли там вообще что-нибудь в штанах? Тут она заметила, что дыхание Хамала стало короче и прерывистей, а глаза неестественно оледенели. Странный он какой-то. Может, слегка — того? Она с недоумением смотрела на побледневшего Гиллеля, но решила сделать ещё одну попытку.

Не позаниматься ли им вместе? Немецкий — её больное место, профессор Пфайфер говорит, что у неё сильный акцент. Надо поработать над произношением. Она могла бы зайти к нему сегодня, около полуночи. Он не возражает? Хамал не возражал. Он как раз договорился о совместных занятиях с Генрихом Виллигутом, и будет очень рад, если Эрна составит им компанию. Энтузиазм мисс Патолс к совершенствованию в немецком заметно поугас. Да-да, она, может быть, зайдет… Может быть… Так вот в чём дело!

Она чуть не плюнула с досады.

Хамал, наслаждаясь её возмущением мерзкими мужеложниками, от которых скоро житья никому не будет, улыбнулся ей на прощание почти сочувственно. «Die teuflische Hure! Пока среди баб встречаются такие мерзавки, как ты, лучше и впрямь слыть педерастом», ядовито подумал он, глядя вслед удаляющейся Эрне.

Несколько раз, внимательно читая мысли сокурсников и сокурсниц, он вставал в тупик при странностях мышления этой особы, склонной шастать в полнолуние по Меровингу, словно не замечая стен. По счастью, замки сейфов ей были недоступны, и Хамал любовно погладил рукой ключи от своих шкафов, закреплённые на поясе.

Мужская аморальность зло глумилась над женской безнравственностью.

Удаляясь в противоположную сторону, он неожиданно подумал, что за тридцать тысяч эта тварь может согласиться на его изыски, и даже позволить… но он не стал размышлять дальше, презрительно махнув рукой. Эрна вызывала в нём такое омерзение, что даже возможность удовлетворить за её счет свою извращённую похоть его не привлекала.

При этом ни Эрна, ни Хамал не заметили удвоившейся за время их разговора тени от колонны в библиотечном портале. Когда Хамал ушёл, она обрисовала густые пепельные волосы и аскетичную худобу Фенрица Нергала, бесшумно проскользнувшего затем в апартаменты Мормо.

Часть 3. Ноябрьское полнолуние. Луна в Тельце

Глава 12. Баб, что ли, мало?

Но где премудрость обретается? и где место разума?

Не знает человек цены ее, и она не обретается на земле живых.

Не дается она за вес серебра; не оценивается она ни золотом Офирским,

ни драгоценным ониксом, ни сапфиром.

Иов, 28,13.

Если бы глаз мог видеть демонов, населяющих Вселенную,

существование было бы невозможно.

Талмуд, Берахот, 6.

С похорон Лили минул почти месяц. Поздняя осень медленно вступила в Меровинг, золотисто-багряная листва осыпалась с древесных ветвей, ноябрьский воздух стал как-то призрачнее и прозрачнее. На настенном календаре Хамала чернела цифра «25». Гиллеля распоряжение декана нисколько не обеспокоило. Он и так просиживал в своей комнате дни и ночи напролёт. Осторожно перелистывал рулоны ветхих свитков, иногда что-то писал, иногда подходил к окну и долго смотрел в серое небо.

Приближение зимы почему-то всегда нервировало Хамала.

Он попытался успокоиться. Открыл тяжелый свиток, за который покойный отец заплатил несколько сотен гиней, наткнувшись на него в Лондоне. «Бог читает Талмуд стоя…» Пытался вдуматься в содержание, но понял, что это бессмысленно. Что-то коробило и мучило его, какая-то странная изнуряющая тоска тяготила и не давала покоя.

Что с ним?

Гиллель отложил свиток. Потом из запертого шкафа, дважды проверив запоры на двери, извлёк инкрустированную серебром шкатулку с надписью на древнееврейском. Погрузил пальцы в мерцающее сияние драгоценных камней. Он знал и чувствовал их, как никто. Собранные вместе, они одновременно околдовывали его и успокаивали. Он вертел в тонких пальцах ярко-зеленый хризоберилл, зеленоватый перидот и фиолетово-красный уваровит, блестящий сухо, как налет в винных бочках. Изумруды и рубины он не любил за излишнюю яркость. Топаз опошлился на мясистых мочках толстых лавочниц, жаждущих задешево увеситься драгоценностями. Только сапфир не продался. Токи его вод ясны и прохладны, но при свете лампы — увы, его пламя гаснет. Нравился Хамалу своим порочным свечением и цимофан, опалы хороши были неверностью блеска, зыбкостью тонов и мутью, но слишком обманчивы и капризны. Бриллиант хоть и завораживал Хамала, но, Боже, как он опошлился с тех пор, как им стали украшать свои руки торгаши. Все опошляется. Даже совершенство. Нет. Не то. Всё не то. Что-то услышанное совсем недавно вонзилось в душу, словно заноза, и мучительно ныло.

Хамал вспомнил встречу с Эрной. Мерзавка и шлюха. Он был задет и взбешен её мыслями о нём, но нет, понял он, не это угнетало его.

Гиллель погрузился в воспоминания. Три года назад он снял дом в Париже, и принимал у себя женщин в будуаре цвета индийской розы, сияние которого омолаживало кожу блудниц, поблекшую от свинцовых белил и увядшую от ночных излишеств. Он жаждал испить чашу самых ядовитых плотских безумств — но чертово неизбывное понимание самых потаенных мыслей последней из кокоток убивало его. Он перестал волноваться женщинами, однообразие ласк приелось и опротивело, тоска понимания сокровенного неизбежно одолевала его. Чувства его впали в летаргию, и только опуская на спину девки в лупанаре кнут и слыша её визг, он ненадолго оживлялся.

Хамал осознал наконец странное обстоятельство, ставшее причиной его внутреннего беспокойства. Митгарт вчера рассказал ему, что вытворил в борделе Нергал: привязал к кровати какую-то несчастную девку, издевался и чуть не запорол её до смерти, мадам Бове была в гневе, кричала, что тут ему не Париж, где можно позволить себе любую мерзость, но он заткнул ей рот оплатой по тройной ставке. Хамал ненавидел Нергала, но, слушая скабрезные и мерзопакостные подробности происшедшего, которые Бенедикт описывал с чувством и смаком, неожиданно почувствовал себя ещё хуже, чем после инцидента с Эрной.

Подумав немного, Гиллель тщательно запер шкатулку и спрятал её, потом осторожно выглянул в коридор. Тишину нарушали только завывания ветра да шорох обледенелых ветвей за окнами. Хамал замкнул дверь, прошёл несколько шагов и постучал в комнату Ригеля. Он был почти уверен, что Эммануэль у Мориса де Невера, но тот оказался у себя. Ригель выглядел утомлённым и немного встревоженным, но, увидев гостя, улыбнулся и жестом пригласил его войти.

Гиллель тоже улыбнулся.

— Я не отвлекаю вас, Эммануэль?

— Нет, я не занят. Вы хотели поговорить со мной?

— Да… — Хамал сел на краешек кресла. — …Кто вы по национальности, Ригель?

Ригеля вопрос не смутил, но заставил растеряться.

— Моя бабка была, судя по всему, француженкой, но, мне кажется, её муж, мой дед, был испанцем. А кто были моя мать и отец — я не знаю, но я говорю на испанском и понимаю по-итальянски и, возможно… — Он горестно пожал плечами. — Я рано осиротел. Но мое обучение здесь кем-то было оплачено. Мне так и не удалось узнать, кем. Хочу думать, что родителями.

— А я — еврей, вы знаете это?

Внимательно посмотрев на Гиллеля, Эммануэль кивнул.

— Разумеется. Морис говорил, что ваш отец был талмудистом, а дед — ювелиром. Но даже если бы он этого не сказал…в ваших глазах — синайская пустыня… — Он осёкся и улыбнулся растерянно и виновато. — Простите, я, кажется, обижаю вас.

Хамал улыбнулся. Гордый и высокомерный, ранимый и обидчивый, он нёс бремя своей национальности как хоругвь и клеймо одновременно. Но Ригелю, что бы тот ни сказал, Хамал, не понимая почему, прощал всё. Впрочем, в последнее время — понимал. Он ощущал какую-то непонятную тягу к этому странному юноше, чьи мысли были непостижимо высоки, а поступки зачастую просто необъяснимы. Его общество радовало Гиллеля, подавляло его хандру и успокаивало нервы. Он даже заметил, что немного ревнует его к Морису де Неверу, и сама их дружба вызывает его зависть.

Гиллель не собирался откровенничать с Ригелем и открывать ему душу, этого он не сделал бы ни с кем и никогда, но даже простая возможность поболтать с человеком, в чьем кристальном благородстве он был уверен, была сегодня необходима Хамалу. Кроме того, от Эммануэля ему не приходилось скрывать свои экстраординарные дарования. Он с удивлением понял, что это странно облегчило его душу — не приходилось напряженно думать, опасаясь выдать свои мысли. Хамал расслабился.

— Нет, не обижаете. Вы знакомы с Талмудом?

— Я слышал, что это несколько десятков томов. Отдельные фрагменты читал, попадались. А что?

— Знаете, у одного известного талмудиста я натолкнулся на утверждение, что Бог читает Талмуд стоя.

Ригель молча смотрел на Хамала и опустил глаза.

— Кощунственно и горделиво, говорите?

Эммануэль усмехнулся.

— Не говорю. Думаю. Вас эти слова больно задели.

— Да… Странно, что вы это поняли. А почему?

— Вам нравится мысль об избранничестве. Бог есть Дух, и вашему народу это открылось первому. Но, если вы избраны Им, Духом, то неужели — для теплого стойла и сытого пойла? Если всё сведется к Judenstaadt'у или к молочным рекам с кисельными берегами, то это пошло. А когда утверждающие так начинают говорить, что эта пошлость ещё и восхищает Бога-Духа…

— …то в их душах оскудела Любовь, как вы недавно дивно выразились? — глаза Хамала весело заискрились.

— Это сказано не мною. И не об этих душах. Просто вы… простите, я, в отличие от вас, не читаю мысли… но вы показались мне… все-таки…Человеком Духа.

Хамал бросил странный — долгий и внимательный — взгляд на Ригеля.

— В ваших устах это, как я понимаю, комплимент?

Ригель улыбнулся и кивнул.

— Человек Духа не совершит подлость, не унизится до трусости, не измажет себя низостью.

Хамал замер, и глаза его неожиданно потемнели.

— Да… Конечно… 35 глава Исайи. «Возвеселится пустыня и сухая земля, и возрадуется страна необитаемая, и расцветет как нарцисс», — со странным раздражением произнёс он. — Знаете, Ригель, если вы когда-нибудь согрешите, то только смертно… Я ведь это понимаю, я — выкрест.

— Вы крещены?

— Да, конечно, перед вами — раб Божий Гилберт, Жильбер. В Меровинг не примут внука еврея-ювелира, пока он не поцелует крест. Деньги за обучение — еврейские, заметьте, не отмывают, а меня — в купель с головой. Не надо, не надо, — он махнул рукой, заметив гневную реакцию Эммануэля. — Не сердитесь, я ведь на это согласился. Я добровольно отошёл от веры отцов, а что получил?

— А чего искали? Возможности поступить в Меровинг? — голос Ригеля неожиданно прозвучал резче. — Так вы — в Меровинге. Искали бы Истины, может быть, были бы в Истине.

— Как это Невер с вами общается? — вырвалось у Хамала. На миг он смутился и пожалел об этих словах, но тут же нашёлся. — Кстати! Он говорил вам, что у покойной пропали драгоценности?

— … Что?! У Лили?

— Да. Девицы, её соседки, решили, что в её спальне может быть что-то, указывающее на убийцу, позвали Сирраха и обыскали комнату. Риммон утверждает, что кроме истёртого тапка и дохлой мыши там ничего нет. А девицы говорят, что её камни стоили целое состояние. Не лгут, кстати. Многие её украшения сделал мой дед, Абрахам Хамал. — Гиллель хотел что-то добавить, но в это мгновение дверь, с грохотом ударившись о стену, распахнулась настежь.

На пороге, полуголый и разъярённый, похожий на мраморную статую любовника Афродиты бога Арея, стоял Морис де Невер. Его кудри шевелились, как змеи на голове Горгоны, огромные голубые глаза метали искры. Ригель и Хамал в изумлении поднялись. Невер с силой захлопнул за собой дверь, при этом простыня, которой он был обёрнут, свалилась на пол. Эммануэль смущённо отвернулся, а Хамал, напротив, внимательно вгляделся в Мориса и неожиданно расхохотался. Взбешённый Морис замер, а Хамал продолжал хохотать, рухнув в кресло, сотрясаясь всем телом, и то и дело вытирая выступавшие на глаза слёзы. Обмотав вокруг себя простыню, Невер плюхнулся на тахту и неожиданно тоже нервно рассмеялся.

— Прекратите, Хамал, — отсмеявшись, проговорил он, — и без вас тошно.

— Что случилось, Морис? — Эммануэль присел рядом.

Новый взрыв беспутного хохота Хамала помешал де Неверу ответить. Отдышавшись, Гиллель с издевкой процитировал:

— «Неприступный пока, мой Лигурин, щедро Венерою.

Одарённый, когда первый пушок спесь пособьет твою,

И обрежут руно пышных кудрей, что по плечам бегут,

тогда ты, Лигурин, в зеркало глянувши…»

Я люблю Горация, а вы, мсье де Невер?

— Я задушу вас, Гиллель!

— Что произошло? — повторил Эммануэль.

Хамал, всё ещё смеясь, зажёг несколько свечей, добавив света.

— Что! Этот вон понял уже…

— Я же не читаю твоих мыслей, Морис.

— Принимаю ванну, собираюсь обсохнуть и лечь спать. Вдруг из-за ширмы выскакивает Виллигут и лезет ко мне с поцелуями и признаниями в любви! Видели бы вы, что он пытался сделать! — Морис, трепеща, поморщился. — Мир как будто сходит с ума! Тоже мне — Гиацинт! А до чего гадок, и передать невозможно! Эти липкие руки, эти омерзительные губы… — Невер содрогнулся и неожиданно снова разъярился, — это мерзость!! Баб, что ли, мало? На кой черт мне его задница? — В ярком свечном пламени Морис выглядел таким неправдоподобно красивым, что, даже не имея никакой склонности к содомскому греху, любому хотелось бы прикоснуться к шёлку его золотых кудрей и погладить фарфоровую кожу. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что он — настоящий.

— Гиацинт… Вы-то уж точно Аполлон, мсье де Невер… — насмешливо заметил Хамал.

— Да будь оно всё проклято! Аполлон! Тот хоть за нимфами бегал…

— Кстати, не всегда…

Невер зло сплюнул.

— А что Виллигут? — Ригелю вся история показалась откровенно мерзкой.

— Откуда мне знать? Надавал я ему оплеух, вышвырнул в коридор, да и дело с концом! — Невер помолчал, и вдруг полушёпотом добавил, — весь месяц проходу мне не давал своими глупостями. Воистину, после l'Air Epais в него вселился дьявол…

Смех Гиллеля резко смолк, и голос прозвучал на октаву ниже.

— Откуда вы знаете о l'Air Epais?

— А вы?

Взгляды Гиллеля Хамала и Мориса де Невера скрестились, как две шпаги.

Неожиданно Морис вздрогнул, смертельно побледнел и, резко поднявшись на ноги, зашатался. Гиллель отпрянул, Эммануэль бросился к нему, но Морис отстранил его и замер, опираясь руками об стол. Кровь медленно прилила к его щекам. Он осторожно сел, глубоко вздохнул и несколько мгновений сидел с закрытыми глазами. Потом его глаза открылись — в них были недоумение и испуг.

— Что это со мной было?

Ответить ему никто не успел.

Вопль. Страшный, утробный, нечеловеческий вопль взорвал ночь и, прокатившись по аудиториям, коридорам, рекреациям и спальням Меровинга, звеня, опал на каменные плиты пола. Морис, Эммануэль и Гиллель в ужасе уставились друг на друга. Придя в себя, Ригель и Хамал ринулись в коридор. Многие спальни были уже открыты, в дверных проемах изумлёнными изваяниями застыли их сокурсники. В коридоре были Риммон и Нергал. Заспанный Митгарт стоял на пороге своей спальни. Дверь Мормо тоже открылась, и он выглянул в коридор.

— Кто тут орёт по ночам?

— Кричали там, — Риммон показал на выход из коридора.

У самого выхода оставалась закрытой только одна дверь — спальни Генриха Виллигута. Все нерешительно озирались, точно ждали повторения крика. Риммон медленно пошёл к закрытой двери. Все постепенно подтянулись за ним и столпились вокруг. Воспользовавшись этим, Морис де Невер незаметно проскользнул к себе и через минуту появился в толпе уже в домашнем халате. Гиллель Хамал ненадолго вернулся в гостиную Эммануэля и вышел оттуда с кочергой.

Риммон постучал в массивную дверь. Ни звука. Сиррах подергал ручку. Дверь была заперта.

— А точно кричали там?

— А где ещё?

— Ну, мало ли…

— Да ну вас всех, — Нергал раздвинул толпу. — Давай, Риммон.

Они с силой налегли на дверь, но тщетно.

— Митгарт, Невер, Мормо! Помогайте же…

Морис де Невер неподвижно стоял у стены в толпе и словно не слышал. Мормо сделал несколько шагов вперед, но его опередил Бенедикт Митгарт. Однако, выбить тяжелую дубовую дверь они не смогли и втроём. Они ещё стояли у двери, пытаясь отдышаться для нового штурма, когда Хамал, протиснувшись за их массивными спинами, вставил между замком и дверной рамой кочергу. Замок щелкнул, и дверь распахнулась. Хамал поспешно ретировался. Переступивший было порог Риммон замер, но напиравшие сзади сокурсники пропихнули его в комнату. Раскинув руки, Сиррах остановил их напор.

В трёх шагах от окна, возле стола, заваленного книгами и заставленного колбами, в чёрно-алой луже крови лицом вниз лежал Генрих Виллигут.

Глава 13. Ночное рандеву. «Чем я лучше Нергала?»

«Du bist noch nicht der Mann, den Teufel festzuhalten!» [5]

Был вызван куратор. Все подавленно молчали, стараясь не смотреть на распростёртое в крови тело. В комнате стоял спёртый воздух, в котором различимы были удушливые миазмы разложения и затхлая сырость погреба. Ригель отошёл к окну и, с трудом отодвинув заржавленный запор, приоткрыл раму. Хамал разглядывал книги и колбы на столе. Нергал и Митгарт шёпотом переговаривались. Риммон вышел, и лишь Мормо, сев на корточки около трупа, внимательно смотрел на покойника. Ноздри его трепетали. Морис де Невер, белее мела, стоял у стены с закрытыми глазами. В открытое окно светила луна, сияя, словно старинная монета червонного золота.

На Центральной башне пробило полночь. Пришли куратор, аббат Бриссар и декан. Труп перевернули, и вскоре обнаружилось, что кровь хлынула из ушей, рта и носа убитого. Нергал и Мормо унесли мертвеца в предбанник, где слуги, обмыв тело, не обнаружили на нём ни единой царапины. Все молча разошлись по своим спальням. По коридорам расползлась вязкая тишина. Морис де Невер и Гиллель Хамал, без слов понимая, что распоряжение декана сегодня можно безнаказанно проигнорировать, сошлись в гостиной Мориса. Молча выпили по бокалу мадеры. Никто не хотел начинать разговор, и в то же время оба понимали, что высказаться придётся каждому.

Хамал начал первым.

— Надеюсь, я буду правильно понят, если скажу вам, мсье де Невер, что меня немного тревожит возросший уровень смертности наших сокурсников в Меровинге.

— Если кто и способен разобраться во всей этой чертовщине, то это вы, Хамал. — Морис твёрдо посмотрел в огромные карие глаза Гиллеля.

— Увы, мой дар не оправдывает себя. Никто из тех, кто имел несчастье обнаружить труп нашего дорогого друга, не думал: «Ах, как здорово мне удалось всё это обстряпать!» Но в одном вы правы, Морис. Это действительно чертовщина, — Хамал вытащил из-за пазухи странную покривившуюся полураздавленную восковую фигурку величиной не более трех дюймов с белыми, словно у куклы, волосами. — Знаете, что это?

— Да, это волт. Я эти штуки знаю. Читал — в старых трактатах, в гримуарах да и Мормо рассказывал, — Морис де Невер внимательно посмотрел на Хамала. — Где вы это взяли?

— На столе у покойника. Под книгой. Надеюсь, никто не заметил, как я это прикарманил. Ведь в некотором роде — состав преступления, corpus, так сказать, delicti, — Морис молча разглядывал восковое месиво. — Обратите внимание, волосы белые, в голове фигурки — заржавленный гвоздь. Блондинов на курсе двое — вы и Виллигут. Ну, ещё Эстель, конечно, но фигурка-то мужская…

— Вы намекаете, что он хотел убить либо меня, либо… себя? С учётом того, что я сейчас имею счастье беседовать с вами, мсье Хамал, то получается, что своей жертвой он наметил — Виллигута? — Скепсис на лице Мориса был слишком явным. — Замечу, однако, что из всех способов самоубийства, о которых я когда-либо слышал, этот — самый необычный.

Гиллель не спорил.

— Да. Не стыкуется.

— А вы, извините мне это недоумение, мсье Хамал, вы сами-то верите в возможность нанести вред подобным способом?

Хамал пожал плечами.

— Я не верю в разум. Он судит подлости других, но оправдывает мои. Заметьте, те же самые. Я не верю в опыт. У меня около дома пруд. Я заходил в воду по грудь и пытался плыть. Мое тело было тяжелее воды, и я тонул. Но мой опыт лгал мне — ведь я видел тех, кто мог переплыть пруд. Я не верю и в Бога. Учитывая мой, возможно, лгущий мне опыт, Его и найти нельзя. Но Ригель нашёл, — он удивленно посмотрел в темноту. — Может ли злая человеческая воля нанести ущерб другому человеку? Во что тут не верить-то, помилуйте… А способ… Только глупцы полагают, что колдун — это безобидный экспериментатор-исследователь магических тайн природы. Кому они нужны, эти тайны? — Гиллель запрокинул голову, и его лицо приобрело выражение насмешливое и презрительное. — В основе любого процесса по обвинению в колдовстве лежал не трактат по практике заклинаний, а самый обыкновенный труп, Невер. Колдовство — это остроумная и тонкая уголовщина.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Колдовство как таковое существует в двух ипостасях. И первая — самая распространённая — криминальная. Допустим, вам нужно избавиться…ну, скажем, от Митгарта. Вы уже оповещены по определённым каналам — кухонным сплетням, что некая особа похваляется своими колдовскими талантами. Вы наведываетесь к упомянутой ведьме. Она принимает ваш заказ. Стоит это недёшево, но если Митгарт вам сильно мешает — вы раскошелитесь и авансируете старушку. На ваших глазах она производит довольно странные манипуляции, слепив из воска фигурку Митгарта и проткнув ее гвоздём. Вы в недоумении. Тем временем к Митгарту, по наводке старушонки, заглядывает человек — совершенно ему посторонний. Он может попроситься на ночлег, вручить письмо, а может и просто проникнуть в дом в отсутствие хозяина. Он пробудет там около трех минут и либо впрыснет определенный состав — отнюдь небезобидный — ему в вино, либо подменит его мыло на очень похожее, даже с той же степенью использования. Либо прыснет чем-нибудь на дрова у камина… Возможностей тьма. Он исчезнет, чтобы никогда больше не появиться. Через день, два, неделю — Митгарт попробует вино, разожжет камин или несколько раз вымоет руки.

Большего не потребуется.

Так или иначе, дело будет сделано, и Вы должны будете отдать ведьме оставшуюся сумму. Так лучше. Никто и никогда не сможет связать вас с этим преступлением. Но беда в том, что и вы — попались. Пока у ведьмы есть аналогичные заказы, вы — в относительной безопасности. Но когда поток клиентов иссякнет, о вас вспомнят. Ведь вы все-таки можете кое о чем догадаться и выдать убийц. К тому же — если вы состоятельны, то и это обстоятельство может стать решающим и роковым. И потому — с вами вполне может произойти то же самое, что и с Митгартом. Момент вашей смерти подстерегут, и дом обыщут. Все ценности перекочуют в подпол к милой старушке. Вот и всё колдовство. И что в этой схеме вызывает ваше недоверие?

— Вы говорили о двух ипостасях…

— Колдовство в его второй — демонической — ипостаси будет ещё менее безобидным. В этом случае вы столкнётесь не просто с убийцами, холодными и расчетливыми, а с убийцами безумными. Для начала ознакомьтесь с самыми обычными составами демонических зелий, используемых не для отравления, а для собственных нужд. Это афродизиаки, галлюциногены, наркотики и яды, чье действие — втиранием в кожу — было гомеопатическим. Но регулярное их использование делало свое дело. Ну, а когда подобное наркотическое умонастроение, а точнее, умоисступление, охватывало целые деревни… — Гиллель усмехнулся. — Я начал понимать, почему Инквизицию называли Святой.

Кроме того, подумайте, мсье де Невер, кем должна быть женщина, готовая следовать, ну, например, рецепту, на который я наткнулся в трудах чернокнижника Иоахима Вюртенбергского. «Выкопай в полночь на погосте в начале месяца Рыб отверстие в свежей могиле…». Дальнейшее, в принципе, неважно. Как, по-вашему, много ли женщин решится в конце февраля провести ночь на кладбище? Я бы не пошёл. Мужество, неустрашимое и бестрепетное — неотъемлемая черта истинной ведьмы. Добавьте сюда её одержимую убеждённость в том, что никаких нравственных запретов не существует и нетрудно понять, чем чревата встреча с подобным существом. Станьте у неё на пути — и с вами никто не станет церемониться. Эти особы куда более страшны, чем их «криминальные» товарки. Такие творят зло не столько из-за денег, сколько из удовольствия убить и упоения своим могуществом и безнаказанностью.

Морис удивлённо улыбнулся.

— Вы, Хамал, как я посмотрю, настоящий демонолог.

— Ну что вы, Морис. Я просто думал над тем, что читал.

— Ну, а с чем мы имеем дело в нынешнем случае?

— Увы. Не постигаю. Я-то, вы же понимаете, однажды прочтя мысли херра Виллигута, не испытывал никакого желания углубляться в эти анналы… точнее, анальные отверстия его раздумий. Я не ханжа, перепробовал многое и многим пресытился, но в этой мерзости есть нечто для меня принципиально неприемлемое, с какой стороны не глянь, n'est-ce pas? — мсье де Невер с готовностью кивнул, давая понять, что целиком и полностью разделяет высокие взгляды своего собеседника, Хамал неожиданно отвлёкся, — этому ублюдку Нергалу вон — всё равно. Но я — не Нергал! — Хамала передернуло. Он на мгновение умолк, помрачнел, но тут же поспешил вернуться к обсуждаемой теме. — К тому же проговариваемые Виллигутом заклинания на ваш счёт заставляли меня думать, что он обладает некими возможностями добиваться того, что ему нужно. Не понимаю, почему вы этого не чувствовали. Я же все мои усилия направлял на то, чтобы неизменно оказываться как можно дальше от него. Так что, — обобщил он, — я, в общем-то, плохо знал покойника. Но то, что он приколдовывал, очевидно. Есть такое явление, я читал о нём, когда заклятие, убив намеченную жертву, бьёт и по колдуну. Но этому посвящены целые главы чернокнижных инкунабул, и все знают, как отводить от себя возвратный удар. Речь идет, замечу, о демонических, а не о криминальных вещах. Но всё это не объясняет происшествия с Виллигутом. Вы сами-то с волтами не экспериментировали?

— Нет, никогда, вы же знаете.

— Я знаю, что вы об этом думаете. А что делаете — не знаю. Кстати, вы уже научились защищаться от меня, не правда ли? Вы концентрируете мысли на невинных вещах либо отрешаетесь от всего… — Хамал медленно допил мадеру и высокомерно усмехнулся.

Насмешливая улыбка Хамала задела мсье де Невера.

— Гиллель, вы считаете меня подлецом? — Он посмотрел на Хамала в упор. — Вы намекали на это тогда Ригелю…

Хамал отмёл это обвинение.

— Нет. Не намекал, вздор это всё, — твердо заявил он, снова наполняя бокалы. — Я всего-навсего отметил чистоту его мыслей, а вы восприняли это как упрёк себе. Я вас ни в чём не упрекал. С чего бы?

Невер опустил глаза. Костяшки его сжатых пальцев побелели.

— Да… — хрипло проговорил он наконец. — Знаете, когда я, крадучись, вылезаю из грязных притонов и борделей, то всегда думаю, что это в последний раз. Есть необоримые вещи или я просто слаб? Моя любовь к женщинам…

— Не обманывайте себя, Невер, — насмешливо перебил Хамал, отмахнувшись от слов собеседника, как от навязчивой мухи. — Вы не любите женщин. — Морис пронзил Гиллеля изумлённым взглядом. — Да-да, уверяю вас, это так, что бы вам самому не казалось по этому поводу. Женщины раздражают вас глупостью, пустотой и визгливостью. Вы любите своё наслаждение, а его источник вам, в лучшем случае, безразличен. Я скажу вам больше. Вы не хотите, чтобы вас любили. Это даже феноменально, — спокойно продолжил он, пригубив вино и насмешливо глядя на растерянного собеседника. — Дело вот в чем, я объясню. Не будем говорить о тех женщинах, которые не продаются. Такие даже мне не по карману. Но остальные — разнятся. Есть, знаете, особый тип, — замужних и считающихся порядочными — за значительную сумму готовых на что угодно. Любое ваше предложение, самое гнусное, будет рассмотрено, предложи вы пятьдесят тысяч. Уличные женщины или актриски мне иногда отказывали, а эти — никогда. Для развратного человека наивысшая пикантность заставлять эту «приличную» даму делать лишь то, что можно потребовать от самой отъявленной проститутки. Одна такая согласилась, помню… тьфу, я же не об этом… Так вот, такие оценят только содержимое вашего кармана. Но есть богатые богемные гурманки-демимондентки, которые способны оценить содержимое ваших штанов. С несколькими такими я сталкивался в Люксембурге, в забавном тайном обществе «Янтарная ящерка». В основном — богема и иногда особы повыше. Приапические оргии, клянусь. Там мужчину пробуют «на язычок» одуревшие от шпанских мушек эротоманки… А, я опять сбился. А о чём я? Ах, да! Бордельные же девочки, как ни парадоксально, способны оценить содержимое… вашей души. И заметьте, Морис, вашу душу они оценили высоко. И это притом, что, когда Риммон, помнится, сказал вам, что девочки думают, что вы — переодетый принц инкогнито, вы сами подумали… помните?

Морис недоумённо посмотрел в глаза Гиллеля. Он абсолютно не помнил пустую бордельную полупьяную болтовню, фразу же Риммона, о которой говорил Хамал, вспоминал как сквозь туман — неотчетливо и расплывчато.

— Нет… А я что-то подумал?

— Да. В этом-то вся прелесть! Вы изумились сказанному. Но не глупости про принца, а факту, что девочки… что-то думают. Вас это изумило! Я полночи после хохотал. В этом смысле, вы, мсье де Невер, хуже Нергала. Он, как ни странно, видит в них людей, жаждет популярности и признания, и даже… извините, Морис… хочет, чтобы его любили. А вот вы — не хотите. Любая душевная связь с женщиной только обременяет вас, а все потому, что сами женщины вам противны. Соитие с женщиной для вас сладостно, но её присутствие рядом — невыносимо вам. Вспомните, кстати, эту чернявую чертовку, Патолс. Вас ведь тоже, как я понимаю…м-м-м… пытались очаровать? Двадцать тысяч, не так ли? Так вот, вы вспоминаете о происшедшем тогда с удовольствием, Морис, хотя и вели себя, судя по её мыслям, как настоящий маркиз де Сад! Ведь ваше наслаждение от этой флагеллации тогда зашкалило, и остановились вы чудом… — Лицо Мориса де Невера свела судорога. Он ничего не ответил. — Скажу откровенно, как попу на духу, — завидую. Тоже с наслаждением отхлестал бы мерзавку по ягодицам. Рафинированнейшее возбуждающее, n'est-ce pas? В «Серебряном пауке» я выпорол однажды бабёнку, верещавшую как поросёнок… — Он сладострастно причмокнул, — впрочем, что я сбиваюсь всё время?

— Я не наслаждался, Хамал. Я злился, только и всего.

— Боюсь, что это не так. Нет-нет. Наслаждались и ещё как! И именно потому, что — не любите женщин как таковых. Вы проявили себя впервые в подлинном своём чувстве. — Гиллель рассмеялся и опять наполнил бокалы. Он уже слегка опьянел. — Впрочем, вы правы. Вы не наслаждались — вы блаженствовали и ликовали, упивались и трепетали от восторга.

По губам Мориса де Невера вновь промелькнула судорожная улыбка. Он покачал головой, и снова нервно усмехнулся. Чёрт бы подрал этого всезнайку. Гиллель же продолжал:

— С вашей внешностью, мсье де Невер, вы легко могли бы повторить путь Казановы, но для этого женщин и впрямь нужно любить.

— Его лавры меня не прельщают, — поморщился Невер.

— Заметно. К тому же, надо отдать вам должное, вы куда умнее этого итальянского жеребца. Но сути дела это не меняет. Я — временами похотлив… ну, сведет иногда, знаете, зубы, а так…плевать. — Он слегка поморщился. — Особым успехом не пользуюсь. Женщины не любят умных мужчин. Оно и понятно. Кошкам не нравятся слишком осторожные крысы. Риммон — тот страстен, при этом обожает саму женственность, упивается ею, Нергал — развратен, но вы — просто блудливы. На вашем месте я бы удовлетворялся…

— Хамал, умоляю!

— Умолкаю, — шутовски бросил Гиллель.

Морис де Невер надолго замолчал. Смерть Виллигута, столь необъяснимая и внезапная, выбила его из колеи. А перед Хамалом, ошеломлённый и растерянный, он чувствовал себя совершенно беззащитным, точно голым. Он понимал, что своими язвительными выпадами тот мстит ему за догадку о его удивительных способностях, и в то же время ему почти нравилось слышать от Гиллеля то, в чём он едва смел признаться самому себе. Морис ощущал какой-то мучительный нарыв в душе, и безжалостные слова Гиллеля вскрывали его, точно скальпелем. Но, хотя Хамал безошибочно читал самые потаённые его мысли, он не видел того, что было подлинной мукой Невера. Этого не видел никто, и сам Морис, пытаясь постичь причины своей скорби, угнездившейся в сердце в последние месяцы, тонул в липких и зловонных пучинах, терялся в тёмных провалах и смрадных безднах своей души.

— Да. Вы, наверное, правы. — Он сжал руками виски. — Но я не могу с этим покончить. Я слаб, — его лицо исказилось, он потерянно и жалко улыбнулся. — Эммануэль сказал бы, что я слабостью оправдываю собственную похоть…

— О, вы, я вижу, уже судите себя его словами…

— Он — единственное, что мне по-настоящему дорого. Он… — лицо Мориса странно напряглось и застыло, — он умеет любить. Вы говорите, я не хочу, чтобы меня любили? Может быть. Не знаю, чего я не хочу. Но знаю, чего хочу, я хочу — любить. И знаете, Хамал, если Эммануэль останется со мной, я… научусь любить и я — найду Бога.

— Бога?… — Хамал странным, долгим взглядом пронзил Мориса де Невера. — Я где-то слышал, что интерес к богоискательству уже есть действие Бога в человеческой душе. Я как-то о Боге не думал… А знаете, мне понравилось, что вы в ответ на мои попрёки не прибегли к излюбленному аргументу подлецов: «А вы-то, мол, сами!» У вас и в мыслях того не было. Спасибо. Ведь должен признаться, мои собственные представления о женщинах — куда пакостнее ваших. Скоро сам остановлюсь на целомудренном детском самоудовлетворении, ей-богу… — Он вздохнул. — Но поверьте, Морис, знай вы, подобно мне, мысли самих женщин… — Хамал помрачнел и перешёл на шёпот. — Этот мерзавец Нергал, волкодлак чертов, — просто свинья… но в последнее время я действительно способен быть мужчиной только в кромешной темноте. Не могу возбудиться, читая, что она думает. Это мерзость, Морис… Хочется изнасиловать и избить…

Морис поднял глаза на Гиллеля.

— Вы это серьёзно?

— Да, но, боюсь, эти потаскушки только об этом и мечтают…

— Да нет же… я о Нергале. Почему… волкодлак?

— Что? А… Да. А вы и не знали? Да, уверяю вас, он — оборотень-вервольф, а Мормо — вампир.

Морис де Невер вздрогнул и побледнел.

— Вы…ш-ш- шутите?

— Да нет. С чего бы? — Хамал недоумевал, совсем забыв, что не все читают мысли собеседников. — Но вы не бойтесь: они не безумны и понимают, что афишировать подобные склонности здесь опасно. Они удовлетворяют свои аппетиты за пределами замка. В этом смысле просто остерегитесь выходить из Меровинга в полнолуние — и только. Это не сущностно. Но вы сбили меня. Я же о другом.

Побледневший Невер медленно приходил в себя. Сомневаться в истинности сведений Хамала оснований не было, но сами сведения своей неординарностью завораживали и ошеломляли. Гиллель же продолжил было рассказ о своих мужских проблемах и женских мерзостях, но, неожиданно взмахнув рукой, перебил себя.

— Тьфу! А ведь до чего странно! Стоит двум мужчинам сойтись вместе, с чего бы ни начался разговор, обязательно свернут на баб!.. Но не могу не поведать вам забавнейшую историю одной девственницы, — продолжал он. — Услышал летом от одного знакомого в лупанаре. Пока не забыл. Впрочем, это настолько прелестно, что, надо полагать, запомнится. Так вот, дочь одной разбогатевшей дамы полусвета промышляла в течение семи лет — с тринадцати до двадцати — любопытным промыслом, позволяющим сохранить невинность, умудрившись при этом пропустить через… м-м-м… задний проход свыше тысячи мужчин. Желающие находились постоянно, несмотря на немалую цену. Закончилось всё пышным бракосочетанием с состоятельным джентльменом, которому в дар была принесена непорочность и солидное приданое, заработанное в поте м-м-м… известного места. Приехавший поздравить новобрачных старший брат молодожёна с изумлением узнал в невестке привычный объект своих… высоких чувств, стоивший ему к тому же солидной части семейного капитала. Он пригрозил новой родственнице, что выдаст её мужу, и принудил к бесплатному оказанию ему прежних услуг. При этом, заметьте, он был настолько порядочен и благороден, что никогда не покушался на то, что принадлежало брату как мужу. Всплыло всё случайно. Проболтался старый камердинер, неоднократно наблюдавший всю церемонию через замочную скважину гардеробной…. В чудном мире живём, в чудном, ей-богу… В нём — если девственницы, то ложные, а если педерасты, то, как назло, настоящие. Да-да. Мир de vrais pedes et fausses vierges.

Морис де Невер вдруг поймал себя на том, что, несмотря на проговариваемые собеседником пошлости, он любуется Гиллелем. Густые чёрные кудри, словно руно, обрамляли бледные впалые щеки, а громадные, широко расставленные глаза под тяжелыми складками век искрились каким-то загадочным потаённым блеском. Древняя, даже не голубая, а скорее, индиговая кровь пульсировала в этих венах, гнетущей мудростью Екклесиаста веяло от этого лица. Даже линии носа с причудливо вырезанными ноздрями напоминали Морису буквы иврита. Он подумал, что такое лицо могло быть в юности у Христа, если бы ни это странное, инфернальное свечение глаз…. Или — у Иуды… если бы ни глубина в чёрных провалах зрачков, казавшаяся вообще лишенной человеческих чувств. Он отметил про себя, что Хамал, оказывается, развращён и искушен ничуть не меньше, а, возможно, и куда больше его самого, но эта мысль мало его утешила.

— Но хватит. Действительно, что я всё о мерзостях? — прервал сам себя Хамал. — Судя по вашим мыслям, я кажусь вам отродьем дьявола, n'est-ce pas? Боюсь, что равно не гожусь ни на роль Христа, ни на роль Иуды. Если ваше амплуа premier amoureux вполне определено, то я своё ещё не нашёл, — лицо его порозовело.

Он был польщён мыслями Невера и вдруг перестал сожалеть, что его тайный дар стал известен им с Ригелем. Это, в принципе, не страшно. Он знал, что его не выдадут, а, кроме того, у него впервые появились собеседники, от которых не нужно было таиться и обдумывать в разговоре каждое слово. Но с Ригелем полная откровенность была немыслима, с Невером же скрывать себя и свою сущность нужды не было. Хамал потому и был столь словоохотлив сегодня. В кои-то веки можно было выговориться. Кроме того, и он с благодарным чувством отметил это, ни у Невера, ни у Ригеля никогда даже в мыслях не мелькало ничего антисемитского. Сейчас, неожиданно осознав, что нравится Морису, Гиллель был смущён и растерян. Он не привык читать в мыслях собеседника хоть что-то лестное для себя.

Он улыбнулся и расслабился.

— Однако, вы не ответили давеча на мой вопрос. О l'Air Epais…

— Ну, вы тоже не блеснули красноречием. Я о нём читал в нергаловой книге, а после мы с Ригелем случайно на него натолкнулись, — Морис коротко рассказал об их ночном приключении. — А вот вам-то откуда всё известно? Стояли внизу у гроба и подпевали? Я пытался разглядеть участников, но эти чертовы маски и мантии…

Хамал насмешливо покачал головой.

— Не трудитесь, Морис. Меня там не было. Я прочёл всё по мыслям Нергала и Мормо. Их мысли, особенно с перепоя после Чёрной мессы — о, это Песнь Песней! Нет, дорогой Морис. Сам я — плохой адепт вашего христианского Бога, но это не основание для целования зада вашего же христианского дьявола. Азазеллу — козлы. Не понимаю, почему я должен быть в их числе? Назовите это гордыней, но я не считаю себя глупцом. Иногда даже являю проблески подлинного интеллекта. Кстати, вы заметили странность…

— Странность?

— Да, назовём это так. На курсе вообще нет глупцов. Дьявольские духовные искажения — есть и, боюсь, тут мы с вами — не исключение, а вот глупцов нет. А жаль, кстати. Глупец не умеет скрывать свои пороки, умный же превратит их в основополагающие принципы, оправдывающие любую подлость. Вам будет трудно поверить мне, Морис, но покойник Виллигут был весьма умён, и если бы его ум не состоял на службе у его же содомских прихотей… К тому же… вы не знаете немецкий?

Морис отрицательно покачал головой.

— Я-то сперва предположил, что его родовая фамилия переводится как «добряк Вилли», а оказывается, я сужу по экслибрису на его книгах, в веках она звучала как Willgott — Бог воли.

— Бог воли?

— То есть — дьявол. Так что для него l'Air Epais был, возможно, обретённой родиной духа.

— Чёрт меня подери, я признаться, думал, что после того, как Нергал ублажил-таки Генриха, я избавлюсь от его надоедливых приставаний. Неужто ему Фенрица мало было?

Гиллель неожиданно прыснул со смеху.

— Тут уж я могу просветить вас в полной мере, мсье де Невер. Нергалу, в общем-то, всегда было абсолютно всё равно, куда ткнуться, но он не содомит и предпочитает женщин. Виллигут надоел ему, и Фенриц сыграл с ним третьего дня изуверскую шутку, велев приготовить на их «любовный» ужин салат с солеными огурцами, молочный коктейль и торт с масляным кремом. Не доверяя проверенным народным рецептам, он заказал в Шаду у аптекаря кварту слабительного, смешал коньяком — и всем этим угостил Генриха. Цель его была проста — он просто хотел несколько дней отдохнуть от его навязчивости. Три дня он и отдыхал…

Морис против воли тихо рассмеялся.

— Родина духа обернулась мачехой?

Хамал кивнул и вдруг помрачнел.

— Эммануэль сказал, что я — по его мнению, Человек Духа. Если только предположить, что духовность придаёт мерзостям оттенок некой гармоничной завершённости, так сказать, одухотворяет их? Но, боюсь, он говорил о другом. Если же то, что тебе воздают, больше того, что ты есть, нужно либо стать выше, либо — исчезнуть совсем. — И увидев, как побледнел де Невер, Хамал поспешил заметить, — это я о себе, Морис.

Оба надолго замолчали.

— Я вначале полагал, что Эммануэль наивен, — проговорил наконец Невер, — Чист и наивен. Потом понял, что просто чист. Он не понимает многого именно по кристальной чистоте, но ведь всё, что он не понимает — просто мерзость. Не понимать мерзости! — Лицо Мориса де Невера исказилось, и Хамал впервые рассмотрел, как он истомлён и измучен. — А я? Есть ли на свете мерзость, которой бы я не понимал? Вы правы, Хамал. Чем я лучше Нергала, с которым мы сталкиваемся в одних и тех же смрадных притонах? Странно как раз то, что я цепляюсь за Ригеля, так боюсь упасть в его глазах. А ведь, узнай он обо мне всё, он, наверное, просто пожалел бы меня.

— Ну полно вам, Морис… — Хамал поднялся. — Пора. Хотя знаете, вы все-таки не правы, — вдруг заметил он, вернувшись от порога. — Не думаю, чтобы это было значимо, но все-таки вы — лучше Нергала. Вы осознаёте свои бордельные вояжи как гнусность, а наш дорогой Фенриц уверен, что его инфернальные проделки — абсолютная норма. Умение назвать мерзость мерзостью, пожалуй, и есть основной признак нравственности, подлец же всегда скажет, что всё распределяется по гауссиане, а мерзостей не существует как таковых. Покойник Виллигут, кстати, именно так и высказывался.

Он ушёл. Морис задвинул засов и сел на кровать. Потом тихо опустил голову на подушку и лёг. Его глаза неожиданно увлажнились, и сквозь слёзы он долго смотрел на чёрное звёздное небо.

Глава 14. Странного много

«На Броккен ведьмы тянут в ряд. Овес взошел. Ячмень не сжат.

Всей кавалькадой верховых, чертовок, ведьм и лешачих!»

И.В.Гёте «Фауст».

Возросший уровень смертности в Меровинге тревожил не только Хамала. Декан факультета был весьма обеспокоен. Взволнованы были и наставники. Правда, двое из них — преподаватель латыни профессор Рафаэль Вальяно и куратор Эфраим Вил сохраняли странное спокойствие, расположившись у окна в деканате и лениво передвигая по шахматной доске фигурки из слоновой кости.

Экзальтированный и впечатлительный профессор Франсуа Ланери был особенно изумлён тем, что подобное могло произойти в древних стенах Меровинга. Преподаватель греческого, профессор Анастасиос Триандофилиди снобистски отметил тот негативный факт, что, несмотря на дороговизну обучения, в университет всё же проникают достаточно странные субъекты. Кто такой этот Виллигут? Его фамилия не значится в Синих книгах. Откуда он, спрашивается?

Его поддержал профессор Реджинальд Уильямс, читавший курс английской литературы. Да, происходит чёрт знает что. Практически все на курсе — сироты. Хорошо хоть — далеко не нищие. Но много странного, да. И физиономии какие-то порочные и любви к искусству ни на грош. Профессор Ланери не согласился. Нет-нет. Есть всё же приятные исключения. Он вспомнил Мориса де Невера. Вот уж воистину, дивная поросль лозы цветущей! Красавец. Умница. Как глубоко знает и чувствует историю!

— Странного много, — вернулся к теме разговора профессор Вольфганг Пфайфер, — местные жители как с ума посходили. Уверяют, что видели в окрестностях Меровинга огромного волка. Говорят, что это он зарезал трёх пастухов. У покойников взрезано горло, но все трупы обескровлены и похожи на мумии. И исчезает он-де всякий раз около замка. Чёрт знает что. А ещё говорят, что какая-то фурия носится над замком на метле. Видели и какой-то странный призрак, проходящий сквозь каменные стены. Оголтелые глупцы. Простонародье, тупое мужичьё, что с него взять?

Профессор Вальяно передвинул белого ферзя на соседнюю клетку и молча посмотрел на куратора. Эфраим Вил задумался. Его согнутая в запястье рука с длинными тонкими пальцами и острыми ониксовыми ногтями хищно нависла над рядом чёрных пешек.

Между тем в ночь гибели Виллигута бодрствовали не только Хамал и Невер. Не спал и Риммон. Бродя в Нижнем портале, обдумывая происшествие с Виллигутом, Сиррах устроился на скамье под облетевшими вязами, стараясь увидеть освещённое окно спальни Эстель. Нет. Ему не померещилось. Неожиданно он заметил её на балконе. Её белокурую головку нельзя было спутать ни с чем. Эстель оказалась на перилах и… вдруг взмыла в ночное небо. Чёрный изящный силуэт пышноволосой женщины на метле был отчетливо различим на золотом фоне лунного диска. Через несколько минут она вновь мелькнула среди полупрозрачных ночных облаков, устремилась назад к балкону и тут, наконец, заметила Риммона. Испуганно вскрикнув, юркнула в окно спальни.

…Распахнув двери своей гостиной, Риммон резко свернул к буфету. Налил стакан вина и залпом выпил. Налил ещё и выпил снова. Кровь ощутимо пульсировала в жилах Сирраха. Руки тряслись. Стучало в висках. Дыхание сбивалось. Ноги странно ослабели. Он любит ведьму. Самую настоящую ведьму. Он налил ещё один стакан и вновь осушил его, не почувствовав вкуса. Да, ведьму.

Риммон прошёлся по гостиной. Немного успокоился. Дрожь в ногах постепенно прошла. Дыхание выровнялось. Да, ведьму.

С размаху Сиррах плюхнулся на диван и глубоко вздохнул.

А, собственно говоря, чего он так разнервничался? Столько вздора про них говорят! Но… если правда, что они могут любить только инкубов… Нет, это чепуха. Она… любит… будет… любить его. Он уверен… Почти…уверен. Нет. Это всё бредни. Риммон пожал плечами. Инквизиции уже нет. Пусть себе летает…

«Ничего себе — пусть! — всколыхнулся он снова. — Зима на дворе! В одной рубашке! Простудится, сляжет! А если упадёт?! А если кто увидит? О чём только думает?! О, le femme, le femme…»

Риммон вскочил и поспешил в женский портал.

Эстель спряталась за портьерами спальни и тряслась в беззвучном плаче. Её мать убили селяне, сшибли поленом в воздухе и затоптали ногами, крича, что она ведьма. И дернула же её нелегкая! Почему она не утерпела? Неумолимая и неконтролируемая сила полнолуния всегда путала её мысли. Она вдруг становилась каким-то совсем иным, безумным и неуправляемым существом. Небо манило её, метла начинала приплясывать и кружиться около неё. Пересилить этот мощный зов ночного звездного неба и белого лилейного лунного сияния она была не в силах. И надо же было… Он видел всё. Он всё понял. Не мог не понять. Это конец.

Она вспомнила вдруг глаза Риммона, изгиб губ, привычку откидывать волосы со лба. Её власть над ним, которой ей порой так нравилось забавляться, его прерывающееся дыхание и темнеющий, словно от вина, взгляд, когда он смотрел на неё… Неожиданно она осознала, насколько успела привязаться к нему. При мысли, что теперь она потеряет все это, её сердце болезненно сжалось. Да, теперь Риммон уйдёт. Надеяться не на что. Рыдания сотрясали её хрупкое тело.

Ей захотелось умереть… Или убить его… или уничтожить весь Меровинг…

Его приближающихся шагов она не услышала и встретилась с ним глазами лишь, когда он отдёрнул штору.

Да, он всё понял. Не мог не понять. Риммон долго молча смотрел в заплаканные голубые глаза, ставшие от слёз почти бирюзовыми. Молча обнял хрупкие плечи. Поцеловал высокий бледный лоб, и его чёрные пряди впервые перемешались с её белокурыми локонами. Прижал к себе. Долго гладил по волосам. Слёзы Эстель высохли. Спрятав лицо у него на груди, вдыхая исходящий от его сюртука запах сигар и пороха, ощущая тепло его тела и согреваясь в нём, она ликовала.

Симона была права! Он — стоящий мужчина. Он не испугался её странного дара, не бросил её, он остался ей предан! Он любит её! Любит! Любит. Любит…

Ей захотелось смеяться, петь, танцевать, летать…

Летать вместе с ним.

Мысли других девиц были не столь возвышенны. «Это просто загадочно, куда исчезают деньги?» Для Эрны Патолс этот вопрос был одним из самых непостижимых. Впрочем, она никогда всерьёз не упрекала себя за это, — женщине, которой хватает денег, как известно, просто недостаёт фантазии. Но здесь, в Меровинге, она рассчитывала существенно поправить своё финансовое положение. Однако прошло уже три месяца, а что изменилось? Обстоятельства сложились не в её пользу. Богача Риммона перехватила у неё под носом эта вертихвостка Эстель, о мерзавце Морисе де Невере она не хотела и вспоминать, еврей Хамал оказался чёрт знает кем и не пожелал иметь с ней дела. Мормо никогда не домогался её, но скорее, пугал, нищий Митгарт, в свою очередь, никогда не интересовал её, и лишь Нергал неоднократно пытался затащить её в постель, но при этом и словом не обмолвился о звонкой монете.

Что происходит, чёрт возьми?

Тем временем сонное сознание Нергала потревожил удар колокола. Ему снился Виллигут — танцующим канкан в совершенно бесстыдном женском белье. Генрих то подкидывал ноги вверх как заправская хористка, то крутил тощим задом у Нергала перед глазами. Фенриц чувствовал странный, томящий диссонанс, но нить понимания чего-то важного безнадежно ускользала. О! Наконец-то он понял! У Виллигута вовсе не было тощего зада! Напротив, он был даже излишне, по-женски полнотел в бедрах… откуда же…Новый удар колокола… Где звонят? В каком вообще варьете танцует Виллигут? Нет, чего-то все-таки он не понимал. Колокол ударил снова. Совсем рядом. Отчетливо и гулко. Это Меровинг. Фенриц открыл глаза. Тьфу! И приснится же такое! Нергал потянулся и хрюкнул. Надо рассказать Мормо, он обхохочется. Неожиданно Фенриц вспомнил ночь. Чёрт возьми! Виллигут мёртв. Вот, что он не мог вспомнить во сне!

Одним рывком Нергал спрыгнул с кровати.

Митгарт же был на ногах с рассвета. Сестра спросила о ночном происшествии, весть о котором разнеслась утром по всему Меровингу. Он выразил уверенность, что Виллигут покончил собой: дверь пришлось взламывать, окно было закрыто и снаружи оковано чугунной решеткой. Куратор смотрел и в спальне — балконная дверь тоже была заперта изнутри. Странно только, что он кричал. Впрочем, возможен и несчастный случай, ведь Генрих вечно возился со своими колбами. Мог случайно отравиться.

Хелла кивнула.

Смерть Виллигута стала темой многих разговоров, но все они, в общем-то, сводились к тем же двум версиям, что изложил Митгарт. Девицы не были шокированы — Виллигут им не нравился.

На заупокойной службе все стояли так же отрешённо и молчаливо, как и на похоронах Лили. Лишь только Фенриц Нергал, которому Виллигут порядком надоел в последнее время своими приставаниями, блаженно улыбался, жмурясь, почесывал за ухом и тихо мурлыкал строки Беранже: «Encore une etoile, qui file et disparait…» — «Ещё одна звезда упала и исчезла…»

Мормо отнёсся к смерти Генриха так же, как в своё время Нергал — к убийству Лили.

«Requiescat in pace, да почиет в мире», — донеслось откуда-то с хоров. «In pice, в смоле», если я что-то в этом понимаю», — вяло подумал стоящий недалеко от гроба Бенедикт Митгарт, с тоской предполагая, что именно ему с Нергалом, Мормо и Риммоном придётся тащить тяжёлый дубовый гроб на погост. И он не ошибся.

Речь священника Меровинга отца Бриссара на кладбище была немного скомкана и сумбурна. До него дошли разговоры о весьма греховных склонностях покойного, но теперь — Бог ему судья. Опуская гроб в могилу, Риммон случайно, заторопившись, отпустил веревку раньше остальных, и гроб в яме слегка перекосило. Но в остальном всё прошло чинно.

— Очень милые были похороны, — вернувшись с кладбища, констатировал Нергал — и заказал себе и Мормо рыбные тефтели с risotto a la Milanese, рисом по-милански. Как-никак, пятница, день постный.

И никто не обратил особого внимания на то, что отдать последний долг покойному не пришли ни Морис де Невер, ни Гиллель Хамал.

Часть 4. Декабрьское полнолуние. Луна в Близнецах

Глава 15. Третья смерть в Меровинге

Молитвы. Камни. Стихи.

Для презрения к смерти вовсе не нужно ни храбрости,

ни несчастий, ни мудрости. Иногда достаточно скуки.

Френсис Бэкон.

«Хромой сонет, ума его творенье, в честь Беатриче…»

«Много шума из ничего».

У. Шекспир.

Спустя четыре недели, незадолго до Рождества, Хелла сказала Бенедикту, что хотела бы съездить в город. Он проводил её. Отъезд сестры Митгарт воспринял как прекрасную возможность сделать то, что давно намеревался. Он с самого утра сжёг в камине все бумаги, которые счёл личными или компрометирующими, тщательно убрал стол и комнату. Вернувшись с лекций, методично продолжил начатое утром. Скрупулезно пересмотрел содержимое своих карманов, перебрал фамильные документы. Кажется, всё.

Он наклонился и из нижнего ящика шкафа вынул пистолет, завернутый в кусок истёртого зеленого бархата. Зарядив его, ещё раз осмотрел комнату. Встал, запер дверь. Вновь вернулся к дивану. Не оставить ли всё же записку Хелле? Минуту подумав, решил, что не стоит. Поднеся дуло к груди, хладнокровно выстрелил.

Прошло несколько минут. В дверь осторожно постучали тремя ровными ударами. Митгарт услышал голос Риммона:

— Бенедикт! У Вас всё в порядке?

— Да, Сиррах. Упала вешалка, извините.

Шаги Риммона затихли в глубине коридора. Митгарт сжал и снова разжал руки. Пощупал пулевое отверстие в груди. Боли не было. Крови — тоже.

Чёрт знает что. Пуля, пройдя навылет через сердце, оставила отверстие в диванной подушке. Около получаса Митгарт сидел почти неподвижно. Наконец поднялся и, накинув сюртук, вышел в коридор — и неторопливо побрёл по внутренней галерее. Ему встретились профессор Вальяно и куратор, занятые беседой. Он поклонился, и ему кивнули на ходу. Эрна Патолс величаво прошествовала по ступеням. Она спросила, как он находит красоту ночи? Он ответил, что нынешнее полнолуние словно придаёт ему сил. Мимо прошёл Мормо, странно на него посмотревший и даже заботливо осведомившийся о его здоровье, что было совсем несвойственно Августу. У входа в библиотеку Митгарт столкнулся с Нергалом. Он поклонился, и Нергал ответил ему тем же. Фенриц улыбнулся, при этом конец его длинного носа шевельнулся, а в глазах мелькнула тень недоумения. Фенриц свернул в коридор, напоследок окинув Митгарта пристальным взглядом желтых глаз.

Рана в груди на следующее утро исчезла, но дыра в диване — осталась.

Заметил Митгарт и начавшиеся с ним после смерти странные мутации, то разложения, то регенерации тканей. Каждый день он открывал в себе новые интересные свойства и изменения, и невольно вынужден был признать, что его бытие после смерти было интереснее и насыщеннее того, что он вёл при жизни. Втайне он с любопытством изучал свои новые возможности…

Через день вернулась сестра. За время до её отсутствия не произошло никаких событий. Заходил Риммон. Перебросились в картишки, выпили, поужинали. Ел Бенедикт теперь со странным, словно удвоившимся аппетитом. Поговорили о последних событиях, о Виллигуте. Помимо прочего, Митгарт спросил, что думает Риммон о самоубийстве. Сиррах видел в суициде нарушение этикета. Не следует являться к Господу незваным гостем. Это неучтиво.

Так или иначе, третья смерть прошла в Меровинге незамеченной.

— … Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen Tuum, adveniat regnum Tuum, fiat voluntas Tua, sicut in caelo, et in terra. Рanem nostrum quotidianum da nobis hodie, et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimittimus debitoribus nostris, et ne nos inducat in tentationem, sed libera nos a malo. Quila tuum est regnum, et patentia, et gloria in caecula. Amen[6] — слова молитвы Эммануэля доносились до Риммона из гулкой глубины храмового притвора.

Рождественская неделя прошла в Меровинге тихо. Большинство студентов разъехалось по домам, но Ригель, несмотря на неоднократно повторённое Морисом де Невером приглашение поехать в его имение, остался в замке. На последней вечеринке он заметил странный взгляд Симоны на Мориса, взгляд почти рабского обожания, взгляд преклонения. Сердце Эммануэля болезненно сжалось, ногти с силой непроизвольно вонзились в ладони. Но, преодолев усилием воли минутную слабость, он стал внимательно присматриваться к Симоне и Неверу. Он подметил ещё один её взгляд, исполненный той же страсти и любви.

Эммануэль хотел побыть один, разобраться в себе.

Не уехали брат и сестра Митгарт, Хамал и Риммон. И без того полупустой замок в эти дни и вовсе обезлюдел.

…Сирраху тоже было тоскливо. В течение последнего месяца дела его пошли на лад. Эстель неизменно встречала его появление улыбкой, не отвергала подарки, не отказывалась от приглашений, откровенно кокетничала с ним. Пена кружев подола её платья по временам поднималась почти до округлой коленки. Губы Сирраха сразу пересыхали, черты обострялись. Она уже не обращала никакого внимания на Мориса де Невера, и Риммон почти перестал ревновать. Она даже сказала Симоне, разумеется, так, чтобы Сиррах случайно это услышал, что он удивительно мужественен и по-своему очень красив. И хотя изначальная его страсть погасла, сменившись болезненным чувством очарованности, зависимости и боли, Риммон был счастлив.

Но теперь Эстель уехала, и мир вновь опустел. Сиррах целыми днями бесцельно шатался по залам Меровинга, а вечерами сидел у себя, глядя на колеблющееся пламя свечи, иногда безуспешно пытаясь что-то читать. В эту ночь, в начале января, он забрёл в храмовый притвор, где натолкнулся на Эммануэля, стоявшего на коленях перед алтарём и молящегося. Сам Сиррах не молился никогда, даже в иезуитской школе он просто бормотал затверженные слова, не вникая в их смысл, и сейчас с недоумением слушал слова молитвы Ригеля. Странно, но уходить не хотелось. Ладанное курение медленно струилось от еле горящих лампад, но его запах, обычно неприятный Риммону, сегодня мягко обвил его и, казалось, проник в душу. Стало спокойно, и такой безмятежной тишины в своей душе он не помнил.

— О Иисусе сладчайший, человеческого рода искупителю, милостиво призри на нас, к престолу Твоему со смирением припадающих. Мы — Твои и хотим быть Твоими… Тебя многие никогда не знали, от Тебя многие отреклись, презрев заповеди Твои, сжалься над теми и над другими… Будь Царем, Господи, не только верных, никогда не оставлявших Тебя, но и блудных сынов, ушедших от Тебя… — Эммануэль поднялся и только тогда увидел Сирраха.

Тот спросил, глядя на Ригеля исподлобья:

— Разве Ему нужны твои молитвы?

Со времени их почти четырехмесячного пребывания в Меровинге это были первые слова Риммона, напрямую обращённые Сиррахом к Ригелю. Эммануэль опустил глаза и тихо проговорил:

— Он — бессмертие. Молитва — соединение с Ним. Это нужно мне.

Риммон улыбнулся. Он не понимал, но мирный покой души, установившийся столь нечаянно, разрушать не хотелось. Они вместе вышли из храма и побрели по заснеженному двору в свой корпус. Неожиданно Риммон спросил:

— А где ты научился писать стихи?

Ригель робко пожал плечами и сказал, что воспитывался в доме священника, любившего поэзию. Сам он начал сочинять ещё в детстве. Они подошли к спальням, и Эммануэль, повинуясь приглашающему мановению руки Риммона, прошёл в его апартаменты. Он никогда здесь раньше не был. Вся комната — темно-красные портьеры, глубокие кресла с вольтеровскими спинками, деревянные шкафы, доверху набитые старинными фолиантами, мрачные картины в тёмно-бордовой и буро-зелёной гамме, черепа на столе — всё носило на себе отпечаток личности хозяина.

Эммануэль, пока Риммон разжигал камин, листал лежащую на столе книгу. На странице, заложенной засушенной веткой с цветком жимолости, он вполголоса прочёл: «Упражнения в истинной магии не требуют обрядов и заклинаний; нужна лишь глубокая вера в великую силу магии. Истинная магическая сила заключена в истинной вере, истинная же вера основывается на знании, и без знания не может быть веры. Если я знаю, что божественная мудрость может совершить некое деяние, я обладаю истинной верою. Если же я лишь полагаю либо пытаюсь убедить себя в том, что верю в такую возможность, это не есть знание и это не дарует веры. Никто не может обладать истинной верою в то, что не есть истина, ибо такая «вера» будет лишь убеждением или суждением, основанным на неведении истины…».

Эммануэль усмехнулся.

— Полагаешь, что это не так? — заметив его усмешку, поинтересовался Риммон.

— Автор считает, что вера — есть глубокая самоубежденность, самоуверение самого себя в некой истине. Это не так. Вера — это мистический дар Бога человеческой душе, жаждущей, достойной и способной вместить Его. А магия — это попытка души, оказавшейся недостойной Божественного дара и потому лишенной его, управлять сверхчеловеческими потенциями. В основном — это удел безнравственных людей.

— Разве магия — не есть просто стремление постичь Божественный мир?

— Зачем же для этого магия? — И Эммануэль тихо прочитал:

Не в волхованиях Халдеи, не в мистериях Элевсина

изначального Бытия постижение,

но случайные его видел я отражения

в запахе жасмина, в утончённости паутины.

Неуловим шалфея аромат чародейный,

лепестков лилейных тайна невместима.

Я изнемог, осмысляя идею жимолости

и непостижимость орхидеи…

— Невер прав, Эммануэль, neс mortale sonas, звучит бессмертно, — На пороге апартаментов Риммона стоял Гиллель Хамал.

Сиррах с приветливой улыбкой поднялся навстречу и протянул руку Гиллелю. Они по-приятельски обнялись. Ригель и не подозревал об их дружеских отношениях.

— Рад вас видеть, Хамал.

Гиллель опустился в глубокое кресло.

— Вы говорили о вашем хересе, Риммон… Фино, Амонтиладо, Олорозо?

Сиррах улыбнулся и кивнул.

— Олозоро. Он в погребе. Сейчас принесу.

Оставшись наедине с Эммануэлем, Гиллель мягко прикоснулся к его руке и вполголоса заметил:

— Риммону вовсе ни к чему знать о моих скромных дарованиях, Ригель. Становится опасно. Узнай слишком многие о моих экстравагантных способностях, и я не дам за свою жизнь и ломаного гроша… — он вздохнул, помолчал, а затем, без всякой связи с предыдущим, добавил, — А знаете, я тоже пишу стихи. И тоже — о смысле жизни.

Вошёл Риммон с пыльной, тёмного стекла бутылью.

— Ну вот, отведайте.

Бутыль была торжественно раскупорена и со знанием дела продегустирована. Затем Риммон и Эммануэль стали просить Гиллеля прочитать им что-нибудь.

— Он давно мне обещает, но все время откладывает, — пожаловался Риммон.

— Ладно, сегодня я в духе, — заметил Хамал, и тихо начал:

Там, где лишь тихий шум прибоя,

извечно размеренный и спокойный,

у старой таверны, где так назойливо

трещанье цикад и нежен запах магнолий,

щемящие спазмы сердечной боли

прошли и были забыты мною.

Я, затаившись, вслушивался

в бескрайние вересковые пустоши,

в створки раковин устричных,

в журчание речной излучины, без устали

постигая шестым чувством

неизреченное бытийное искусство.

Я — птичьи трели интерпретировал,

цитировал на память римские сатиры,

надписи ветхих папирусов

разбирал придирчиво, искал эликсиры

вечной юности, догматизировал

казусы Торы и Каббалы варьировал Сефиры.

Грезил я, в заблуждения впадая,

хоть единожды, хоть нечаянно,

впасть и в Истину. Но обретал ли?

Песком меж пальцев, ветром ускользая

в проёмах оконных, облаком в небе тая,

она исчезала, меня отвергая…

До вас мне, конечно, далеко, Эммануэль, но я вам подражаю. — Хамал скромно опустил глаза.

— «Вернейшая порука мастерства — не признавать своё же совершенство», — с улыбкой процитировал Эммануэль в ответ Шекспира.

Ригель расслабился и как-то отогрелся. За окном тихо падал снег. В камине трещали дрова, тёмное вино золотилось в искрах пламени. Рантье, огромный лохматый пес Риммона, с аппетитом грыз у дивана баранью кость. Откуда-то пришло ощущение, что он дома. Риммон разлил оставшийся херес по стаканам и недоумённо заметил:

— Почему это кругом одни гении да поэты, а я один — бездарь? Впрочем, это не главное, — успокоил он себя. — Вот что, господа, — он извлёк из кармана помятый листок, исчёрканный чернилами, — помогите-ка мне.

— Это, я полагаю, мадригал в честь прекрасных глаз Эстель? — невинно поинтересовался Хамал.

Эммануэль снова удивился. Слова Хамала предполагали весьма короткое знакомство — сам он никогда бы не осмелился заговорить с Сиррахом о его увлечении. Риммон же нисколько не удивился и ничуть не обиделся на реплику Гиллеля, но насмешливо заметил:

— Не угнетайте меня своей чрезмерной ментальностью, Гиллель. У неё день рождения в январе. Подарю ей бриллианты и стихи. В общем, посмотрите, исправьте, а ещё того лучше, сочините заново за меня.

Эммануэлю стало немного грустно. Он не мог подарить Симоне ничего, кроме стихов. Между тем Хамал подтянул к себе листок и начал разбирать риммоновы записи. Ригель вслушался в анализируемый текст. Стихотворение хоть и носило отпечаток истинного чувства, свидетельствовало о весьма слабом знакомстве автора с правилами стихосложения.

— Надо всего-навсего немного поправить размер и добавить рифмы, — невозмутимо сказал Гиллель, и на чистом листе за несколько минут создал новый вариант. Эммануэль внимательно прочитал его, вычеркнул несколько слов, другие — заменил. Хамал кивнул, соглашаясь с исправлениями. Стих переписали начисто. Риммон внимательно прочитал написанное.

— Вы что, издеваетесь, господа? Считаете мою избранницу дурой? Да она с третьей же строчки поймет, что это писал не я! Что такое «Анадиомена», Бога ради?!

Хотя это слово употребил в мадригале Хамал, Риммону ответил Эммануэль, пояснив, что это один из эпитетов Афродиты — «выходящая из пены». Риммон пожал плечами и снова уверил своих сокурсников, что ему никогда не удастся убедить Эстель в авторстве подобных строк. Неужели нельзя написать попроще?

— Перепишите своим почерком, сделайте пару орфографических ошибок, сбоку посадите кляксу… — хладнокровно посоветовал Хамал.

Риммон возмущённо блеснул глазами.

— Я, вообще-то, по чистописанию и грамотности у отцов-иезуитов всегда был первым!

Эммануэль, слушая их перепалку, с изумлением снова отметил явное взаимное доверие и теплоту отношений, хотя ему самому Риммон всегда казался человеком резким и жестоким. Было также очевидно, что Гиллель Хамал в глазах Риммона имеет высокий авторитет, и его суждения весьма уважаются собеседником.

Тут раздался тихий стук в дверь, Риммон вышел и спустя минуту вернулся с небольшим конвертом в руках. Он неторопливо надавил на сургуч и развернул несколько листов, исписанных бисерным почерком.

— Простите, господа. Это ответ на моё письмо поверенному.

Пока он читал, Ригель и Хамал обменивались мнениями о хересе. Эммануэлю не нравились креплёные вина, но старый херес Сирраха, пахнущий дубовой корой и какими-то странными смолами, пришёлся ему по вкусу. Хамал же оказался знатоком вин и начал было рассказывать Эммануэлю историю изготовления хереса, но неожиданно осёкся.

Риммон застыл в кресле с письмом в руках как изваяние. Гиллель окликнул его.

— Риммон! Дурные новости?

— А? — Сиррах вздрогнул словно спросонья. — Да. Новости. Это всё вы с вашими утверждениями, что лучший способ уверить девицу в серьезности намерений — подарить ей бриллианты. Вы сказали, они красноречивее любых слов. — Хамал кивнул головой, даже не думая опираться от сказанного. Риммон же продолжил: — Я просил поверенного подобрать ювелирные украшения для Эстель Он сообщает, что старик Моозес, вы должны знать его, Хамал, это вас касается, предлагает на продажу редчайшие камни.

Хамал пожал плечами.

— Да, Моозеса я знаю, он ювелир и был другом моего покойного деда, и часто бывал в доме. Я работал у него некоторое время, дед настоял, чтобы я прошёл у него выучку. Но почему это меня касается?

— Он продает колье и серьги, сделанные вашим дедом, Хамал.

Гиллель улыбнулся и развёл руками.

— Мой дед работал почти полвека, Сиррах, и сделал немало дамских украшений — даже для королевы Евгении. Если там его клеймо, смело можете покупать. Не сочтите это снобизмом или фамильной гордостью, но он действительно был мастером. Все его вещи уникальны, отличаются изысканностью и весьма утончённым вкусом. — Он умолк, заметив выражение лица Риммона, и обеспокоенно поинтересовался. — Что с вами?

— Моозес продает украшение в виде виноградной лозы, — Риммон уткнулся в строки письма, — где это?.. а вот… с листочками из золота и виноградными кистями из бледно-зелёных бриллиантов. Он много делал таких? — Хамал побелел. — Эстель и Симона говорят, что такое было у Лили.

Хамал неестественно побледнел, почти до синевы.

— Вы хотите сказать, что это оно?

— Не знаю. Вы его видели? На Лили?

Хамал кивнул. Риммон соображал быстро, действовал ещё быстрее.

— Надо ехать к Моозесу. Нам вдвоём. Я, признаюсь вам, вообще не помню камней Лили, я-то и глядеть на неё не мог без отвращения, а вы опознаете их безошибочно. Не говоря уже о том, что мы сможем расспросить Моозеса о том, кто ему их продал или заложил. Вернее, — вы. Вам он скажет, мне — нет. Заодно я выберу подарок для Эстель. Вы же знаете цены? — Хамал потерянно кивнул. — Не дайте мне переплатить или купить дешёвку. Я прикажу заложить карету. К ночи будем в городе. Переночуем в гостинице, а утром — к ювелиру, — Риммон быстро вышел.

Хамал с трудом выбрался из кресла, опираясь на подлокотники. Эммануэль подошёл к нему.

— Будьте осторожны, Гилберт. Мне почему-то страшно, — Ригель со дня смерти Виллигута упорно называл Хамала Гилбертом, чего тот обычно старался не замечать. Но сейчас ему было не до того.

— Мне почему-то тоже, — сдержанно отозвался он, тщетно пытаясь унять дрожь пальцев.

Через полчаса они с Риммоном уехали. Ригель проводил их глазами до самого поворота. Отъезжающая карета показалась ему странно призрачной в белом лунном сиянии.

Глава 16. «Из бездны взываю к тебе, Господи…»

«Магия, матерь любых догм, есть замена отпечатка — следом,

действительности — тенью.

Она есть ложь истины и истинность лжи».

Элифас Леви. Догма высокой магии. Париж. 1856. ХХII, 22.

Мысли о Хамале и его полных значения словах об опасности, грозящей ему, о неизвестном убийце, все ещё остающемся неразоблачённым, размышления о Риммоне, оказавшемся при более близком знакомстве человеком умным и неординарным, и, наконец, тяжелые раздумья о Морисе де Невере и Симоне всю ночь не давали Эммануэлю уснуть.

Он разобрался в себе. Рассчитывать на любовь Симоны было с его стороны просто нелепостью. Что он мог ей предложить? Её любовь к Морису де Неверу, если он понял всё правильно, объяснима и естественна. Морис — красив, добр, умён и богат. Как не полюбить его? Но любит ли он Симону? С его стороны Ригель не подметил ни одного жеста, свидетельствующего о каком бы то ни было расположении. Между тем, Морис щедр на такие жесты. Эммануэль оглядел в свете ночника свою спальню. Морис заставил её изящными антикварными безделушками, заполнил дорогими коврами и занавесами, украсил стены изысканными гравюрами. Он постоянно, сняв мерки с Эммануэля, заказывал по два комплекта роскошного гардероба. Теперь Ригелю не приходилось скрывать потертости на старом сюртуке и расползающиеся швы на рубашках.

Морис любил его, и Эммануэль чувствовал это.

Сам Ригель никогда не считал себя настолько проницательным в любви, чтобы осмеливаться делать какие-то выводы. На мгновение он предположил, что и Невер может отвечать Симоне взаимностью, просто не афишируя своё чувство, чтобы не задеть его самолюбие. Он заметил, что с некоторых пор Морис перестал расточать комплименты Эстель, быстро поняв, что чувство к ней Риммона далеко выходит за рамки светского флирта. Что касается Эрны, Морис прекратил даже кланяться ей при встрече… Не значит ли это, что он увлекся именно Симоной? Сам Эммануэль не воспринял бы такое поведение Мориса как предательство, скорее, смирился бы…

Ведь сердцу не прикажешь.

Господи, как высока и чиста любовь Божья, и сколь много муки и скорби в этой странной и неуправляемой земной любви… Но ещё раз задумавшись о возможности взаимности между Морисом и Симоной, Эммануэль покачал головой. Нет. Ведь он был постоянно рядом. Ни разу ни в манерах, ни в словах Мориса он не замечал ничего, говорящего об увлечении. Да и Лили… Будь Морис влюблён — разве соблазнился бы он возможностью такого суетного и доступного наслаждения? Нет, Морис не любит Симону. Но что тогда будет?

Господи, сжалься надо мною, сжалься над всеми нами…

Воспитанный человеком, давшим обет безбрачия, Ригель умел управлять собой. Он сможет это выдержать. Бог послал ему это испытание, Бог даст ему и силы перенести его. Он сможет, сможет, сможет. Эммануэль вынул скрипку, но заунывный и скорбный звук, вырвавшийся от соприкосновения смычка со струнами, только сильнее опечалил сердце. Он положил инструмент обратно, и перед ним тенью пронеслось странное воспоминание. Он не понял его. Снова вынул скрипку, и вновь вложил инструмент в футляр. Вот оно. Гробы. Они тоже опускались в землю, точно инструменты в футляры. Словно возвращались в свою исконную обитель…

Странное, томительное и скорбное чувство охватило его. Эммануэль замер, оледенев, и ощутил себя в жуткой, пугающей пустоте. Казалось, его покидала жизнь, вытекая, как кровь из венного пореза. В его душе не было привычной богонаполненности, тихой радости веры. Эммануэль забыл о Симоне и Невере, с трудом опустился на стул, приник грудью к столу, погрузившись в молчание этой звенящей, как трель цикады, тишины. Сколько просидел так — он не помнил. Мысли мерно и едва осмысляемо текли в голове, становясь полу-жалобой, полу-плачем, полу-молитвой…

Облачиться бы в рубище и незаметной тенью — облаком — скользнуть по жухлым травам осенним. Мир без Тебя — беспросветность. На храмовых узких ступенях раствориться в потоках дождя, растаять в сумраке тленном… Не оставляй меня! Мир без Тебя — нелепость. Я — ничто и живу потому лишь, что длится этот серый ненужный вечер. Я, как царь вавилонский, взвешен на весах Твоих, и гаснут одна за другой в шандалах оплывшие свечи… Кто я, чтобы роптать? Но мир без Тебя — агония. Под сенью крыл Твоих я постиг Полноту — и пустые сжимаю ладони. Сжалься же, Свете Тихий, над чадом Твоим поникшим. Сжалься надо мною. Сжалься надо мною. Сжалься надо мною. Мир без Тебя — безысходность…

Лишь под утро Эммануэлю удалось забыться тяжёлым сном.

Проснулся он после полудня. Риммон и Хамал ещё не вернулись. Съев что-то, не разбирая вкуса, Эммануэль некоторое время сидел, словно в прострации, затем медленно оделся, вышел из замка и побрёл вдоль дороги навстречу карете, которая должна была уже, по его расчётам, возвращаться в замок. С горного уступа он видел дорогу до самого горизонта, но она была пуста. Охряной громадой сзади возвышался Меровинг. Серое море сливалось с серым свинцовым небом. Неожиданно Эммануэлю показалось, что он видит призрачную фигуру человека в лохмотьях. Но тот вышел из лежащего в ложбине рваного тумана и оказался реальностью — бледным и чуть сутулым путником лет сорока.

Тоска не проходила, сердце сжималось в предчувствии беды. Эммануэль вспомнил, что приехав сюда, уже ощущал это. «Нет, это просто моя боль, это пройдет, — уверил он себя. — Такова воля Господня, я смирюсь, и всё пройдет». Обернувшись, он посмотрел на замок. Почти до ветхой вековой черепицы цепкие побеги иссохшего плюща оплетали стены и бойницы его безмолвного ночлега. Вдали, у кромки прибоя, послышался тревожный клекот одинокой птицы. «Нет, напрасно поэт, не любя небылиц, Левконою просил не верить Вавилонским таблицам. Даже если не верить в предзнаменования, не листать фолиантов чернокнижных — так размыты здесь бытия очертания, что случайный странник кажется призраком… Как же устал я дышать затхлостью подвалов, бродить лабиринтами этих полутёмных лестниц… Симона… горе моё…»

Эммануэль почувствовал, что замерзает, и медленно побрёл по направлению к Меровингу. Мысли всё мрачнее и тяжелее окутывали его. Ему стало страшно. «De profundis glamavi ad Te…» «Из бездны взываю к тебе, Господи…»

В эту минуту Эммануэль услышал лошадиный топот и, обернувшись, увидел приближающуюся карету. Риммон почти на ходу втянул Ригеля внутрь, и Эммануэль ощутил железную силу мышц Сирраха. Карета промчалась под въездной аркой и остановилась у Южного портала. Ригель внимательно вглядывался в лица Сирраха и Гилберта, но в темноте кареты ничего не рассмотрел, когда же все трое оказались, наконец, в гостиной Риммона, он не выдержал:

— Ну, не томите же, рассказывайте.

— Риммон приобрел красивые безделушки для своей пассии, — устало и как-то глухо проговорил Хамал. — Покажите, Сиррах, — Риммон достал ларец, обтянутый синим бархатом, и раскрыл его. Голубое мерцающее сияние вспыхнуло мириадами крохотных искр. — Я чуть было не отравился мясным пирогом в гостинице. Сам виноват, пытался съесть некошерное, вот Яхве меня и наказал. Встретились мы и со стариком-ювелиром… Да, — кивнул он головой, поймав вопросительный взгляд Эммануэля, — это камни покойницы. Вы бы заказали уже обед, Сиррах, — обратился он к Риммону, — как едва не отравившийся я нуждаюсь в диетическом питании. Да, bibendum quid! Надо выпить!

Эммануэль боялся дышать. Хамал же, точно нарочно испытывая его терпение, принялся обсуждать с Риммоном обеденное меню. Спор был въедливым, выдавая прихотливый и тонкий вкус Гиллеля. Он одно за другим браковал предлагаемые Риммоном блюда. Наконец они сошлись на легком консоме и нежных гренках, улитках по-бургундски, засахаренных фруктах и венгерском рислинге.

Сердце Эммануэля гулко билось. Едва Риммон вышел, он кинулся к Хамалу, вцепившись в лацканы его сюртука.

— Ну, говорите же!

Хамал мягко убрал его руки. Эммануэль обратил внимание на залегшие под его глазами густые чёрные тени. Вчера их не было.

— Старик сказал, что украшения принёс какой-то молодой человек, рассказав, что это-де семейная реликвия, но дела идут плохо и он вынужден продать её. Говорит, что не разглядел лица.

Ригель на мгновение замер.

— А то, что он сказал… соответствовало тому, что он думал?

Хамал долгим, мрачным взглядом окинул Ригеля.

— Нет, не совсем соответствовало. Точнее, совсем не соответствовало.

Эммануэль молча ждал.

— Он сказал Моозесу, что хочет не заложить, а сразу продать украшения.

— И это всё? Немного, — резюмировал Эммануэль.

Хамал судорожно вздохнул. Вошёл Риммон. Слуги стали накрывать на стол.

— Можно сделать ещё ряд умозаключений. Он хорошего происхождения, семья богата — ведь он разбирается в камнях, хотя… ну, не важно, а ещё — у него хорошие артистические данные и недюжинные находчивость и смелость.

— Я исключаюсь по всем признакам, — невесело заметил Эммануэль, разглядывая купленное Риммоном колье. На душе его странно похолодело. Он Симоне такого не купит… нет, не то…Что-то он понимал, но само понимание не облекалось в слова и не доходило до сознания.

— А вот Риммон подходит по всем, — ввернул Хамал.

— Да уж, нашли артиста, — Сиррах лениво развалился в кресле и, взяв ларец, внимательно поглядел на камни. — Что нужно женщинам? Зачем им эти побрякушки?

— Бриллианты никогда не были просто украшениями, Риммон. Они отражают статус. А статус будет важен всегда.

— Наверное, вы правы. Кстати, вы торговались, Хамал, как заправский делец. Я много переплатил?

— Нет. Вы не переплатили. Торговался же я не как делец, а как самый обыкновенный еврей. Есть такой забавный анекдот. Еврей обещает Богу, что будет исполнять все заповеди, если Бог даст ему богатство, красавицу-жену и сделает его раввином. Слышащие его молитву говорят ему, чтобы он не торговался с Богом. Тот педантично перечитывает все десять заповедей и уверенно говорит, что заповеди «не торгуйся» там нет… — Эммануэль и Сиррах улыбнулись. — Я надеюсь, Риммон, камни Эстель понравятся. Они подходят под цвет её глаз.

Некоторое время все молча ели. Неожиданно Риммон заметил:

— А может, Хамал, мы ошибаемся? Укравший камни — ведь не обязательно убийца. Он мог просто знать о них, а, когда Лили убили, подумать, что это — весьма удобный случай стащить их.

— Если так, то воришка — одна из девиц. А продать камни она могла через подставное лицо.

— Девица не стала бы их продавать. Оставила бы до лучших времён. Сами же говорите — «статус», — Риммон захлопнул футляр.

— Слишком много загадок. Никто так и не знает, как её убили. Есть ли связь между смертью Лили и гибелью Виллигута? Как погиб Генрих? Колдовство какое-то… — Хамал нервно поежился, и Эммануэль снова ощутил исходящий от него странный импульс.

— Я не верю в колдовство, Гиллель.

— А в привороты, Риммон? — насмешливо спросил Гиллель. Губы его раздвинулись в какой-то механической, деревянной улыбке.

— Да ну вас, Хамал! Будь можно колдовством мужчин заманивать, у Хеллы Митгарт были бы любовники!

Хамал нервно расхохотался. Отсмеявшись, заметил, наклонившись к Ригелю:

— Представьте, Эммануэль, нашего красавца мсье де Невера и Хеллу Митгарт у алтаря…

Эммануэль обладал живым воображением, и нарисованная Гиллелем картинка на мгновение вызвала оторопь, потом — улыбку, сменившуюся тихой болезненной грустью. Морис и Симона…

Хамал заметил странности его мимики, внимательно посмотрел на него и опустил глаза. Руки его нервно дергались, он, казалось, готов был сломать себе пальцы. За окном закружились снежинки, и вскоре снег повалил хлопьями.

После обеда Хамал напомнил Эммануэлю о книге, обещанной ему. Эммануэль ничего не обещал Хамалу, но понял, что тот хочет остаться с ним наедине. Он кивнул, и они направились к нему в комнату. В коридоре Гиллель напевал под нос какую-то шансонетку, смеясь, рассказал, как пытался уговорить Риммона сходить в городе в варьете, а сам то и дело поглядывал на Ригеля. Эммануэль, наконец, смог сформулировать свои ощущения.

Хамал солгал ему. Всё совсем не так. Хамал боится чего-то. Он напуган до полусмерти.

Глава 17. Оборотень

«И под личиной внешней скрыта личность, которой мы вовек не разгадаем…»

И.В.Гёте «Фауст».

Едва они оказались в гостиной Ригеля, Гиллель наложил на дверь засов и дважды провернул ключ в замке. Выдержка начала изменять ему. Он рухнул в кресло, вцепившись руками в волосы. Ригель присел на краешек тахты и терпеливо ждал. Страх Хамала передавался ему.

— Это ужасно, Ригель.

— Рассказывайте же, Господи!

— Старик Моозес знает меня с пелёнок. Почти год до поступления сюда я работал с ним. Он любит меня как внука своего друга и невероятно высоко ценит как сотрудника. Говорит, что у меня великолепная интуиция. Вы знаете, Эммануэль, на чём она основывается. Я помог ему заработать на клиентуре сотни тысяч. — Он сглотнул слюну, и руки его конвульсивно сжались, — Моозес обладает огромным опытом и отточенным умом. Обмануть его невозможно… — Гиллель снова замолчал. Эммануэль боялся пошевелиться. — … а самому ему ничего не стоит надуть любого… Но лгать мне он бы не стал, да и не смог бы, вы же понимаете…

Ригелю показалось, что он уже начал понимать.

— Эммануэль, это ужасно… Он был потрясён моим вопросом и подумал, что я рехнулся.

— То есть… к нему приходил…

— Гиллель-Исроэль-Шломо бен Давид бен Абрахам Хамал! Я, я к нему приходил!!! — сорвался на истеричный крик Хамал.

Эммануэль потрясённо молчал, ни о чём не спрашивал. Опустив глаза, обдумывал услышанное. В глухой тишине было слышно только мерное тиканье настенных часов. Хамал тоже сидел молча, вцепившись в подлокотники кресла.

— …Я говорил Неверу, что здесь слишком много чертовщины, но это уже чертовщина запредельная, — проговорил наконец, глубоко дыша, Хамал. — Человек, принимающий облик другого… Спасибо, что не подумали…

— О чём? — прошептал Эммануэль.

— «Не я ли это все-таки был?», «Не стащил ли я сам в сомнамбулическом сне дедовы бриллианты и не загнал ли их в беспамятстве?» Кстати, вор получил настоящую цену, Моозес же знал, что я в этом разбираюсь не хуже него. Я боюсь, Эммануэль.

— Если так, то воришка — одна из девиц. А продать камни она могла через подставное лицо.

— Если речь идет о гриме, под вас могли загримироваться только девушки или… я. У всех остальных — другая комплекция.

— Грим не мог бы обмануть Моозеса Фейбиша. Он знает меня с детства, помнит ребенком. Форма лица, носа, скул, цвет глаз, разрез век и ноздрей! Это не подделать никаким гримом.

— Да, у вас своеобразная внешность. Но вы объяснили этому Моозесу, что произошло? Он рассказал, как прошла встреча с этим человеком? Или бесполезно было разговаривать?

— Старик живёт в мире денег и реальных дел. Но он очень умён, и границы собственного опыта не считает границами мира. Я не смог до конца уверить его, что это был не я, но то, что произошло, я знаю — и с его слов, и — из его мыслей… это чертовщина, Ригель, чертовщина. Подумать только — я сам разгуливаю по городу, предлагаю другу деда ворованное на продажу, и никто ни о чём не подозревает. Страшно подумать — что может вытворить мерзавец, способный на подобные метаморфозы! Но не верить мыслям Моозеса я тоже не могу. Но как поверить в такую дьявольщину? Вы можете? Впрочем, вы же верите только в Писание…

— Я верю в Бога, Гилберт. Но дьявол существует несомненно, как и Бог. Они несопоставимы, но оба экзистенциальны. В чертовщину я верю. Подобное возможно, но…

— Но?

— Такие вещи делаются тоже посредством веры, страшной веры в дьявола, питаемой стремлением ко злу. Но заниматься этим — значит испытывать и гневить Бога, и всякий, кто преуспеет в этом, серьёзно навредит своей душе. — Эммануэль говорил медленно, ему казалось, что надо дать Хамалу время прийти в себя.

— Согласен, но не думаю, что это волнует твердолобых тевтонов типа Нергала или Мормо. Мысль о том, что они гневят несуществующего для них Бога, их не остановит.

— Вы считаете, что это кто-то из них?

— Не знаю. Они, конечно, ambo meliores, оба хороши. Нергал — вервольф, а Мормо — вампир-кровосос. — Поражённый Эммануэль в ужасе замер с полуоткрытым ртом. — Вы разве не знали об этом, Ману? — Эммануэль потрясённо покачал головой. — Я думал, Невер сказал вам. Да, это волк и вампир. Но горло Лили было неповреждённым. Мормо — далеко не дурак и, где живёт, там… не очень блудит и не сильно кусается. Над окровавленным трупом Генриха, мир его грешному праху, Авгусnbsp; — Представьте, Эммануэль, нашего красавца мсье де Невера и Хеллу Митгарт у алтаря…

Тот, конечно, несколько возбудился, но не он убил Виллигута. Он недоумевал не меньше нашего. А если он узнает, кто убил Лили, уверяю вас, убийце не поздоровится. Он мстителен, а тут… это немыслимо, но он до сих пор… скорбит. И это не напускное.

— Но никто из них не мог превратиться в вас?

— Нет. Нергал в полнолуние становится волком и разгуливает по окрестностям. Встреча с ним ничего хорошего никому не сулит, но других метаморфоз за ним не замечалось…

Эммануэль несколько минут молча обдумывал сказанное.

— Значит, здесь собрались вампир, волкодлак, человек, читающий чужие мысли, и некто, принимающий чужой облик? Не много ли в этом странного?

Хамал высокомерно усмехнулся.

— Вы кое-что упустили, друг мой. Здесь ещё была женщина-лярва, высасывающая из мужчин душу… ну, в смысле… у тех, — Хамал прищурил огромные глаза, — у кого она, разумеется, была. Мы чудом или, как выразились бы вы, милостью Божьей избежали этого, а вон Риммон с Невером, те с одной-то ночи — месяц в себя прийти не могли, а уж оба куда как покрепче нас с вами будут. Кстати, вы её особенно почему-то интересовали. А ещё, — продолжил Хамал, судорожно вздохнув, — ещё здесь до недавнего времени пребывал чудной юноша с противоестественными склонностями блудливой бабы, умевший к тому же завораживать. Правда, он не сумел, хотя и очень хотел, приворожить вашего дружка Невера и Бенедикта Митгарта — непонятно почему. Есть тут и ещё особы… тоже дарований неординарных. Так что странного не много, Ману, а очень много. Проблема, кстати, заключается ещё и в том, что негодяй был у Моозеса довольно давно — через три недели с лишним после смерти Лили… Не покойник ли Виллигут приворожил ювелира? Неуёмно жадна до безделушек и ещё одна особа… Не было ли какого сговора между ними? — Хамал тяжело вздохнул. — Вы не обессудьте, Эммануэль, но я просил бы разрешения переночевать у вас. Мне сильно не по себе. С моим сложением глупо играть в смельчака.

— Разумеется, оставайтесь. А… Риммон? Что он собой представляет? Вы, я видел, доверяете ему, но не до конца.

Хамал поморщился.

— До конца. Я просто не хочу, чтобы мои возможности были широко известны. Чем больше людей посвящены в мою тайну, тем выше и степень моего риска. Я слишком много знаю. Ваш дружок Невер, непомерно, кстати, умный для красавца, просто поймал меня тогда. — Эммануэль с укором взглянул на него, но Хамал сделал вид, что не заметил этого. — Я излишне выпил и действительно перепутал, то, что он говорил, с тем, что он думал. Непростительная ошибка. Но Риммон будет опасен для меня только в одном случае — если красавица Эстель вдруг влюбится в молодого еврея. К счастью, пока я нравлюсь ей не больше, чем Митгарт или Мормо. Кстати! Я заметил странность ваших последних помыслов. Вы так легко уступили мсье де Неверу свою любовь… Я-то был уверен, что если между двумя мужчинами встаёт женщина… Суть ваших мыслей мне ясна, но как Вам удается так, как это сказать — самоотречённо, да? — мыслить, для меня непостижимо. Amare et sapere vix deo concendit. Любить и оставаться в здравом уме и богу неподвластно.

— Amor — dolor. Любовь — страдание. Разве Морис в чём-то виноват?

— Влюбись в меня Эстель, Риммон свернёт мне шею, нисколько не задумываясь о степени моей вины.

Эммануэль грустно улыбнулся и промолчал. На душе его потеплело. Ночное искушение прошло. Он почти физически ощутил мощный приток крови к сердцу. В него возвращалась жизнь.

— Почему вы так отозвались о Морисе? Он вам не по душе?

— Мне? — Хамал изумился. Потом ненадолго задумался. — Он разозлил меня, когда догадался, но… нет, я не очень-то и сердился… Может, я немного завидую его смазливости? Не знаю. Вообще-то он…благороден. Не по рождению, а, как бы это сказать-то? По душе. Ваши мысли насчет его возможной влюблённости в Симону неверны. Она ему абсолютно безразлична. Он и в самом деле влюблён, но совсем не в неё.

Эммануэль исподлобья взглянул на Хамала.

— Не в неё?

— Воистину так. Предмет его склонности — вы, Эммануэль. Я ни на что не намекаю. Он — отнюдь не Виллигут. Но его влечёт к вам вполне искренне. Кстати, знаете, что он сказал мне однажды? «Если Эммануэль будет со мной, я найду Бога». Довольно странное условие богопостижения, вы не находите? Но это я так, к слову. Мне-то не до Бога, жизнь под угрозой.

— Если бы я чувствовал угрозу своей жизни, мне было бы сугубо «до Бога».

— Нисколько не сомневаюсь. Но подумайте, Эммануэль, к вам приходит Морис, который на самом деле некто совсем другой, и спрашивает о чём-то сокровенном. Вы отвечаете… Или Симона попросит прийти к ней на помощь, и вы оказываетесь в ловушке… А сколько ещё вариантов…

Эммануэль выслушал молча, потом — пожал плечами.

— Нельзя жить, не доверяя никому… Да и как защититься?

— Этот человек, как я понял, может принять только облик другого. Только облик. Пришедший к Моозесу избегал разговоров и расспросов. Пробыл считанные минуты. Может, время его пребывания в чужом облике ограничено? Чем? Но, если это был Виллигут, то он просто мог заворожить Моозеса, внушить тому, что тот видит меня… В любом случае, завтра утром приедет де Невер, и нам нужно обдумать, как действовать. Нужно иметь особые знаки узнавания.

— Как вы это себе представляете?

— Проще простого. Я и вы, вы и Невер, Невер и я, я и Риммон, — все мы должны договориться друг с другом. Если мы остаемся наедине, я спрашиваю вас, допустим, «Сколько стоит звезда Давида?» — вы отвечаете: «Не дороже звезды Мегрец» — и я буду знать, что передо мной — вы. Кроме нас двоих, об этом никто не должен знать. Со стариком Моозесом я на этот счет уже договорился.

— Понимаю, но тогда вам придётся посвятить Сирраха во всё.

— Да. Но вы меня убедили. И в самом деле, кому-то же надо доверять. Он ко мне расположен. Я даже восхищаю его — эрудицией и пониманием некоторых пока недоступных ему вещей. Нет-нет, он более чем умён, но обстоятельства его жизни не всегда благоприятствовали ему. И не он убил Лили и Виллигута, хотя и отнёсся к гибели последнего с трогательным равнодушием, что же касается Лили, то не могу осудить его за нескрываемое ликование. Тут, кстати, дело не в мстительности. Ведь теперь та не проболтается его дорогой Эстель об их интрижке, чего он сильно опасался. Ну, а сам он ни сонный, ни пьяный о том не проговорится. И не он был у Моозеса. Он никогда вообще не был в той части города. Он тут не причём. — Хамал помолчал, затем вновь заговорил. — Нужно всё же постараться понять, кто это. Нищих здесь было всего двое — вы и Виллигут. Да ещё Митгарт практически разорён. Но, боюсь, это не причина убийств. Как понять — есть ли у вора подлинная нужда в деньгах или это просто стремление стать ещё богаче? И действительно ли Лили убита из-за побрякушек? Или, что мне представляется не менее вероятным, с ней свели счеты за её, так сказать, «лярвистость»? Но в последний месяц никто, кроме Мормо, не якшался с этой пиявкой, а он здесь тоже не причём. Поди, разберись. — Он глубоко вздохнул. — А главное-то — кто был у Моозеса??

— А кто мог знать о вашем знакомстве с этим ювелиром?

— Я уже думал об этом. Все. Как-то на вечеринке у Невера Лили спросила меня об этом перстне. Я ответил, что это подарок ювелира Моозеса, друга моего деда. Там были все, — Хамал поморщился и неожиданно спросил, — как вы вообще можете верить в Бога, когда кругом столько дьявольщины и зла?

— Зло — не кругом. Разве это — зло? — Эммануэль показал за окно, где в инее, словно заколдованные, серебрились древесные ветви. — Зло — внутри нас. Но уничтожение зла, то есть нас, несовместимо с милосердием Божьим. Каким бы ни был сын — отец будет пытаться, любя, вразумить его. Если я не могу быть совершенным, причём тут Бог?

— Теодицея…

— Теодицея как таковая — результат ошибочного мышления, Хамал. Бог есть беспредельно совершенная Личность, а если Виллигуту нравилось быть женщиной, то это проблемы Виллигута, а не Бога. Генриху, надо полагать, было известно, что Бог считает содомию мерзостью. Но он остался содомитом. Меня никто не ставил судьей над ним, но с чего я должен осуждать Бога? Странная логика.

— Но ведь есть и жертвы… Несчастные совращённые, невинно убиенные…

— Богом совращённые? Богом убиенные?

— Бог это допустил.

— Чтобы не допустить совращения невинного, надо уничтожить совращающего. Но ведь и Лили когда-то была чиста и невинна. Чтобы не допустить дальнейшего, её нужно было уничтожить в колыбели. И тогда вы сказали бы, что Бог допустил гибель невинного и чистого существа, «и оправдана премудрость чадами ея».

Хамал грустно и недоверчиво усмехнулся.

— Я вообще заметил удивительную вещь, — горячо продолжил Эммануэль, — чтобы понять, что есть человек, его надо спросить о Боге. И высказанное мнение: вся градация — от праздного безмыслия и отрицания до трепетной любви — скажет о человеке больше, чем многолетняя дружба, сотня совместных вечеров и задушевных бесед. Безошибочно.

— И как вы определите…Мориса… и меня?

— Морис?… Он не святой, и, я полагаю, вам это известно. Пока человек «жаден до удовольствий», он немного… неблагонадежен для Царствия Небесного. Но Морис никогда не говорил, что он совершенен, и не утверждал, что мораль — выдумка идиотов. К тому же, вы правы, он — благороден… точнее, благодушен, а благодушие — философский камень, превращающий всё, к чему он прикасается, в золото. Морис нравственно вменяем. Вы, как мне хотелось бы думать, — тоже. Хотя ваши проблемы — разные. В голову, забитую гордыней, суетой и прагматизмом — Бог не входит. Ему там нет места. Сказано: «в простоте сердца ищите Господа, ибо Он открывается неискушающим Его, а неправые умствования отдаляют от Бога». Но вы, Гилберт, и «простота»…

Гиллель перебил его.

— Эммануэль, я умён и поглупеть не могу. Если для богопостижения ум излишен, мне не нужно богопостижение.

— Христа, ещё в колыбели, признали простецы-пастухи и мудрецы-волхвы. А не признали как раз те, кто отошёл от первых… но не приблизился ко вторым.

— И у вас нет сомнений?

— Ну почему же? Как вы твердо уверены в ваших сомнениях, так и я порой сомневаюсь в своей вере. Но я понимаю, во что я верю, — Эммануэль принёс с кресла и положил на тахту к Хамалу большое покрывало, подаренное Невером. — Гораздо труднее бывает поверить в то, что я понимаю…

— Вы о Лили и Черной мессе? — прочтя его мысли, наморщил нос Хамал. — Да, пожалуй. А, кстати, знаете ли вы, — всколыхнулся он, — что ревность Нергала к Неверу, как к красавцу, неприязнь к Риммону, как ренегату, и презрение ко мне, как к иудейскому ничтожеству, — ничто в сравнении с его ненавистью к вам. Не задумывались, почему?

— Я не знал об этом, но задумываться не о чем. Они не могут не видеть во мне то, что им глубоко враждебно… Екклесиаст. «Мерзостен для нечестивого — идущий прямым путем», — он помолчал и виновато добавил, — мне они тоже временами омерзительны.

— Вы ненавидите их?

Эммануэль покачал головой.

— Они не хотят знать Бога и честно говорят, что служат дьяволу. Каждый, не ищущий Господа, есть слуга дьявола. В мире Духа все бинарно. «Кто не со Мной, тот против Меня». Но не все это понимают. Далеко не все. Мормо и Нергал просто умнее прочих. И последовательнее. И даже — честнее.

— Каждый, не ищущий… Странно. Но если человек не нашёл Бога…

— Никто не сможет оправдаться тем, что не нашёл Его. Каждый, кто искал с чистым сердцем, нашёл. Не находил неискавший. Или — не там и не то искавший. Или — искавший с нечистым сердцем…

— Ну, и формулировки у вас, Ригель…

Эммануэль поморщился.

— Я не знаю, как объяснить. Бог ведь есть Любовь, а любовь, как известно — аксиома для сердца, но для ума — не более чем гипотеза. Но ваша проблема — вовсе не избыток ума. Не лгите себе. Ум богопостижению не мешает.

Хамал хмуро взглянул в огонь камина и снова усмехнулся.

— А в чём же дело?

Эммануэль опустил голову и неожиданно полушепотом спросил:

— Скажите, Гилберт… Кто развратил вас?

Гиллель вздрогнул всем телом и метнул быстрый взгляд на Эммануэля. Губы его неожиданно пересохли. Нет, Невер ничего не говорил ему… но откуда? Он ведь нарочито старался при Ригеле вести себя… безупречно. Он снова исподлобья взглянул на Ригеля. Мысли Эммануэля несли печать такого полного и страшного понимания, что спорить и опровергать что-то было глупо.

— Заметно?

— Да, — просто ответил Ригель. — Вы… очень развращены. И очень несчастны.

— Как вы догадались?

— Я же говорил. В ваших глазах — синайская пустыня.

Хамал вскинул брови, вздохнул, потом, махнув рукой, откинулся на подушку.

Гиллель боялся продолжить этот разговор и потому отвернулся к стене, и вскоре его мерное дыхание, казалось, слилось с тиканьем настенных часов и потрескиванием дров в камине. Эммануэль прочёл вечерние молитвы, погасил свечу и, улегшись на диване, уснул. Через полчаса Хамал тихо повернулся и, бесшумно поднявшись, сел на постели.

То, что его поняли, и поняли безошибочно, точно раздели, было для него, привыкшего понимать других, неожиданно и болезненно. Но, размышляя над словами Эммануэля, Хамал вдруг осознал, что на самом деле услышал не обвинение, а скорее, печальный диагноз, и вдруг постиг то, что при всей своей прозорливости до сего часа не понимал.

«Вы… очень развращены. И очень несчастны».

Он и вправду — несчастен. Несчастен, несмотря на дарование, ум и богатство. Очень несчастен… Гиллель совсем забыл о том, что так волновало его всего несколько часов назад. Все воображаемые, предвидимые и ожидаемые беды не стоили этой одной, только что осознанной, что давно и прочно угнездилась в его душе. Угнездилась и начала разрушать его. Он долго сидел в темноте, переводя взгляд с тлеющих дров в камине на сияющий в прогале портьер ущербный месяц.

Бенедикт Митгарт после смерти стал немного живее. В нём вдруг появился интерес к богословию, необъяснимый даже для него самого. Он прекрасно знал себя и был уверен, что неспособен на смирение; понимал, что никогда не ощутит тот самый миг благодати, когда, по словам Лакордера, «луч веры осветит душу и все рассеянные в ней истины сольёт в одну». Он не испытывал ни малейшего порыва к покаянию и молитве, без которых, если верить священникам, обращение к вере невозможно.

Тем не менее Бенедикт начал с интересом перелистывать Писание. Его душа никогда не знала ни свежих впечатлений, ни новых мыслей или чувств от встреч с людьми или книгами, и пробудившийся вдруг посмертный интерес как-то даже возвысил его в собственных глазах. При этом храмовые богослужения стали ему почему-то тошны до отвращения.

По ночам он стал видеть сны. Перед ним плясали голые девицы из лупанара, с дощечками, описывающими их прелести, старые шлюхи с неоправленными платьями, набеленные и нарумяненные, размахивали перед его глазами пистолетами. Пухлые и кудрявые шестнадцатилетние педерасты с незапоминающимися лицами толковали о морали.

Но, просыпаясь, Митгарт ничего из сказанного не помнил.

Тот, кто заглянул бы по истечении вакаций в спальню герра фон Нергала, был бы шокирован открывшейся картиной. Август Мормо накладывал на задницу дружка Фенрица слой кислой сметаны и зло бурчал что-то неразборчивое себе под нос, Нергал же стонал от боли, а порой зло похрюкивал, непристойно бранясь. Что же случилось? Увы, «не все волку масленица». Нергал и Мормо во время очередной охоты влипли в гадкую историю: напав на лесника, неожиданно натолкнулись на облаву. Мормо вспорхнул и затаился в ветвях лесного дуба, а несчастному Фенрицу попали по хвосту горящей головней.

Мормо считал, что всему виной самонадеянность дружка. Тот полагал, что ночью поймать вервольфа невозможно: он передвигался с быстротой молнии, а пули его шкуру не пробивали. Однако, полнолуние уже три дня как миновало, и надо было избегать дерзости. Опрометчивость — мать глупости. Излишняя самонадеянность не признак интеллекта, а прямое следствие незрелости духа. Сведущие — осмотрительны и полны сомнений, и лишь глупцы — неосторожны и дерзки.

Фенриц, страдая от ожога, не склонен был выслушивать проповеди — хватит с него поучений отца Бриссара! Он дружески попросил Мормо заткнуться. Мормо, глядя на Нергала, как принц королевских кровей — на подзаборного блохастого пса, ничего не ответил, продолжая врачевать израненный зад Фенрица.

А что поделаешь? Дружба.

Глава 18. Целомудрие

Quanto se magis reperit anima segregatiam et solitariam, tinto optiorem se ipsam redit ad quaerendum intellegendumque Creatorem et Dominum suum.

I. Lojola. [7]

…Эммануэль, без всяких сомнений, знает всё. Проболтался Хамал? Нет. При прощании он спокойно выдержал его взгляд, был, как обычно, сдержан и холоден. С Нергалом Эммануэль не общается. С Мормо — тоже… Сиррах? Зачем ему? Митгарт?

Но что толку гадать? Всплыть правда могла откуда угодно… Сколько раз, сколько раз он давал себе слово, что со всем этим будет покончено? И каждый раз всё повторялось снова и снова. Странно, Риммон стал совсем другим, едва влюбился в Эстель. Может быть, и для него любовь стала бы… стала бы… чем, Морис?

Три раза Морис де Невер просил Эммануэля поехать с ним на Рождество, но тот только качал головой. Морис боялся спросить о причине отказа, страшился услышать роковые слова. Он не хотел терять Эммануэля. Он не мог его потерять. Он вспомнил свои ночные похождения, грязные постели с грязными женщинами. Ему на миг показалось, что вся грязь этих ночей налипла на нём. Хамал прав, он не любит женщин. Эти несколько минут блаженства — стоят ли они…

На последней церковной службе в Меровинге Морис почти выбежал из храма. От кадильного дыма ему стало плохо. Это Святой Дух отметил его и отторг от Себя. Отторгает его и Эммануэль. Дрожащей рукой Морис открыл Писание. Двадцать шестой псалом. «Сердце мое говорит от Тебя: «ищите лица Моего»; и я буду искать лица Твоего, Господи, ибо отец мой и мать моя оставили меня, но Господь примет меня. Научи меня, Господи, пути Твоему и наставь меня на стезю правды; я верую, что увижу благость Господа на земле живых…».

Неделю Морис провёл в своем доме один. Никого не хотел видеть, ни с кем не говорил. Дважды был в городском соборе. Выстоял всенощную службу. Перед самым концом богослужения неожиданно попросил Бога родиться в его душе. Но нет. Его душа грязнее любых яслей. Ему ли увидеть благость Господа на земле живых? Морис никогда ни о чём не просил Бога осмысленно и с верой. С полной верой. Не верил он и сейчас.

Господи, помоги моему неверию…

Домой Невер возвращался верхом. Около старой мельницы остановил лошадь и спешился. Одетые инеем деревья были сказочно красивы. Запруда до конца не замерзла и, когда сквозь разошедшиеся вдруг облака в ночном небе показалась луна, Морис невольно замер, наблюдая за искрящимися переливами лунного света на тёмной воде. Он не помнил, сколько простоял так неподвижно и бездумно, в удивительной, какой-то поющей тишине. Морис видел, как блики лунной дороги стали ступенями сияющей лестницы, уходящей в небо. Туман облаков обрисовал тела каких-то легкокрылых существ, а по ступеням вниз медленно стал спускаться Некто, чье лицо и одежда невыразимым светом жгли глаза Невера. Когда сквозь свет проступило лицо, Морис увидел глаза и черты Эммануэля…нет…

Это был Он, Предвечный и Неосмысляемый.

Это Его глаза с непереносимой для Мориса скорбной любовью смотрели на него. Мука этого взгляда мгновенно истомила и обессилила его. Чувствовать и выносить такую боль Морис не мог, но одновременно пришло безотчетное понимание — если Он отведёт этот взгляд хотя бы на мгновение — из него, как кровь из вскрытых вен, уйдёт жизнь. Глаза Мориса запекло от готовых хлынуть слёз. Сердце сжало невыразимой, мучительной болью. Сияние приближалось и тихо слилось с отблесками лунного света на зеркальной глади воды. Лестница исчезла. Тишина лунной ночи странной, отрешённой мелодией влилась в него.

Как он мог так опоганить свою душу и так осквернить Его Любовь? Такую Любовь…

Простояв ещё около получаса на берегу, Морис медленно побрёл к дому. Лошадь шла следом за ним.

Неделю спустя Морис вернулся в Меровинг и не узнал его. Испуганно шарахнулся от голоса Митгарта, поприветствовавшего его у ворот, вздрогнул и попятился от возвращающихся из Зала Тайн Мормо и Нергала и, только увидев Эммануэля на пороге своей комнаты, встал и робко сделал шаг навстречу. Эммануэль улыбнулся, подбежал и обнял его. На глаза Мориса выступили слёзы, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не разрыдаться.

Эммануэль заметил перемену в Морисе. Теперь вечерами у него больше не было дел в городке, он просиживал долгие часы в одиночестве, но не высказывал желания видеть гостей. Стал ровнее, спокойнее, если не сказать — безучастнее. Сам Морис никому, включая и Эммануэля, не рассказывал о происшедшем с ним. Даже себе он боялся обозначить его, облечь в слова. «Это», — думал он, вспоминая явление ему Христа.

Осознав, что тайна жизни начинается там, где слова заканчиваются, Морис стал молчаливее, но безмолвие его души ощущалось им как предельная наполненность. Он только иногда, словно взвешивая, повторял странное для него слово «целомудрие», ощущая на губах его необычную полновесность, словно тяжесть медовых сот и загустевших ароматных мирровых смол.

Глава 19. Все развратились и непотребны были…

«Поле битвы, оживая, наполняют привидения…»

И.В.Гёте «Фауст».

Январь знаменовал начало нового триместра, и студенты уже втянулись в размеренный ритм лекций.

Хамал, который в прошедшие дни был молчалив более обычного, как и собирался, собрал в сирраховой гостиной самого Риммона, только что вернувшегося с охоты, Невера и Эммануэля. В начале разговора он тихо спросил Мориса, что он нашёл на столе у Виллигута в день его смерти. «Волт», — недоумённо ответил Морис. Риммон с неменьшим удивлением дал ответ на вопрос об имени внучки старика Моозеса, которую они встретили в доме ювелира. «А, маленькая такая, смазливенькая? Эстэр он её называл, кажется, а что?» Эммануэлю пришлось вспомнить главу из Исайи, цитированную Хамалом в день смерти Виллигута. «Возвеселится пустыня. Кажется, 35-я».

Хамал был удовлетворён и, убедившись таким образом в их подлинности, рассказал о последних событиях. Ригель, уже посвящённый во многое, вглядывался в лица Мориса и Сирраха. Первый насторожился, зато Сиррах, поражённый рассказом об удивительных способностях Хамала, о которых не имел до этого ни малейшего понятия, казался странно взволнованным. Гиллель, однако, мгновенно загасил его возбуждение, заявив, что мысли Эстель о нём подождут. Есть вещи поважнее.

Риммон блеснул глазами, поёрзал на стуле, но промолчал.

Все согласились с хитроумным предложением Гиллеля, дававшим им возможность опознавать друг друга. В течение нескольких минут была разработана система паролей, обеспечивающая безошибочную идентификацию любого из них. Риммон поинтересовался, не следует ли предупредить Эстель… ну и Симону, разумеется, об опасности?

А уверен ли Сиррах, что ни одна из девиц не является искомым оборотнем? Хамал был настроен решительно. Уверенным он может быть только в отношении самого себя, Мормо-вампира, вервольфа-Нергала, покойницы-лярвы Лили да Виллигута, колдуна-содомита. Все остальные, уж извините, включая и вас, господа, — под подозрением. Эммануэль улыбался. Риммон, вначале замерший с полуоткрытым ртом, вскоре откинулся в кресле и задумался. Морис де Невер уставился в пол и молчал.

— Вампира и вервольфа… — тихо прошептал Риммон, почесывая переносицу. Его не очень-то изумило это сообщение. Было ясно, что нечто ещё раньше натолкнуло его на подозрения о том же… Сообщение же о Лили и вовсе его не задело. Что-что, а в этом он и сам не сомневался ни минуты. Но вскоре в нём проступило и смутное недоверие.

— Постойте… Но я слышал, все эти вампиры терпеть не могут чеснок…

— Ну, и что?

— А Мормо обожает баранину под чесночным соусом…

Хамал усмехнулся.

— Вампиры — мертвецы, а Мормо жив и наделён прекрасным аппетитом. У него склонности вампира, он может обернуться нетопырём, но никаким чесноком вы его не отпугнёте. Скорее, этим покажите, что его суть вам известна и разозлите. А злить дорогушу-Августа опасно. Натура там глубокая… Не делайте ничего, ведите себя, как обычно.

— Вот пакость…

Хамал неожиданно напрягся.

— Невер?! Вы о чём это?

Морис вздрогнул и потёр лоб рукой. Он задумался об этом ещё у себя в имении, а сейчас слова Хамала просто вдруг осветили такую-то часть его внутренних потаённых знаний, в которых он не отдавал отчёта даже самому себе.

— «Все развратились и непотребны были…» — еле слышно проговорил он. — Вы видели пятно на лице Мормо, Хамал? — Гиллель кивнул. — Такое же было у Виллигута, на локте. У Хеллы Митгарт оно на шее, где яремная вена. Такое же было на груди Лили, — он брезгливо поморщился. — В общей бане я видел такое же на плече Нергала, на бедре у Митгарта, у Риммона в районе седьмого ребра. И у вас, Хамал, на запястье, — Гиллель отодвинул манжет и посмотрел на руку. — И, что удивительно, форма — подковы — у всех одинакова. Или копыта дьяволова, Бог его знает… У себя я такого не видел, но когда избили Эммануэля, на его спине, у правой лопатки я опять увидел такое же пятно. Это натолкнуло меня на мысль…

— Ясно. Вы нашли пятно и у себя? Я, кажется, даже помню, где…

— Угу. Я его там и обнаружил. — Морис почесал нос, а Хамал усмехнулся. — Пришлось смотреть в карманное зеркало, стоя нагишом перед трюмо. Да, там оно и оказалось.

— И что это может значить?

— Не знаю, — Невер сегодня явно изумлял Хамала, то и дело останавливавшего на нём взгляд своих внимательных недоумевающих глаз, — но мне кажется, что все мы в той или иной мере… оборотни.

В гостиной повисло гнетущее, тягостное молчание. Первым пришёл в себя Сиррах.

— … Вздор, Невер! Чтобы девушки, или Ригель, или я? Не умею я ни в кого превращаться!! Вздор это всё. — Риммон был просто шокирован. Помолчав несколько мгновений, он добавил тише, — в любом случае, если оборотень и есть — он всего только один… — он неожиданно осёкся.

— Эрна? — Хамал наклонился над Риммоном. Его глаза странно блеснули. Он и сам знал это, но предпочитал не распространяться. — Почему вы о ней вдруг вспомнили?

Риммон восторженно поглядел на Гиллеля.

— Действительно мысли читает…

— Риммон, умоляю вас, сейчас не до пустяков!

— Ладно-ладно. Я просто вспомнил, что когда мы с Эстель и Симоной обыскивали комнату Лили, вдруг появилась Эрна…

— Ну и что?

— А ничего. Просто, когда Эстель меня позвала, и я понял, что они хотят, я наружную дверь в их гостиную запер. Запер и засов задвинул. Она, что, сквозь стену прошла? — Хамал и Невер ничуть не удивились сообщению, но Эммануэль недоумённо взглянул на Сирраха, — а Митгарт? — неожиданно спохватился Риммон. — Я своими ушами слышал пистолетный выстрел в его комнате на Рождество. Сказал, вешалка упала. Как будто я не отличу звук падения вешалки от выстрела… И мой Рантье, как увидит его или Нергала, захлебывается лаем, аж шерсть искрит на загривке! С чего бы это?

— А… Эстель? — Хамал не сводил с Сирраха тёмных глаз.

— …Что… что… Эстель? — растерянно прошептал Риммон.

Хамал молча ждал, не сводя глаз с Сирраха. Риммон занервничал.

— Ваша Эстель — принимает чужой облик, не так ли?

— …Моя… моя Эстель? Вы с ума сошли, Хамал!! Никакой она не оборотень! Ничего подобного, просто баловство! Ну, просто… в полнолуние иногда… полетает на метле. Сущие пустяки это, уверяю вас. Не умеет она принимать чужой облик… я бы знал. — Торопливой скороговоркой пробормотал Риммон.

Невер, Хамал и Ригель потрясённо переглянулись. Сиррах поспешно продолжил:

— А малютка-Симона?!! Вы когда-нибудь слышали, как она гадает на своём хрустальном шаре? Это же дьявольщина!

— Мне казалось, что вы и сами, Сиррах, в некотором роде — адепт дьявола. — Хамал сморщил нос и впился глазами в Риммона. — По крайней мере, вы-то уж нергаловы чертослужения посещали, это точно.

— Я? Чёрта с два! — Сиррах даже задохнулся от возмущения. — Ну, был там пару раз от скуки. И что? После той фенрицевой мерзости на этой…как её… их мессе, его скандала в борделе и попытки отравить моего пса, — я послал негодяя ко всем чертям собачьим с его дьяволом и ночными оргиями!!

— Фенриц пытался отравить вашего Рантье? Зачем, Господи? — Хамал даже привстал от удивления.

— Понятия не имею, но я случайно увидел, как он бросил в тарелку псу кусок мяса. Хорошо, что собаку выгуливали. Выскочила крыса, схватила кусок — и тут же в корчах издохла. Свинья ваш Нергал.

Хамал задумался.

— Свинья? Он вообще-то вервольф. Впрочем, одно другого, безусловно, не исключает. А ваш Рантье…извините, я не разбираюсь в породах, кажется, лайка?

— Ну что вы, Гиллель! Рантье — овчарка, волкодав.

— А-а-а…

— Подумать только! — вернулся к теме Сиррах. — Я не поверил Митгарту… Фенриц — свинья. Ну, можно напиться. С кем не бывает? Но избить несчастную Жанет? Ещё и упиваться этим? Ударить женщину? Я просто поверить не мог… — На лице Риммона отпечаталось полное недоумение и жесткое неприятие фенрицевых забав. — Но теперь всё ясно…Волк — он и есть волк.

Хамал, закусив губу и побелев, промолчал, с трудом слегка кивнув головой в знак согласия, а что касалось Мориса де Невера, то, припомнив Эрну, он, спокойно взглянув на Сирраха, мягко улыбнулся и благодушно проговорил:

— Мерзость, конечно, но Фенриц есть Фенриц.

Его поддержал и Эммануэль, заметивший, что сочетание в инфернальной натуре Нергала черт свинских и волчьих при всей их внутренней антиномичности — вопрос сугубо академический.

— Ну, а что вам напророчила Симона, Сиррах? — Невер был явно заинтригован.

Риммон снова замялся.

— Предсказали ему всего-навсего денежные расходы и опасность пожара, поразило же нашего дорогого друга совсем не это. — Хамал улыбнулся, радуяnbsp;сь возможности сменить неприятную для него тему. Риммон смотрел на него с выражением экзальтированного восторга. — В его прошлом обнаружились наилюбопытнейшие факты. Когда ему их изложила Симона, он и сам стал наводить справки. Всё подтвердилось, не так ли, Сиррах? Его отец — Бегерит Риммон — обладал феноменальной меткостью, проще говоря, не промахивался вообще никогда. А мать Сирраха заклинала пламя, подчинявшееся ей, как змея — факиру. Впрочем, надо отдать должное Сирраху — он действительно, рано осиротев, ни о чём не знал. Симона через свой хрустальный шар может разглядеть забавные вещи… Кстати, Риммон, вы ведь тоже феноменально метки, не правда ли? Третьего дня вы подстрелили лису с шестидесяти ярдов.

— Вы не правы, Хамал. — Риммон погрустнел, нахохлился, выглядел жалким и несчастным. — Я промахнулся. Эстель хотела лисицу с мордочкой на воротник, и попасть надо было в глаз, я же на полдюйма скосил влево. — Он уныло подпёр рукой подбородок. — Я, наверное, позор всего рода. И, уверяю вас, Гиллель, это не первый мой промах. Нет у меня никакой особой меткости, увы. Вот мой покойный брат Менкар, вот тот, и вправду, стрелял, как бог. А я — нет. Были случаи пару раз, стыдно признаться, когда я и вовсе не попадал.

Эммануэль всё это время молча прислушивался к разговору. Упоминание о Симоне слегка царапнуло его душу, но сильной боли он не ощутил. Он осторожно взял в руки ружьё Сирраха. Инкрустированное серебром, это было очень дорогое оружие. На прикладе белела небольшая табличка с гравировкой «Киммерис Риммон». Сиррах из-за его плеча показал на надпись, пробормотал: «это ещё от деда», и потянул к себе приклад. Эммануэль, зацепившись длинными пальцами за курок, не смог сразу вытащить их из куркового круга. Прогремел выстрел. Дуло, оказавшись направленным на Невера, дымилось. Всех парализовало. Испугаться никто не успел. Тишину рассёк повелительный крик Мориса:

— Бросьте ружьё!!!

Риммон не бросил, а скорее просто выронил приклад из ослабевших рук на стол.

Дальше произошло нечто невообразимое и совершенно невозможное.

На фоне зеленого сюртука мсье де Невера потрясенный Хамал увидел… пулю, замершую в дюйме от тела Мориса. Глаза Невера вспыхнули огнём и тут же погасли. Пуля исчезла, а ружьё, будто подброшенное невидимой рукой, слетело со стола, с грохотом ударившись о стену. Насколько минут никто не мог сдвинуться с места. Наконец, Риммон, глубоко вздохнув, оторвал занемевшие ноги от пола и, наклонившись, поднял с пола то, что было ружьём. Приклад разлетелся в щепки, дуло было страшно искорёжено. Курка не было вообще.

Морис, бледный, покрытый испариной, шагнул к Эммануэлю и схватил его за плечи.

— Ты цел? — Ригель изумлённо, словно в прострации, кивнул и пошатнулся. Глаза его закатились, и он рухнул в обморок. Невер едва успел подхватить его.

Нюхательной соли у Риммона не оказалось, и он влил в рот Эммануэлю коньяк из своей охотничьей фляги. Тот медленно открыл глаза, пошевелил пальцами, ища руку Невера. Он почти ничего не успел осознать, кроме того, что жизнь Мориса чуть не оборвалась по его небрежности. Хамал, куда менее чувствительный, уже пришёл в себя. Теперь он, уставившись на отколовшийся от стены кусок штукатурки, барабанил пальцами по столу. Риммон вертел в руках и, как диковинку, разглядывал изуродованное ружьё.

— И давно вы научились останавливать пули, Невер? — в вопросе Хамала было не столько любопытства, столько затаённого восхищения.

Морис, поняв, что без объяснений не обойтись, тяжело вздохнул.

— Когда мне было пятнадцать, я, вернувшись от приятеля, не нашёл никого в доме. Пошёл короткой дорогой через лес на выгон. Думал, там отец. Я вышел прямо на загонщиков. Отец решил поохотиться на кабана. Пуля остановилась в дюйме от меня и вернулась обратно. Загонщик погиб. Он был мужем моей кормилицы. Не люблю даже вспоминать об этом.

После я поставил несколько экспериментов — вяло продолжил он, — меня не берут пули, даже шальные, как эта, шпаги не касаются меня, кулаки не достают. Если я вижу угрозу — падающий сук или летящий в меня предмет — я могу остановить его взглядом. Правда, те… те, кто не желает мне зла… — он замялся, — меня можно обнять, пожать руку. Сам я могу оцарапаться или пораниться, но там, где есть стремление уничтожить меня или задеть, злой умысел — я вообще неуязвим.

Хамал глубоко задумался. Потом поднялся, подошёл к дивану и, вдруг, схватив за хвост треугольную диванную подушку, что было силы метнул ею в Мориса. Через несколько секунд, вдавленный отскочившей от Невера подушкой в диван, он блеснул глазами и торжествующе улыбнулся, авторитетно подняв указательный палец.

— Мсье, прошу внимания. — Гиллель звонко щелкнул пальцами. — Я знаю, как и почему погиб Виллигут. — Он замолчал, ожидая, чтобы все, затаив дыхание, пожирали бы его жадными, ожидающими взорами.

Натурально, все и пожирали. Как же иначе-то? Риммон смотрел на него как грек на Дельфийского оракула, Эммануэль поднялся на локте и нахмурился — голова его всё ещё кружилась. Морис де Невер закусил губу и тоже не сводил с Хамала настороженного взгляда. Вдоволь насладившись всеобщим вниманием, Хамал начал:

— В комнате Генриха под раскрытой книгой я нашёл волт. Волосы мужской фигурки были белыми. Мы были правы — своей жертвой он наметил вас, Невер. Видимо, изначально он, влюбившись, пытался приворожить вас. Потом, обозлившись на ваш отказ и оплеухи, попытался отомстить. Удар он навлёк на вас страшный, ведь вам всё же, вспомните, стало плохо. Но вы оказались неуязвимы для любой агрессии, в том числе и для любовных приворотов и дьявольских проклятий. Он же ничего не знал о вашей неуязвимости. В итоге, — нашла коса на камень, — демонический удар, направленный на вас, отлетел и, как пуля, ударил по самому Виллигуту, надо полагать, с той же демонической мощью. — Он поднял двумя пальцами остатки искореженного ружья. — Результат — сильнейшее кровоизлияние в мозг. Вот и всё…

— Роющий яму другому, сам в неё попадёт, — было несколько странно слышать из уст Риммона слова Писания. — Как вспомню эту мессу, мутит меня. И это мужчина! Тьфу! Поделом ему, треклятому.

Невер не разделял его мнения. Вспоминая о домогательствах Генриха, он тоже чувствовал приступы тошноты, но осознавать себя причиной, хоть и невольной, его смерти, ему было тяжело.

— «Врачевахом Вавилона и не исцелел», — подытожил разговор цитатой из Иеремии Хамал. — Пора и поужинать, господа. Что вы скажете об омлете с грибами?

Эммануэль извинился, сказав, что они с Невером званы к профессору Вальяно.

— Вальяно? — Хамал неожиданно осёкся.

— Да, а что?

— Ничего, но…

— Что «но»?

Хамал удивленно пожевал губами.

— Понимаете, я не читаю его мыслей. Ничего не вижу. Кстати, у нашего куратора — тоже…

Невер и Ригель переглянулись, но, видимо, не сочли его слова поводом отказаться от приглашения, и, попрощавшись, ушли. Но едва Хамал попытался покинуть гостиную Риммона, выход ему железным засовом перегородила рука Сирраха.

— Так насчет Эстель… — практичный Риммон никогда не забывал о насущном.

— О, Боже мой… — простонал Хамал.

Глава 20. Возвысимся сердцем!

«Есть многое на свете, друг Горацио…»

«Гамлет» В. Шекспир.

Профессор Вальяно выглядел молодо, но странное отсутствующее выражение его аметистовых глаз и волны светло-пепельных волос, при пламени свечей казавшихся седыми, вечерами добавляли ему лета. Чеканный профиль и безупречный овал лица издали казались излишне утончёнными, даже женственными, однако высокий рост и ширина плеч сглаживали это впечатление.

Он преподавал латынь, и Эммануэль, любивший ее, был поражен невероятным объемом его знаний de omni re scibili et… quibusdam aliis, о всех вещах, доступных познанию, и… о некоторых других. Мёртвый язык не просто оживал в устах Вальяно, возникало ощущение, что профессор порой думает на латыни. Вальяно тоже сразу выделил Ригеля из массы своих учеников, и часто приглашал вечерами к себе, рассказывал о первых христианских службах и текстах этих богослужений, а иногда читал отрывки из римских поэтов. С похвалой отзывался профессор и об императоре Августе. «Для незнающего Христа — очень приличным был человеком. Очень приличным».

И профессор загадочно улыбался.

Затаив дыхание, arrectus auribus, Эммануэль слушал о святом Иеронимусе и блаженном Августине, о духовных искажениях и невероятных злодеяниях эпохи Возрождения, о её страшных сатанинских учениях и демонических службах, о кровавом бароне Жиле де Ре, убившем несколько сотен детей, о Святой Инквизиции. Порой Эммануэлю казалось, что Вальяно говорит не о былых временах, покрытых пылью забвения, а просто вспоминает события недельной давности.

Много говорил профессор и о колдунах былых эпох.

— Мы сегодня зовём наркоманом человека, употребляющего опиумный мак, а ведь в состав всех демонических снадобий входили, кроме него, мухоморы, бледные поганки, соцветия белены и дурмана, белладонна, болиголов, волчанка, ягоды бересклета, омег и болотный вех, более известный как цикута. Как вы думаете, что делало регулярное употребление этой смеси, пусть и наружное, с головами несчастных? Инквизиторы, признававшиеся, что они боятся колдунов и ведьм, признавались не в трусости, а в здравомыслии. Было чего бояться. Устав быть добродетельным, человек сатанеет. Исцеление этих безумцев было невозможным.

Как-то разговор зашел о Вольтере. Эммануэль в доме отца Максимилиана никогда не читал его книг, но в Меровинге кое-что просмотрел. Низкий подхалим, раболепный приспособленец, интеллектуальный хлыщ. И почему столько шума вокруг этакого пустозвона? Что ему сделала Церковь, чтобы так безумно ненавидеть её?

Профессор усмехнулся. Ненависть Вольтера к церкви он лениво обозначил как внутреннюю порочность… Франсуа всегда хотелось считать себя совершенным, но похоть и жадность были необорима для него. Высокомерие толкнуло его на провозглашение своей низости совершенством. А дальше необходимо было опорочить подлинное Совершенство, самим фактом своего существования утверждающего Истину и обнажавшую его ложь. Быть подлецом, считая себя подлецом — это тоже духовная тягота. Он неспособен был нести никакие тяготы. Провозгласить свою низость — высотою, и низвести настоящую высоту до собственного духовного ничтожества — в этом он весь, — в голосе Вальяно сквозили жалость и сожаление.

Было и ещё одно странное для Эммануэля обстоятельство, привлекавшее его к Вальяно. От профессора, его волос, рук и потрепанной мантии исходил странный, неслиянный и неразделимый запах лигуструма, ореховой пасты, греческого ладана и сосновой хвои — всего того, что Эммануэль запомнил как аромат своего детства.

Сам Вальяно, кроме Ригеля, никого на факультете не выделял.

В начале первого триместра профессор попросил Мориса де Невера перевести фрагмент труда святого Иеронимуса «Против Иовиниана», ткнув в начальную фразу отрывка: «Diaboli virtus in lumbis est». «Опора дьявола — в чреслах» — перевёл Невер. Вальяно со странной улыбкой посоветовал запомнить это и больше к нему не обращался. Хамалу тогда же досталась фраза: «Tumidus vocat se cautum, parcum sordidus», «трусливый себя осторожным зовет, а скупой бережливым…»

Тот перевел и почему-то побледнел.

Но вот в январе, после лекции Вальяно сам подошёл Морису, стоявшему рядом с Эммануэлем, и пригласил их обоих следующим вечером на ужин. Невер никогда раньше не получал приглашений от Вальяно, хотя неоднократно слышал восторженные отзывы Ригеля. Теперь он был откровенно рад вниманию профессора.

Стены гостиной Вальяно пахли какой-то затхлой книжной сыростью, канифолью, немного медом, воском и ладаном, запахи эти сливались в странную симфонию ароматов, создавая, тем не менее, дух уютный и возвышенный. Профессор не воевал с пылью, бархатившей предметы на его столе, называя её «мантией забвения», но неизменно смахивал её с прекрасной возвышавшейся в углу деревянной статуи Христа, вырезанной Богаром де Нанси. Неверу сразу понравилось у профессора — хотя обстановка совсем не была роскошной, скорее, ей был присущ некий неуловимый келейный аскетизм, но оказавшись здесь, Морис почувствовал себя как дома, было уютно, книжные полки содержали невероятное количество старинных книг, а где-то в неопределимой щели тихо, но мелодично пел сверчок.

В этот вечер профессор заговорил о незримой и потаённой для многих монашеской жизни.

— Изначально прошедшие огонь отречения от мира, эти люди неслучайно именуются «иноками» — «иными», ибо берут на себя неподъёмный для обычного человека подвиг духа. Только смиренные, обученные уже жизненными скорбями прозревать за видимыми делами человеческими незримую Божью волю, те, кого неожиданно и явственно пронзило явление полной реальности и конкретности Бога, искавшие его с чистым сердцем и обретшие Его — только они способны на это. — Вальяно говорил, глядя на Эммануэля, но Морис, который был здесь впервые, внимательно слушал профессора. — За годы монах учился отсекать десятки страстей. Он преодолевал изнутри чревоугодие, привыкая оставаться без пищи неделями, боролся со сладострастием и блудными помыслами, уничтожая их в себе. — Профессор не поднимал глаз, но де Невера обожгло. — Поднимался над сребролюбием, тщеславием, унынием. Борьба шла не с деяниями, но с греховными помышлениями, ежеминутно умом и сердцем контролировалось каждое движение души. Постепенно, через годы, по божественной благодати — особому состоянию, укрепляющему человека, стремящегося к Богу, к иноку приходило бесстрастие. Ничто земное уже не волновало человека. Но достигшего бесстрастия подстерегают новые страшные искушения. Помысел гордыни, говорящий монаху о его личной святости, лишь на мгновение природнившийся душе и не отвергнутый волей и разумом, может погубить весь монашеский труд целых десятилетий. Искушения возобновляются с адской силой, иноку открывается страшный, наглухо закрытый для обычного человека мир дьявольских искушений, мир бесов. Сколькие гибнут на этих путях, сходят с ума, не выдерживая сверхчеловеческого душевного напряжения! Некоторые останавливаются на первых же ступенях, изнемогая от мирских и блудных помыслов. Иночество всегда безжалостно выдавливало слабых духом. Оставались только люди титанической духовной силы. — Вальяно зажёг свечи, и их пламя осветило стрельчатые своды его комнаты и полки, заваленные книгами.

Морис закусил губу.

— О дальнейших степенях монашества не говорят — они невыразимы, ибо Бог — бесконечен, и Его, даже уже обретённого, продолжают искать. — Вальяно вдруг взглянул прямо в глаза Невера, и тот, окаменев, снова почувствовал на себе взгляд Предвечного.

Продолжалось это недолго. Вальяно отвёл глаза, и Морис смог вздохнуть.

На праздник Крещения Господня в церкви Меровинга проходила торжественная служба — missa solemus. Студенты всех курсов и факультетов собрались под сводами храма. «Sursum corda!» — «Возвысимся сердцем!» — провозгласил священник. Невер вдруг впервые до конца прочувствовал душою это жесткое и властное презрение к жалким человеческим страстям, столь ощутимое в церковном ритуале. Странно пронзило и ощущение своей приобщённости к скорбям и мукам Предвечного, к Его жертве. Он больше никогда не предаст Его Любовь. Господь нашёл его, он, Морис, нашёл свой путь и знал теперь, что пойдёт по нему до конца. Священник в тяжёлом парчовом облачении бледными руками вознёс над головой сверкающую драгоценными камнями дароносицу с бледно-желтой, словно мёд, облаткой внутри. Это был panis caelestis — «небесный хлеб».

Ригель причащался. Всю службу Невер слушал, стоя в стороне от скамеек. Хамал, увидя его, протиснулся поближе. Риммон тоже оказался рядом. При выносе чаши Эммануэль стал на колени, Невер опустился рядом, низко склонив голову. Хамал изумился, но, оглянувшись по сторонам, осторожно опустился рядом с Морисом. На лице Риммона отразилась достаточно сложная гамма чувств, он склонил голову, но остался стоять.

Орган заглушал голоса и насмешливое перешептывание Мормо и Нергала.

Митгарт, сидя с сестрой в заднем ряду, смотрел в окно и морщился как от колик.

Глава 21. Фантазии в манере Калло

«Кто подвиги венчает? Кто защита

Богам под сенью олимпийских рощ?

Что это? — Человеческая мощь,

В поэте воплощенная открыто».

И. В. Гёте «Фауст».

Риммон проводил целые дни в женском портале и завалил экзамен по немецкой литературе. Хамал в последние перед переэкзаменовкой ночи ожесточённо натаскивал его, а Эммануэль пытался заинтересовать мелодикой стихов гётевского «Фауста», хоть и находил эту книгу ложной. Сиррах же вообще не любил немецкий язык — ещё с тех пор как в Лозанне подрался с пьяным буршем из Цвейзиммена.

К тому же его мозг, как мозг любого деятельного прагматика, обладал свойством отталкивать от себя всё, что его хозяин не считал истинным или полезным для себя. И потому запомнить перипетии биографий давно ушедших поэтов, до которых ему не было никакого дела, Риммону было нелегко. Кроме романтики Шиллера, импонировавшей ему, он с удовольствием пробежал несколько вещиц Гофмана, поддавшись на уговоры Ригеля, прочёл за ночь «Фауста» — и решил на этом завершить своё знакомство с немецкой классикой.

Не тут-то было.

Хамал, в совершенстве владевший немецким, заявив, что для Риммона чересчур затянулись сатурналии, твёрдо решил не дать ему провалиться. Обнаружив, что даже в последний день перед встречей с Пфайфером Сиррах исчез, Гиллель поручил Эммануэлю сделать для Риммона конспект Гёльдерлина, а сам отправился в гостиную Эстель и Симоны, откуда под личным конвоем вскоре привёл Сирраха, раздраженного и взъерошенного.

… В этот вечер Сиррах зашёл в женский портал, в общем-то, на минутку, просто взглянуть на Эстель… В новом серебристо-жемчужном платье она, со своей удивительной, бело-розовой, как перламутр, сияющей кожей, показалась ему какой-то волнующе новой, непривычной и завораживающей. Он, забыв о времени, смотрел, как её нежные пальцы касаются нот, как она переворачивает страницы, разучивая на клавесине маленькую лирическую миниатюру Флоримона Эрвэ… Хамал уверил его, что она… весьма расположена к нему и сделай он предложение — отказа не будет.

Неужели Гиллель прав? Риммон и верил, и не верил. Он мечтал о ней на лекциях, думал в часы вечерних прогулок, грезил о ней все ночи, но поверить, что она может ответить ему взаимностью, почему-то не мог, как не мог убежденный скептик поверить в реальность привидения и, чем больше он боготворил её, тем меньше оснований у него было для надежд.

В коридоре послышались голоса, кажется, Невера и Митгарта, и Симона, сидевшая у камина с колодой карт, вдруг поднялась, и, что-то пробормотав о библиотеке, поспешно вышла. В камине трещали дрова, сладкая истома волнами набегала на Сирраха под мелодичный перезвон клавиш. Музыка смолкла. Воспользовавшись отсутствием Симоны, Эстель подошла к Риммону. Он уже жаловался ей на придирки Пфайфера, и сейчас ей показалось, что он излишне обеспокоен предстоящей переэкзаменовкой. Зачем? Он непременно сдаст. Она давно уже полюбила его, и видеть на лице его печаль ей было тяжело. Ну, что он так? Пусть улыбнётся и перестанет нервничать!

Эстель оказалась совсем рядом и вдруг, словно бабочка, вспорхнула к нему на колени и нежно обвила рукой шею. Сиррах онемел и боялся пошевелиться, подставив лицо под град легких и трепетных девичьих поцелуев. Её пальцы ласкали его волосы, и в неверном свечном пламени в жемчужном декольте розовела и волновалась грудь. Он сжал зубы, чтобы не застонать, и подавленный стон стеснил дыхание. О, Господи… этого просто не может быть… А она продолжала ласкать его, бормоча ему на ухо что-то успокаивающее и мелодичное, но он почти ничего не слышал из-за оглушительных ударов сердца и волны поднимающегося наслаждения. Риммон даже испугался, что не справится с собой, чувствуя, что теряет голову, и в эту минуту на лестничном пролете послышался стук каблучков Симоны. Эстель торопливо соскочила с его колен, и через мгновение в гостиной снова раздались звуки клавесина. Витавший перед глазами Сирраха туман медленно рассеялся, и тут он с удивлением увидел Гиллеля Хамала, подпиравшего плечом косяк двери, а спустя мгновение в комнате появилась Симона, с изумлением поглядевшая на Хамала.

Никто не заметил, как и когда он вошёл.

Гиллель показался Риммону несколько странным, каким-то потерянным и молчаливым, но цель его появления была понятна Сирраху без слов. Риммон тяжело вздохнул, поцеловал руку отвернувшейся от него в смущении Эстель, поклонился Симоне и последовал за Хамалом.

…Сейчас, откинувшись на тахте, вспоминая под мерный голос Гиллеля сладостные минуты упоительной радости от близости Эстель, Сиррах почувствовал, как его снова затопляет волна ослепляющего счастья. Чувствовать себя желанным, любимым было для него внове, и он снова и снова вызывал в памяти волнующее ощущение прикосновения её губ к своим губам, погружения её пальцев в гущу его волос и…

Тяжелый, как топор гильотины, голос Хамала нагло и бесчувственно разбил сказочную грёзу.

— Сиррах! Если Вы полагаете, что Пфайфер завтра оценит ваши эротические фантазии вместо «Фантазий в манере Калло», мне трудно даже выразить, насколько ваше мнение ошибочно.

Эммануэль, занятый конспектированием, низко опустил голову над книгой, покраснев до корней волос. Риммон поморщился. Он и забыл, что Хамал читает мысли. Тяжело вздохнув, попытался сосредоточиться на лекции Гиллеля, искренне силясь понять, чем отличаются друг от друга Клейст, Гёльдерлин, Тик и всякие там Брентано. Но тут неожиданно Эммануэль с Гиллелем сцепились в жаркой дискуссии о критериях оценки личностей поэтов, поводом для которой послужило замечание Хамала о таланте одного из выдающихся немецких поэтов, за который, по его мнению, вполне можно было извинить некоторые нравственно скользкие моменты жизни классика.

— По-вашему, талант может извинить или оправдать подлость? — ошеломлённо переспросил Эммануэль.

— Одарённость заслуживает снисхождения.

— Я был склонен думать, что снисхождения заслуживает неполноценность, инвалидность или ущербность. Но талант? Я могу оправдать увечного человека, которому не дано быть равным остальным. К нему неприменимы обычные мерки. Но одарённость только обязывает. Поэт ведь не дегенерат, он притязает быть выше других, а, если так, — судить его можно лишь по «гамбургскому счету».

— Дар даёт ему право не быть как все.

— Дар никого не освобождает от нравственных обязательств.

— Вас опровергает жизнь. Десятки подлецов были первоклассными поэтами.

— Тем хуже для поэзии, Гилберт.

— Судят по стихам, а не по мерзостям.

Эммануэль не ответил, но его лицо отразило несвойственное ему обычно выражение надменного презрения. Риммон, воспользовавшись их препирательствами, откинулся на спинку дивана и снова погрузился в мечтания, напрочь отключившись от дискуссии. Хамал не уступал:

— Поэзия бывает только там, где её творят безумцы, мечтатели, отшельники, еретики и бунтари!

Ригель улыбнулся.

— Ваше суждение самоубийственно. К какой категории вы отнесёте себя? Для безумца и мечтателя вы чрезмерно прагматичны, для отшельника и еретика недостаточно религиозны, ну а чтобы потомки ювелиров бунтовали… Из вас partageux, как из меня — гладиатор. Но я понял вас, хоть вы меня и не убедили. Поэт может и не быть праведником, но слишком зловонная жизнь не может не передать стихам привкус дерьма.

— Мораль не должна стоять выше Истины.

— Нелепая иерархия. Мораль и есть проявление Истины.

— В смутные времена и светлые души темнеют. Rebus in arduis… в сложных обстоятельствах…

— Благородным нужно быть по натуре, а не по временам или обстоятельствам.

Часы Меровинга пробили утреннюю зорю. В двери постучали. Хамал счёл нужным прекратить раздор и начал трясти за плечо Сирраха, снова оторвав того от любовных мечтаний. На пороге возник Морис де Невер, пожелавший им доброго утра и вяло пожаловавшийся на головную боль от бессонной ночи.

— Это было что-то ужасное, господа. В полночь на балконе, откуда ни возьмись, появилась орава котов, которые бесновались до трех ночи…

— Прогнали бы, — посоветовал практичный Хамал.

— Я и прогнал. Но эти дьявольские отродья проскочили по карнизу, устроились рядом, на виллигутовском балконе, и продолжили оргию. Вопль блудящей кошки похож на младенческий крик…он невыносим. Но как только они затихли, и я, наконец, задремал, проснулось вороньё и с жутким граем начало кружиться над макушками вязов…

— Это к морозу. — Риммон сладко потянулся. — К вечеру пойдёт снег.

Эммануэль приложил руку к высокому бледному лбу Мориса, а Сиррах пригласил Невера на следующий день на охоту — все следы будут как на ладони. Эстель давно хотела полакомиться зайчатиной и, если им повезет…

Его перебил раздражённый Хамал, заявивший, что никакой охоты ему не видать, пока не сдаст Пфайферу, и сразу после завтрака они займутся Новалисом. Сиррах, однако, наотрез отказался продолжить подготовку, твёрдо заявив, если уж он прожил почти четверть века без Голубого Цветка этого самого Новалиса, то не видит оснований, почему бы ему ни продолжать жить без него и дальше? Переубедить его Хамалу не удалось.

— Глупости всё это. Не сдам — значит, не сдам.

Морис де Невер, чья головная боль неожиданно прошла, заказал завтрак, заявив, что любой экзаменующийся нуждается не столько в знаниях, сколько в Божьей помощи и здоровом питании. Гиллель оторопело уставился на Мориса, но на Сирраха этот аргумент произвёл очень глубокое впечатление. Во время завтрака разговор коснулся нового закона об образовании и политики прежнего кабинета Гамбетты и нынешнего — Ферри. В ходе беседы Хамал с изумлением обнаружил, что Эммануэль не знает, кто такой Жорж Клемансо. Но тут Риммон, заявивший, что quand un francais a la colique, il dit qui la foute du gouvernement, когда у француза болит живот, он говорит, что во всем виновато правительство, перевёл разговор с политики на новую оперу Гуно и восхитился последними вещицами Эрвэ и Сен-Санса.

Хотя единственным французом в их компании был Морис де Невер, не жаловавшийся ни на колики, ни на правительство, замечание Сирраха касалось Хамала, родившегося в Эсперанже под Люксембургом. Риммон, приехавший из Лозанны, говоривший на французском и итальянском, упорно считал Эммануэля испано-итальянским французом, а Хамала — французом иудейско-немецкого происхождения. Хамал устал переубеждать его.

В итоге, плотно закусив, Риммон отправился на кафедру немецкой литературы.

— Эммануэль, молитесь за меня. Гиллель, скрестите пальцы на счастье.

Морис с Эммануэлем ушли отнести в библиотеку немецкие фолианты, взятые для Риммона. Гиллель остался один, и теперь мог, наконец, отдаться своим мыслям, томившим его всё это время.

…Когда он вчера неслышно вошёл в гостиную Эстель, то просто собирался забрать оттуда Сирраха, водворить его обратно в его апартаменты для дальнейшей подготовки к экзамену.

Представившаяся его глазам картина заворожила его. Хамал молча смотрел на побелевшие пальцы мужчины, вцепившиеся в подлокотники кресла, на хрупкую девичью фигурку Эстель, чья белокурая головка столь резко контрастировала с чёрными, как смоль, волосами Риммона, на нежные розовые руки, обвившие его шею. Как красивы были они в трепещущем свечном пламени… Он без труда постиг ощущения Риммона. Усмехнулся. Ласки девственницы — что может быть изысканнее и острее для влюблённого мужчины? Не утоляющие жажды, но лишь увлажняющие жаждущие губы, когда сама невозможность соития возбуждает до предела, заставляя пытаться одновременно насладиться воображением и пытаться обуздать его, сладкая и изощрённая пытка… Где ей, глупышке, понять, что он не сможет потом уснуть всю ночь и будет больным ещё несколько дней?

Но был ли он, Хамал, возбужден увиденным? Нет. Ведь было же что-то, от чего вдруг накатила мутная тоска, которую он всю эту ночь старался заглушить и подавить в себе? Гиллель прикрыл тяжелые веки, вспоминая…. Вот оно. Конечно. Мысли! Не мысли Сирраха, нет. Их и не было. Эстель! Впервые в мыслях женщины, ласкающей мужчину, он прочёл… преданность и любовь, желание порадовать и успокоить. Никогда ни в одной женщине он сам не находил такого. Встречал тупую страстность, попадалась не менее тупая жажда наживы, кто-то тешил самолюбие, кто-то искал обеспеченности и крыши над головой… Но ни одна женщина никогда не хотела просто порадовать его, сделать счастливым.

Хамал закусил губу и сощурился. Ему не повезло? А почему повезло Риммону? Риммон — не Невер, и если успехи Мориса можно было бы объяснить его красотой, то Сиррах… Отнюдь не урод, положим, похож на египтянина, чувствуется восточная кровь. Ну, и что? Тут Гиллель услышал шорох в углу гостиной. Рантье. Пёс потянулся после сытного завтрака и развалился на ковре… Да… Вот чем Риммон отличается от него. Собачьей преданностью. Верностью. Любовью. Ну, и что? Ведь Ригель тоже влюблён в Симону, а что в ответ? Дурочка потеряла голову из-за красавца Невера, которому она и даром-то не нужна!

Его мысли были прерваны возвращением Мориса и Эммануэля. Последний рассказывал историю о каком-то монахе из Линдисфарна. Похудевшее и бледное лицо Мориса показалось Хамалу странно одухотворенным, а в его глазах, устремленных на Эммануэля, читалась та же кроткая и ласкающая любовь, что он видел накануне в Эстель. Мысли были теми же. То же желание порадовать и защитить, та же верность и собачья преданность.

Эммануэль поинтересовался, скрестил ли Хамал пальцы на счастье Риммона? Хамал усмехнулся и скрестил. Эммануэль, подняв глаза к небу, попросил у Господа для Сирраха знакомый билет. Потом все погрузились в конспекты.

Прошло несколько часов. На башне пробило полдень. Невер забеспокоился, Эммануэль предложил сходить на кафедру. Хамал задумался. Знаний Риммона едва ли хватило бы для получасовой беседы с профессором.

Догадка озарила его мгновенно.

— Глупости. Он давно в женском портале, голову даю на отсечение. Хотите пари?

Морис переглянулся с Эммануэлем и отрицательно покачал головой. Догадка Гиллеля выглядела весьма правдоподобной. Путь в гостиную девушек лежал через кабинет Вольфганга Пфайфера. Втроём они вышли в коридор и проследовали на кафедру. Хамал заглянул внутрь. Ну, ещё бы! Риммоном там уже давно не пахло. Зато в гостиную Эстель Антонио вносил на подносе огромного фазана, оттуда слышался звон бокалов и раздавался смех Риммона.

— Голова остаётся на ваших плечах, Гиллель, — заметил Морис, входя вслед за слугой в гостиную. Симона, разрезая торт, увидя его, замерла. Шельмец Риммон, подцепив на вилку трюфель, уговаривал Эстель отведать его, низко наклоняясь над вырезом её платья, и если при виде друзей на его физиономии и выразилась радость, то, надо признать, весьма умеренная.

Он заглянул nbsp;к Эстель на секундочку после экзамена, просто сказать, что сдал, и тут она шепотом поведала ему, что в час пополnbsp;

&удни Симона собиралась к профессору Триандофилиди, где она пробудет не меньше часа… Мысль о возможности снова уединиться с Эстель резко изменила расписание дня Сирраха, тут же решившего пообедать в женском портале… Прочтя его мысли и ядовито посмеиваясь над испорченными планами Сирраха, Хамал спросил о переэкзаменовке. Выяснилась, Риммону улыбнулась удача. Помогли ли молитвы Эммануэля или скрещённые пальцы Гиллеля, — неизвестно, но он вытянул билет с Шиллером и даже заслужил похвалу профессора Пфайфера.

Когда обед подходил к концу, Симона, беспомощно оглянувшись на Мориса де Невера, вышла. Морис, поймав скорбный и умоляющий взгляд Риммона, поднявшись, обратился к Гиллелю с галантной просьбой помочь им с Ригелем перевести на немецкий… дидактический опус «Хортулус» бенедиктинца Валафри Страбо. Это необходимо им немедленно. Поняв, что его просто уводят, чтобы не мешать влюбленным, Хамал усмехнулся. Обернувшись у двери, он увидел Эстель и Риммона, уже слившихся в поцелуе.

Господи, что происходит в Меровинге?

Часть 5. Январское полнолуние. Луна в Раке

Глава 22. Тушеная крольчатина

«Кто выйдет на прогулку в парк из вас,

красавицу заметит у террас.

Павлиньим веером прикрывши щеку,

она на вас вполглаза глянет сбоку.

И ждет от вас не блесток, не острот,

не красных слов, а несколько банкнот».

И. В. Гете «Фауст».

День рождения Эстель, двадцать третьего января, был отмечен шампанским и огромным тортом с двадцатью свечами. Кульминацией праздника стал момент, когда Риммон преподнёс имениннице небольшой синий ларец, открыв который, Эстель, онемев, замерла в восторге. Ее голубые глаза отразили мерцающее сияние бриллиантовых граней, девицы захлопали в ладоши, послышались восхищённые возгласы. Мадригал имел меньший успех, хотя Сиррах вызубрил текст на совесть и даже прочитал в мифологическом словаре про Анадиомену, но удивляться тут было нечему: по мнению Хамала, на весах вечности поэтическое искусство всегда весило несоизмеримо меньше ювелирного. Эммануэль выпил бокал за здоровье Эстель и незаметно ускользнул. За ним улизнул и Морис де Невер. Симона проводила его взглядом, и вскоре тоже исчезла. Потом и остальные потихоньку стали расходиться. Митгарт остался и методично поедал торт. Некоторые отметили, что он сильно располнел в последнее время.

Эрну Патолс всё произошедшее привело в тихое бешенство. Подумать только, вечно эта блондиночка в центре внимания! Отхватила поклонника, ничего не скажешь! Глаза Эрны метали искры. Она имела весьма значительный доход, но его всегда не хватало, и потому в её ушах, при условии, разумеется, соответствующей оплаты, сладкой мелодией звучали слова: «Venez partager mon lit ou mе, flites partager le vorte jusqu'a ce que ma frautaisie soit eta inte», «давайте разделим вашу кровать до тех пор, пока моя фантазия не будет удовлетворена…» Слышала она их достаточно часто. Но задарма, как Лили? Quelle misere! Ничтожество! Похождения этой рыжей твари просто девальвировали женское достоинство! Какой дурак будет платить за то, что рядом отпускается бесплатно? Смерть Лили Эрна восприняла с чувством ликующего удовлетворения и гордого торжества. Догулялась, потаскуха.

То, что произошло только что, искренне разозлило и даже взбесило её. Щедрость мужчины была единственным качеством, ценимым Эрной, и то, что она распространялась на кого-то другого, — раздражало само по себе. То, что такая баснословно дорогая вещь досталась этой кокетке Эстель, раздражало вдвойне. Но больше всего нервировало то, в чём Эрна не хотела признаться даже самой себе. Ей… нравился Риммон, его мощная мужественность и почти зримо ощутимая страстность. Иногда она думала, хоть и гнала от себя эти неприличные мысли, что такому можно было бы отдаться и задарма. Но он ни разу не сделал ей ни одного аванса. И это бесило уже стократно.

Эстель была для Эрны живым напоминанием о собственном поражении.

Фенриц Нергал, сидя на перилах лестничного пролёта, с интересом наблюдал за мисс Патолс. Бесится Клеопатра. Хочет бриллиантов. Ну что ж… Её разговор с Хамалом, подслушанный им, многое прояснил для него. Раньше он, по простоте душевной, движимый высокими чувствами, думал, что женщина иногда может быть и добродетельной. Экая наивность! Мормо был прав, тогда же заявив, что, скорее всего, вся эта добродетель нынешней же ночью достанется конюху, лакею или сутенёру. Он же ухаживать пытался, идиот. Да, взлёт романтизма был придурью с его стороны, теперь это ясно. Ладно, месяцем позже, месяцем раньше… Он давно хотел эту чернявую ведьму и теперь он её заполучит. Без церемоний. Если женщина отказывает, значит, вы плохо ей себя предложили, сказал тогда же умный Мормо.

Ну что ж, предложим хорошо.

Фенриц в который раз представил Эрну в постели с закинутыми на его плечи длинными ногами, и глаза его игриво блеснули. Да, хорошо, конечно, но это не дочка кухарки Бетти — на дешёвку такая не клюнет. Правильно ли он всё рассчитал? Нергал был богат, и жадность не принадлежала к числу его сугубых пороков. Но и щедрость не была его добродетелью. Кровопускания семейным сундукам он не любил. Но иногда они, по его мнению, были допустимы и даже неизбежны. Нергал спрыгнул с перил и, обогнув колонну, приблизился к Эрне. Запустив глаза в декольте, он в неожиданном порыве восхищения — Un bel pezzo di carme! un bocconcino ghiСttо, лакомый кусочек, — подумал, что за такое можно, в принципе, даже чуть-чуть и переплатить…

Эрне взгляд Фенрица показался похотливым и бесцеремонным.

— Что вы уставились на меня, Нергал?

— Размышляю о том, как украшают женщину бриллианты. Вы согласны, Эрна? — мисс Патолс не ответила, но дыхание её участилось и стало глубже. — Но, воля ваша, эти голубые риммоновы безделушки к лицу только курносеньким блондиночкам. Вам же, дорогая, нужны королевские камни. Например, знаменитое «колье Козимо» — бриллианты, рубины и черные турмалины. Их называют ещё камнями ведьм — шерлами. Удивительная вещь. Дьявольской красоты. — Эрна перестала дышать. — Даже Хеллу Митгарт такое украсит, но есть женщины, словно специально созданные для него. Красавицу оно сделает Клеопатрой…

— Всё это — пустая болтовня, Фенриц.

— Правда? — Нергал вытащил из внутреннего кармана плоскую шкатулку, похожую на старинную книгу in quarto. Щелкнул замком, и перед глазами потрясённой Эрны предстало колье, казалось, похищенное из гробницы царицы Египта. Ряды пламенеющих рубинов и сверкающих черной патокой турмалинов взрывались, точно сияющей молнией, рядом бриллиантов.

Это было целое состояние.

У Эрны пересохли губы. Нергал придвинулся вплотную, касаясь её бедра. Она стояла неподвижно, пожирая камни глазами. Из соседней галереи вышли брат и сестра Митгарт. Им навстречу прошли Эстель и Симона. Как всегда, в сопровождении Риммона. Локон Эстель задел щеку Сирраха. Риммон подавил вздох, и на его лице отчетливо обозначились скулы.

— Хотите примерить? — Фенриц жестом пригласил мисс Патолс в свою гостиную.

Эрна величаво прошла по коридору в его апартаменты.

Нергал не преувеличивал. В зеркале, окантованном тяжеловесной бронзовой рамой, отразилась королева. Турмалины сразу подчеркнули ночное сияние глаз и эбен волос, рубины — алые губы, а алмазная россыпь — белизну кожи. Когда ожерелье снова оказалось в футляре, Эрне показалось, что настало затмение солнца.

Такие подарки задарма не делаются, и Эрна прекрасно понимала это. Но и выпустить камни из рук — тоже глупость несусветная. Иногда в Лондоне при вызовах на дом к клиенту, очистив карманы спящего глупца и пошарив по ящикам, она исчезала бесследно. Иногда ей удавалось не расплачиваться с очередным поклонником, заплатившим вперед. Но Меровинг — не Лондон, а Нергал, и она знала это — не простой поклонник. Ей доводилось наблюдать его метаморфозы во время прогулок через стены замка в полнолуние. Чёртов волкодлак! С таким расплатиться придётся. Ну, и чёрт с ним. Пусть подавится, серый ублюдок. Зато камни достанутся ей.

Фенриц, вытащив из несессера пилочку, хладнокровно полировал ногти. Если сделка состоится, он сэкономит на борделях, вылетает-то на них немало. Плюс — на шабашах появится новая жрица, под кокаином она согласится на что угодно. Уж об этом-то они с Мормо позаботятся. А там… коготок увяз — всей птичке пропасть. Безделушка окупится. Он невозмутимо ждал решения Эрны, и если и начал слегка нервничать, то только потому, что приближалось время обеда. Не полакомиться ли ему сегодня тушёной крольчатиной?

Он решил слегка поторопить её.

— Сегодня около полуночи я был бы рад преподнести вам это колье, дорогая. В моей спальне.

Эрна, наконец, заговорила:

— После часа. — И величаво выплыла из гостиной Нергала.

Фенриц глубоко задумался, почесал кончик носа и, наконец, с видом Цезаря, решившегося перейти Рубикон, позвонил слуге. Сразу стало ясно, что его мысли о крольчатине были не более чем сиюминутным капризом, случайной прихотью непостоянного сердца, игривой причудой его мятущегося ума.

— Двойную порцию макленбургских клёцок со шкварками, курицу в вине, жульен с грибами и две бутылки мадеры. И Мормо позови! — крикнул он Францу уже вдогонку.

Мормо заявился спустя полчаса, и Нергал, жуя, сообщил ему приятную новость — на мессах скоро появится новая жрица, и уже завтра — после него — он тоже сможет отведать этот лакомый кусочек. А после они побалуются с ней и вдвоём. Мормо сдержанно кивнул и, отказавшись разделить с ним трапезу, лениво поинтересовался, во сколько это обойдется Фенрицу. Нергал продемонстрировал безделушку, и Мормо снова кивнул. Дармовая лоханка, посаженная на наркоту, которая всегда под боком, — это неплохо, но то, что Нергал все эти месяцы ни разу даже не вспомнил о Лили, его задевало. Скотина бесчувственная этот Фенриц. Но Мормо ничем не выдал своих мыслей.

— Сегодня?

— Да, ночь любви, — Фенриц в мгновение ока обглодал куриную ножку. — Надо обставить всё романтично.

— В смысле?!

— Побреюсь после ужина.

— А-а-а.

Будучи хорошо знаком с жизненными принципами Фенрица Нергала, Мормо понимал, что этой ночью ему ничего не перепадёт. Всё бы ничего, но этот дьявольский голод…. Сегодня полнолуние. Август хотел крови. Он старался удовлетворять свои нужды подальше от Меровинга, пользуясь добычей Нергала. Но сегодня этот сукин сын явно собирается позабавиться иным способом. Но нельзя ли будет заняться Эрной, когда она выйдет от Нергала? Что помешает ему понаблюдать за дружком, и, если получится, полакомиться? Он ведь не убьёт её, а лишь слегка присосётся. Небольшое кровопускание ей не повредит! Это омолаживает и обновляет кровь…

Август затеял ничего не значащий разговор, подошёл к окну и, оказавшись за портьерой, приподнял задвижку рамы, просунув в щель валявшуюся на подоконнике среди прочего хлама рукоятку сломанного ножа. Потом распростился с Нергалом и ушёл к себе. По дороге, в тёмном коридоре, он увидел Хамала, разговаривавшего с Ригелем.

Это ничуть не заинтересовало его.

Глава 23. А почему Он не находит меня?

«Ищите и обретёте».

Евангелие от Матфея.

… За последний месяц многие заметили, что с Морисом де Невером творится что-то странное. Он совершенно отошел от petit jeux innocent, невинных забав, как выражался Хамал, стал одеваться в чёрное, с интересом погрузился в sacra scriptura, церковные писания, проглатывал целые тома и ничем другим не интересовался, а Эммануэля просил играть только литургические напевы. Единственной темой их разговоров стали вопросы богословия, лекции по которому Морис посещал с точностью часового механизма.

Клавдий Маммерт с литургическими песнопениями, Авитус Венский, Эннодий с жизнеописанием святого Епифания, проницательного дипломата и доброго пастыря, дидактический опус «Хортулус» бенедиктинца Валафри Страбо, Эвгиппий с рассказом о святом Северине, таинственном отшельнике и смиренном аскете, который явился безутешным народам, обезумевшим от страдания, словно ангел милосердия, лежали теперь поверх учебников и конспектов Невера. На лекциях и в перерывах между ними он зарывался в труды Верания Геводанского, автора трактата о воздержании, Аврелиана и Фарреола, составителей церковных канонов, Фортуната, епископа из Пуатье. В его «Vexilla regis», казалось, в ветхие старолатинские мехи словно было влито новое вино церкви. Боэций, Григорий Турский, хроники Фредегера и Павла Диакона, песнопения в честь святого Комгилла, сборник Бангора, «Слово монаха Ионы о святом Колумбане», «Повесть о блаженном Кутберте», составленная Бедой Достопочтенным по запискам безымянного монаха из Линдисфарна, Дефенсорий, монах из Лигюже, хроники анонима из монастыря св. Галльса, сочинения Фрекульфа, поэма Эрмольда Черного о Людовике Благочестивом — сурового и мрачного слога, «De viribus herbarum» Мацера Флорида, сборники редких церковных поэм и антология латинских поэтов Вернсдорфа — чередовались в его руках с изумляющей быстротой.

Риммон посмеивался, Хамал покачивал головой. Настойчивость и интерес, с которыми Невер штудировал церковную литературу, удивляли даже Эммануэля. Когда же Морису волей-неволей приходилось одолевать конспекты, его прекрасные черты искажала гримаса удручающей скуки. Выручали его только отменная память да врожденные способности.

…Сейчас, проводив глазами ненавистного Мормо, Гиллель спросил Ригеля, что произошло с Невером после Рождества. Эммануэль отрицательно покачал головой.

— Морис ничего не говорил мне. Но он обрёл Бога. Это очевидно.

— Откуда вы знаете, если он ничего не сказал вам?

— «Всякий, делающий зло, не идет к свету, дабы не обличились дела его». А он возненавидел тьму в себе, и Свет осиял его.

— А что мешает мне? — Хамалу пришлось пересилить себя, чтобы задать Эммануэлю этот вопрос.

— Спросите у Невера, Гилберт. — Ригель улыбнулся, и на его лоб из окна упал неяркий луч тусклого февральского солнца. Хамал недоумённо посмотрел на него и, как всегда, не отозвавшись на своё христианское имя, направился в библиотеку. Там, у окна, уткнувшись в толстый фолиант, сидел Морис де Невер.

— Судя по радужным мыслям Нергала, Вы больше не составляете ему конкуренцию у «Фазанов»?

Взгляд Невера, оторвавшийся от книги и нашедший Хамала, казалось, проделал путь через несколько галактик.

— Это вы, Гиллель? «Возрадуется Иаков…»

— «… и возвеселится Израиль». Это я, я. Вам, я понял, удалось-таки найти Бога? Ригель, стало быть, прав, и Его можно найти?

Невер взглянул на Хамала, но его взгляд, отсутствующий и рассеянный, глядел, казалось, сквозь него.

— Я…искал. А нашёл меня Он.

— А почему Он не находит меня?

Невер опять посмотрел на Гиллеля и неожиданно улыбнулся. На щеки его легла тень от густых ресниц, а на лбу заиграл солнечный луч.

— Не знаю, Хамал. У Него и спросите.

— Смеётесь?

— Да, нет. Откройте Писание. — Он протянул Хамалу книгу. На раскрытой Гиллелем странице, там, куда упирался палец Хамала, он прочёл: «В простоте сердца ищите Господа, ибо Он открывается неискушающим Его». — Да… вы и «простота сердца»… У вас вообще есть сердце, а, Гиллель? — И поставив книгу на полку, Невер пошёл к выходу.

Подперев щеку рукой, Хамал долго смотрел ему вслед. Затем медленно встал и поплёлся в гостиную Риммона, где нашёл Сирраха сидящим за письменным столом, доверху заваленном бумагами, исчёрканными схемами и цифрами. отго предложение, Риммонпальни. кой помещений, приобретением его предложение, Риммон погрезилсям, заваленном бумагами, исчерканЗасидевшись как-то с Невером за шамбертеном, Риммон спросил, апеллируя к его обширному опыту покорителя женских сердец, — как понять, любят ли тебя? Невер улыбнулся и мягко заметил, что тут и понимать нечего. По его глубокому убеждению, Сирраху давно пора сделать предложение и, если ему откажут, окажется, что он, Невер, совершенно не понимает женщин. Se non e' amore, cos'e? Хамал на прямой вопрос об отношении к нему Эстель полностью подтвердил слова Мориса, основываясь уже на мыслях самой Эстель. После происшедшего перед экзаменом у Пфайфера, Риммон наконец и сам поверил, что его любят. В итоге, вернувшись после экзамена из женского портала к себе, Риммон объявил Хамалу, Неверу и Ригелю, что он помолвлен, и в мае состоится свадьба. Если этим сообщением Сиррах хотел кого-то удивить, то не преуспел. Его сокурсники только молча переглянулись.

Собственные раздумья сегодня раздражали и обременяли Гиллеля, и он — для отдохновения — углубился в мысли Риммона. Тот вначале был погружён в планы реконструкции подъездной аллеи и ремонта ветхого арочного моста в своём имении. Потом в его голове завитали образчики новых интерьеров и принадлежности свадебной церемонии, а сейчас все мысли были заняты отделкой помещений и приобретением новой — двуспальной — кровати для супружеской спальни. Важным представлялся и заказ декоратору, — какие обои предпочтет Эстель? Может, тёмно-вишневые? Какой цвет у неё любимый?

— Жемчужно-розовый, — лениво буркнул Гиллель, растягиваясь на диване.

Матримониальные планы Сирраха ничуть не увлекли его и, вынырнув из риммоновых мыслей, Хамал снова задумался. В течение трех последних недель он не упускал случая проникнуть в помыслы Мориса де Невера, и был абсолютно уверен в своих наблюдениях. Но то, что он читал там, было непостижимо! Начать с того, что мысли вчерашнего помешанного на сладострастии кота были теперь точной копией мыслей девственника Ригеля, так он ещё и умудрялся мыслить цитатами из Евангелия! Добро бы, притворялся. Но Хамал безошибочно читал самое потаённое. И Вальяно… Вальяно стал въявь благоволить к Неверу!

Хамалу очень нравился Рафаэль Вальяно, его невероятный интеллект и ошеломляющие знания, и то, что тот практически не замечал его, очень задевало самолюбие Гиллеля. Он чувствовал уколы зависти и ревности, когда видел, что Невер с Ригелем почти каждый вечер уходят к профессору и после часами, наперебой цитируя, восторгаются им.

За окнами сгустилась тьма. Риммон зажёг свечи, сказал, что скоро закончит, и предложил поужинать. Хамал молча кивнул. В тёмном углу что-то зашевелилось и страшно зарычало. Гиллель вздрогнул и подскочил, сжавшись от ужаса.

— Боже мой, что это!?

— Что с вами, Хамал? — Элегично, не отрываясь от бумаг, спросил Риммон. — Это же Рантье.

— А чего рычит?

— Нергал идёт.

На лестнице вскоре и впрямь раздалось визгливое разухабистое пение. Фенриц, плотно закусив, любил подрать глотку. Вот и сейчас он во всё горло распевал арию герцога Мантуанского, заглушая своим звучным козлетоном даже бой главных часов, пробивших восемь.

-… La donna е mobile

qual piuma al vento,

muta d'accento e di pensiero.

Sempre un amabile

leggiadro viso,

in pianto o in riso, е menzognero.

е sempre misero

chi a lei s'affida,

chi le confida mal cauto il core!

Pur mai non sentesi

felice appieno

chi su quel seno non liba amore! [8]

Голос постепенно стих в глубине галереи. Рантье успокоился, и, свернувшись пушистым клубком у камина, уставился на огонь. Успокоился и Хамал.

— Надо полагать, наш sans egal et sans pareil, несравненный и бесподобный Фенриц любит Верди. У него довольно приличный баритон. Как он умудряется брать теноровые ля-си-бемоль как си-до? И, почему он вообще всё время поёт теноровые партии?

Ответ Риммона не отличался логичностью, зато пленял эмоциональностью.

— Потому что свинья. Чуть не сморил моего пса, — злопамятно пробормотал он и неожиданно даже для самого себя с отвращением полушёпотом добавил. — Нехристь.

Глава 24. Подлинное величие

«Горше смерти — женщина, потому что она — сеть,

сердце её — силки и руки её — оковы.

Угодный Господу спасётся от неё, а грешник будет уловлен ею».

Екклесиаст. 7.26.

Шумное празднество в гостиной Эстель Морис променял на тишину библиотеки, а после встречи с Хамалом пришёл к себе в спальню. Там его ждали несколько книг Вальяно. Морис вообще любил книги, причём, обожал даже их запах, золотые обрезы переплетов и роскошь виньеток. Книги Вальяно были необыкновенно красивы, а исходящий от них аромат напоминал благовоние каких-то восточных специй, но каких, Морис не знал. Листая одну из книг, он протянул руку к другой, и пальцы его чуть не столкнули стоящий на углу стола бокал с вином. Морис не помнил, чтобы оставлял его тут, но, может быть, заходил Эммануэль? Он не хотел пить, и погрузился в «Жития святых». Он и раньше, ещё в имении отца, пробовал читать их, но внимание рассеивалось, он утомлялся и мало что понимал. Но теперь мир, казавшийся ему раньше далеким и непостижимым, открылся во всей полноте. Прошло чуть больше часа. На пороге спальни послышались шаги. Морис, сидя спиной к двери, подумал, что это Эммануэль.

— Знаешь, я только сейчас понял, насколько вера в Господа, преображая душу, меняет жизнь. Без Него она — хаотичное сцепление пустых дней, завершающееся смертью, обесценивающей всё. А предлагаемые паллиативы — «жить в сердцах» тех, у кого зачастую и сердца-то нет, или «оставить своё имя в веках» — это такая пошлость… На кой чёрт, скажи, векам твоё имя? И какая разница в шестьдесят — что в твоём прошлом? Какая разница, что ты написал, скольких целовал, какими винами услаждал себя? Но если в шестьдесят нет надежды на вечность, и прошлое, и настоящее станет кошмаром.

Эммануэль не ответил. Морис недоумённо обернулся. На пороге стояла Симона.

Морис помертвел. Он понял всё и сразу, и холодный ужас сжал его сердце. Он и раньше иногда подмечал очарованные взгляды Симоны, но не хотел даже задумываться об этом. Буря поднялась в его душе. Это было стократ хуже Эрны… Боже, как прав Хамал! Этот приход — надругательство и над её собственным, и над его достоинством. С тоской он подумал о том, какую боль должен будет испытать Эммануэль, если узнает об этом. А он узнает, задержись она тут лишнюю минуту. Выгнать? Сбежать самому? Будь всё проклято.

Увидев выражение его лица, Симона вздрогнула и попятилась.

— Вы ошиблись дверью, мисс? — спросил Невер и, не давая ей опомниться, подхватил её под руку и вывел из спальни. Через несколько секунд они оказались в галерее. Морис галантно поклонился на прощание, стараясь не смотреть в наполненные слезами глаза Симоны. Она отвернулась и побежала по коридору. Стоило ей скрыться из виду, как из портала вышел Эммануэль, направлявшийся к нему. Морис еле заметно перевел дыхание и улыбнулся.

— Что-то случилось, Морис?

В почти невероятной прозорливости Эммануэля Морис де Невер имел возможность убедиться стократно. Сколько раз он пугал Мориса глубоким и безошибочным анализом самого сокровенного и в нём, и в себе, и в других. Почище Хамала. Но сегодня Невер был воистину неуязвим. Его взгляд отвердел и застыл в спокойной уверенности.

— Закончилось мозельское. Ты же не любишь мадеру. Я подумал было сходить в Верхний портал, но вспомнил о бутылке шамбертена. На ужин нам хватит.

Эммануэль внимательно вгляделся в лицо Мориса. Он ощутил его внутреннее беспокойство, но причины не постиг. Они вошли в апартаменты Мориса, продолжая разговор. Невер сумел полностью овладеть собой и успокоиться. Ничего не было. Сохранить в тайне, тем более, от Эммануэля, можно только то, что забудешь сам. Вот он и забудет обо всём. Вспомнив их последнюю встречу с Вальяно, Морис спросил:

— Почему Вальяно сказал, что страсть мужчины и женщины мерзостна перед Богом? Неужели наш Риммон так уж грешит, влюбившись?

— Мерзостна только страсть, но не любовь, ибо в страсти человек одержим и забывает Бога. Одержимость страстной любовью ничем не лучше одержимости вином или местью. Духовная же любовь есть жалость и сострадание к человеку, умение смиряться перед ним, прощать и не помнить совершенного им зла, платить за зло добром и не судить его. Такая любовь не имеет опоры в естественной симпатии и распространяется на всех людей — братьев во Христе. Что до Риммона, — Эммануэль улыбнулся, — его склонность, конечно… не очень духовна, но и одержимым я бы его не назвал. К тому же… «мир должен быть населён», как выразился один из самых обаятельных персонажей Шекспира.

— Да, наверное. Ты заходил ко мне сегодня? — Невер неожиданно вспомнил о бокале вина на столе в спальне.

— Нет. Я болтал с Хамалом в коридоре, а после пошёл к Пфайферу.

Невер кивнул. Потом, сказав, что ему нужно переодеться, поручил Эммануэлю заказать ужин. В спальне он сел за стол, задумчиво глядя на стоящий перед ним бокал. Затем встал, сменил сюртук, после чего, с трудом раскрыв тяжелую оконную раму, выплеснул содержимое бокала за окно.

Симона, только прибежав в спальню и в душивших её рыданиях повалившись на постель, осознала, как глупо и опрометчиво она поступила. В последние дни её любовь стала откровенно безрассудной, внутренний жар снедал её. Она то и дело лихорадочно разбрасывала колоду. Ей казалось, что так устанавливается незримый контакт между ней и Морисом. В её помрачённом сознании причудливо сдвигались события разных дней, и случайные фразы обретали смысл. Морис был везде, он улыбался со старинных гравюр и портретов в замке, мерещился ей в тёмных порталах Меровинга, являлся в разгорячённых снах.

Однажды в галерее ей встретился Эфраим Вил, куратор факультета. Раньше он почему-то пугал её, но в этот раз показался похожим на Эразма Роттердамского. Дружески улыбнувшись Симоне, он сказал, что такой красавице грех гулять вечерами в одиночестве. Симона что-то пробормотала в ответ, а куратор рассказал, как он в такую же зимнюю ночь ещё в юности открыл рецепт удивительного любовного снадобья, elizir d'amore, действующего безотказно. В это время они поравнялись с апартаментами, которые занимал куратор. Он вынес изумлённой Симоне небольшую, плотно закупоренную пробирку, с горлышком, залитым сургучом, и откланялся, направившись в деканат.

Пробраться в спальню Мориса де Невера Симоне не составило труда. Он был небрежен, и часто, покидая гостиную, лишь прикрывал дверь. Трепеща от сжигавшего её внутреннего огня, Симона наполнила бокал эликсиром и поставила его на край стола. Спрятавшись в коридорной нише, она видела, как Невер прошёл к себе.

Спустя час она, дрожа, с горящими глазами и прерывающимся дыханием, вошла в спальню Мориса. То, что произошло там, было ужасно. Несколько часов она не могла прийти в себя. Пролежав до темноты в душном чаду, с запавшими глазами и спёкшимися губами, она испугала Эстель, пришедшую пожелать ей доброй ночи. Она чувствовала себя униженной пренебрежением Невера, и минутами ненавидела его. Минутами она понимала, что Невер поступил благородно. Минутами ей не хотелось жить.

Потом сводящая с ума страсть отступила, оставив в душе пугающую пустоту.

Тем временем Хамал сидел в своей спальне на кровати и вяло разглядывал довольно грубые виньетки на трактате Макиавелли. «О людях, в общем-то, можно сказать, что они неблагодарны, непостоянны, лицемерны, избегают опасностей и жадны до наживы». Гиллель в который раз перечитал эти строки, и снова уставился в пустоту.

С ним что-то случилось. Он утратил какой-то очень важный жизненный ориентир, какой-то стержень, словно нечаянно перешёл в какое-то иное измерение. Его мозг, пытаясь приспособиться к этому новому в нём, вдруг тоже начал игнорировать вчера ещё непреложные законы обыденного логического мышления, начисто пренебрегая законом тождества, сводя аксиоматичные суждения к абсурду, не замечая принципа достаточного основания и плюя на закон исключенного третьего.

Хамал понял, как достигается власть. Хладнокровно просчитал всё. Безошибочно и методично. Но власть почему-то стала ненужной. Он не хотел управлять ни Риммоном, Невером и Ригелем, — ни Нергалом, Митгартом и Мормо. Первыми — потому, что они… ему нравились. Последними — потому, что они не нравились ему. Повелевать теми, кто тебе дорог, — утомительно. Все равно, что нянчиться с детьми. Править теми, кого презираешь — унизительно и противно. Все равно, что возиться с пауками.

Годами он прагматично умножал состояние, оставленное дедом. А зачем? Кто жаждет денег? Те, у кого их нет! Нищие. Разве ему нужны деньги? Смешно. Хамал пустыми глазами уставился в окно…А что ему нужно? Что нужно искать? К чему стремиться? Каждый стремится лишь к тому, чего ему недостаёт. А значит, сама направленность наших притязаний выдает лишь степень нашего ничтожества. Нашей ограниченности. Подлинное ничтожество человека есть ничтожество его ценностей, — отлил ум Хамала в привычно четкую формулировку его новое понимание. Так ли?

Наслаждение? О привычных ему чувственных удовольствиях он в последнее время, после памятного ему разговора с Эммануэлем и реплики Сирраха о Нергале, не хотел и думать, почти исключив их из сферы мышления. Странно, но отказ от них дался ему легче, чем он предполагал. «Wollust ward dem Wurm gegeben, und der Cherub steht vor Gott»… Сладострастие — удел червей, херувим же предстоит Богу… Раньше его смешили эти шиллеровские строки… Вспоминая теперь кое-что из того, что раньше возбуждало его, он не ощущал ничего, кроме мучительного стыда. «Вы… развращены и очень несчастны». Хамал болезненно поморщился. К тому же… Если Невер в ночь смерти Виллигута спросил себя: «Чем я лучше Нергала?», то не больше ли оснований у него задать себе тот же вопрос? Тем более, что на некоторые из практикуемых им мерзостей у Нергала просто не хватило бы фантазии… Гиллель сжал руки в кулаки. Да, это-то и бесило. Он искренне считал Нергала выродком и ублюдком, но чем он, Хамал — лучше этого ублюдка? Он снова болезненно поморщился. К черту! Забыть и не вспоминать!

…Быть может, познание?… Но знаний, как и денег, ищут те, у кого их нет. Глупцы? Да нет. Почему нет? Иные головы так набиты познаниями, что для собственных мыслей места уже не остаётся. Никто никогда не познал того, что спасло бы его от конца, обесценивающего всё. Образование — да, но вечное познание, как смысл жизни? Бессмыслица. Ну, опустят в могилу гроб с эталоном мудрости. И что?

Гиллель вспомнил Риммона. А так ли действительно важно, что он ничего не знает о Голубом Цветке Новалиса? Он наделён природным, живым умом, и Новалис ему ничего не добавит. И так ли неправ Ригель, ничего не желающий слышать о Клемансо? Он кроток и мудр, и ведь далеко не всегда быстрый и обогащённый многими знаниями ум Хамала находил ответы на его вопросы. «Составлять много книг — конца не будет, и много читать — утомительно для тела». Проповедник-то прав…

Итак, ищущий сугубых знаний — глупец. Значит, ищущий власти — раб? Верно. Кем он сам был ещё в сентябре?

Ищущий славы, стало быть…ничтожен? Да, пожалуй. Сколько самодовольных и самовлюбленных паяцев карабкалось на эти олимпы, своей славой зачастую просто бесславя эпоху…

Но где-то должна же быть она, вершина? То, стремление к чему не унизит, и не будет свидетельством ограниченности Духа. Свидетельством ничтожности. Что это? Жизнь не может быть бесцельной. Интеллект восставал против собственной аннигиляции и лихорадочно искал выход. На лбу Гиллеля пульсировала тонкая голубоватая вена. Где то, что делает великим? Что это? Что даёт подлинное величие? И есть ли оно вообще?

Да, оно есть, он видел. Перед мысленным взором Гиллеля Хамала ему навстречу по тёмному коридору, неслышно ступая по гулким плитам пола, шёл Эммануэль Ригель. Ну да. Вот что есть у этого нищего испанца без роду и племени! Величие! Гиллель опустил голову, с удивлением обнаружив, что все ещё сжимает том Макиавелли. Отшвырнул его на подушку.

Обладающий подлинным величием не интересуется Клемансо.

Обладающий подлинным величием умеет любить.

Обладающий подлинным величием говорит, что никто не сможет оправдаться тем, что не нашёл Бога

Глава 25. Это уже слишком!!!

«Я б чертыхался на чём свет стоит,

Когда бы не был сам нечистой силой!»

И.В. Гёте «Фауст».

…На Центральной башне пробило полночь.

Прошло ещё около получаса, и под арочными потолочными стропилами коридора послышалось шуршащее эхо осторожных шагов Мормо. Углубившись в тень арки, он сцепил пальцы и резко вывернул над головой кисти рук. Мгновение — и под готическими сводами запорхала крохотная летучая мышь.

Мормо всегда был осторожен. Догадливый мог бы задаться вопросом, оттуда появилась эта тварь в середине зимы, а Августу не хотелось, чтобы такие вопросы задавались. Никем не замеченный, маленький нетопырь зацепился коготками за выступ карниза и, повиснув вниз головой, слился с полумраком стрельчатого свода.

Эрна появилась после часа ночи. Стараясь не шуметь, она, озираясь, кралась по коридору. Заслышав в отдалении шаги, она, приникнув к стене, вдруг исчезла в ней. Шаги приближались, в коридоре показался Сиррах Риммон с Рантье. Миновав пролёт, он вошёл в свою гостиную. Хлопнула дверь. Эрна вышла из стены и прошла ещё несколько шагов. Остановившись напротив двери Нергала, она растаяла.

Мормо видел достаточно, чтобы задуматься. Он ничуть не удивился увиденному, ибо его собственные дарования вкупе с экстраординарными талантами Нергала позволяли предположить подобные способности и у остальных. Но что стоило проходящей сквозь стены украсть камни Лили и убить её? Эта мысль молнией пронеслась в мозгу нетопыря и основательно застряла там. Чёрт возьми! Если его подозрения подтвердятся, этой твари не жить.

Уж об этом-то он позаботится.

Вспорхнув, Мормо облетел угол Северного портала и завис над прикрытой портьерой рамой окна Нергала. Мгновение — и двухдюймовая тварь увеличилась до размеров собаки. Зацепив когтями крыла раму, он приоткрыл её — и пулей влетел в гостиную. Комната была пуста, но дверь в спальню осталась незакрытой. Там горели свечи и слышались голоса. Он, снова уменьшившись до размеров крохотного нетопыря, юркнул под портьерный полог над дверью и завис в сумрачном углублении потолочных стропил.

Отдышавшись и успокоившись, Мормо отметил, что обещание Нергала побриться оказалось всегдашней трепотней. Но столик в спальне был весьма мило сервирован на двоих, а в жаровне у камина что-то тягуче и пряно дымилось. Будучи непременным участником фенрицевых кутежей, он понял, что это означает. Колье было вручено Эрне авансом, и уже красовалось на ней. Нергал предложил ей вина, расхваливая его прекрасный букет. Эрна отпила несколько глотков и через несколько минут её тело отяжелело, глаза помутились. Нергал деловито приступил к делу. Действие фенрицевой стряпни, которую он сам называл «любовным напитком» и «приворотным зельем», продолжалось больше часа. Нергал вошёл во вкус, и не было такой мерзости, которую он не принудил бы Эрну исполнить.

При этом внимательный взгляд Нергала с удивлением отменил на гладкой коже ягодиц Эрны странноватые следы, происхождение которых упиралось в ту самую ночь, когда мисс Патолс пыталась понравиться мсье де Неверу. Фенриц про себя полюбопытствовал, кто же это так постарался и подумал, что если девице нравится подобное — они с Мормо не разочаруют её.

Мормо же, повиснув вниз головой в тени потолочной балки, мог бы оценить представившийся ему редкий порнографический ракурс, но голод, не дававший покоя, мешал предаться созерцанию. Однако он терпеливо ждал, и его терпение было вознаграждено. Фенриц отправился провожать всё ещё пошатывающуюся мисс Патолс к себе, и Август неслышно полетел следом. У мраморного лестничного пролёта они остановились. Разговаривали тихо, но нетопырь прекрасно знал, что Нергал приглашал Эрну на их службу в воскресение. Не стоило и прислушиваться.

Но дальше произошло такое, от чего Мормо едва не свалился с потолка.

К Нергалу и Эрне торопливо из полумрака коридора подошёл…Август Мормо. Едва кивнув Эрне, он что-то прошептал на ухо Фенрицу. Нергал изумленно вытаращился на него, поспешно распрощался с Эрной и почти бегом устремился в Зал Тайн.

Мормо был просто потрясен, но через минуту потрясение сменилось ледяной злобой. С'est trop!!! Это было уже слишком!!! Кто осмелился на такое?!

Сходство было полнейшим. Мормо собирался проследить за Эрной, но теперь его планы менялись. Он не выпустит этого негодяя, осмелившегося принять его облик, из виду, и узнает, чьи это проделки! Между тем внизу он же восхищался Эрной и расхваливал её прекрасное ожерелье. Его рука скользнула по шее, поднялась на несколько дюймов, словно поправляя её волосы и вдруг… Эрна пошатнулась, попыталась схватить руками воздух и рухнула на пол. Оборотень осторожно снял с её шеи колье, воткнул ей в сердце нож с черной литой рукояткой и, не теряя времени, бегом устремился в женский портал.

Мормо, злобно щуря маленькие мышиные глазки, бесшумно летел следом.

Глава 26. Вампир. Охота на оборотня

«Час настал, чтоб на погосте

Разверзалась пасть гробов.

Возле церкви всюду гости —

бродят тени мертвецов».

У. Шекспир «Сон в летнюю ночь».

Пулей пронесясь по ночному коридору, оборотень оказался перед массивной дверью, быстро вставил ключ в прорезь замка и провернул его. Мормо понимал, что у него в распоряжении — считанные секунды, и он сумел ими распорядиться, молнией юркнув в щель дверного проёма и, взмыв вверх, завис под потолком. Негодяй, принявший его образ, зажёг свечи, тщательно запер дверь, встряхнулся, и глаза Мормо чуть не вылезли из орбит.

Перед ним стояла Хелла Митгарт.

Подойдя к окну, она вынула из пола два квадрата паркета и извлекла из открывшегося тайника чёрную шкатулку, окованную медными застёжками. Мормо затаил и без того беззвучное дыхание. Это был ларец Лили. Наглая ворюга перебрала тонкими пальцами блестящие камни и, вдоволь налюбовавшись на них, сложила туда же и свою новую добычу. Затем, захлопнув крышку, спрятала ларец в тайник.

Мормо покинуло лихорадочное возбуждение. Холодная ярость на время подавила острое чувство голода, но сейчас оно проступило вновь. Однако, теперь оно ничуть не тяготило Мормо. Август ощутил в себе задатки подлинного гурмана, который, прежде чем приступить к изысканной трапезе, внюхивается и вчувствуется в утончённые ароматы приготовленных блюд. Это к той чернявой дурочке пришлось бы осторожно присасываться, чтобы, упаси Бог, не переусердствовать. Теперь же можно себе ни в чём не отказывать. Убийца Лили будет уничтожена им без всякой пощады или сожаления. К тому же Мормо заметил на шее Хеллы тёмное пятно. Если осторожно вонзить в него зубы, не придется ломать голову, как скрыть следы укуса. Это не какие-то там объедки Нергала!! Это был просто пир. Сказочный пир! Трапеза Тримальхиона. Лукуллово пиршество!

Он дождётся, когда она уснёт, и основательно поужинает. Или позавтракает. Это неважно. Важно, что тварь, убившая Лили, больше не выйдет из этой комнаты! Уже одно то, что ларец Лили был у Хеллы, говорило, разумеется, о многом, смерть же Эрны с воткнутым с сердце ножом делала эту догадку бесспорной истиной.

Где-то далеко в коридоре послышались чьи-то крики, звуки шагов, и рядом звучно ударил колокол.

Хеллу Митгарт вся эта возня ничуть не обеспокоила. Она появилась из-за ширмы в ядовито-зеленом пеньюаре и легла в постель, укрывшись толстым стеганым одеялом. Мормо решил подождать, пока умолкнет шум в коридоре, и Хелла заснёт. Он понимал, что причина поднявшегося переполоха — обнаруженный Нергалом или кем-то ещё труп Эрны, но ни переполох, ни труп его сейчас не волновали.

В дверь Хеллы громко постучали. Выждав несколько минут, она, поднявшись, открыла дверь, притворившись сонной. На пороге стоял Бенедикт Митгарт.

Хелла зевнула:

— Что там за шум, Бенедикт?

Митгарт опустился в кресло, тоже зевнул и, потянувшись к стоявшей на столе початой бутылке, налил себе вина.

— Убили Эрну Патолс. У тебя нет печенья?

— Есть, — Хелла подошла к буфету, и, открыв коробку печенья, протянула её брату. Методично жуя, Бенедикт сообщил, что труп обнаружил делавший обход замка ночной сторож. Сейчас там куратор, декан, профессора. Всех перебудили.

— Как её убили?

— Как и Лили, ножом. Который час?

— Четверть четвертого.

— Когда схлынет толпа, пойду к себе, попытаюсь заснуть. — Бенедикт снова зевнул.

— Ты выкупил закладную?

— Да. Ты так и не сказала, откуда взяла деньги.

— А тебе не всё равно, Бенедикт? — Хелла опустилась в кресло напротив брата.

Митгарт не стал отпираться. Две недели назад сестрица неожиданно дала ему огромную сумму для выкупа закладной. Он изумился, но ничего не сказал. Мысли как-то апатично проскальзывали в его голове, не задевая мозга. Даже если б сестрица зарабатывала, продавая себя, его и это не обеспокоило бы. Но только кто ж её купит-то?

Неожиданно Бенедикт задумался всерьёз. Ведь хеллину спальню от трупа Эрны отделяет лишь один коридорный пролёт. Не сестрица ли укокошила Эрну? Но зачем? Чёрт возьми… Ведь Нергал показал, что видел убитую незадолго до полуночи и утверждал, что на её шее было дорогое колье. А на трупе никакого колье нет. Митгарт помолчал, потом спокойно осведомился:

— Это ты убила Эрну и взяла колье?

Хелла подняла глаза на брата и вдруг улыбнулась. Ох, и улыбочка, подумал Бенедикт.

— Я. А что? — Она не боялась, что Бенедикт кому-нибудь донесёт, ибо хорошо знала своего братца. Не то, чтобы её распирало желание поделиться с кем-то, но Митгарт все равно рано или поздно задался бы вопросом, откуда она берёт деньги. Брат был естественным союзником, их объединяли кровь, общность целей — и полное равнодушие к способам и средствам их достижения. И братец не обманул её ожиданий. На его лице не дернулся ни единый мускул.

Митгарт методично дожевал печенье.

— А что за колье на ней было? Дорогое?

Хелла кивнула.

— Хватит погасить часть выплат по процентам.

Митгарт задумался. Да. Это и вправду всё решало. Но, значит, Лили тоже убита Хеллой? Однако, ловко.

— А как тебе удалось убить Лили? Все терялись в догадках.

— Так же, как и Эрну. Воткнула ей в голову иглу с ядом, ещё тем, бабкиным, помнишь? Минутное дело.

— А нож зачем?

— Взяла на всякий случай, если бы яд не подействовал. Не тащить же его было обратно? Воткнула в неё.

На физиономии Митгарта появилось странное выражение, как у кулинара, отведавшего редкое кушанье и силящегося понять, из каких ингредиентов оно состоит. Наконец он покивал головой.

— Разумно. А почему ты не ограбила Эстель? Это риммоново украшение — тоже не из дешёвых.

— Всему своё время, братец. Просто эти две курицы да Риммон всё время вместе. Ну да, ничего. Дойдет очередь и до них…

Шум в коридоре, между тем, стих, и наступившую тишину нарушало только мерное тиканье настенных часов. Бенедикт поднялся, зевнув.

— Ладно, пойду к себе, вздремну.

Хелла кивнула и закрыла за ним дверь. Проводив брата, она ещё некоторое время молча сидела у стола. Мысли её текли спокойно и размеренно, и со стороны могло показаться, что она просто бездумно смотрит на каминное пламя.

В Меровинге мисс Митгарт достаточно быстро поняла, что её шансы найти здесь мужа равны нулю. Мужчин отпугивало её уродство, и те наследники знатных родов, которые располагали значительными состояниями, — Нергал, Мормо и Риммон, — явно пренебрегали ею. Фенриц демонстративно отшатывался, Мормо поёживался, Риммон просто не замечал её. Богач Хамал отворачивался и торопился уйти.

…Морис де Невер. Хелла стиснула руки. Невер никогда ни словом, ни жестом ни разу не унизил её. Неизменно галантный и предупредительный, он был воплощением аристократизма и рыцарства. И если бы…если бы…

Девиц на курсе Хелла ненавидела. Но если кокетливая Эстель и сдержанная Симона, хоть и вызывали ее зависть своей красотой, никогда не затрагивали её самолюбие, то Эрна не упускала случая унизить и высмеять её уродство, то и дело повторяя, что очень завидует Хелле. Ведь такое лицо — порука добродетели. Лили же испытывала подлинное наслаждение, когда, сверкая драгоценностями, бросала игривое замечание об уродливых голодранках, пробравшихся в Меровинг. Но это было пустяком в сравнении со сказанным ею однажды после вечеринки у Невера. Лили тогда с усмешкой заявила взбешённой Хелле, что мечтать о Морисе да Невере она может с таким же успехом, как жаба — о звезде… То, что Лили разгадала её тайну, страшно озлобило мисс Митгарт. Всякому терпению приходит конец, а Хелла Митгарт терпением вовсе и не отличалась. Она почувствовала, как под ногами разверзается бездна, потом чёрная ненависть буквально захлестнула. Своими словами Лили подписала себе смертный приговор, и с того дня не проходило и часа, чтобы Хелла не обдумывала, как свести с ней счёты.

Но, как ни странно, окончательно решиться её заставило совсем другое обстоятельство.

…В тот вечер, зайдя в спальню брата, и не застав его, она нашла на его столе распечатанное письмо от поверенного. Смайлз сообщал, что проценты на заем их деда уже пятикратно превысили стоимость их имущества. Она давно знала, что семья разорена, и не склонна была ожидать, что её дорогой братец сможет хоть что-то предпринять, чтобы исправить положение. Она достаточно хорошо знала Бенедикта. Старуха Фанни Митгарт, мать её отца, всегда говорила, что её внук — недотёпа, и считала, что лишь от Хеллы будет толк. Ещё девочкой она проявила редкие таланты и в постижении основ многих искусств, и в изучении составов редких ядов, и в овладении чарами оборотничества. Последним умением внучки бабка просто восхищалась. Юная Хелла с легкостью превращалась в любого хотя бы однажды виденного человека. Правда, облик сохранялся лишь один час, и лишь когда луна была полной, но при известном проворстве этого хватало.

Хелла задумалась. В мозгу что-то яростно взвихрилось и смолкло. В наступившей тишине пред ней предстал кристальный замысел преступления. Но месть Лили уже играла в нём совсем не главную роль. Ограбить эту потаскуху до нитки и немедленно выкупить закладную… потом избавиться от всех этих красоток, кокетничающих с Невером и строящих ему глазки… Их побрякушек хватит, чтобы погасить проценты. Потом… Морис де Невер…впрочем, об этом она пока не думала. План, созревший и продуманный, предполагал необходимость остаться наедине с Лили всего на несколько минут. А приблизившееся полнолуние и вовсе всё упростило.

Вернувшийся под утро с ночной оргии в Зале Тайн братец был встречен ею на пороге. В полуодурманенном состоянии Бенедикт поведал о прошедшей Чёрной Мессе. Хеллу интересовало только одно — все ли участники полночного действа пребывают в таком же состоянии, как и Бенедикт? Если да, всё становилось ещё проще.

Полнолуние влило в неё черную мощь. Приготовления заняли считанные минуты. Оставив погрузившегося в глубокий сон Бенедикта в его спальне, она пробралась по коридору в гостиную Лили, Эстель и Симоны. Её разочарованию не было предела — жертвы там не было. Дверь в спальню Лили была заперта. Впрочем, унывала Хелла недолго. Вспомнив рассказ Бенедикта, она прошмыгнула через коридорный пролёт и ряд рекреаций и оказалась у апартаментов Нергала. Прислушалась. Из-за двери доносился богатырский храп. Нет. Она подобралась к двери Мормо и снова прислушалась. Тишина. Она надавила на дверь. Заперто на засов. Заглянув через замочную скважину внутрь, она увидела раскинутое на кресле пальто Лили и её берет со страусовым пером. Чёрт возьми!

Воскресный день наступал медленно и лениво. Часы Меровинга пробили девять. Спрятавшись за зелеными кустами самшита, Хелла проводила глазами Эстель и Симону, которые в сопровождении Риммона вышли из замка. В течение следующего часа глаза её были прикованы к двери, ведущей в апартаменты Мормо. Она лихорадочно размышляла. Чей облик не испугает Лили? Мормо и Нергала она подпустит ближе всего, но оба слишком заметны. Братца подставлять глупо. Он ещё пригодится. Виллигут? Нелепо. Хелла давно разобралась в склонностях Генриха и презирала его.

Впрочем, о чём тут думать — Мисси, служанка Лили! Кто замечает вечно снующих то там, то тут слуг?

Прекрасная идея.

Между тем дверь спальни Мормо отворилась и на пороге появилась Лили. Мисси сделала книксен и поспешила помочь госпоже. Лили ещё не пришла в себя. Пошатываясь, она оперлась на её руку и пошла по коридору. Хелла постаралась повести её кружным путем и, заведя под ветви вязов около статуи Помоны, усадила на скамью. Вынув из чехольчика для зубочистки приготовленную иглу с ядом, хладнокровно вонзила её в голову мерзкой потаскухи. Наслаждение, испытанное при этом, намного превзошло все её прошлые жизненные ощущения. Лили была уже мертва, когда Хелла, вынув из кармана нож, с удвоенной злобой и ликующей радостью воткнула его в сердце рыжей твари.

Это было блаженство.

Но его пароксизм не заставил её забыть о главном. Обыскав карманы покойной, Хелла извлекла из одного из них ключи от спальни. Руками, нервно дрожащими от чувства, близкого к сладострастию, она осторожно стянула с пальцев Лили перстни, вытащила из её ушей серьги и бережно расстегнула бриллиантовое колье.

Тенью промелькнув мимо кустов к корпусу, она взлетела на третий этаж в женский портал, опасаясь только одной случайной встречи — с самой Мисси. Но удача была на её стороне… Ей встретилась лишь Эрна Патолс, не обратившая на служанку никакого внимания. Отперев двери гостиной, а затем и спальни Лили, Хелла быстро обыскала её. Чёрный ларец с драгоценностями она нашла в шкафу, в потайном его отделении, к которому подошёл один из ключей. Сложив в него свою добычу, Хелла опустила ларец в корзину для белья, стоявшую у двери, прикрыв его взятой в шкафу наволочкой. Затем тщательно заперла и опустевший сейф, и двери спальни и гостиной.

Оказавшись у себя в комнате, она спрятала ларец и ключи Лили в тайник. Затем, избавившись и от облика Мисси, и от корзины и наволочки, швырнув их в пылающий камин, — отправилась будить Бенедикта. Проснувшийся около полудня Митгарт был рад откликнуться на предложение сестры немного пройтись, — ему и впрямь был необходим свежий воздух…

Да. Всё прошло тогда как нельзя лучше. Да и сегодня тоже. Если так пойдёт — уже к весне они смогут располагать неплохим капитальцем. А там… если древний бабкин яд так верно служит ей, то чем хуже бабкино приворотное зелье? Только один глоток… и красавец Морис де Невер…

Ещё несколько минут Хелла сидела на постели и наконец, погасив свечу, легла. Через четверть часа её дыхание стало мерным и тихим. Мормо бесшумно слетел вниз. Через мгновение он уже стоял, возвышаясь над спящей в полный рост.

Его миндалевидные глаза тускло светились во тьме, словно светляки над болотом.

Глава 27. Ужин эпохи Регентства

«Представьте, будто вы заснули,

И перед вами сны мелькнули».

У. Шекспир «Сон в летнюю ночь».

Нергал метался по подушке в тяжёлой мутной полудреме. Вначале какой-то туман стелился над болотом, потом рыжая лярва, поразительно похожая на покойницу Лили, пыталась приманить огромного нетопыря и, воткнув между ягодиц хвост огромного зеркального карпа, изображала русалку. Неожиданно в его сон вторглись два размалеванных педераста, певучими голосами осведомившись у него: «Как дела, милый?», но, увидев нетопыря, испуганно удрали. Потом появившаяся Эрна швырнула ему в физиономию колье и со словами «я и так тебя люблю!», набросилась на него. Огромный нож с чёрной рукояткой, торчавший из её спины насквозь, то и дело протыкал ему грудь, а огромный нетопырь, зависая над кровельными стропилами, норовил встрять между ними и слизнуть сочившуюся из порезов кровь. Проснулся Нергал оттого, что кто-то достаточно грубо тряс его за плечо. Он потянулся, зевнул и наконец разлепил веки.

Около постели, почти утонув в кресле, сидел Август Мормо.

События минувшей ночи вспомнились Фенрицу во всех пакостных деталях. Он резко поднялся и уставился на приятеля. В углах губ Мормо запеклась кровь, он округлился и порозовел, но глаза его ввалились и тускло блестели. Каковы бы ни были чувства Нергала, он понял — сейчас неподходящее время выяснять отношения. К тому же, кроме ночного сообщения Мормо, что кто-то пробрался в Зал Тайн, что оказалось поросячьим трюком, лживым фантомом и наглым враньём, упрекнуть дружка было не в чем, если, конечно, не он проткнул ножом Эрну. Но, помилуйте, зачем? Ведь нынешним же вечером он бы честно с ним поделился! Не в первый раз, чай, они делили подружек. Нергал, излагая декану детали ночного происшествия был скромен и лаконичен, как семинарист, и, конечно же, и не подумал упомянуть о ночном рандеву с Эрной и встрече в коридоре с Мормо — это, по его мнению, можно было выяснить с дружком и после…

Хотя в их тандеме Нергал вроде как верховодил, Фенриц старался никогда не обострять отношений с Мормо, шестым чувством понимая опасность прямой стычки. С Мормо иногда шутки были плохи. Но неужели это все-таки он ухлопал Эрну?…Но нет, это не Мормо, пронеслось в голове Нергала, он ведь видел, что горло и вены у убитой были нетронутыми. Нергал выжидательно уставился на приятеля. Но Август молчал.

— Ты, я вижу, основательно подкрепился? — с улыбкой осведомился Фенриц, стремясь вызвать Мормо на разговор.

Мормо высокомерно улыбнулся. Тусклые глаза Августа полыхнули пламенем.

— Я знаю, кто убил Лили и Эрну.

— Шутишь? — Фенриц поверил сразу, подскочил и даже заерзал в нетерпении по кровати.

— Как бы ни так. — И Мормо в немногих, но весомых словах рассказал о своём вчерашнем ночном приключении, начав, правда, не с лямура в спальне Нергала, а с наблюдения за парочкой на ступенях лестницы Северного портала, куда Мормо вылетел-де…э-э…полюбоваться полной луной. Таких эстетических запросов за Мормо раньше не замечалось, но если это обстоятельство и показалось Нергалу подозрительным, виду он не подал, тем более, что дальнейшие подробности сомнения не вызывали. Вопрос он задал только один:

— Митгарт знает, где тайник?

— Не знаю. Я хотел было захватить ящик, да лететь с ним несподручно. В любом случае, даже если он до него доберётся, хранить будет у себя, больше негде. Надо держаться поближе к её спальне. Труп обнаружит он, никто другой этой жабы и месяц не хватится. Да! Я нашёл в ящике её стола ножи с чёрными рукоятками. Один воткнул в неё. Для красоты. Братец допрёт, что тут концы с концами не сходятся, но из-за родимого пятна никаких следов на шее не видно. Я постарался. Да и пойми он всё — дознаваться не будет. Он знает, что она убийца, и у него самого рыло в пуху по самые уши. Кстати… ты не замечал, как странно от него смердит? Мертвечиной. Я не пойму — он, вообще, — живой?

Нергалу и самому эти мысли приходили в голову неоднократно.

— Я и сам не пойму. Но запашок от него странный, тут ты прав.

— В любом случае, он будет молчать, а все остальные сочтут её смерть делом того, кто убил Лили и Эрну. А после всё забудется.

Нергал подумал, почесал пятернёй за ухом и согласно кивнул.

Нельзя сказать, что расчеты Мормо не оправдались. Из-за гибели Эрны Патолс занятия были отменены, все суетились, и наконец, около полудня Митгарт заметил отсутствие Хеллы. Предстояло отпевание, а сестрица не показывалась. Митгарт направился в женский портал. Дверь комнаты сестры была заперта изнутри, но у него был запасной ключ и, тщетно постучав несколько раз, Бенедикт открыл замок. Несколько минут он сидел, глядя на труп сестры, методично размышляя. Концы, и в самом деле, не сходились с концами. Кто мог воткнуть в Хеллу точно такой нож, какие она сама втыкала в своих жертв? Бенедикт не нашел ответ, но откровенно сказать, он его и не искал. Единственным, что его действительно интересовало, был вопрос о камнях. Куда она могла их спрятать?

Впрочем, решил он, основательно обыскать комнаты сестрицы будет проще и спокойнее после похорон. Митгарт направился к куратору, Эфраиму Вилу, и сообщил ему ещё об одном трупе. Ночное происшествие с Эрной переполошило всех, и, когда стало известно, что убита и Хелла, переполох достиг апогея.

Нергал и Мормо крутились у дверей хеллиной спальни и удивленно покачивали головами, когда тело выносили. Симона была потрясена настолько, что, даже встретившись взглядом с Морисом де Невером, не отвела его. Она в ужасе жалась к Эстель, Эстель — к Риммону. Невер, увидев Симону, на миг вспомнив вчерашнее, с изумлением подумал, насколько быстро оно изгладилось из памяти как небывшее. Впрочем, через минуту он снова забыл обо всём и, обняв за плечи Эммануэля, проводил выносящих труп недоумённым взглядом. Хамал, бледный, как мел, оттеснил Эстель, и за спиной Риммона прислонился к стене. Митгарт, неутомимо жевавший печение, руководил транспортировкой тела.

Странно, но лицо мертвой Хеллы во многом утратило своё уродство, приобретя значительность и какое-то инфернальное величие. Казалось, сама Геката прилегла ненадолго вздремнуть после ночных бдений. Отпевание Эрны назначили на два, но теперь его перенесли на час позже. «Requiem aeternam dona eis, Domine, et lux perpetua luciat est»[9] — пели на хорах. Два гроба стояли в нескольких футах друг от друга, и здесь контраст лиц проступил явственнее.

Равнодушия среди живых не было, оно уступило место неподдельному испугу. Рядом с гробами стояли куратор с профессором Вальяно, и Эммануэль вдруг отметил, что ни разу, ни в толпе в храме, ни раньше, на погосте у могил Лили и Виллигута, они не приближались друг к другу ближе, чем на три фута.

Невер хмуро смотрел на покойниц. Нергал же внимательно разглядывал лицо Эрны, с тем же вниманием Мормо смотрел на Хеллу. За широкими плечами Риммона Эстель и Симона были почти не видны. На руке Мориса де Невера неожиданно повис Хамал, и не поддержи его Морис, он упал бы. Видя, что Хамалу дурно, ему с другой стороны протянул руку Эммануэль.

Недомогание Гиллеля прошло незамеченным, постепенно руки его перестали трястись и немного потеплели. После похорон Хамал на негнущихся ногах, вцепившись в локоть Невера, добрёл до своей комнаты. Через минуту их догнал Ригель, а следом за ним подошёл проводивший девушек в их гостиную Риммон. Все поняли, что случилось нечто, и безмолвствуя ждали. Хамал налил себе вина. Руки его тряслись, бриллиантовые перстни на бледных пальцах позвякивали о стакан, он чуть не пролил его содерnbsp;жимое на скатерть. На него было жалко смотреть, и Эммануэль обнял его плечи.

— «Возвеселится пустыня и сухая земля…» — тихо проговорил Ригель, желая успокоить Хамала.

— Не трудитесь, Эммануэль. — Хамал всё-таки смог пригубить вино, а потом и медленно осушить стакан. Наконец он проговорил. — Оборотень мёртв. Мы его отпели сегодня.

После этих слов все расселись около него, разлили остатки вина по стаканам, и молча ждали продолжения.

— Хеллу убил Мормо, обнаружив, что она — оборотень. Приняв его облик, она вонзила отравленную иглу в волосы Эрне и украла колье, которое подарил той Нергал. Она убила и Лили. Митгарт знает, что его сестрица убийца, но не знает, что Мормо выследил её. Нергал в курсе происшедшего. Я… меня… меня пугают мысли Мормо. Они путаны, но жутки. Простите меня, Эммануэль, — неожиданно обратился он к Ригелю. — И вы, Морис, простите. — Он замолчал, переводя дыхание, но, не договорив, уставился в тёмный угол.

— За что мы должны простить вас, Гиллель? — спросил после долгого молчания, повисшего в комнате, Невер.

— А… Я до последнего времени считал вас обоих невротиками, склонными к нелепым фантазиям. Боюсь, вы всё же правы. Все мы оборотни… И если нам с вами, Риммон, кажется, что дьявола не существует, важно понять, что нам, — он вздохнул, — это просто кажется. В воздухе — запах смерти. Нет, Риммон, это вздор! Как бы ни так! Пьян я не больше вашего! — неожиданно взорвался Гиллель, прочтя мысли Сирраха.

Риммон смутился, покраснел и опустил голову.

— Почему вас страшат мысли Мормо? О чём он думает? — состояние Хамала передалось Неверу, он всё время нервно поеживался.

— Я не понял, Морис, но там что-то жуткое… возможно, он и сам до конца не продумал… Они ещё и дурят друг друга, причём — часто и артистично. Трудно разобраться. Я… не смельчак, извините. Тот же Нергал или Мормо, узнай они, что я способен прочесть их мысли, переломят меня, как сухое печенье! Господи! Мой обескровленный труп найдут через десяток лет в каком-нибудь забытом Богом лесу или гнилом болоте! — голос Хамала прозвенел почти на октаву выше обычного, его снова затрясло.

— Да полно вам, Гиллель, что может с вами случиться? — Риммон уже пришёл в себя и успокоился. Впрочем, он вообще не знал страха, и ему, разгибающему руками конские подковы, осторожность Гиллеля всегда казалась непонятной и излишней. Эммануэлю, которому приходилось чувствовать на себе кулаки Нергала, страх Хамала был куда понятнее. Риммон между тем деловито продолжил:

— Если вы чего-то опасаетесь, переселяйтесь ко мне, и дело с концом.

Хамал взглянул на Сирраха и задумался. От Риммона почти зримо исходило ощущение силы, несокрушимой, уверенной в себе мощи, лишенной агрессивности, но страшной в нападении.

— Да, вам лучше держаться вместе с Риммоном, Хамал. Да и нам с Эммануэлем тоже. — Невер не был беззаботен. — Если Мормо столь артистично расправился с Хеллой… Кстати, как он проник к ней?

— В полнолуние он оборачивается нетопырём и может влететь через дымоход камина. Но её он просто выследил, когда полетел за оборотнем. Он увидел самого себя на лестнице… Накладка вышла…

— Так Нергал, обернувшись волком, видимо, сторожил дверь, а Мормо проник к Хелле?

— Да нет, Нергал полночи забавлялся с Эрной, за что та и получила колье, а Мормо следил за ними. В смысле, он не вуаер, нет, просто есть хотел, ему нужна кровь, а Фенриц это полнолуние решил посвятить лямуру, и в итоге Август остался голодным. Он Эрну хотел… в смысле… хотел попробовать присосаться к ней в укромном местечке, — торопливо пояснил он. — Простите за вульгарные подробности, Эммануэль, — Хамал снова разнервничался, заметив потемневший взгляд и прочтя мысли Ригеля, — но ваши чувства слишком высоки — для нашей жизни. — Гиллель поёжился. — А после, Мормо, всё ещё следя за ними, — он же ждал, пока Эрна останется одна, — на лестнице столкнулся сам с собою… — растолковал Хамал друзьям ситуацию, — тут уж и дурак обо всём догадался бы, а уж Август куда как не глуп… Он и увидел, как Хелла в его облике убила Эрну, украла колье — ну, натурально, ринулся за ней следом! В её спальне понял, подслушав разговор Хеллы с братом, что она убила и Лили. Он и без того бесновался — уверяю вас, ничего приятного, когда некто принимает ваш облик, творит в нём мерзости и исчезает. Тут я его понимаю. Но едва он понял, что Хелла убила Лили — он подписал ей смертный приговор, не колеблясь ни минуты. Он и сейчас не раскаивается в содеянном, ведь разом и отомстил, и наелся до отвала. Но есть и странности. Почему-то Мормо, сведя счеты с убийцей Лили, вовсе не ликует, а Нергал ничуть не сожалеет об Эрне.

Друзья тоже далеко не всё поняли из обрывочных фраз Хамала. Но и понятого хватало.

Неожиданно Хамал прыснул от нервного смеха, и порозовел. Это произошло как раз в ту минуту, когда Морис де Невер, вдумавшись в сказанное Хамалом, элегично размышлял, успели ли зажить на ягодицах Эрны рубцы, и что подумал Нергал, если заметил их следы?

— Ваше любопытство, мсье де Невер, я удовлетворить могу. Да, заметил и подумал, что и сам он вполне способен порадовать её подобным образом. Но он обещал её на следующую ночь Августу и, как благородный человек…

Риммон и Ригель переглянулись, ничего не поняв. Невер же замахал руками на Хамала, давая понять, что его любопытство не очень-то и нуждалось в удовлетворении. Однако Хамал счел нужным продолжить разговор, разве что, сменив тему.

— Кстати, как я понял, дорогой мсье де Невер, вам следует особо возблагодарить Господа. Ведь Хелла была влюблена в вас, как кошка, и, судя по тому, на что оказалась способна эта особа, вас ничего хорошего в будущем не ждало бы…

Вникнув в произнесённое, Невер с чувством перекрестился.

— А откуда вы знаете об этом?

— Так ещё у вас на вечеринке она думала угостить вас каким-то приворотным зельем…

Морис содрогнулся.

— И вы молчали?

Хамал, усмехнувшись, пожал плечами.

— Вас же не убить, а любить собирались. К тому же я вскоре понял, что умения обращаться с чертовками вам не занимать, не правда ли?

Морис ничего не ответил, но содрогнулся ещё раз. Потом с чувством истово перекрестился ещё раз, тихо забормотав девяностый псалом Давида. Сиррах же вернулся к теме:

— А куда делось колье? У Мормо?

Хамал отрицательно покачал головой.

— Это вещь Нергала и, не сомневайтесь, он её себе вернёт. Если вы не передумали, Сиррах, я хотел бы перенести к вам свои вещи и книги.

Вещи Гиллеля были немногочисленны, но дороги и изысканны. Друзья перетащили весь его скарб во вторую, пустовавшую до этого спальню Риммона, причём первым юркнул в своё новое обиталище, волоча свой любимый клетчатый плед и прижимая к груди небольшой, инкрустированный серебром ларец, сам Хамал. Затем, consensus omnium, решили поужинать. Риммон захотел полакомиться паштетом из лосося и молоками сельди с жареным картофелем. Между Невером и Ригелем завязалась было дискуссия о преимуществах венского бойшеля с сухарными клецками над кассуле. Но она была пресечена проголодавшимся и всё ещё возбужденным Хамалом. Он, заявив, что вся эта чертовщина действует ему на нервы, неожиданно заказал на всех роскошный soupers a la regence, «ужин эпохи Регенства», мотивируя своё мотовство необходимостью отпраздновать новоселье. Хамал безбожно лгал. Он просто всегда, когда нервничал, терял аппетит, сейчас же, чуть успокоившись, понял, что проголодался, ибо, испуганный обнаружением трупа Эрны, он пропустил обед и почти ничего не ел на завтрак…

А кроме того… ему просто вдруг захотелось угостить друзей.

Глава 28. Не провалился ли он в болото?

«Ущербный месяц сквозь туман

Льёт свет с угрюмым видом скряги.

Ни зги не видно, и при каждом шаге —

Стволы деревьев, камни, и коряги».

И. В. Гёте «Фауст».

Митгарт после похорон вернулся в спальню покойной сестры, разжёг камин и сел в то же кресло, где сидел минувшей ночью. Где камни? — эта мысль не давала ему покоя. Бенедикт плохо знал сестру, никогда не интересовался её пристрастиями и склонностями. Куда она могла сунуть колье? В чем оно? В тряпице, в шкатулке? Камин? Выдвигаться может любой камень, но какой? Он посмотрел на пламя и покачал головой. Не похоже. Кровать? Под периной? Нет, Хелла была скрытной. Скорее, где-то есть укромный тайник. Где? На поиски могло уйти несколько дней.

Неожиданно Митгарт вспомнил, как нервничала Хелла неделю назад, когда он поставил стул около окна. Он встал, подошёл к окну и носком туфли постучал по квадратам паркета. Через несколько минут Бенедикт уже держал в руках чёрный ларец, окованный по углам медными заклёпками. Глаза Митгарта ожили, когда он увидел, что шкатулка битком набита бриллиантами Лили и сверху лежит баснословная драгоценность — «колье Козимо». Дождавшись темноты, Митгарт пробрался по коридору в свою спальню. Он задвинул тяжелый засов, поставил ларец на комод, зажёг свечу и тут увидел неожиданных гостей.

С кресел в углах гостиной поднялись Нергал и Мормо.

Ожидая Митгарта, жрецы сатаны договорились, что общение с Бенедиктом возьмёт на себя Нергал, а Мормо заберёт ларец и отнесёт к себе. Но, воистину, «человек предполагает, а располагает… кто-то совсем другой». Во всяком случае, попытка Нергала сбить с ног Митгарта не увенчалась успехом, зато от удара Бенедикта Фенриц отлетел к стене. Рядом свалился и Мормо, кинувшийся в драку, а Митгарт, схватив ларец, выскочил из спальни, успев дважды провернуть ключ в замке. Оседлав в конюшне лошадь, он выехал из замка.

Луна шла на убыль, Нергал с Мормо, выбравшись из митгартовой гостиной и с трудом перевоплотясь, бросились следом. При этом наглец-Мормо, не желая расходовать силы, вцепился когтями крыльев в волчьи уши Фенрица и нёсся на нем во весь опор. «Auribus teneo lupum! Держу волка за уши!» — весело пронеслось у него в голове.

Лошадь Митгарта, почуяв волка, тоже мчалась, как бешенная. Силы Нергала стали иссякать, но тут, на его счастье, из-за косогора у Хлипкого моста, проложенного через Вонючее болото, показалась волчья стая.

Кобыла взвилась на дыбы, и завертелась на задних ногах. Секунда — и Митгарт оказался сброшенным вниз через перила моста. Мормо, спикировав на него, вырвал из его ослабевших рук ларец и взмыл с ним в поднебесье. Нергал, помня давешнее, не спешил бросаться вниз, наблюдая, как Митгарт, барахтаясь, пытается выбраться из зловонной жижи, затягивавшей его всё глубже. Волчья стая, свалив митгартову лошадь, пировала неподалеку.

Бенедикт всё глубже уходил в смрадное месиво, Нергал внимательно следил за процессом погружения, попутно отвечая Мормо, сидевшему на перилах с ларцом, и задававшему дурацкие вопросы: любят ли волки больше конину или баранину, отчего это болотные испарения такие вонючие, и — что им лучше заказать сегодня на ужин? Когда Митгарт, не переставая барахтаться и звать на помощь, с головой погрузился в болото, Фенриц, по привычке почесав передней лапой за ухом, сказал Мормо, что пора возвращаться в замок.

Теперь Нергалу пришлось тащить и ларец, и Мормо, снова нахально пристроившегося между волчих ушей. Около Меровинга силы Нергала истощились. Перед перевоплощением он, злобно рыкнув, согнал беспардонного шельмеца с ушей: запутается чёртов нетопырь в волосах, — выдирай его потом оттуда! Мормо недовольно и злобно пискнул, протестуя против нергаловых грубостей, но вынужден был подчиниться. В итоге в замок пробрались два ночных гуляки-школяра, один из которых прижимал к себе какой-то толстый фолиант, спрятанный под мантией.

Исчезновение Митгарта было замечено не сразу: в последнее время он часто пропускал лекции. Куратор поинтересовался его местонахождением только спустя три дня после похорон Эрны и Хеллы. Обыскали его комнаты, коридоры, порталы. Заглянули на колокольню, в подвалы, прочесали галереи.

Никаких следов.

Наконец кто-то наблюдательный и зоркий, кажется, Мормо, досмотрелся, что в конюшне нет митгартовой лошади. Проехали из Меровинга к городу, и у Хлипкого моста под слоем снега, шедшего накануне, наткнулись на лошадиные останки, обглоданные волками. Но останков Митгарта нигде не было.

— Не провалился ли он в болото? — встревожено высказал роковое предположение обеспокоенный Нергал, принимавший в поисках самое горячее участие. «Очень может быть», согласились все. «Не поискать ли?» Но зловонная жижа, смердевшая метановыми испарениями, не замерзавшая и зимой, отпугнула и самых ревностных участников розыска. Некоторое время ещё полагали, что Митгарт может вернуться, убежав от волков, но с каждым днём эта надежда слабела.

Хамал вообще не принимал участия в этой кампании, уверенно заявив друзьям, что Митгарта они больше не увидят, но отверг догадку о прямой причастности к его исчезновению Нергала или Мормо. Ригель поверил и никуда не ездил. Невер и Риммон тоже поверили, но труп искали — чтобы, как заметил Сиррах, «проветриться». В итоге — Невер вернулся ни с чем, а Риммон — с подстреленным тетеревом. Случайно повезло.

— Гилберт, почему Вы уверены, что Митгарта нет в живых? — Пока Невер с Риммоном пытались форсировать болото, Эммануэль внимательно взглянул в бездонные глаза Гиллеля.

Спроси его об этом Морис или Сиррах, Хамал высокомерно улыбнулся бы со скучающим видом. Так он делал всегда, чтобы дать понять, насколько он умнее всех остальных. Но перед Ригелем актерствовать никогда не хотелось.

— В этом-то я как раз и не уверен. Мне трудно сформулировать это, Эммануэль. Наверное, точнее всего было бы сказать, что в живых нашего дорогого Бенедикта никогда и не было. На эту мысль меня, признаюсь, натолкнул Невер. Помните, он сказал, что все мы — оборотни? — Эммануэль кивнул. — Риммон слышал под Рождество выстрел в его комнате. Потом видел дыру от пули в диване. А Нергал и Мормо, нюхом-то обладающие, сами понимаете, нечеловеческим, с некоторых пор оба откровенно недоумевали. Нергал унюхал мертвеца, а Мормо чуял свернувшуюся кровь. Митгарт, судя по всему — мертвец, но… похоже, стал им задолго до третьего дня… да и до Рождества тоже, пожалуй. Не удивлюсь, если он им и родился. Кстати! Становится понятной его нечувствительность к чарам Виллигута! К тому же, судя по его мыслям, он был близко знаком и с нашей очаровательной Лили, но при этом это знакомство не оставило у него неприятных воспоминаний. Впрочем, и приятных не оставило. Он думал о ней так же, как размышлял о необходимости почистить сюртук или купить табак.

— Простите меня, Гилберт, а… вы сами сразу поняли всё о Лили?

— Нет. Сначала я подумал, что она — одна из тех, кто, уразумев, что мужчинам от них нужно, считают, что вполне познали мир. Её мысли не раскрывали всех её…хм… дарований. Но кое-что просто насторожило меня, и я решил… поберечься. Лишь некоторое время спустя, уже наблюдая за недомоганием Невера и Риммона, я понял истинное положение дел. Хотя… понял ли? С Нергалом и Митгартом ничего ведь почему-то не случилось! Ну а последовавшая продолжительная связь с Мормо… Для любой другой, в свою очередь, три ночи с ним подряд были бы смертельны.

Ригель некоторое время молчал, затем спросил:

— А где сейчас Митгарт?

— Нергал и Мормо видели, как он с головой ушёл в болото. Но я склонен думать, что извлеки мы его оттуда и отмой от тины — он будет разгуливать по Меровингу как ни в чём ни бывало. Митгарт — бессмертен, хотя нетление двигающегося трупа — издевательская и удручающая форма вечности. — Хамал вздохнул. — Дьявольский розыгрыш какой-то.

— А вы читали его мысли?

— Да. С легкостью. А что?

— Мертвец, способный думать?

Хамал взглянул в лицо Ригелю.

— Ну, да. — Гиллель опустил глаза и задумался.

Ригель улыбнулся.

— Я не картезианец, но если не всё существующее мыслит, то все же очевидно, что всё мыслящее должно существовать… хотя бы для того, чтобы было кому мыслить. Почему же вы назвали его мертвецом? Чего не было у мыслящего покойника Митгарта, чтобы быть живым?

Хамал закусил губу и молча уставился в пол.

То, что на первом курсе гуманитарного факультета творится чёрт знает что, — было общим мнением всего деканата. Четыре трупа и один пропавший без вести! Quelle horreur! Какой ужас! Да за все века своего существования Меровинг не знал ничего подобного!

— Что ни говорите, а это маньяк. Трое убитых — девицы. И убиты одинаково. Маньяк, без сомнения.

— А что творится в городе! Каждый месяц исчезают люди. Местные крестьяне пытались устроить облаву на этого мифического волка-убийцу. И что же? Ничего. Тупое мужичье. — Профессор Пфайфер высокомерно усмехнулся.

— А говорят, удалось попасть ему по хвосту горящей головней, это так?

— Вздор, его никто не видел…

— Но всё же нужно понять, что происходит, — эмоционально жестикулируя, восклицал профессор Ланери.

— Да, то, что something is rotten in the state of Danmark, «какая-то в державе датской гниль…», очевидно, — поддержал его профессор Уильямс. — Происходит чёрт знает что. На курсе осталось всего восемь человек.

Преподаватель греческого, профессор Триандофилиди заявил, что, прослышав про творящееся здесь многие родители могут забрать детей и со старших курсов. Но главное — что предпринять? И только двое — куратор факультета Эфраим Вил и латинист Рафаэль Вальяно — не принимали в разговоре никакого участия. На шахматной доске перед ними осталось всего восемь фигур. Куратор улыбался.

Лицо Рафаэля Вальяно было задумчиво и непроницаемо.

Глава 29. Библиотечные изыскания

«Пергаменты не утоляют жажды.

Ключ мудрости не на страницах книг».

И. В. Гёте «Фауст».

«Нравственность не имеет ничего общего с верой в Бога.

Человек находит в себе самом побуждение к обузданию своих страстей,

к борьбе со своими порочными наклонностями».

К. А. Гельвеций.

Ларец с побрякушками был заложен Нергалом в основание подножия статуи Бафомета в Зале Тайн. Жизнь в Меровинге, казалось, вошла в размеренную колею. Опасения Хамала не оправдались, но он, прочно обосновавшись в запасной спальне Риммона, возвращаться к себе не собирался. По вечерам он зарывался в библиотечные анналы, а днем, после лекций, они с Сиррахом обычно бродили по закоулкам замка, — Хамал хотел сделать в университетском Обществе изучения древностей доклад о его архитектурных особенностях.

Весьма часто Эммануэль с Морисом становились свидетелями их въедливых и пристрастных дискуссий. Хамал полагал, что название замка — не более чем претензия на древность. «Разве это средневековье? Да, в замке имеется донжон. Это, кстати, не Центральная башня, пристроенная много позже, а как раз небольшая Северная, в подземном склепе под которой расположен Зал Тайн. Но машикули для навесной стрельбы слишком декоративны для средних веков! То же можно сказать и об отделке башен и зубчатых стен с бойницами. Смесь поздней готики с романским стилем, господа, вот что это такое». Хамал датировал архитектурный комплекс Меровинга тринадцатым веком.

Риммон возражал. После того, как генерал Клаудио Аквавива в 1599 году утвердил устав «Ratio atque institution studiorum societatis Jesu»[10], замок почти два столетия принадлежал отцам-иезуитам. Они достроили его и унифицировали строения. Но Зал Тайн, как верно изволил заметить его оппонент, являющийся криптой под донжоном, напоминает, и притом весьма, крипту церкви Сан-Поль в Жуаре, в Иль-де-Франсе, а это, воля ваша, господин Хамал, седьмой век!

— Ну, если уж на то пошло, — язвительно шипел Хамал, — гораздо большее сходство прослеживается между архитектоникой Зала Тайн и церковью Сен-Лоран в Гренобле!

— Не был я в Гренобле! — огрызался Риммон, — но резьба на крышках саркофагов в замке, как мог бы заметить господин Хамал, если бы, конечно, был повнимательнее, — плоскорельефная, а это явное свидетельство меровингского стиля!

Эммануэль с улыбкой слушал их препирательства, чиня перья и конспектируя латинские тексты, а Невер, когда не читал очередной богословский фолиант, просто сладко посапывал под них на риммоновом диване. Просыпался он, когда слуги начинали, звеня бокалами, накрывать стол к ужину, и гостиную наполнял аромат снеди, а иногда его будил Рантье, вскакивавший всеми четырьмя лапами ему на грудь.

Библиотечные изыскания принесли Хамалу неожиданные плоды. На страницах древних инкунабул и свитках ветхих пергаментов, на рулонах хрупких папирусов и на изъеденных крысами обрывках заскорузлых палимпсестов он, к немалому удивлению, то и дело натыкался на знакомые имена. Сын жреца Гекаты в Эгине Фамирис, за свои странные склонности прозванный Мормолик, замечен приносящим жертвы жуткой Эмпузе. В подземелье храма были найдены десятки тел, иссохших и обескровленных. Изгнанный из Эгины, он перебрался в Ликию, а оттуда вскоре исчез неведомо куда…

…Патолс, страшный прусский бог ночных привидений и мертвецов, «постыдный призрак», проходящий сквозь стены. Его жрецы и жрицы приносили ему человеческие жертвы…

…«И вошли все князья царя Вавилонского, и расположились в средних воротах, Самгар-Нево, Сарсехим, начальник евнухов, Нергал — Шарецер, начальник магов, и все остальные князья царя Вавилонского». Откуда что берётся? А вот — некий норвежец Тунрид Нергал в 1229 году по Рождестве Христовом из ревности оставил жену в лесу на растерзание волкам. А вот ещё один Нергал — Фридрих. Хо, уже в Швейцарии. 1465 год. За жестокость прозван Черным Бароном…

…Под древними гербами, увитыми змеями, мелькнули знакомые если не по написанию, то по звучанию фамилии Midgard и Niеrach… Глава одного из родов — по имени Бенедикт — продал душу дьяволу за бессмертие, а представительница другого — свыше двух веков продлевала свою жизнь, научившись красть жизненные силы своих молодых любовников…

…Бартоломео Микеле ди Фьезоле, ученый-книжник и мистик, в 1443 в Ломбардии обвинен в колдовстве и ереси. Сожжён. Некий Джон Утгарт, моряк, выгнан из деревушки Вудли по подозрению в колдовстве и наведении порчи…

Но некоторые имена не попадались нигде.

— Невер! Откуда Вы родом?

— Из Ньевра.

— Вы по виду и манерам — из скромных рядов древней аристократии…

— Невер — это не полная, но родовая фамилия. — Морис пожал плечами и усмехнулся. — После 9 термидора нам вернули замок Нуар Невер и земли, но мой дед — Арман-Франсуа — предпочел оставить фамилию, взятую прадедом после 1789. Тот — Гийом Донасьен де Нуар-Невер — стал именоваться просто Гийомом Невером. Несколько раз он чудом ускользал от собратьев аррасского адвоката. Я слышал, что он был весьма низкого мнения о своих соотечественниках, и ожидал новых бурь, что, кстати, говорит о большой прозорливости. Тогда же он, говорят, заявил, что если на вершине иерархической лестницы стоит не трон, а гильотина, карабкаться по ней слишком рьяно — глупо. Дед же продал замок, обратив имущество в ценные бумаги, купил скромный дом в пригороде Парижа и имение в провинции, и усиленно изображал буржуа. Даже во времена Реставрации предпочёл не высовываться, правда, снова стал зваться де Невером. При этом, и прадед, и дед в каких только передрягах не бывали, но всегда выскальзывали без единой царапины.

— Немудрено. А ваш отец?

— Фактически, дворянин-рантье в третьем поколении. Не мне судить, но безделье очень угнетало его. Он увлёкся какими-то опытами с сурьмой и сулемой. Его нашли мёртвым в своей лаборатории, когда мне было семнадцать. В тот день он зашёл пожелать мне доброго утра и сказал, что видел во сне мать. Это было так странно. Он вообще никогда со мной о ней не говорил.

— А кто была ваша мать?

— Тоже, как вы выражаетесь, из скромных рядов древней аристократии. Их семья в родстве с Шатобрианами. Прожила она, правда, мало. Мне и трёх лет не было, когда её не стало. Кормилица говорила, что она была удивительно красива. Как ангел. Впрочем, из-за отца, это мой камердинер сплетничал, ещё до моего рождения несколько дам высшего света просто передрались. Говорят, знаменитый своей красотой де Руайе в сравнении с ним казался просто уродом.

Хамал промолчал. Комментарии не требовались. Он ещё некоторое время внимательно наблюдал за Невером, рассеяно глядящим в окно, а потом неожиданно обратился к нему.

— Вы это всерьёз?

Невер взглянул на Гиллеля.

— Что?

— Я говорю о вашей мысли, что красота — обуза, и вы готовы поменяться внешностью с любым из нас.

Морис пожал плечами.

— Поймите, Хамал. Для женщины красота — в известной мере компенсация за внутреннюю пустоту. Да, говорим мы, пустышка, дурочка, но зато — какая красавица! А для мужчины, одаренного этим никчемным женским даром, всё иначе. Его красота как дворянство. Только обязывает. Вам ничего не прощается. Если вы в чём-то несовершенны, спрашивают, — по какому праву вы тогда так красивы?! Не говорю и ещё об одном обстоятельстве. Помните, когда мы после похорон Лили пришли к вам с Эммануэлем?

— Конечно.

— Вы же тогда, я прочёл это по вашему лицу, были не только рассержены тем, что вас раскусили, но и изумлены тем, что это сделал я. А всё потому, что не принимали меня всерьёз. Но почему не принимали-то? Если задумаетесь, поймёте. Вы подсознательно склонны были считать красавца глупцом, хотя никаких оснований для этого у вас не было.

Хамал закусил губу и усмехнулся, а Невер между тем продолжал:

— Есть и другие неприятные моменты. Вас почему-то считают созданным для любви, и любая девица претендует на вас как на возможную собственность. А мне, извините, Хамал, как и любому мужчине, хочется принадлежать, прежде всего, самому себе.

— Проще говоря, чем больше в красавце мужчины, тем больше он ненавидит свою красоту?

Невер подумал и кивнул.

— Мне нравится ваша формулировка.

Хамал продолжал свои изыскания. Дом Риммона и Скала Риммона попадались ему в Книге Навина, в Книге Царств, у Неемии и Захарии. А вот — Черный род Риммон из Дамаска. Дьяволопоклонники. Волхователи. Факиры. Спасаясь от преследований, в десятом веке перебираются в Европу…

— Сиррах, вы совсем ничего не знаете о корнях своего рода? Вы не евреи? — осторожно спросил Хамал Риммона.

— Я осиротел в двенадцать лет. Но помню, мать говорила, что наши далекие предки — сирийцы.

Хамал счёл за благо прекратить расспросы и углубился в архитектурные исследования.

Но не все, подобно Хамалу извлекали из книг интересные сведения. Гиллель, пришедший как-то к Эммануэлю в спальню пожелать доброй ночи, несколько минут удивлённо следил за Ригелем. Лицо Ману было искажено, но в неверном свете пламени камина трудно было понять его гримасу. Эммануэль медленно рвал книгу и бросал листы в огонь.

— Что вы делаете, Эммануэль?

Ригель повернулся к нему. Нет, он лишь показался взволнованным. Черты были как обычно бесстрастны, лишь нижняя губа была брезгливо оттопырена, а в тёмных глазах, казавшихся почти чёрными, застыла тоска.

— Я… замёрз.

Хамал окинул взглядом вязанку дров около камина.

— Не лучше ли использовать их? Жечь книги?

— Почему нет?

— Эммануэль!

Ригель поднял на него смиренный взгляд, исполненный муки и кротости.

— Простите меня, Хамал. — Ману оторвал от книги титульный лист и положил в огонь. — Я напоминаю вам, должно быть, Савонаролу или Торквемаду?

— Скорее, молодого Лойолу. Но это не меняет дела.

— Я понимаю.

— Это что — желтый роман?

— Нет.

Эммануэль, бросив в огонь переплет, осторожно подвинул его кочергой подальше в огонь. Хамал прочёл на обложке имя Гельвеция.

— Господи, он-то чем вам не угодил?

— Это ужасно, Гилберт. Я только сейчас осознал это. Это непостижимо и страшно. Как объяснить, что книга, которая, казалось бы, битком набита высокими словами о человеческом достоинстве и благородстве, гораздо отвратительней и непристойней любого бульварного желтого романа? Его пошлость удручающа. Ничтожество и мерзость всегда ищут низость в основании любого поступка и события. Завистник, сребролюбец и развратник везде будет видеть только зависть, денежный расчет и разврат. Даже в Боге. Как они пошлы, все эти упорные утописты, превращающие человеческую природу в абстракцию, творцы женской эмансипации, разрушители семьи, составители обезьяньей родословной, чье имя ещё недавно звучало как ругательство, а сегодня стало последним словом науки! Это ужасно.

— Я готов с вами согласиться, но жечь? Помилуйте, это аутодафе какое-то. Искушение было слишком велико?

Эммануэль хмуро покосился на Хамала.

— Не знаю. Это — не искушение, а оскорбление Бога Живого. Но вы правы, наверное. Я не должен был судить… Бог ему судья. Но, с другой стороны, для этого человека не было ничего святого. Почему же для меня должны быть святы его писания? — Эммануэль поворошил кочергой пепел и подбросил дров в камин. Потом виновато улыбнулся, — простите, Гилберт. Должно быть, вы все-таки правы. Не надо было этого делать. Ещё раз простите. Доброй ночи.

Едва Хамал покинул его, Эммануэль задвинул засов и вернулся к камину. Затем сел, вздохнул и неторопливым движением вынув из-под кресла тяжёлый том Вольтера, открыл и, вырвав титульный лист и сморщившись как от зубной боли, отправил его в огонь.

— Возможно, я не прав, — заявил как-то вечером Хамал, вернувшись с заседания Общества изучения древностей, — но сегодня имеет смысл общаться лишь со святыми, помешанными или отпетыми мерзавцами. Только они сохраняют главное свойство, a potiori fit denominatio подлинного интеллекта — свежую мысль. У остальных совершенно нечего почерпнуть. Совершенно нечего.

— Мерзавцами? Хм. Вот уж не припомню, чтобы Нергал радовал нас свежестью мыслей, — пробормотал Риммон себе под нос.

— Что с вами, Хамал? Ваши слова отдают вселенской скорбью. Для taedium vitae вы слишком молоды. — Морис догрызал копчёную тетеревиную ножку — остатки риммонова трофея. Рантье, с умилением глядя на него, с надеждой бил по паркету хвостом.

— Судите сами, Невер! Слушал сегодня доклад о гностических Евангелиях. Автор доказывал, что наряду с оккультными фрагментами, там встречаются явные элементы христианства, и высказывал недоумение, почему они были нелиберально отвергнуты. Я люблю устрицы, но отвергну их, вымочи вы их в хрене, а, по мнению докладчика, надо давиться, но есть!

— Нет.

Докладывал Уильям Элиот с богословского. И это длилось два часа, господа. Ужасно.

В прошлый раз было интереснее. Мы обсуждали содержание римских палимпсестов, обнаруженных в 1816 году в Веронской библиотеке. Там был найден текст «Институций» Гая, считавшихся лучшим учебником римского права. Доклад делал ваш любимец — Вальяно. Но это так — lucida intervalla[11].

До этого, на последнем январском заседании, — продолжал он, — был доклад «О некоторых особенностях изложения специфики черномагических ритуалов у Раймонда Люллия и Агриппы Неттесгеймского». Докладывал куратор. Это было нечто! Убогая средневековая латынь, в которой были утрачены и меткость, и сложная простота языка. Философское и схоластическое пустословие, вот что это такое! Латынь в эти века покрылась копотью хроник, летописей, утяжелилась свинцовым грузом картуляриев и потеряла робкую грацию и чарующую неуклюжесть, превратив остатки древней поэтической амброзии в подобие циркуляра! — не на шутку разошёлся Хамал. — Пришел конец мощным глаголам, благоуханным существительным, и витиеватым, на манер украшений из медового скифского золота, прилагательным. И этим кондовым языком написаны рецепты каких-то омерзительных дьявольских снадобий. От одного только списка ингредиентов меня чуть не затошнило! Крыло нетопыря! Печень жабы! Бр-р! Селезенка дрозда! Да если я даже поймаю дрозда, хотя, право, не знаю, как не перепутать его с рябиновкой или удодом, — и если у меня хватит сил свернуть ему шею и вскрыть его внутренности, как я отличу, спрашивается, его селезенку от желудка? Я не орнитолог. Но глупо думать, что демонизированные особы в деревнях, практиковавшие все эти мистерии, разбирались в орнитологии лучше меня. Ужасно, говорю вам. Так это только Люллий. Послушали бы вы, что пишет этот Агриппа! Кстати, Нергал конспектировал этот доклад, как одержимый. Я редко замечал в нём такое усердие. А после заседания ещё и вынес из апартаментов куратора фолиант каких-то заговоров в сто фунтов весом, и потащил к себе. Я сам видел. А Вы говорите, taedium vitae, Невер… — Хамал вздохнул. — Зато на следующем заседании снова докладывает Вальяно. «Основные принципы богопостижения». Нергал, как услышал, перекосился. Наверняка, не придёт.

— А вы пойдёте? — отдав остатки тетеревятины счастливому Рантье, который, надо заметить, сильно округлился с тех пор, как друзья завели привычку вместе обедать в гостиной Риммона, Невер окунул длинные бледные пальцы в чашу с розовой водой. Промокнув их салфеткой, он откинулся с книгой в кресле, накручивая на палец золотистый локон.

— Разумеется. Вальяно лично пригласил меня. — В голосе Хамала промелькнула тень самодовольства. Он даже порозовел.

Профессор, действительно, на последнем заседании общества внезапно подошёл к нему и спросил мнение Гилберта о гностических Евангелиях. Хамал даже растерялся от этого неожиданного внимания, но постарался сформулировать своё суждение лаконично и искренне. Вальяно молча слушал, и под его мягким и внимательным взглядом Хамалу стало немного не по себе. Он чувствовал себя беспомощным, мысли Вальяно были непостижимы для него. Он видел лишь огромные глубокие глаза странного, сиреневато-лазуритового цвета, напоминавшего цветы цикория, и чеканные, строгие черты тонкого лица. Неожиданно Гиллель подумал, что уже где-то видел это лицо, но память подводила, воспоминание ускользало. Профессор улыбнулся и, сказав, что будет рад видеть его на следующем заседании, откланялся. Польщённый Хамал не сразу отметил странный факт, что профессор, как и Ригель, назвал его Гилбертом.

Гиллель будто невзначай спросил у Эммануэля, не говорил ли он с Вальяно о нём? Откуда тот знает, как его зовут в крещении? Эммануэль задумался и наконец покачал головой. Нет, он ничего не говорил Вальяно. «И тот не спрашивал. Может, он видел документы Хамала?» «Может быть», согласился Гиллель.

Сегодня, услышав тему будущего заседания общества, Эммануэль тоже решил сходить.

— Всякий раз жду чуда. Жаль, что оно не происходит, — продолжал между тем Хамал. — А как истово уверовал бы такой Фома, как я! Но боюсь, чудес там не будет. Скорее, их сотворит наш дорогой Фенриц со своим Агриппой…

— Агриппа Неттесгеймский, говорите? — Риммон, всё время строчивший какое-то письмо, почесал кончик носа. — Его, говорят, боялись покойники. Я видел гравюру, где он вызывает чёрта.

— Да? И куда он делся?

— Кто? Чёрт? — изумился Сиррах.

— Да нет, этот ваш Агриппа.

— А-а-а! Ну, не знаю. Наверное, сожгли его. А может, и нет. Но скорее всего — сожгли.

— А почему чёрт не вступился?

— А он и не стал бы вступаться, — вмешался в разговор Ригель, — просто многие ошибочно переносят на дьявола, как воплощение зла, предикаты Бога. Благодарность, то есть «умение благо дарить» — признак божественный, никак не свойственный дьяволу. Он — «лжец» и «человекоубийца искони», и все, что он умеет, — обмануть и убить. И чем верней ему служат — тем верней и дьявольские награды. Все адепты дьявола, одураченные им, просто уничтожаются. Вспомните дело Грандье. Глупцы и сегодня недоумевают, как это демоны могли предать Грандье, видят в этом нечто курьезное.

— Грандье? — дописавший и запечатавший письма Сиррах стал внимательно прислушиваться к разговору. — Я что-то слышал про него. Это инквизиционный процесс?

— Нет, — просветил его Хамал, — Урбан Грандье появился на свет в департаменте Сарты, в 1590 году, а в 27 лет он, выпускник иезуитской коллегии в Бордо, был священником в Лудене. Инквизиции в эту пору во Франции уже не было.

— Его оклеветали? Кем он был?

Хамал почему-то замолчал, но на вопрос Риммона ответил Эммануэль.

— Один из его современников характеризовал его как человека с величественной осанкой, придававшей ему надменный вид. Учёность и дар проповедника выдвинули его и породили в нём безграничную самонадеянность. Он был молод, и успех вскружил ему голову. Во время проповедей отец Урбан позволял себе ядовитые обличения капуцинов и кармелитов, намекая на грешки высших духовных лиц. Простецы падки на подобные обличения, и Грандье стал популярен. Его же собственные поступки были просто омерзительны. У него был близкий друг — королевский прокурор Тренкан. Урбан соблазнил его дочь, совсем молоденькую девочку, и имел от нее ребенка. Злополучный Тренкан, потерпевший такое бесчестие, стал смертельным врагом Урбана.

Кроме того, весь город знал, что Грандье состоит в связи с одной из дочерей королевского советника Рене де Бру. В этом последнем случае гнуснее всего было то, что мать этой девочки, Магдалины де Бру, перед своей смертью вверила лицемеру-духовнику свою юную дочь, прося его быть духовным руководителем девочки. Грандье без труда совратил её, и она влюбилась в него. Но девочку брало сомнение, что вступая в связь с духовным лицом, она совершит смертный грех. Чтобы сломить ее сопротивление, Урбан прибег к великой мерзости: он обвенчался со своей юной возлюбленной, причём одновременно сыграл двойственную роль жениха и священника. Разумеется, церемонию эту он устроил ночью и в большом секрете. И подобных дел за ним числилось немало…

— Мерзавец. И его судили за совращение?

— Нет. В 1626 году в Лудене был основан женский урсулинский монастырь. Восемь монахинь пришли в Луден из Пуатье и первое время жили подаяниями. Но потом над ними сжалились благочестивые люди и кое-как их устроили. Они наняли себе небольшой дом и стали принимать девочек на воспитание. Их настоятельница, сестра Анна Дезанж, женщина хорошего происхождения, ещё девочкой поступила послушницей в урсулинский монастырь в Пуатье, затем постриглась, и под ее настоятельством луденский монастырь начал процветать. Число монахинь с восьми выросло до семнадцати. Все монахини, за исключением одной, были знатного происхождения. До 1631 года священником в монастыре был аббат Муссо. Но в указанном году он умер, и монахиням надо было отыскать себе нового священника. И вот тут-то, в числе кандидатов на вакантное место и выступил Урбан Грандье. В его деле упоминается о том, что им руководили самые чёрные намерения, его соблазняла мысль о сближении с толпой молодых девушек знатного происхождения. Но его репутация была подсалена, и ему предпочли аббата Миньона. А как раз с Миньоном у него были личные счеты. Главным источником их вражды являлось беспутное поведение Грандье, на которое сурово-нравственный Миньон жестоко нападал. Вражда страшно обострилась во время представления кандидатуры в священники к урсулинкам. Когда представился Грандье, ни одна из монахинь не пожелала даже говорить с ним, тогда как аббата Миньона они приняли охотно. И вот, чтобы отомстить торжествующему недругу, Грандье, по общему убеждению его судей и современников, и решился прибегнуть к колдовству, которому его обучил один из его родственников. Он намеревался соблазнить нескольких монахинь и вступить с ними в преступную связь, в расчёте, что когда скандал обнаружится, грех будет приписан Миньону, как единственному мужчине, состоявшему в постоянных сношениях с монахинями.

— И что он сделал? — Риммон, почесывая за ухом Рантье, был весь внимание.

— Волшебный приём, к которому прибегнул Грандье, был обычным: он подкинул монахиням наузу, заговорённую вещь. По всей вероятности, подойдя к ограде их обители, он перекинул в сад небольшую розовую ветку с цветами и спокойно ушёл. Монахини, гуляя по саду, подняли ветку и, конечно, нюхали благовонные цветы. Прежде других почувствовала себя дурно мать-игуменья, Анна Дезанж. Вслед за ней порча обнаружилась у сестер Ногаре, потом нехорошо почувствовала себя г-жа де Сазильи, весьма важная дама, родственница самого кардинала Ришелье; потом та же участь постигла сестру Сент-Аньес, дочь маркиза Делямотт-Бораэ, и ее двух послушниц. С весны 1632 года в городе уже ходили слухи о том, что с монашками творится нечто неладное. Они, например, вскакивали по ночам с постели и, как лунатики, бродили по дому и даже лазали по крышам. Некоторые чуяли, что к ним и днем, и ночью кто-то прикасается, и эти прикосновения причиняли им величайший ужас.

Аббат Миньон, узнав об этих явлениях, был встревожен. Сам он счёл, что на его монашек напущена порча — на это указывали все внешние признаки. Он, однако, не желая брать единолично на себя всю ответственность в таком щекотливом деле, прибег в содействию некоего патера Барре, который славился ученостью и высочайшими добродетелями. Между тем, слухи обо всем, что происходит в монастыре, уже успели распространиться по всему городу. Местный судья и гражданский лейтенант явились в монастырь, дабы быть свидетелями странных явлений. Аббат Миньон ввел их в одну из келий, где на койках лежали две одержимые: настоятельница и монашка. При входе властей, сестрой Жанной тотчас овладел припадок. Она заметалась по постели и начала с неподражаемым совершенством хрюкать по-поросячьи. Потом вся скорчилась на кровати, сжала зубы и впала в онемелое состояние, но после пришла в себя. По просьбе судьи аббат стал ей задавать вопросы на латинском языке, на которые одержимая отвечала также по-латыни.

— Зачем вошел ты в тело этой девицы? — спрашивал аббат.

— По злобе, — отвечал демон.

— Каким путем?

— Через цветы.

— Кто их прислал?

— Урбан Грандье.

— Скажи, кто он?

— Священник церкви Святого Петра.

— Кто дал ему цветы?

— Дьявол.

Урбан Грандье, видя, что выдвинут в качестве главного зачинщика в этом деле, понял, в какую беду попал. Он поспешил подать жалобу, что его оклеветали. Его заступником оказался митрополит, монсеньор де Сурди. Он оправдал Грандье и запретил патеру Миньону производить дальнейшие экзорцизмы, поручив их патеру Барре, в помощники которому командировал монахов Леске и Го. Сверх того последовало запрещение кому бы то ни было вмешиваться в дело.

Но народная молва все росла и стала громко требовать возмездия служителю алтаря, предавшемуся дьяволам. Вести о луденских происшествиях дошли и до Парижа. Всемогущий кардинал Ришелье имел свои причины недолюбливать Грандье. Самонадеянный и дерзкий патер написал на него ядовитый пасквиль. Из переписки, захваченной у Грандье, его авторство, раньше только подозревавшееся, было установлено. Раздраженный Ришелье отнесся к своему обидчику без всякой пощады. Вероятно, по его наущению король командировал в Луден провинциального интенданта Лобардемона, снабдив его широчайшими полномочиями на расследование. Тот взялся за своё поручение тем с большим усердием, что одна из наиболее пострадавших урсулинок доводилась ему родственницей.

Первым делом он арестовал Грандье. Созвали целую комиссию врачей, чтобы изучать явления, обнаруживаемые одержимыми во время припадков беснования; к ним прикомандировали аптекаря и хирурга. Урбан сначала отказался отвечать на обвинения, но потом разговорился. Чрезвычайно важной обличительной статьей колдуна служили «печати дьявола», особые знаки на теле колдуна, чаще всего анестезированные места, где не ощущалось боли. И вот дьяволы устами своих жертв показали, что на теле Урбана они наложили несколько таких печатей; консилиум врачей проверял эти дьявольские изветы и, увы, они оправдались: у Урбана нашлось четыре нечувствительных участка на теле. «In diabus natibus circa anum et duobus testiculis», сказано в протоколе освидетельствования. Этим устранялись все сомнения в колдовской профессии Грандье.

Риммон слегка наморщил лоб, пытаясь перевести латинскую фразу, а Хамал просто тихо хихикнул.

— Ну, переведите же, господа! Где это? — Риммон знал латынь куда лучше книг Брентано и Новалиса, но этого не понимал.

— Что, отцы-иезуиты вам этого не говорили, Сиррах? — насмешливо проронил Хамал, — как же так? Говорят, что они дают своим подопечным прекрасное знание латыни…

— Я вообще-то всё понимаю, но такого не припомню… — растерянно пробормотал Риммон.

— На двух ягодицах вокруг анального отверстия и на обоих тестикулах, сиречь, яичках, — сжалился над ним Невер, видя, что Эммануэль твердо намерен ограничиться только латинской цитатой, а Хамал давится смехом и тоже ничего переводить для Сирраха не собирается.

Брови Риммона взлетели над заблестевшими глазами.

— Как интересно, господа…

— После предварительных испытаний, — продолжал меж тем Эммануэль, — было решено поставить Урбана на очную ставку с одержимыми. Она состоялась в церкви, в присутствии многочисленной публики. Вввели одержимых. Один из священников обратился к народу с увещанием «вознести сердца к Господу и принять благословение владыки», епископ благословил предстоявших и возвестил, что церковь обязана придти на помощь к несчастным одержимым и изгнать из них бесов. Вслед за тем, обращаясь к Грандье, сказал, что, так как он, Урбан, облечен священным саном, то и должен прочитать над одержимыми молитвы. То есть Урбану предписывали изгнать им же напущенных бесов.

Грандье принял из рук монаха требник и, поклонившись земно епископу, просил его благословения начать экзорцизмы. Когда епископ дал свое благословение и хор грянул «Veni Creator», Грандье спросил у епископа, кого он должен отчитывать? Епископ указал ему на толпу одержимых дев. Грандье на это заметил, что коль скоро церковь верит в одержимость, то и он должен в нее верить, но он сомневается, можно ли человека сделать одержимым насильно, помимо его воли? Тогда со всех сторон поднялись крики о том, что Урбан еретик, потому что отрицает положения неоспоримые, принятые Церковью и одобренные Сорбонной. Грандье возразил, что он не выдает своего мнения за окончательное, что сомнение не есть ересь, ибо ересь есть упорство в своём мнении, противном церковному учению. Если же он теперь решился высказать это сомнение, то затем, чтоб из уст епископа услышать, что он, совершая экзорцизмы, не совершит ничего противного учению церкви. По окончании этих переговоров к Урбану подвели одержимую сестру Екатерину, девицу простого звания, совсем необразованную. Избрали ее именно потому, что она несомненно не знала не только латинского языка, но и по-французски читать не умела.

Вот тут-то и произошло самое необъяснимое. Понимая, что на него устремлены сотни глаз и его слышат сотни ушей, Грандье начал читать заклинание, но на первых же словах сплутовал. Текст требника: «Praecipio et impero», то есть «повелеваю и приказываю» он произнес, как «Cogor vos praecipere et impere…», то есть «я вынужден повелеть и приказать вам…» Епископ, разумеется, немедленно его остановил, сказав, что Церковь не должна говорить в таком тоне с демонами. Грандье, впрочем, и без того не мог говорить дальше, потому что все одержимые подняли ужасающий крик самого возмутительного содержания. Одна из них, сестра Клара, бросилась на Грандье с бранью. Он попросил позволения говорить с ней по-гречески, считалось, что одержимые говорят на всех языках. Ему это разрешили, но демон устами игуменьи крикнул ему, что по договору, заключенному с ним, он не имел права задавать вопросы по-гречески. Но сестра Клара перебила настоятельницу и крикнула Урбану по-гречески, что он может говорить на каком угодно языке и ему ответят. Урбана этот окрик смутил чрезвычайно, и он замолчал…

Этот подлец совершил ошибку. Предававший друзей, сам он… поверил дьявольским обещаниям.

Суд рассмотрел дело Грандье и признал его изобличенным в колдовстве, сношениях с дьяволом и в ереси. Дело рассматривалось сорок дней, и, по словам одного из историографов, судьи убедились, что дьяволы «не сказали против него ничего, кроме правды». Урбан Грандье был приговорён к сожжению на костре. На месте казни духовник-капуцин протянул ему крест, Грандье отвернулся от него. Его уговаривали исповедаться, он сказал, что недавно исповедовался. Палач, накинув ему на шею веревку, хотел его задушить, прежде чем его опалит огнем костра, но веревка перегорела, и Урбан упал в огонь. Как раз в эту минуту заклинатель читал экзорцизмы над одной из одержимых, сестрой Кларой. Демон, сидевший в ней, когда Урбан упал в огонь, вскричал: «Мой бедный владыка Грандье горит!»

Вот это и есть подлинные забавы демонов. Одурачить и уничтожить — что ещё может хотеть дьявол? А глупцам мерещится, что дьявол должен был спасать Грандье. С какой стати?

— Если так, Нергал и Мормо здорово рискуют. — Риммон потянулся к бутылке шамбертена. — Хотя, если откровенно, я вообще не понимаю, что им обоим надо от дьявола. Оба богаты, здоровы, молоды, вы же сами говорили, Хамал, далеко не глупы. Чего им не хватает?

В разговор снова вмешался Эммануэль.

— Ум здесь не причём. Они просто, как и Грандье, развращены сверх меры. И всё.

— Да. Там у них одни размалёванные содомиты да сбесившиеся нимфоманки. — Сирраха передернуло.

— А вы кого хотели там встретить, Риммон? Доменика Гусмана? Людовика Святого? Игнатия Лойолу? — изумился Хамал.

— Не задумывался я над этим, Гиллель, — кокетливо сообщил Риммон. — Дела мне никакого нет до вашего дьявола. Гори он синим огнем! У меня, вон — свадьба на носу. Кому вообще нужно это смердящее страшилище?

— Вы его видели? — Хамал в изумлении распахнул огромные глаза.

— Ну, да. Мормо вызывал его. Я удивился, когда вы как-то сказали, что нам-де с вами кажется, что его не существует. Насчет вас — не знаю, а мне — ничего не кажется. Видел я его. Он худ как скелет, а голова словно обтянута змеиной кожей. Омерзительное существо, а главное — эта серная вонь… — он брезгливо сморщил горбатый нос. — Teufelsdreck, как вы выражаетесь. Словно сто яиц протухли.

— Сто яиц, говорите… — пробормотал Невер, перелистывая книгу, которая была озаглавлена «Ученое неверие и невежественное легковерие», — как интересно, господа! Здесь немецкий богослов Годельман из Вюртенберга рассказывает любопытный случай, произошедший в тамошней Академии в 1678 году. К одному из выдающихся профессоров пришёл однажды странный субъект и задал ему несколько трудных богословских вопросов. Поднаторевший в диспутах ученый муж немедленно дал ответы, но посетитель предложил вопросы ещё более трудные. Богослов протянул ему книгу, и сказал, что ответы содержатся в ней, и тут заметил, что гость вместо руки взял книгу лапой с когтями. По этому признаку сметливый ученый безошибочно опознал дьявола и показал ему в книге Бытия слова: «Семя жены сотрет голову змия». Раздраженный дьявол исчез, но при этом опрокинул шкаф, разбил чернильницу, залил диссертацию профессора и, заметьте, испортил воздух, оставив после себя гнусный смрад, который не выветривался целую неделю!

Глава 30. Подлость

«Я это запишу, что можно улыбаться, улыбаться и быть мерзавцем…».

У. Шекспир «Гамлет» акт 1, сцена 4.

…Гиллель нашёл книгу «Traditions of Edinburgh» Роберта Чамберса случайно, когда рылся в картуляриях. Ненароком открыл и, как зачарованный, читал и перечитывал старый английский текст…

«…Долгое время после казни в 1670 году майора Томаса Вейра помнили как одного из самых известных шотландских колдунов. Общественный интерес усиливался предшествовавшей известностью Вейра как выдающегося парламентария, одно время командовавшего Эдинбургской гвардией, и страстного евангелистского лидера. Неожиданно в возрасте 70 лет он добровольно признался, хотя сперва ему никто не поверил, во множестве отвратительных преступлений: прелюбодеянии, кровосмешении, содомии и в колдовстве, худшем изо всех преступлений. Он вовлёк в это дело и свою 60-летнюю сестру, Дженет Вейр.

Единственное заключение, какое современный человек может сделать по поводу Вейра, писал автор, что старик был не в своем уме, это подтверждается некоторыми обстоятельствами. Самое первое, что говорит в пользу такого суждения, это несомненное помешательство его сестры. Но это соображение мало что объясняет, ведь при освидетельствовании его самого признаков безумия обнаружено не было. Возможно, разгадка его душевного состояния кроется в его заявлении, «что, если бы он не ощутил этого ужаса, терзавшего его изнутри, он едва бы поверил в существование Господа».

Его жизнь можно пересказать в двух словах. Он родился в добропорядочной семье в Ленарке, примерно в 1600 году. В 1641, будучи лейтенантом шотландской пуританской армии во время Гражданской войны, был ярым противником роялистов. В 50-годах в звании майора, командовал войсками, защищавшими Эдинбург, был инспектором государственной почты, чем и зарабатывал себе на жизнь. Аккуратно посещал церковные собрания протестантов-евангелистов, никогда не претендуя на функции священника или проповедника. Современник пишет: «Он пользовался таким уважением в строгой секте пресвитерианцев, что, если четверо встречались вместе, можно было быть уверенным в том, что майор Вейр был одним из них. На частных собраниях он молился, вызывая всеобщее восхищение, что заставляло многих из прихожан весьма ценить его общество».

Уже в старости, в 1670 году, Вейр решил обнародовать свою тайную жизнь, которую он так лицемерно и успешно скрывал все эти годы. Сначала никто не верил ему, но, поскольку он настаивал, профос послал врачей, чтобы они обследовали его. Однако все врачи сочли его нормальным и заявили, что его «дурное расположение духа возникло вследствие уязвления его совести». Теперь профос был вынужден арестовать его на основании его же собственных показаний. Майора доставили в суд 9 апреля 1670 году и обвинили по четырем пунктам: 1. Преднамеренное изнасилование собственной сестры Джейн, когда той было десять лет, и длительное кровосмесительное сожительство с ней, до ее пятидесяти, когда он уже «не хотел ее из-за возраста». 2. Кровосмесительная связь с падчерицей, Маргарет Бурдон, дочерью его умершей жены. 3.Сожительство с Бесси Уимс, «служанкой, которую он держал в своём доме двадцать лет, и всё это время возлежал с ней так бесцеремонно, будто она была его женой». И, наконец, скотоложство с кобылами и коровами «и особенно осквернение себя связью с кобылой, на которой он ездил по Западному округу около Новых Мельниц…».

Колдовство формально не выдвигалось в качестве обвинения, но упоминалось в показаниях. Сестра майора была обвинена вместе с ним в кровосмешении и колдовстве, «но особенно за беседы с ведьмами, некромантами и дьяволами». Сумасшедшая Джейн сыпала историями о домашних духах, которые, помогая ей, выпрядали «необычайное количество пряжи быстрей, чем это могли бы сделать три или четыре женщины». Много лет назад, будучи учительницей в Далкейте, она продала свою душу дьяволу, проговорив в присутствии маленькой женщины: «Все мои беды и горести, убирайтесь за дверь!» В 1648 году они с братом «ездили из Эдинбурга в Муссельбург и обратно, в карете, запряженной шестеркой лошадей, которые казались огненными». Джейн представила в качестве улики трость майора, сделанную из терновника и украшенную резными головами. После этой подсказки окружающие вспомнили, что Вейр всегда держался за свою палку во время молитвы, как будто хотел получить вдохновение от дьявола.

Главным показанием против Вейра было его собственное признание и показания свидетелей о том, что он делал подобные признания в их присутствии. Однако, его золовка Маргарет показала, что, когда ей было 27 лет, «она видела майора, своего шурина и его сестру Джейн, лежащих вместе в амбаре в Бикет-Шоу, и ещё видела их вместе нагими в постели, и что она, находясь этажом выше, слышала, как кровать тряслась, и слышала неприличный разговор между ними». Майор признался в скотоложстве с кобылой и сказал, что одна женщина видела его в это время и подала жалобу, но никто не поверил ей, и она была «проведена по городу Ленарку и высечена общественным палачом за клевету на такого замечательного человека».

Большинство судей признали майора виновным. Джейн Вейр была признана виновной единогласно.

Майор был удушен и сожжен недалеко от Эдинбурга 11 апреля 1670 года, а его сестра Джейн — на следующий день на Зеленом рынке в Эдинбурге. На лестнице она обратилась к собравшимся: «Я вижу большую толпу людей, пришедших сюда сегодня поглядеть на смерть бедного старого, несчастного существа, но считаю, что немногие среди вас скорбят и плачут о поруганном Писании».

Это событие было запечатлено во множестве памфлетов и личных дневников, и продолжало обсуждаться, по крайней мере, все последующее столетие. Дом Вейров в Эдинбурге не был заселён и стал источником для многих рассказов о духах и таинственных происшествиях. Видели, как экипажи призраков подъезжали к его дверям, чтобы унести майора и его сестру в ад. После того, как дом оставался незанятым более столетия, одна совсем бедная пара соблазнилась низкой рентой и, к удивлению всего города, въехала туда, но на следующее утро они сбежали, утверждая, что, когда они лежали в постели, к ним подошёл теленок и поглядел на них. «Замечали, что его дом, покинутый всеми людьми, иногда в полночь наполнялся светом и странными звуками танцев, воем и шумом прялки. Некоторые даже иногда видели, как майор около полуночи выходил из дверей, садился на лошадь без головы и скакал галопом в вихре пламени».

Дом Вейров оставался пустым ещё пятьдесят лет. Незадолго перед его сносом, не позднее 1830 года, сэр Вальтер Скотт настаивал, что нужно сохранить этот старый дом как пример народного воображения: «Каким же смельчаком был тот, кто осмелился приблизиться к мрачным руинам, рискуя увидеть, как майор бродит по старым комнатам или услышать жужжание некромантического колеса, которое создало его сестре славу великой прядильщицы…».

Гиллель долго сидел, словно оглушённый, обдумывая прочитанное. Если это было правдой, если такой человек мог прожить 70 лет, значит… нет, не пуритане лицемерны. Из частных посылок не следует делать общих заключений. Но если такой человек мог, постоянно лицемеря, прожить 70 лет, то дьявол, безусловно, существует, господа!

Но если он, будучи исчадьем ада, он мог почувствовать «дурное расположение духа вследствие уязвления совести» после 70 лет беспутств, то значит… значит Бог тоже существует несомненно…

Заседания Общества изучения древностей, исправно посещавшиеся Хамалом, проходили в небольшой аудитории в Южной галерее. Впрочем, несмотря на незначительные размеры, она никогда не заполнялась до отказа, — здесь редко собиралось больше двадцати слушателей.

На первое февральское заседание Хамал пришёл вместе с Ригелем, но, войдя в аудиторию, они обнаружили среди студентов Невера и Риммона. Нергала, и в самом деле, не было.

— Основной принцип богословия, без которого немыслимо богопостижение, есть готовность исследователя мыслить о Боге достойно. — Рафаэль Вальяно, стоя на кафедре в своей старой потрепанной мантии, походил на апостола Иоанна кисти Якоба Иорданса. Свет из узких высоких окон струился прямо на лицо профессора, и Риммон впервые отметил про себя, как он необычайно, иконописно красив. Отметил Сиррах и ещё одну странность — в тёмной аудитории с появлением Вальяно стало светлее, хоть день клонился к вечеру.

— Критерии достоинства мышления подразделяются на отрицающие — апофатические, и утверждающие — катафатические. Первые основаны на категорическом недопущении в любом суждении о Боге пошлости, низости и кощунства. Суждение, наделенное этими предикатами, — не может быть истинным. Позитивные же критерии базируются на принципе соответствия богословских воззрений принципам Божественности, то есть Благу, Истине и Красоте. Несоответствие им в самой ничтожной степени также лишает суждение о Господе достоверности. — Вальяно говорил размеренно, слегка чеканя слова. — При этом важно помнить, что человек в его несовершенном, падшем состоянии, не всегда может верно обозначить — что есть подлинные Благо, Истина и Красота. Только тот, кто наделен Высшим умом и Истинным сердцем, способен не заблуждаться на божественных стезях. Критерий понимания — слова Писания. Человек, соотнося свои суждения о Боге с определениями Писания, легко может выявить степень своей духовной помрачённости, если обнаружит, что между ними нет полного тождества.

Хамал, закусив губу, внимательно слушал. Риммон почесывал кончик носа концом гусиного пера, Невер и Ригель кивали.

— Многие — продолжал Вальяно, — пытаются, изнемогая, постичь Божественную сущность, не оценив предварительно степень собственной духовной чистоты. Результатом подобного недомыслия всегда будет непонимание Истины. Проще говоря, любой пошляк, негодяй и святотатец может умничать о Высшем, как ему угодно. Не может он только одного — добиться соответствия своих суждений Истине.

Правда, следует отметить, — профессор на мгновение опустил глаза, — что и сама Истина, достойно мыслимая как одушевленная и мыслящая Личность, не допускает к познанию Себя пошляков, подлецов и святотатцев. Совершенная хотя бы однажды и нераскаянная подлость закрывает человеку все пути богопознания.

Вальяно продолжал говорить, прохаживаясь вдоль рядов. На лице Невера проступило странное выражение затаённого и изумленного ликования, Риммон был задумчив, Эммануэль с любовью смотрел на Вальяно.

На помертвевшем лице Хамала обозначились очертания черепа.

Считал ли он себя подлецом? Настоящим, законченным? Его первая связь… Почему это вдруг вспомнилось? Глупая девчонка из провинциального кафе. Она стала обременять, только и всего. Он говорил те же обязательные слова, что и все, но считать себя связанным ими? Скажи девице, что ты любишь её, и она примет за правду и всю твою остальную ложь. Он продал эту глупую официанточку перекупщику в блудный дом, и не вспоминал о ней уже годы. Что она сказала ему тогда, на прощание? Что он… бессердечен?

После этой первой связи Гиллель неизменно предпочитал продажных женщин. И остался ли хоть один лупанар в столице, оргиях садизма которого он бы не поучаствовал? Были ли шабаши пьяных распутников, охваченных эротическим безумием, чуждые ему? В подпольных обществах изуверов, истощённых развратом, где единственным возбуждающим средством оставался кнут, его знали как завсегдатая, и его извращённые прихоти сделали ему имя в кругах самых явных вырожденцев и сластолюбцев. «Кто развратил вас, Гилберт?» И он ещё дерзал удивляться, что его никогда не любили?

Ему вдруг вспомнился разговор с Невером после смерти Виллигута. А как бордельные девочки оценивали его собственную душу? Хамал закусил губу. Они считали, что у тебя нет души, ясно осознал он. Ни души, ни сердца. «Кто развратил вас, Гилберт?» Да, он опоганил свою душу, и сегодня наваленная в неё грязь срослась с ней и стала её раковой опухолью. Душа разлагалась в нём. Но если похоти свои он мог бы оправдать слабостью плоти, то чем оправдать всё остальное?

Тогда, у Моозеса… Женщина, пришедшая к нему, не понимала ничего. Насколько он обсчитал её, тысяч на сто? Но ведь она была довольна суммой, которую он предложил, она и не рассчитывала на большее! Потом он узнал, что она — вдова с тремя малолетними детьми и продавала, чтобы выжить, последнее. А скольких ещё он обсчитал столь же бездушно и… бессердечно? Но разве запрещено блюсти свои интересы? Не запрещено. Запрещено, оказывается, после этого всего-навсего… исследовать божественные предикаты. А зачем подлецу божественные предикаты? Жил же он без них двадцать три года!

И дальше проживёт, подлец.

Нет, нет! Он не подлец! Он никогда не унижался до сплетен и низких интриг, и чёрных, свинцовых мерзостей не творил!

Не творил? Если был уверен в безнаказанности, то творил, а если держал себя в рамках приличий, то лишь потому, что был слишком высокомерен и горделив, слишком упоён своим умом, своим удивительным даром и презрением к другим…

«И труслив к тому же…» — издевательски пропищало у него над ухом. Он испуганно вздрогнул и обернулся.

Сзади была стена.

Да. Не подлец. Верно. На великие подлости он и вправду был… не способен? Ха, не решался. Не позволяла совесть? Смешно. Трусость. Для крупной, борджиевской подлости нужны, помимо попрания нравственности, смелость да размах. А с этим у него слабовато. Его уровень — мелкие пакости да трусливые мерзости. Предать женщину. Наблудить, обсчитать, обжулить. Сколько раз он, пытаясь утвердить себя, унижал других? А что терпели его слуги? Садист. Корыстный эгоист. Лжец. Трус.

Да разве только это? Он бездумно и насмешливо отрёкся от Бога своих отцов и лукаво дал слово быть верным другому Богу. И опять ложь. На самом деле, он не верил ни в Яхве, ни в Христа. Его настоящими богами были престиж, власть и деньги. Вот в них он тогда, и вправду, верил…

Уж лучше Борджа. Там хоть масштаб подлости внушает к ней некоторое почтение.

Между тем Вальяно спустился с кафедрального возвышения и замер перед аудиторией.

— Исходя из перечисленных выше требований к богословским воззрениям, легко сформулировать и основное определение Божественной сущности. Бог есть предельное совершенство в беспредельной степени.

После заседания Гиллель отказался от ужина с друзьями и, приказав заложить карету, отправился в город. Долго бродил по полусонным кварталам, спускался по глухим лестницам в кромешную тьму подвалов, стучался в ветхие дубовые двери, за которыми его узнавали, иногда — с неподдельным страхом, иногда — с отвращением и злостью.

Напоследок зашёл в городскую церковь. Поставил свечу на канун. Поднял глаза и на потемневшей фреске, изображающей Суд Божий, увидел крылатого архангела с золотой трубой. Белоснежные одежды струились, сливаясь с белизной облаков. Золотое свечение обрамляло пепельные волосы и строгое чеканное лицо с бездонными лилово-лазуритовыми глазами. На негнущихся ногах Хамал вышел из храма и взобрался в карету. В Меровинге появился только утром. Казался усталым и издёрганным, время от времени хмурился, и то и дело что-то неразборчиво бормотал под нос.

Впервые в жизни у него нестерпимо болела голова и мучительно ныло сердце.

…Лунный свет, холодный и мертвый, мерно лился сквозь цветные витражи церковных окон, расцветал в них и тут же окаменевал на мраморных ступенях лестничного пролета. Под арочным сводом, ведущим из ризницы, появился профессор Вальяно. Беззвучно ступая, он, казалось, взлетел вверх по лестнице и оказался у дверей в свои апартаменты.

Однако войти не смог.

На плитах у дубовой двери, загораживая вход, лежал, навострив уши, Рантье, а над ним, подпирая спиной дверной косяк, возвышался Сиррах Риммон. На мгновение они замерли, глядя в глаза друг другу. Взгляд Вальяно, лиловый и сияющий, только оттенил странное замешательство Риммона, который, быстро опустив глаза, пробормотал что-то невразумительное. Рантье, встав между ними, отчетливо тявкнул и начал скрести лапой дверь.

Вальяно усмехнулся и, дважды провернув ключ в замке, распахнул дверь.

— Прошу вас, Сиррах.

Риммон молча прошёл вслед за Рантье, проскочившим внутрь, едва дверь приоткрылась. Смущение Риммона было столь очевидным и тягостным, что Вальяно, разведя огонь в камине, предложил ему коньяк, но Сиррах, нервно похрустывая пальцами, поспешно отказался. Воцарилось молчание. Утонув в своём глубоком кресле, Вальяно молча ждал.

— Профессор, а… что такое…подлость? — блуждающий взгляд Риммона, не видя, обшаривал предметы в комнате, избегая только одной точки — светящихся синевой цикория глаз Вальяно.

— Вам нужна дефиниция? Охотно объясню, мой юный друг. Подлость есть неспособность поставить честь выше выгоды. Любой выгоды — телесных удовольствий, финансовой прибыли или престижа. Я выделил бы три типа подлецов. Первых — уверенных, что их подлость обыденна и жизненна. Затем застенчивых и совестливых подлецов, чьи мерзости смущают их самих, но выгода перевешивает смущение. Ну, и, наконец, просто чистокровных подлецов, не склонных себя анализировать. В среде подлецов благородство считается признаком дегенерации. Делятся подлецы и по степени ментальности: это или очень неумные люди, или… уж… до чрезвычайности несчастные. А это вам зачем, Сиррах?

— А совершенная хотя бы однажды подлость…как вы сказали… обязательно делает подлецом?

— Подлость для доброго человека — слабость и просчёт, для негодяя она — расчёт и свершение. Не думаю, чтобы Вы не видели разницы, Риммон.

— Но ведь в том-то и ужас, что можно иногда совершить подлость, не будучи подлецом… по крайней мере, не считая себя…. — Сиррах замялся. Вальяно с улыбкой почесывал за ухом Рантье, который умудрился устроиться в ногах профессора, положив голову ему на колени. — Не желая быть…

— Ну, не знаю, друг мой…. Сохранить самоуважение можно ведь и по принципу: нет лица — нет и пощечины…

Смысл сказанного Вальяно не сразу дошёл до Риммона. Но, осознав его, Сиррах побледнел.

— Нет!! Лучше сто пощечин!

— Ну, если так, не всё потеряно, Сиррах.

— Я… Я не хочу с этим жить. Совершенная хотя бы однажды… Я, знаете ли, не богоискатель. Но если я мог быть хуже себя…ведь я могу быть и лучше, да?

Вальяно продолжал почесывать за ухом Рантье и улыбаться. Казалось, разговор доставлял ему истинное наслаждение.

— Позорное и порочное несет смерть само в себе, и рано или поздно казнит само себя. Чтобы выжить, надо растождествить себя с подлостью и уничтожить её в себе. Без Божьей помощи это невозможно. Но, простите меня, Сиррах, а, что вы называете вашей подлостью? Вы мне подлецом не казались…

Риммон побледнел.

— Я… я не ставил выгоду выше чести, я, наверно, просто… не очень-то думал о чести. Если бы думал, разве я попал бы на мессу к Нергалу? Разве шлялся бы с ним по блудным домам? Я, что, не понимал, кто он? Почему я не разбил физиономии ему и Мормо, когда они измывались над Ригелем? Почему молчал? Думай я о чести, разве я очутился бы в одной постели с Лили? Честь…

— Но, юноша, — глаза Вальяно излучали какое-то странное сияние, — ваша проблема неразрешима. Отчистить человека может только Бог. Вы — не богоискатель. Единственно, что вы можете — впредь почаще вспоминать о чести. Точнее — не забывать о ней.

— А то, что было?

Вальяно пожал плечами.

— Пусть ваше завтра будет извинением вашего вчера. Но, иногда, полагая, что они переменились, люди лишь видят себя в новом свете…

Риммон снова воспалёнными глазами уставился на Вальяно.

— Я… я не понимаю. Я просто не хочу ни считать себя подлецом, ни быть им. Вот и всё.

Глаза Вальяно продолжали искриться.

— Похвальное намерение. И выражено прекрасно. В принципе, недалеки вы, Сиррах, от Царствия Небесного. Наверное, от такого прагматика, как вы, большего и ждать не приходится. Воспитавшие вас отцы-иезуиты, надо полагать, думали также. Разве что чудо…

Сиррах усмехнулся.

— Вот и Хамал так говорит. Но ведь их не бывает.

— А вам, значит, обязательно персты в прободанные гвоздями длани Воскресшего вставить надо?

Риммон пожал плечами.

— Я не то, чтобы атеист, с чего бы? Но, понимаете…

— Понимаю. Вы просто не очень-то думали о Боге. Как и о чести, впрочем.

Сиррах снова помрачнел.

— Я не знаю, как и откуда, но я понял… Чтобы на свет появился такой, как Ригель, унавозить для этого мир должны сотни и тысячи, таких как я, Нергал да Мормо. Хотя обычно бывает, наверное, наоборот, и выживают как раз подлецы, но мир живёт не ими. Мир вообще живет немногими.

Глаза Рафаэля Вальяно снова замерцали. Он встал, положил руку на плечо Риммона и мягко подтвердил:

— Вы правы, Сиррах, мир живет немногими.

Глава 31. Мир разлагается, как гнилая рыба…

«Теперь пора ночного колдовства.

Скрипят гробы, и дышит ад заразой.

Сейчас я пить бы мог живую кровь…»

У. Шекспир «Гамлет» акт 3, сцена 2.

Нельзя сказать, чтобы Мормо до конца понимал, что с ним происходит. Жажда мести, всё это время снедавшая его, была удовлетворена. Ощущение спокойной сытости пришло и растворилось в нём, но не принесло ни тишины, ни забвения. Он часами просиживал без движения, в полной прострации.

Toi qui, comme un coup de couteau,

Dans mon cœur plaintif es entrеe,

Toi qui, comme un hideux troupeau

De dеmons, vins, folle et parеe… [12]

Видя, что с дружком происходит что-то странное, Нергал искренне пытался позабавить его и отвлечь от тягостных мыслей. Что он только ни делал! Надрессировал бордельных девиц на разудалый канкан, раздобыл дивное возбуждающее снадобье, сберёг для него юную тринадцатилетнюю рыженькую девственницу, только что доставленную поставщиком к мадам Бове. За свой счёт!! Всё, всё для друга!

Увы. На кружевные подштанники развесёлых барышень Мормо смотрел, как на протухшую свинину, снадобье сглотнул как стакан уксуса, а, воспользовавшись девицей, посетовал, что девственность — слово, порождающее у него самые что ни на есть пакостные мысли. Нергал только развёл руками. Чёрт возьми, он сделал всё, что мог, и решительно не знал, что ещё предпринять.

Мормо снедала тоска. Час за часом его воображение рисовало в памяти одну и ту же картину, — рыжий завиток волос на капризно вздымающейся груди, незабываемый тонкий профиль, яркая травянистая зелень чуть подтянутых к вискам глаз… Он… тосковал по Лили, хотел… чтобы она была жива. Он не сразу сформулировал своё ощущение, но, оформившись, оно уже не давало ему покоя.

Imbеcile! — de son empire

Si nos efforts te dеlivraient,

Tes baisers ressusciteraient

Le cadavre de ton vampire! [13]

Он вяло листал старинные книги, замирал над заклинаниями, вызывающими мёртвых. Но не тень, мелькнувшая в прогалинах мрака, была нужна ему. Взяв у Нергала подаренный тому куратором фолиант чародеяний, когда-то ужаснувших самого Агриппу Неттесгеймского, он наконец нашёл то, что искал. Дьявольское заклинание и составляющие жертвоприношения — sacre ficem — были приведены на старом пергаменте без купюр. На полях кто-то неизвестный что-то неясное написал о гибели души тех, кто прибегает к этому заклятию. Какая гибель? Какой ещё души? Мормо был раздражён и взволнован. Дьявол требовал двойной жертвы — «два живых существа того же возраста и пола». Мормо пожалел, что не знал этого обряда раньше — мерзавка-Хелла легла бы на этот алтарь первой! Да и Эрна пригодилась бы. Но ничего. Две женщины… Эстель и Симона. Он хладнокровно наметил дату — будущее полнолуние. Хорошенькая будет новость для Риммона…

Посвятить ли в замысел Нергала? Не захочет ли он воскресить Эрну? Подумав, покачал головой. За прошедшие с её гибели дни, Фенриц ни словом не обмолвился о ней, вернув себе безделушку, возобновил свои набеги к «Фазанам». Узнав во время обеда о его намерениях, Нергал философично доел хвост жареного карпа, почесал пятерней за ухом. Вообще-то он завел себе подружку из благородных в городишке и одновременно спал с её служанкой. Хотел развлечься, сведя их в одной спальне, и полюбоваться на скандал, а после планировал обернуться волком и перепугать дур до полусмерти. А может, и полакомиться. Хоть какая-то потеха. Но предложение Мормо было утончённее и сулило забаву поизысканнее, чем две вцепившиеся друг дружке в волосы глупые визжащие кошки. Почему бы ни удружить приятелю? Ведь сказал же отец Бриссар в последней проповеди: «Носите бремена друг друга»!

Нергал даже расчувствовался. Да. Такой вот он впечатлительный, тонкий, нежный и восприимчивый. Всё, всё для друга! Да и какие сложности? Заманить двух этих девок в Зал Тайн — пара пустяков, перекрыть все входы — и дело с концом. А тела после — либо в гашёную известь или гидроокись калия в погребе, либо — в море. И концы в воду.

Приливом трупы если и вынесет, то, поди, докажи что-нибудь. Вмешается Риммон? Фенриц махнул рукой. Вдвоём они заткнут его. Поделом ублюдку. Осмелился послать его ко всем чертям? Даром такое никому не проходило. О чём тут говорить? Если уж Мормо так нуждается в Лили, пусть получит, что хочет. Жалко, что ли? А заодно он отомстит мерзавцу Сирраху.

Но одно Нергал всё же хотел понять — просто из любопытства. Риммон ещё до их склоки жаловался, что эта лярва Лили чуть не угробила его. Уверял, что она высосала его как лимон, и он неделю не мог даже сжать ладони в кулаки. Полнейшее-де бессилие. Бред. Сам Нергал ничего не почувствовал. Впрочем, то, что Риммон недели за две до Черной Мессы и в самом деле был похож на мумию, он заметил.

Ну, хорошо, допустим, она и вправду — лярва. Хм, неужели мир так ужасен? Даже не верится. Die Ideale sind zerronnen! Die Welt geht auseinander wie einer fauler Fisch! Исчезают идеалы. Мир разлагается, как гнилая рыба! Хм. Лярва. Впрочем, почему бы и нет? Хо, постойте-ка, а Мормо-то кто? Стоит ли удивляться, что две пиявки были без ума друг от друга, и вампир сходит с ума по лярве? Но так ли это?

Повод спросить был вполне подходящий.

— А что тебя так привлекало в Лили? — Фенриц постарался вложить в свой вопрос всю неподдельную искренность и благожелательность, на какие только был способен.

Мормо смерил его взглядом. Объяснить этого он не мог и сам. Август чувствовал странное внутреннее родство с этой женщиной, которая подчинялась ему как сильнейшему, но сохраняла необъяснимое демоническое очарование и постоянную страстно возбуждавшую его неуловимую опасность. Но втолковать всё это толстокожему и примитивному Нергалу было невозможно. Мормо отделался пустой фразой.

— Без неё мессы скучны. — Но его лицо, передернувшееся нервной судорогой, сказало Фенрицу куда больше, чем хотел Мормо.

Да-да. Две пиявки. Родство, стало быть, душ! Das ist des Pudels Kern! Вот где, стало быть, собачонку-то закопали! Что ни говорите, а это любовь! Нергал галантно улыбнулся и выразил готовность оказать Мормо максимальное содействие.

Хамал в последующие дни был молчалив и мрачен. Часами просиживал в риммоновых апартаментах у окна спальни, уставившись в пустоту. Все попытки друзей расшевелить его не имели успеха. Он явно избегал любых разговоров, и только внимательно выслушал Сирраха, рассказавшему ему о своём разговоре с Вальяно. Несколько раз переспрашивал. И несколько раз порывался пойти к Вальяно сам. Но останавливался. При этом постоянно изумлял друзей щедростью, заказывая самые изысканные ужины, какие только были доступны в замке.

Слуги уставляли стол тарелками с черепаховым супом, турецкими маслинами, черной икрой, зернистой и паюсной, копчеными франкфуртскими колбасками, дичью, трюфелями, ароматными шоколадными кремами и пудингами. Пили из бокалов дымчатого хрусталя лиманское, тенедосское, русильон, валь-де-пеньяс и портвейн, а после кофе с ореховым ликером потягивали портер. При этом сам Гиллель с трудом съедал несколько маслин и проглатывал несколько ложек супа. Зато Рантье, не веря своему счастью, каждый вечер в восторге повизгивал перед огромной грудой костей, сваленных в его миску.

Во второй половине февраля неожиданно наступила оттепель.

На прогалины хлынули весенние лучи, растопившие снег. В воздухе столь ощутимо запахло весной, что даже Хамал взбодрился и не стал противиться уговорам Риммона устроить прогулку. Эммануэль горячо поддержал их — зима выдалась снежной и тягостной, холода порядком поднадоели, весенний воздух опьянял его. Невер заколебался, узнав, что Симона и Эстель собрались с ними. Всё время, прошедшее со дня рождения Эстель, Симона избегала Мориса. Сам он хотел было попытаться объяснить ей своё поведение, но щекотливость темы возможного разговора и внутренняя напряженность мешали ему.

Морис искренне не понимал эту странную девицу. Как могла она, видя внимание и любовь к ней Эммануэля — не ответить ему восторженной и благодарной любовью? Как могла она не оценить красоты его души? Невер почему-то искренне видел в этом оскорбление и, думая о Симоне, неизменно чувствовал, как закипают в душе обида за друга и раздражение. Дурочка! Что, в конце-то концов, она знала о нём? Как можно было влюбиться в его белокурые волосы и голубые глаза? В итоге Морис решил пустить всё на самотёк, искренне надеясь, что Симона всё же со временем обратит внимание на Эммануэля. Но при этом — в глубине души — Невер совсем не хотел этого, считая, что его друг заслуживает лучшего, чем девица, шарахающаяся в потёмках по мужским спальням.

То, что это была его собственная спальня, в глазах Невера только усугубляло ситуацию.

В итоге все шестеро собрались у Конюшенного двора. Риммон усадил Эстель и Симону в свою карету, туда же нырнул и Хамал. Невер оседлал для Эммануэля свою лошадь, сам же воспользовался лошадью Гиллеля. Рантье увязался следом за ними, и небольшая кавалькада медленно двинулась вдоль серых скал по дороге.

Остановились у излета морской лагуны в нескольких верстах от замка. Все разбрелись по берегу, где то и дело натыкались на небольшие пещеры в провалах и расселинах прибрежных скал. В одной из пещерок, в двух футах от земли, по скальному склону, звеня, стекал ручей. У входа, закрытая с трёх сторон от ветра, уже зеленела молодая трава. Невер прикоснулся к мягким стебелькам, на которых, словно бриллианты, искрились капли воды, и приник к ладони губами.

- Вдали от лазоревок, стад, крестьянок,

Там, где не верезг вокруг, а — вереск,

Я пил пополудни зеленый плеск —

как теплое зелье, туман пролеска.

Исток Уазы, оазис приманок —

Бессловесные вязы, притихший лес.

Что зачерпнуть я мог из тумана?

Глоток — золотой, постылый и пресный.

И впрямь, уж какой из меня пропойца!

Потом гроза наползла на закат.

Я видел, в ночи роятся и строятся

Пространства среди голубых колоннад.

И плеск, сквозь песок просочившись, канул,

А тучи в лужи бросали град…

Ловец жемчужин, искатель кладов —

Какою жаждой я был объят! —

…Мягкий голос Эммануэля, читавшего Рембо, прозвучал под сводами грота с каким-то странным, щемящим надломом. Невер улыбнулся Эммануэлю, и тот ответил ему грустной улыбкой. Морис опустил глаза и задумался о странностях того избирательного сродства, которое так влекло его — к Эммануэлю, Эммануэля — к Симоне, а Симону — к нему самому.

Между тем, поразмыслив над сказанным ему Вальяно, Риммон на следующий день встретился с отцом Бриссаром и провёл с ним около часа. Друзья решили, что он обсуждал предстоящее венчание с Эстель, и не задали ему никаких вопросов. Риммон тоже предпочел ничего никому не говорить. И только в полутёмном коридорном пролете, накануне поездки, он что-то тихо спросил у Вальяно. Тот внимательно взглянул на него и что-то долго объяснял. Внимательно выслушав его, Сиррах кивнул и растворился в темноте коридора.

С тех пор он пребывал в превосходном расположении духа.

Весенний воздух взбодрил и опьянил Гиллеля. Впервые за последние дни его перестало обременять мучительное осознание его несчастья, он расслабился и чуть успокоился. Наблюдая, как на подступах к пещерке весело дурачится Эстель, изображая престарелую примадонну местного театрика, они с Сиррахом хохотали над ее пародией, а Рантье звонко лаял.

Потом Эстель, радуясь как ребенок, нашла на горном склоне под снежным настом маленький желтый шафран. Хамал опознал в нём crocus chrysanthus, и Невер с улыбкой вставил его в петлицу сюртука Риммона. Ещё один такой же цветок нашёл неподалеку Эммануэль. Он поднял глаза, ища Симону, но та, заметив его движение, резко отвернулась и начала спускаться по тропинке по склону. Хамал опустил глаза и вздохнул. На лице Невера, проводившего её глазами, обозначились скулы.

Цветок в поникшей руке Эммануэля скорбно склонил крохотную жёлтую головку.

…Не безумие — проклятие Тота.

Над золотыми медовыми сотами кружились нетопыри, распевая хором надтреснутым козлетоном арии из «Риголетто». Он сходил по ступеням с ума, и черными воротами заходил в Августу Тревирорум. Невыносимое иго индигового неба вдруг разорвал синагогальный гимн. Он стоял в темных лавровых зарослях, а звездные всполохи, виясь меандрами, отражались в зеркальной чешуе жутких набальзамированных саламандр… Он, яростно размахиваясь, бичевал человека, но удары багровыми рубцами горели на его плечах. Небо было перечеркнуто крестообразно и распадалось на четыре части. Он чувствовал беду и, наконец, все понял. Бог был распят и умер. Все было кончено. Бесповоротно. Обвив плащаницей, Его погребали. Пальцы Хамала тщетно искали перила, зеленый нефрит напольных плит был залит алой кровью, и память не сохранила каких-то самых важных, спасительных молитв.

…Он шел по карнизу. Внизу плотоядно скалилась волки, Квинтилий Вар возвращал легионы. Бог читал Талмуд стоя, и завороженно он, сходя с ума, смотрел, как мужественно и исступленно любили друг друга Цезарь и Апполон. Нафабренная челядь сновала с канделябрами, Эрна хохотала, как девка в лупанаре. Воздевая костлявые длани, блуждая впотьмах, истлевшие мумии египетских саркофагов что-то шептали о своих былых и уже никому не нужных страстях…

…На императорском ложе развалилась Лили, лопоча по-французски. Вверху, над балдахином, прикрывая причинное место хвостом кургузым, парил нетопырь Мормо — красногубый и толстопузый. Император, похожий на профессора Триандофилиди, приставляя к копчику пиявки, повествовал, конфузясь, рыжей Лили о своих интимных проблемах. Клубился черный дым, он задыхался в бессилии, и к утру бы умер, умер, умер…

Но день был Пасхальный, и Бог уже встал из гроба. И слова молитв вспомнились вдруг, его пальцы нашли перила, и кровь ушла, просочившись в щели напольных плит, и расцвела земля соцветьями мальвы и девясила…

Откуда-то издалека ему улыбнулась Эстэр. Как она похорошела в свои семнадцать!.. Как же он раньше-то не заметил?

…Хамал проснулся и долго в недоумении вспоминал нелепые детали своего сбивчивого и сумбурного сна. В это утро он почти решился пойти к Вальяно, точнее, дал себе слово, что непременно дойдёт до апартаментов профессора. Он уже неоднократно порывался поговорить с ним, особенно после разговора с Риммоном, но каждый раз находились обстоятельства, мешавшие ему.

Теперь он, торопливо одевшись, механически завязал галстук, взял, сам не зная зачем, трость, и почти бегом устремился к Храмовой лестнице. Вид у него был столь странный, что даже Мормо, столкнувшись с ним в портале, посторонился, а Сиррах, возвращавшийся с Рантье с утренней прогулки, не решился окликнуть его. Остановился он только перед дверью Вальяно и тут с изумлением услышал колокольный звон к заутрени. Неужели так рано?

Хамал глубоко вздохнул и решил было вернуться, но тут дверь тихо распахнулась.

На пороге стоял Рафаэль Вальяно, — в старой мантии с потертыми обшлагами на рукавах, с небрежно повязанным вокруг шеи сильно поношенным серым шарфом. Хамал оглядел полы своего дорогого чесучового сюртука, свои унизанные перстнями пальцы, изящную инкрустированную серебром трость, и почувствовал себя неловко.

— Гилберт. — Интонация Вальяно вовсе не была вопросительной. Гиллелю показалось, что профессор не только ждал его, но и прекрасно знает, зачем он пришёл. Пропустив его к себе, профессор указал на глубокое кресло, развернутое к камину, но сам садиться не стал, а опершись о каминную полку, на которой возвышалась небольшая деревянная фигура Христа, замер, глядя на Хамала бездонными аметистовыми глазами.

Гиллель забыл все заготовленные слова, смутился и растерялся. Все произошло как-то слишком быстро, он не находил в себе сил собраться с мыслями, что-то сказать, объяснить. Молчание затягивалось.

Неожиданно для него самого Хамала его вдруг затрясло крупной нервной дрожью, он вскочил, попытался что-то проговорить, но не смог. Слезы градом брызнули из его глаз, и он, почти ослепнув, трясущимися руками закрыл лицо. Ноги его подкосились и Гиллель, содрогаясь, обессилено опустился на пол перед камином. Он не знал и не мог вспомнить, сколько просидел так, умываясь слезами. Рыдания волнами сотрясали его хрупкое тело, плечи тряслись. Рука Вальяно тихо легла на его плечо. Он посмотрел сквозь слезную пелену на профессора и пробормотал:

— Как может простить меня Бог, если я… даже я сам не могу простить себя?

Голос Вальяно был негромким, но Гиллелю показалось, что он проникал сквозь него, звенел и трепетал в ушах.

— Это не страшно. Прощения и достоин только тот, кто ничего себе не прощает.

— Поймите, нет мерзости, которой бы я не сделал, нет греха… — Хамал снова задрожал, — я… я просто… несчастный подлец, и ничего более…

— Понимаю. — Рука Вальяно мягко гладила плечо Гиллеля. — Но кто знает грех только по словам, тот и о покаянии и прощении тоже не знает ничего, кроме слов…

…- Драма подходит к концу, не так ли, Рафаил? — В опустевшем полутёмном деканате, освещённом только небольшой свечой в медном кенкете, голос Эфраима Вила слышался резко и отчетливо. — Ну, и кого из этих паяцев спасла милость Божья?

— Вы торопитесь, Эфронимус.

— Вот как? Ну что ж… понаблюдаем. Во всяком случае, вы не выиграли пока ни одного.

— Я не играл.

— Даже так? Но уже совсем скоро — как это там у вас сказано? «И превратятся реки Едома в смолу, и прах его — в серу, и будет земля его горящею смолою: не будет гаснуть ни днем, ни ночью, вечно будет восходить дым ее, будет от рода в род оставаться опустелою; во веки веков никто не пройдет по ней, и завладеют ею пеликан и еж, и филин и ворон поселятся в ней; и протянут по ней вервь разорения и отвес уничтожения. Никого не останется там из знатных ее, кого можно было бы призвать на царство, и все князья ее будут ничто. И зарастут дворцы ее колючими растениями, крапивою и репейником — твердыни ее, и будет она жилищем шакалов, пристанищем страусов. И звери пустыни будут встречаться с дикими кошками, и лешие будут перекликаться один с другим; там будет отдыхать ночное привидение и находить себе покой…» Поэтично, не правда ли, Рафаил? Кто был этот ваш Исайя? Царедворец, кажется?

— Пророк.

Глава 32. Я не герой…

«Трус умирает много раз до смерти…»

Шекспир «Юлий Цезарь».

Двадцать второго февраля после лекций внезапно треснуло венецианское зеркало в Главной галерее. Стая воронья с жутким граем опустилась на Центральную башню. Что-то разладилось в старом механизме, и часы Меровинга остановились на одиннадцати сорока пяти.

Хамал занервничал, но день прошёл спокойно. К вечеру Риммона вызвали в деканат вместе с Хамалом, Ригелем и Невером. Эфраим Вил предложил студентам определиться с будущими курсовыми работами и очень долго и выразительно рассказывал о преимуществах своей кафедры — античной истории.

Красноречие его не подействовало. Ригель и Невер специализировались на кафедре Вальяно, Риммон предпочитал Ланери, Хамала пригласили Пфайфер, Уильямс и Триандофилиди. Сам же он накануне на лекции спросил Рафаэля Вальяно, не может ли он писать работу по монументальному труду св. Фомы Аквината «Сумма теологии». Он хотел бы заняться исследованием здравого смысла, над которым надстраивается ярус сверхъестественной догмы. Профессор посмотрел на Хамала и ответил: «Нет». Гиллель побледнел, а Рафаэль Вальяно веско сказал, что Хамал напишет работу по мистике «Opera omnia» блаженного Августина, затронув вопрос о тёмных безднах души и преображающей силе Божественной благодати, которая выводит личность из тождества себе.

Хамал порозовел и с готовностью кивнул.

Из деканата они вышли все вместе, но Риммон почти сразу свернул в гостиную Эстель, предложив друзьям ужинать без него. Они привычно расположились в гостиной Сирраха, Хамал заказал ужин и попросил перенести со стола на комод зеленые тома творений Аврелия. Эммануэль помог ему освободить стол, а Морис, схватив за уши Рантье, повалил его на ковер и стал выговаривать тому за упущенного на прошлой охоте зайца. Пёс повизгивал, но обвинений не опровергал. Слуги внесли вино и посуду.

Но поужинать они не успели.

Дверь вдруг распахнулась, и Риммон, белый, с трясущимися руками и дрожащими губами, ввалился в комнату и, еле выговаривая от волнения слова, сказал, что Эстель и Симона пропали. Их нет ни в их гостиной, ни в галерее, ни в библиотеке. Вообще нигде. Все вскочили. Прошли времена, когда они могли увидеть в подобном нечто случайное. Неожиданно рама узкого оконного парапета распахнулась, но порыв ледяного ветра, открывший ее, мгновенно стих. И в этом беззвучном движении отворившегося окна был последний, запредельный ужас.

— Nescis, quid vesper serus vehat… «не знаешь, что несет тебе поздний вечер…» — потрясённо прошептал Ригель.

— Полнолуние, — пробормотал Хамал, обхватив голову руками, глядя в черноту ночи за окном. — Всегда полнолуние, чёрт возьми, я должен был догадаться!

— Где они могут быть?

Хамал побледнел, но проговорил отчетливо и уверенно:

— Либо, что почти исключается, вышли из замка, либо — в Зале Тайн. Последнее наиболее вероятно.

— Господи, что им там делать?

— Сомневаюсь, что они окажутся там по своей воле… Симона, маленькая волховательница… Читавшая чужие судьбы, но не видевшая пропастей у собственных ног!

— Уймитесь, Хамал, что вы кликушествуете?! — Невер, впрочем, и сам въявь нервничал.

— Перестаньте. — Риммон всё ещё был смертельно бледен, но отдавал распоряжения с практицизмом деятельного ума. — Успокойтесь все. Я пойду в Зал Тайн. Вы, Невер, пойдёте со мной. Насколько я понял, вы неуязвимы. Хамал с Ригелем пусть выйдут из замка, поищут на Пустоши.

— Нет их ни на какой Пустоши, вы прекрасно это знаете, Риммон. Я пойду с вами. — Тон Ригеля был мягким, но Риммон понял, что переубедить его не удастся. Впрочем, переубеждать Эммануэля он и не собирался, прекрасно понимая, что ни на какую Пустошь Эстель в такое время, да ещё без него, никогда не пошла бы.

Хамал промолчал. Он ненавидел самого себя, но ничего не мог с собой поделать. Bin kein Held, еs fehlen mir die pathetischen Gеbarden! Не герой я, чужды мне патетичные кривлянья… Риммон, Ригель и Невер, не оглянувшись на него, вышли.

Гиллель несколько раз сжал и разжал руки. Он вдруг осознал всё. Ни Симоны, ни Эстель уже нет в живых. Чёрная сила, неизвестной рукой отпускаемая в полнолуние, уничтожает их. Лили, Виллигут, Эрна, Хелла, Митгарт. Они погибают от руки друг друга, или от собственных чёрных замыслов, но они погибают. Теперь очередь Эстель и Симоны. Через месяц, в марте, обречены на смерть и они.

…А он хотел жить. Он богат, умён и молод. Старик Моозес с радостью отдаст за него свою внучку Эстэр, а ведь до его доnbsp;ма всего тридцать миль. Там он будет в безопасности. Бежать, бежать, немедленно бежать из этого дьявольского логова, куда занесла его судьба, немедленно бежать!..

Крадучись, Хамал прошёл по коридору и добрался до конюшен. Оседлав свою лошадь, он запустил пальцы в её шелковистую гриву. Через арку Конюшенного двора виднелись выездные ворота, одна створка которых была открыта. До его ушей вдруг донесся странный звук скрежета металла, но он не обратил на него внимание, занятый своими мыслями. Всего три часа, а если галопом, то — два. А дальше — чёрт с ней, этой магистерской степенью! — он женится на Эстэр. Хамал взобрался на лошадь. И никаких лупанаров. Он станет отцом прелестных детишек. Трех сыновей, да… которые… которые…

…Которые никогда не узнают, каким трусом был их отец, бросивший своих друзей на произвол судьбы.

Хамал замер. Кто это сказал?

Друзей… Он задумался. Да, друзей. У него впервые в жизни были друзья. Последние три месяца были самыми удивительными в его жизни. Гиллель мог говорить, не таясь, и находить понимание… и не только. Ведь они… любят его. Любят! Хамал чувствовал это даже своим оледеневшим сердцем. А он — страха ради иудейска… Как же это?

Гиллель остановился. Эта мысль, пришедшая вдруг в голову, показалась ему до странности чужеродной, отводящей его от такого близкого, понятного и безмятежного будущего, нарисованного воображением. Что это? «Человек Духа» — внезапно звонкой оплеухой налетело другое воспоминание. Да что же это, а?

Неожиданно Хамал осознал природу звука, услышанного им незадолго до этого. Кто-то опустил старинную заржавленную решётку в коридоре, ведущем в Зал Тайн. Она двойная. Если… если Риммон, Невер и Ригель там — им не выбраться. Но кто опустил лебедку? Да тот, кто заманил туда Симону и Эстель — Нергал или Мормо, разумеется, больше некому!

Нергал может перешибить его ладонью, не складывая пальцы в кулак. Мормо — тоже. Если lupi me viderunt priores, волки меня увидят первыми… — это будет конец. А глупо думать, что они не начеку. Значит, нужно пройти либо со стороны Северной галереи, либо… либо, — по кромке карниза, отделяющего Южную галерею от анфилады Мрачных залов. Первый путь был опасен, если наблюдался, а волки, наверняка, не спят… нет-нет. Нельзя даже думать об этом. Ведь quand on parle du loup, on en voit la queue — помяни волка, и тут же увидишь его хвост… Второй путь ниоткуда не виден, но карниз, шириной в фут и длиной добрых сто…на высоте свыше двадцати. Это безумие, Гиллель. Ты сошел с ума? Как пробраться туда? Он удивился, обнаружив, что, сидя верхом, планирует действия, которые ещё несколько минут назад счёл бы безумными. Он упадёт, он не сможет, у него всегда был страх высоты! Он не пойдет, он уедет! Вон ворота, опомнись, безумец, что ты делаешь, шептал ему в ухо какой-то напряженный горячий голос. Глубоко вздохнув и в последний раз окинув взглядом полуоткрытые ворота, Хамал спешился.

Беззвучно прокравшись серой тенью по пустому Южному коридору, он добрался до карниза и в ужасе ступил на него. Первые несколько десятков футов он проскочил инерционно, в нервной горячке. Ледяной ужас сковал его на середине пути, когда он случайно глянул вниз. В глазах его потемнело. «Боже!» — взмолился он… и неожиданно продолжил: «Боже Эммануэля, помоги мне!» Пальцы его тряслись, бормочущие молитву губы трепетали. Страх отступил, он, закрыв глаза и молясь, заскользил вдоль стены вперед, и не столько обрадовался, сколько изумился, когда почувствовал руками стену и перила галереи. Вцепившись в поручни, он замер, и несколько минут, кажется, даже не дышал.

Наконец, перелез внутрь.

Анфилада залов уходила вдаль, словно отражение в зеркалах. В полутьме он наткнулся на закрытую решётку, и ощупью нашёл заржавленный подъёмный рычаг. Сил его не хватало не только, чтобы открыть выход, — он не мог даже провернуть его на несколько дюймов. В глубине анфилады за решёткой Хамал увидел приближающийся к нему силуэт человека, в котором почти сразу узнал Риммона. Узнал его и Сиррах. Подбежав к решётке, он попытался открыть её снизу, крикнув Хамалу, чтобы тот налёг на рычаг. Медленно подошли Ригель и Невер.

— Я не могу. Механизм заржавлен. — Никогда ещё Хамалу не была так противна его слабость.

— Как вы здесь оказались, Хамал?

— По карнизу. Я услышал, как опустили решётки.

— Сдвиньте рычаг хоть на дюйм.

Хамал снова налёг на металлическую ручку, и, наконец, просто повис на ней. В механизме что-то ржаво прохрипело и скрипнуло. Решетка начала подниматься, но остановилась в нескольких дюймах от земли. Этого хватило, чтобы Риммон успел подсунуть в отверстие выпавший из стены кирпич.

— Эммануэль, лезьте наружу и помогите Хамалу.

Субтильный Ригель с трудом, но пролез в отверстие. Хамал уступил ему рычаг, а сам, вцепившись немеющими и кровоточащими руками в цепь, изо всех сил потянул её на себя. Вдвоём им удалось ещё немного поднять решётку, и в отверстии показались Невер и Риммон.

Сиррах, подойдя, стал резко проворачивать механизм и заклинил цепь металлическим блоком у самого потолка.

— Там все перекрыто, — убито проговорил Невер.

— В Зал Тайн можно пройти и через подвал, — вспомнил свои архитектурные изыскания Хамал, — хотя, наверняка, они и это предусмотрели.

— Я не могу понять одного. — Риммон напрягся. — Почему они не убили вначале меня? Чего они хотят? На что рассчитывает Нергал?

— Я тоже ничего не понимаю.

— Спускаемся, хватит разговоров, — Невер нервничал и был будто даже озлоблен. Его трясло.

Риммон по пути зашёл к себе, взял новое ружье и кочергу, Хамал — топор, Эммануэль положил в сумку хлеб, немного ветчины и бутылку вина, Невер — несколько свечей и огниво. Как оказалось позднее, совершенно зря.

У подвального входа в Зал Тайн они остановились. Дверь была заперта.

Глубоко и судорожно вздохнув, Сиррах ударил по замку топором, взятым у Хамала, затем методично начал вырубать замок. Открыв изуродованную дверь, они прошли в уходящий вниз узкий коридор. Им преградила дорогу ещё одна дверь, снова выломанная Сиррахом. На него было страшно смотреть.

Неожиданно Хамал испуганно вздрогнул, ощутив под рукой острые волчьи уши, однако, тут же рассмотрел в тусклом свете чадящего факела Рантье, увязавшегося за ними следом.

По мере того как они приближались к Залу Тайн, в погребной сырости всё сильнее ощущался тягучий тошнотворный запах. Последнюю дверь Риммон открыл кочергой. Столпившись у входа, они зажмурились — настолько въедалась в глаза едкая, струящаяся по залу смрадная вонь….

Глава 33. Нестерпимое зловоние

Ибо так говорит Господь Бог: Я явлю славу на земле живых. Ужасом сделаю тебя, и не будет тебя, и будут искать тебя, но уже не найдут тебя во веки, говорит Господь Бог.

Иезекииль, 26,20

«…et surtout n'allez pas le chercher dans les grotes».

J. Cazott «Le diable amoureux» 1772. [14]

«Когда кричит сова и воет пёс, и призраки выходят из могил…».

У. Шекспир «Генрих VI» (часть 2, сцена 4.)

В дымных струях проносились и растворялись в полумраке очертания чего-то неведомого и пугающего, откуда-то доносились режущие слух чуть визгливые напевы, но поющих нигде не было видно. Риммон первый разглядел в тусклом свете два женских тела, лежащих на зиккуратообразном возвышении. Он ринулся вперёд, и его звериный вой заглушил все звуки зала. У Невера, подбежавшего к нему, зашевелились волосы на голове. Они опоздали.

Горло Эстель было перерезано. Симона неподвижно лежала рядом с залитым кровью лицом.

У статуи Бафомета Хамал увидел странное светящееся существо с рыжими волосами, казавшееся полуразложившимся или полувоскресшим одновременно. Он с ужасом узнал Лили. Откуда-то из-под потолка вспорхнула летучая мышь, силуэт которой мелькнул возле люнета на фоне желтого лунного диска в узкой прорези окна. На лестничном пролете, через резные щели перил которого Ригель и Невер когда-то наблюдали часть демонического церемониала, стоял огромный волк с окровавленной мордой.

— Это Нергал, а Мормо — вон, под потолком!

— С Нергалом я справлюсь. — Невер отодвинул Ригеля и Хамала себе за спину. — Не подпускайте к себе нетопыря и эту рыжую лярву! Риммон, выносите тела! Сейчас я придушу его… — Невер в бешенстве двинулся к лестнице. Рантье, жутко зарычав, бросился следом.

Но ни придушить Нергала, ни вынести тела, ни отбиться от нетопыря и Лили они не успели.

Риммон поднялся на вершину жертвенника, посмотрел вниз, где у его ног лежала Эстель. Тело его странно вспыхнуло, словно пораженное молнией. Мгновение — и из его глаз хлынул слепящий поток яростного пламени.

Вспыхнули портьеры, запылал черный гроб, стоящий в углу, занялись огнём тёмные одеяния в ризнице. Рыжеволосая Лили истошно завопила, корчась в языках огня, её волосы полыхали. Эммануэль успел заметить, что огонь этот был странного, не оранжевого, а скорее кроваво-пурпурного, багрово-красного цвета. Невер обернувшись, в ужасе замер, увидя, что Риммон стал в десяти дюймах над жертвенником, — на воздухе…

Взорвалась, взлетев искромсанными частями под потолок, статуя Бафомета, рог которой, отлетев, насквозь пробил голову волка на лестнице. Брызги волчьей крови тяжелыми каплями упали на Невера. Серое туловище не успело скатиться вниз, как сама лестница, вспыхнув и отделившись от балкончика, с грохотом обвалилась.

Рантье одним прыжком добрался до волчьего тела, но, обнюхав, задумчиво отошёл.

Из-под постамента вдруг брызнули всполохи разноцветных искр — это разлетелись бриллианты из спрятанного там ларца. И судя по тому, как вдруг воспламенились наверху стропила, Риммон, видимо, искал под потолком Мормо. Он обнаружил крохотную тварь среди изгибов рожков люстры, и огненный столб его глаз не только в мгновение спалил нетопыря, но и сама люстра, заскрипев в трещинах потолка, начала раскачиваться.

Невер опомнился и, схватив тело Эстель, выволок его из пламени. Хамал и Ригель вынесли Симону.

Зал наполнился серым удушливым дымом, клубы которого сразу чернели и осыпались слоем угольной пыли. Невер, пробормотав Эммануэлю: «Молись за меня», метнулся в дымную пелену. Через несколько минут он, не дойдя совсем немного до дверного проёма, упал, таща на плечах почерневшее от гари и копоти тело Риммона. Глаза Сирраха теперь померкли и запали, как у мертвеца. Хамал, Ригель и Рантье, схвативший хозяина зубами за полу сюртука, оттащили его подальше от входа — в сырой портал подземной галереи.

Вино Эммануэля спешно поделили между Невером и полумёртвым Риммоном. Придя в себя и отдышавшись, Невер поволок Риммона через изувеченные двери к выходу, на воздух. Эммануэль нёс тело Симоны, Хамал — Эстель.

На Центральной башне что-то хрустнуло и заскрипело, и часовые стрелки вдруг двинулись вперед. Когда они добрались до апартаментов Риммона, наверху гулко пробило полночь.

Эфраим Вил и Рафаэль Вальяно в черных хламидах почти терялись на фоне обгоревших, покрытых копотью стен Зала Тайн. Они стояли на том же чудом уцелевшем от пожара небольшом балкончике, с которого когда-то Невер и Ригель следили за обрядом посвящения Виллигута и откуда только что свалился Нергал.

Вил был откровенно озлоблен и даже не пытался скрыть раздражения. Вальяно же спокойно озирал картину пожарища, и был настроен поэтически. От дымящейся волчьей шкуры вверх, к балкону, поднимался омерзительный запах горелой псины.

— «Там Мешех и Фувал со всем множеством своим, потому что они распространяли ужас на земле живых. С воинским оружием своим сошли в преисподнюю, и осталось беззаконие их на костях их, потому что они, как сильные, были ужасом на земле живых…».

Усевшись на перила, мягко и певуче цитируя Иезекииля, Рафаэль Вальяно, казалось, не замечал бешенства куратора. В эту минуту порывом ветра из лопнувшего оконного витража начало слегка раскачивать люстру, и с её рожков вниз заструилась забившаяся в них пыль.

— О, Господи, да это же Мормо! Подумать только, etiam periere ruine… даже руины погибли… — пробормотал Вальяно, и снова, точно поэт, окрылённый вдохновением, начал снова цитировать Писание. — «И тогда снова увидите различие между праведником и нечестивым, говорит Господь Саваоф, между служащим Богу и не служащим Ему. Ибо вот, придет день, пылающий как печь; тогда все надменные и поступающие нечестиво будут как солома, и попалит их грядущий день, говорит Господь Саваоф, так что не оставит у них ни корня, ни ветвей. А для вас, благоговеющие пред именем Моим, взойдет Солнце правды и исцеление в лучах Его, и вы выйдете и взыграете, как тельцы упитанные; и будете попирать нечестивых, ибо они будут прахом под стопами ног ваших в тот день». Малахия. Впрочем, вы и сами знаете, Эфронимус.

Нельзя сказать, чтобы собеседник разделял его безмятежность и склонность к обширному цитированию. Глаза Вила метали искры, руки то и дело сжимались в кулаки.

Между тем Вальяно деловито и прагматично продолжил:

— Однако, мне кажется, нам пора, Эфронимус. Я, понимаете, не то чтобы эстет, но этот запах подгоревшей волчатины… Удручающее зрелище и нестерпимое зловоние. Вы не чувствуете, нет? Впрочем, я понимаю, вам-то не привыкать, но для меня это непереносимо. О, сад с гранатовыми яблоками, о, киперы с нардами, шафран, аир и корица с благовонными деревами, мирра и алой с лучшими ароматами…Что же это, Господи? — Вальяно закатил глаза к небу с видом мученика и доверительно сообщил Вилу:

— Смердит страшно.

Он, как веером, помахал перед своим точёным носом бледной рукой с тонкими и длинными, словно фарфоровыми пальцами, чем, похоже, ещё больше взбесил куратора. Эфраим Вил, бросив на него злобный взгляд, наконец, не выдержав, со всей силы ударил кулаками по перилам.

— Выродок! Кто бы мог подумать…

— Вы о Риммоне? А на что вы, собственно говоря, рассчитывали, Эфронимус? — Вальяно, пытаясь скрыть улыбку, склонился к куратору. Эфронимус отпрянул.

— Я не о нём, хоть и он хорош, ничего не скажешь. Кто бы мог подумать, что ваш жалкий щенок, беспомощное ничтожество, выкормленное Максимилианом…

— …перепортит всю вашу компанию отъявленных мерзавцев? — Вальяно рассмеялся. — Должен заметить, что вы, безусловно, правы, видя в Ригеле причину происшедшего. А в итоге, эти шестеро, живые или мертвые — мои. А, учитывая, что Митгарт изначально был всего лишь фантомом, вы проиграли половину там, где полагали выиграть вчистую.

— Вы так говорите, словно наша партия завершена, Рафаил. Вы уверены, что ваш маленький святой не искусится, а? — Эфраим Вил насмешливо взглянул на Рафаэля Вальяно.

— Извечный дьявольский вопрос: «Разве даром богобоязнен Иов?«…Но умоляю, Эфронимус, эта вонь становится невозможной…

— Он в отчаянии…

— Риммон — тоже, в итоге Бафомет разлетелся вдребезги. Эммануэль согласится умереть. Сам, добровольно.

— Вы уверены?

— Уверенность — это по вашей части, Эфронимус. Простите, но мне кажется, смердит всё сильнее. Вроде бы, и серой откуда-то потянуло? Или мне кажется? Видит Бог, сил моих нет. — Вальяно прикоснулся белоснежной рукой к чёрной хламиде Эфраима Вила. Тот снова отпрянул. — Вынужден покинуть вас. — И в мгновение ока его силуэт исчез в струях сероватого дыма, поднимающегося от обломков постамента и досок обгоревших гробов Зала Тайн.

Через мгновение растаяла в воздухе и тень куратора.

Глава 34. Встреча с Сатаною

Я говорил: не увижу я Господа, Господа на земле живых;

не увижу больше человека между живущими в мире;

я должен отрезать, подобно ткачу, жизнь мою…

Исайя, 39, 11.

«Tantum doluerunt, quantum doloribus se inseruerunt».[15]

Хамал полагал, что Риммон начнет бредить, однако, тот лежал без движения, тихо, точно мертвый. Но пульс прощупывался. Гиллель только сейчас заметил на своих руках, измазанных копотью, запекшуюся кровь. Он налил в таз немного воды и принялся отмывать саднящие ладони от сажи, тереть пальцы, намыливать запястья.

— Куда оно делось? — он и не думал, что сказал это вслух.

— Вы о чём, Хамал? — Невер был мрачен и говорил с трудом.

— Да пятно! У меня от рождения на запястье было родимое пятно. Его нет. И кожа не свезена.

— Странно.

— Согласен. — Хамал глубоко задумался.

Невер со стоном поднялся, тоже кое-как смыл с рук и лица копоть, и снова молча опустился на пол у стены, уставившись в пустоту. Ригель ушёл рассказать о произошедшем декану и отцу Бриссару.

С Хамалом творилось что-то странное. Кусок ветчины он жевал, странно жмурясь, пил вино как небесную амброзию. У всего был какой-то новый необычайный вкус — вкус жизни. Казалось, он поправился после изнуряющей, мучительной болезни, убивавшей в нём все ощущения. Все было божественно вкусно. Гиллель вдруг почувствовал себя свободным, необременённым тягучим и липким страхом и извечным гнетом мрачных мыслей. Ничего не тяготило. Лёгкие, как глубоко он ни вдыхал, казалось, не могли вместить свежесть заснеженной ночи, хотелось смеяться, пить шампанское, петь веселые куплеты, кружить в вальсе хрупких девчушек и делать какие-то смешные глупости.

Хамал совершенно не постигал причин этого переполнявшего его ликования и, понимая, что Риммон и Ригель несчастны, считал это ощущение собственного счастья предательством по отношению к ним. Привычно пытаясь продумать происходящее, он натыкался на пустоту. Погибли Нергал и Мормо? Слов нет, ни малейшей симпатии он к ним не испытывал, и огорчаться из-за их смерти не собирался. Но вовсе не это было причиной его радости. Совсем нет. Он и думать о них забыл с той минуты, как все они выбрались из зловонного Зала Тайн. Что же тогда?

Неожиданно Гиллель замер с полуоткрытым ртом.

— Невер! — Морис вздрогнул от неожиданности. — А… о чём вы думаете?

— О погребении, завтра нужно с утра… постойте. А почему вы спрашиваете? Сами же знаете!

— Не знаю. Ничего не вижу. Ровным счетом ничего…И ваши мысли не вижу, Эммануэль, — заметил он вошедшему Ригелю.

— А почему?

— Не знаю. — Хамал помедлил и вдруг метнул в Невера пробку от бутылки. Ударившись о плечо Мориса, она упала к его ногам. — И ваша хвалёная неуязвимость тоже трещит по швам…

— Вами хвалёная, — счел нужным подчеркнуть Невер. — Мне она всегда была… несколько в тягость.

— Сейчас придет служанка Эстель. Она омоет тела. — Эммануэль тяжело вздохнул и почти рухнул на диван. — Отец Бриссар сказал, что отпоёт их завтра в два, после обедни у него ещё крестины в городке.

Эммануэль выглядел больным и потерянным, черты обострились, глаза запали и казались сплошь чёрными. Но на Невере, как отметил Хамал, прошедшая ночь не оставила иных следов, кроме ожогов. Он был утомлён и изранен, но в его глазах отрешённо голубело весеннее небо.

…Проснувшись на рассвете, Хамал увидел Христа, обмывающего ноги апостолу Петру…И померещится же! В тёмном углу на коленях стоял Эммануэль, снимая повязку с обожженной ноги Мориса. Гиллель потянулся, от чего всё тело сковало болью — вчерашний вечер и ночь напоминали о себе. Но вчерашняя радость не ушла, осталась с ним.

Риммон лежал, как и накануне, не подавая признаков жизни, но руки его потеплели. Вокруг его глаз темнели круги. Хамал приложил к его лицу смоченное водой полотенце, и тот зашевелился. Ригель сказал, что пойдет к Причастию. Морис на минуту удержал его, попросив промыть глаза Риммону. Эммануэль безмолвно повиновался. Веки Сирраха запеклись, и глаза тускло светились в их узких прорезях. Увлажнённые Эммануэлем, они утратили красноту, воспаление стало спадать.

Эммануэль направился в храм, а Невер и Хамал решили накормить Риммона, который ничего не ел со вчерашнего завтрака, и обещали привести его после службы в притвор к гробам. Есть Риммон ничего не стал, но несколько глотков коньяка чуть скрасили его смертельную бледность. Через час он смог подняться сам, прошёл, чуть пошатываясь, по комнате и остановился.

— Пойдемте в храм. — Невер и Хамал молча двинулись за ним.

Месса закончилась. Эммануэля они нашли в притворе, сидящим в изголовье гробов. Лица покойниц были фарфоровой белизны, горло Эстель прикрыли белым шарфом, но страшный кровавый шрам сбоку всё же был заметен. Её служанка тихо вздыхала в неосвещенной нише нефа, прикрыв глаза платком и мерно раскачиваясь из стороны в сторону. Золотые лампады горели перед ликом Христа, отражаясь бликами на складках гробовых покровов.

Трое вошедших сели рядом. Хамал опасался истерики Риммона, но тот сидел, словно окаменевший. Обе створки двери, выводящей из храма, тихо распахнулись. Вошли куратор и профессор Вальяно. Эммануэль встал и, подойдя им навстречу, обессилено прислонился лицом к плечу профессора, но голос Эфраима Вила, негромкий и грудной, заставил его вздрогнуть.

— Ну, зачем такие скорби, Ригель? — Эммануэль недоумённо взглянул на него. Куратор никогда не обращался к нему, не произносил его имени, даже походя. Между тем Эфраим Вил продолжал, — вам ведь ничего не стоит вмешаться в Божий Промысел. Одна… всего одна ваша молитва — и любая из них вернётся к жизни. Одна из них, — насмешливо уточнил он и усмехнулся.

Его голос отчетливо и резко прозвучал под сводами храма. Странно, но проступивший в словах Вила сарказм казался не иронией, но злой издевкой и пароксизмом злобы. Что он, Ригель, сделал куратору, чтобы тот так шипел на него? Эммануэль недоумевал, но тут до него, несколько заторможенного из-за тягостных событий и усталости, стал доходить смысл сказанного. Куратор бредил?

Риммон с трудом поднялся и застыл, глядя на Эммануэля.

— Твой дар, дар великий и страшный, дар дьявольский, мой мальчик, исцеление болящих и воскрешение мёртвых. — В негромко произнесённых словах заговорившего Вальяно Эммануэлю, и уже не в первый раз, послышались интонации аббата Максимилиана. — Ты можешь сделать это.

Риммон замер, как истукан, потом сделал два шага вперёд и, рухнув на колени, пополз к Эммануэлю. Ригель в ужасе попятился. Он не сразу осмыслил сказанное Вальяно — настолько нелепым и не имеющим к нему никакого отношения оно показалось. Он — может… воскрешать умерших? Это — безумие. Кто смеет вмешиваться в Божий промысел? Дьявольское ли это? Конечно. Это не от Бога. Но… тут в сказанном вдруг проступил и иной, ускользавший, как вода меж пальцев, потаённый и необретённый им пока смысл. «Ты можешь сделать это…». Он может? Что? Может суметь, может дерзнуть, может иметь право? Эммануэль всмотрелся в бездонные глаза Вальяно.

— Что…это значит?

— Если… ты решишься на это, — жизнь воскресшей будет стоить твоей жизни, мой мальчик.

Риммон остановился, вцепился бледными, костлявыми, скрюченными пальцами в волосы и — заскулил. Всех передернуло. Эммануэль бросил взгляд на Мориса. Тот с ужасом смотрел на Ригеля и умоляюще качал головой. Хамал взглянул на гробы, перевёл взгляд на Эммануэля, потом на Вальяно и побелел. Риммон продолжал скулить.

— Nolite flere: non est mortua puella, sed dormit… не плачьте, ибо не умерла девица, но спит, — почему-то в евангельской цитате куратора Эммануэлю снова послышались издевка и вызов.

Эммануэль, наконец, понял. Но, если так… Он задумался. Он умрёт, а она будет жить. Ценой своей жизни он может спасти Симону. Почему он решил, что это — не от Бога? «Нет больше той любви, чтобы положить душу свою за други своя…» Эммануэль глубоко, всей грудью, вздохнул. Вот она, Вечность. Он только что причастился Господу. Он сделает это. Ригель посмотрел на гробы. Сиррах уже не скулил, а как-то жутко завывал, надрывно и надсадно. Это мешало плавному течению мыслей Эммануэля, вторгаясь в них мучительным и надрывным диссонансом.

Если Симона будет жить, она… будет любить… Эммануэль повернул голову. Невер, отвернувшись от него, стоял на коленях, обнимая подножие статуи Богоматери и что-то исступлённо шептал, запрокинув голову к лику Пречистой Девы.

Бессмыслица.

«Одна из них…» Фигура хрупкого Хамала едва различалась в тени арочного пролета. Сиррах то умолкал на мгновение, то, задыхаясь, надсадно всхлипывал. Эммануэль поморщился. Стенания Сирраха надрывали его душу. Когда скулят люди, подобные Риммону, это невыносимо. Ригель на мгновение замер между двумя гробами, вздохнул, закрыв ладонями глаза и заткнув уши, помедлил несколько минут. Все звуки ушли, но ему всё равно казалось, что он слышит плач Риммона.

Потом все смолкло. Исчезли цвета, померкли воспоминания. Ушла куда-то вдаль бледная Симона, ставшая почти призрачной, за ней медленно уходили Риммон и Хамал, шаг за шагом отступал и тускнел Морис, но его глаза долго мерещились Эммануэлю. Потом погасло все. Воцарившийся мрак не был пугающим, просто это была беззвездная и безлунная ночь. «Умереть, уснуть. Уснуть! И видеть сны, быть может? Вот в чем трудность… Какие сны приснятся в смертном сне, когда мы сбросим этот бренный шум? Вот что сбивает нас…» Но шума не было. Здесь надо было понять что-то. Что? Зачем ему даны эти минуты тишины перед исходом в Вечность? Перед исходом? Ригель удивился. Значит, он уже твердо уверен, что он сделает это. Он был готов к смерти.

Эммануэлю оставалось лишь выбрать — за кого умереть. Странно, но это утратило важность. Утратило важность все. Все? Он закрыл глаза, что в общем-то было глупым, — кругом и без того была кромешная темнота. Странно, но во тьме вдруг стал проступать свет. Он приближался. Это были ушедшие во мрак. Отец Максимилиан, Морис, Хамал, Риммон — он был в гостиной накануне экзамена, грезил об Эстель, пока они с Хамалом препирались… Ригель помнил его тогдашнее лицо. Он открыл глаза — и темнота вдруг исчезла. Он стал различать ниши храмовых притворов, алтарь, золото светильников…

Он понял. Жить должна Эстель. Пусть осуществится Любовь. Единственная — взаимная, среди всего того нагромождения смертей, бывших — и его будущей, коим им довелось быть свидетелями. Он уходит, но — «мир должен быть населён…»

Свет проступил ярче, полоснул по глазам. Ригель по-прежнему стоял между двумя гробами — и не колеблясь, даже излишне торопливо — сделал шаг к гробу Эстель. Прикоснувшись рукой к ледяным пальцам покойной, он попросил у Господа, если такова воля Его, жизни для неё.

Где-то на хорах зазвенел хорал, хотя храм был пуст.

Хамал зачарованно смотрел, как страшный кровавый след на шее Эстель начал исчезать и пропал, щеки порозовели, а голубые глаза испуганно заморгали. Она что-то попыталась произнести, но не смогла. Риммон, сквозь слёзы взглянувший на лицо Хамала, увидел на нем, как в зеркальном отражении нечто, от чего вздрогнул всем телом, опираясь обожжёнными руками о плиты пола, на коленях дополз до гроба и, чуть не перевернув его, шатаясь, встал. Оглядев воскресшую безумными глазами, несколько секунд моргал, потом снова пошатнулся, но, поддержанный Вальяно, не упал, а вцепился в испуганную Эстель.

Эммануэль подумал, что он всего на пару дюймов выше Эстель, и её гроб вполне ему подойдёт. «Ныне опускаешь, Владыка, раба Твоего, по слову Твоему с миром…» Сколько минут у него остаётся? Он посмотрел по сторонам, ища Мориса. Нужно проститься. В эту минуту он снова вспомнил о Симоне. Оглянулся на гроб. Правильно ли он поступил? Да. Эстель нужна Сирраху, но Морису Симона не нужна. А ему? А что он? Он уходит. Nunc autem, Domine, dimittis… Ныне опускаешь… Nunc dimittis. Он улыбнулся. Там они… может быть… встретятся. Поступи он иначе, он сделал бы несчастными и Сирраха, и Симону. Но почему он ещё жив? Ригель повернулся и тут заметил Хамала, который, окаменев, стоял в тени портала. Его глаза были полны слёз. Эммануэль никогда не видел Хамала плачущим. Но почему?

Он…оплакивает тебя, медленно дошло до него.

Эммануэль отвернулся от Хамала и неожиданно встретился глазами с куратором. И, мгновенно похолодев, в ужасе отступил, — такая бездонная и леденящая ненависть читалась в этом взгляде. Эфраим Вил медленно подходил к нему, и каждый его шаг Эммануэль ощущал как приближение смерти. Да, смерть, точнее, какое-то жуткое Ничто, мрачная пропасть адской бездны глядела на него черными провалами глаз Эфраима Вила.

— Nolite tangerе christos meos! Не трогай помазанников моих! — голос Вальяно остановил куратора. — Ты проиграл, Эфронимус. Он ведь готов умереть.

Куратор резко обернулся, взгляды Рафаэля Вальяно и Эфраима Вила на мгновение скрестились, и чёрные глаза куратора, в последний раз вспыхнув, погасли. Губы его искривились, он что-то пробормотал, но что — никто не понял. Эммануэль, словно опомнившись, содрогнулся всем телом и, скорее инстинктивно, чем осознанно юркнул за спину профессора. В ужасе выглянул из-за плеча Вальяно. Он вдруг, ничего не осмысляя и не ощущая, начал постигать — кто перед ним.

Но… этого… этого же не может быть… Куратор?

Весь трепеща нервной и болезненной дрожью и ощущая неимоверную слабость в ногах, Эммануэль трясущимися обессиленными руками вцепился в потрёпанную мантию Вальяно. Он не знал, что делает, но внутреннее безотчетное понимание влекло его к профессору, в котором он видел единственную защиту от угрожавшего ему… дьявола. Да, дошло до него, настоящего дьявола — бесплотного, но во плоти и крови. Существа, по сравнению с которым Нергал и Мормо казались невинными младенцами. Это он, он убил Симону, дошло до него, может быть, руками Мормо или Нергала, но это сделал он! Он! Ригеля затрясло. Эфраим Вил, метнув в него ещё один ненавидящий взгляд, снова невнятно пробормотав что-то, отступил в глубину тёмной стрельчатой арки храма.

Тихо вошёл отец Бриссар и растерянно отпрянул от пустого гроба. Столь же тихо к Эммануэлю подошёл Морис де Невер и, нервно дрожа, обнял. С другой стороны его плечо с неожиданной силой сжал Хамал, который вдруг сполз по его руке вниз и дрожащими горячими руками обвил ноги Эммануэля. Страшное напряжение немного отпустило, Ригель стал приходить в себя, и только пальцы, судорожно вцепившиеся в рукав мантии Вальяно, не разжимались, несмотря на все его усилия. Понимание чего-то важного все время безнадежно ускользало, словно он гаснущим сознанием пытался уловить некое туманное сновидение. Профессор улыбнулся и, когда его взгляд встретился с глазами Эммануэля, а его ладонь коснулась его щеки, пальцы Ригеля, расслабившись, сами отпустили ткань.

Невер и Хамал, повинуясь мановению руки Вальяно, который вдруг обрёл над ними непререкаемую власть, посадили обессиленного Эммануэля под статуей Богоматери, а затем вынесли пустой гроб из притвора. Эммануэль, наконец, осмыслил внезапную перемену своих чувств и с неожиданной силой прочувствовал ставшую вдруг очевидной мысль. Он был готов, оказывается, только к встрече со смертью.

Но не с сатаной.

Риммон, вцепившийся в Эстель, даже не пытался разжать руки. Похоже, он вообще ничего не замечал с той минуты, как увидел её глаза раскрытыми. Сама Эстель тоже не разжимала рук, обвивших шею Сирраха, но глаза её с ужасом, куда более явным и откровенным, нежели у Эммануэля, следили из-за плеча Риммона за передвижениями Эфраима Вила. Её сильно трясло, и как Риммон ни старался согреть её в своих объятиях, дрожь не проходила. Куратор, все ещё стоявший в глубине арочного пролета, перед отпеванием Симоны внезапно куда-то исчез, точно растаял в темноте, но его страшный взгляд, исполненный сатанинской злобы, ещё долго после мерещился Ригелю в сумрачных порталах Меровинга.

…На похоронах Эстель горько рыдала и билась о гроб подруги, Риммон не спускал с неё полубезумных горящих глаз. Хамал и Невер суетились. Вальяно молился.

На Эммануэля все старались не смотреть.

Глава 35. Подлинная Любовь — это очень больно…

«Wer nie sein Brot mit Tranen ass,

wer nie die kummervollen Nachte

auf seinem Bette weinend Sass,

der kennt euch nicht ihr himmlischen Machte».

J. W. Goethe. [16]

— Господа, я должен вам кое-что сообщить.

Голый Риммон появился в тумане парной, где Эммануэль, Морис и Гиллель пытались смыть с себя нагар, копоть и усталость кошмарной минувшей ночи и не менее тяжёлого дня. Всё это время они держались невероятным напряжением всех своих сил и сейчас чувствовали себя совершенно разбитыми.

— Если ты скажешь, что случилось что-нибудь ещё, Сиррах, клянусь, я кинусь кусаться, — пробормотал Невер, едва прикрытый простыней и более чем когда-либо похожий на античного бога.

— Ничего не случилось, просто я решил, что свадьбу лучше сыграть сразу после Поста, в конце апреля.

Невер и Хамал переглянулись и молча посмотрели на него, будучи не в силах ни ругаться, ни смеяться. Потом Морис встал, ушатом воды окатил намыленного Эммануэля и удивленно заметил Хамалу:

— Посмотрите, у Эммануэля тоже пропало пятно на лопатке.

Риммон, оскорблённый пренебрежением друзей к столь важной для него теме, обиженно тёр могучие плечи мочалкой. Окатив себя водой из ушата и подняв фонтан брызг, он удостоился замечания Мориса.

— И у Риммона ничего нет на ребре.

— У вас тоже, Морис, только я не стал привлекать к этому внимание, учитывая его былое местоположение, — отрешённо заметил Хамал.

— Неужели? — Морис де Невер попытался загнуть взгляд себе за спину, к «diabus natibus circa anum», но этот трюк ему, естественно, не удался.

Эммануэль, однако, уверил его, что Гилберт прав, и никакого пятна сзади и впрямь нет. Он сильно осунулся, казался похудевшим и больным, но уверял Хамала и Невера, что чувствует себя хорошо. Морис бережно укутал Эммануэля махровой простыней, собрал банные принадлежности, и оба медленно потянулись на выход. Риммон и Хамал проводили Эммануэля взглядом. Так смотрели апостолы на Христа, остановившего бурю на Генисаретском море. Хамал пробормотал:

— Ты что-нибудь понимаешь в нём?

— Он — сын Бога Живаго… или я вообще ничего не понимаю.

— Мёртвые восстают — слепые прозревают…

— Ты же клялся, что уверуешь, если увидишь чудо, Фома. Тебе мало?

— Нет. Если у такого, как я, может быть Бог, его Бог будет моим Богом.

Риммон с изумлением заметил на лице друга совсем новую, странную полуулыбку, болезненную, жалкую и затаённо-печальную. Хамал выглядел утомлённым, но в его глазах, потерявших блеск, светились робость и надежда. Он всё понял. То непостижимое счастье, что он ощутил, вернувшись из Зала Тайн, заключалось в обретённом им бессмертии. Да-да, неожиданно для самого себя в двадцать три года он, Гиллель, обрёл бессмертие, заключавшееся вовсе не в богатстве и славе Ротшильда. Встреча с невысоким черноглазым испанцем была для него встречей с Богом, хоть он далеко не сразу понял это. А теперь Истина вошла в него, он был прощён и свободен, и явственно осознавал это. Ригель прав. Бог есть Любовь, и хотя любовь болезненна и скорбна, но именно она сняла с его души чёрное бремя беды. Он будет любить. Он научится любить, и Любовь не оскудеет в его душе. Потому, что Бог есть. Мертвые восстают — и слепые прозревают. Его ум отказывался это понять, ну и что? Понимание было выше ума.

— А почему он называет тебя Гилбертом? — голос Риммона вывел Хамала из задумчивости.

— Меня так крестили, но… я… Меня так зовут.

Сиррах с удивлением покосился на Хамала. Оба некоторое время молчали.

— А ведь он любил Симону, — неожиданно заговорил Риммон. — Я понял на похоронах. — Сиррах вздохнул и покачал головой. — Непостижимо… Как ты сказал? — встрепенулся он вдруг — «Его Бог будет моим Богом?..»

Хамал кивнул. Медленно поднявшись, оба пошли за Эммануэлем и Морисом.

— …А насчет свадьбы, Риммон, — заметил Хамал по дороге, понимая, что от обсуждения этой темы ему всё равно не уйти, — почему бы ни сыграть её немедленно, до Поста ещё есть время.

Риммон покачал головой.

— Траур по Симоне. Да, ты слышал? Потолок в Зале Тайн обвалился.

— Ты ж его и обвалил.

— Ничего я не обваливал. Он сам упал. Сегодня. Сразу после похорон Симоны. Я и не подозревал, какой он толщины. Завален даже боковой выход, тот, что наверху. Не разгрести и за год.

— Ты ходил смотреть? Зачем?

Риммон замялся.

— Да подумал, вдруг…

Лишившись дьявольской способности читать чужие мысли, Хамал, однако, отнюдь не поглупел.

— …Вдруг ты недостаточно хорошо прожарил Мормо? А заодно хотел проверить, не шевелится ли Нергал?

— Что ж ты врал, что больше не понимаешь, кто что думает? — вспылил искренне возмущенный Риммон.

Хамал рассмеялся.

— Тоже мне — иероглифы. Будто я тебя не знаю? Небось, ещё, на всякий случай, и ружьецо туда захватил, а?

— Нет. — Торжествующе сообщил Риммон. — Кочергу.

— Ясно. А Эстель рассказала, как всё произошло? Как их туда заманили, зачем это понадобилось Мормо и Нергалу, и, самое главное, почему она не улетела? Что ей стоило-то? Ведь полнолуние же! Говорила она?

— В самых общих чертах. Я особо не расспрашивал. Начинает дрожать и плачет. Как я понял, им передал куратор, чтобы они пришли в деканат как можно скорее. В коридоре они встретились с ним, он куда-то отлучился, просил их подождать. Тут их и схватили оба выродка. Мормо читал какие-то дьявольские заклятия, хотел, убив их, воскресить свою Лили. Сумасшедший. То рыжее привидение, что я спалил, была, видимо, она. Я-то подумал, что мне мерещится. Симону убил Нергал, а её — Мормо.

— Почему она не улетела? Она же носится на своей метле как шаровая молния. Мормо не догнал бы её!

— Она осталась с Симоной.

Оба замолчали. Риммон задумался об Эстель, гордясь своей избранницей, а Хамал — об Эммануэле. Он онемел, когда Ригель воскресил Эстель, а не Симону. Сейчас он увидел в этом странную предопределённость. Удивительно. Невер кинулся в огонь за Риммоном, между тем был куда как уязвим для ожогов. В готовности Сирраха рисковать жизнью за любого из них он не сомневался никогда. Ригель был готов умереть за Эстель. Оказывается, и малютка Эстель тоже была готова разделить участь подруги, хотя и могла спастись. Не потому ли именно ей предстоит — жить? А он? Что сделал он для других?

Хамал уже забыл, как, трепеща и цепляясь за каменные выступы, шёл по карнизу спасать друзей. Последовавшие за этим события вытеснили из его памяти этот незначительный эпизод.

— Ей надо отдохнуть, — заговорил вдруг Риммон, отвечая своим чаяниям, — успокоиться. Она немного не в себе. Всё время плачет и молится. Метлу поломала и выкинула. Разбила даже стеклянный шар Симоны, представляешь? Иногда вообще заговаривается, словно бредит. Говорит, что подлинная Любовь — только Господня, и — это очень больно. Уверяет, что видела там нашего Вальяно, и что он — как тебе это понравится? — архангел. А куратор, говорит, — ангел смерти. Это ведь пройдёт, как ты думаешь?

На Хамала эти слова произвели совсем не то впечатление, какого ожидал Риммон. Не проявив ни малейшего беспокойства о душевном здоровье Эстель, он метнул быстрый взгляд на Сирраха.

— Где она их видела? В Зале Тайн?

— Нет. — Глаза Риммона указали вверх. — Там.

— … я так и думал.

Глава 36. Благость Господа

«Подлинная вера в бессмертие — вовсе не утешительна, ибо отягощает жизнь безмерной ответственностью».

А. Шопенгауэр.

На следующий день обнаружилось исчезновение куратора. Он не просто исчез, — пропала и его комната в Южном портале корпуса, стена как в воду канула, и коридор стал длиннее на сотню футов. Эммануэль почти бегом помчался к Вальяно. Явленная ему странная связь этих людей заставляла предполагать, что профессора он тоже больше не увидит.

Он ошибся. Рафаэль Вальяно сидел в своем любимом кресле у камина под деревянной статуей Христа работы Богара де Нанси, уткнувшись в толстый фолиант, и с улыбкой поднялся навстречу Эммануэлю.

— Мой мальчик!

— Профессор… — Эммануэль был так рад видеть Вальяно, что эта радость на миг затмила в его душе скорби минувших, таких страшных для него дней. Вальяно нежно обнял его, и Эммануэлю снова явственно почудился запах лигуструма, ореховой пасты, греческого ладана и сосновой хвои — ароматы его детства.

— Я ещё здесь, не волнуйся.

— Ещё?

— Да. Но у тебя будет достаточно времени, чтобы получить ответы на все свои вопросы.

Эммануэль смущённо молчал. Слишком многого он не понимал. Но главный вопрос он задать боялся и потому осторожно спросил:

— Вы, как наш Хамал, читаете мысли?

Вальяно усмехнулся.

— Нет, Эммануэль. Я, если так допустимо выразиться, читаю души.

— Кто вы, читающий души?

— Мое имя Рафаэль. — Вальяно с улыбкой наклонился к Эммануэлю. — Действительно, Рафаэль, — снова усмехнулся он, заметив, что Ригель не очень-то верит ему. — Это мое подлинное и изначальное имя, поверь.

— А кто куратор и куда он исчез? Я вчера… Мне показалось…

— Я должен кое-что рассказать тебе, Эммануэль. — Вальяно усадил Ригеля в кресло рядом с собой и неторопливо в немногих словах поведал ему начало этой драматической истории, потерянное в веках. — Теперь вы свободны от чёрных дьявольских даров. Любой из них мог погубить своего носителя. Собственно, ради этого он и даётся. Горе всем, кто одарён подобным. Назначение дьявольского дара — либо посеять в душе человека ложное сознание своей исключительности, порождающее гордыню, и сделать его глухим к Божьим заповедям, либо, дав ему возможность реализовывать все свои желания, погубить его душу.

— Я и не знал о нём… и Риммон не знал…

Глаза Вальяно заискрились.

— Этот юноша, скажу тебе по секрету, доставил мне немалое удовольствие. Наблюдать за лицом Эфронимуса, когда дьявольский дар в отчаянии уничтожать всё окружающее — невероятной силы! — оказался направлен против самого Бафомета! Мне неприлично, но я даже ощутил некую тень злорадства в своей душе. — Вальяно весело рассмеялся, и его пепельные волосы рассыпались по плечам. — Ну, а что до того, что ваши дары не были известны вам самим… Так ведь каждый из вас наделён и Божьими дарами. Боюсь, Эфронимус недооценил это обстоятельство. Риммону, способному в отчаянии сокрушить город, дана огромная сила духа, всегда спасавшая его от отчаяния. Невер наделён от дьявола красотой и неуязвимостью, но дар душевного благородства мешал ему использовать их во зло. Тяжелее всего пришлось Хамалу. Человеку большого ума сложно не заметить, что он головой над всеми, но для того, чтобы понять, как мало значит ум, если он бездушен и бессердечен, нужно иметь гораздо больше ума, чем это принято думать. Он всё же смог уразуметь это, и потому — уцелел. Ну, а что до тебя… Дар Богопостижения — высший из всех — удерживал тебя от самонадеянности, ты просто не пользовался бы своими исцеляющими способностями, даже если бы знал о них.

— Да. Не я дал болезнь, не мне и целить.

— Вот видишь. Впрочем, Невер заметил, что прикосновение твоих рук излечивает его головную боль, и частенько беззастенчиво пользовался этим, но сам ты — своей волей — оживил бы разве что кота Корасона. Помнишь его?

Эммануэль изумлённо распахнул глаза, вспомнив полосатого любимца своего детства. Неожиданно он помрачнел.

— А… мои родители? Вы что-нибудь знаете о них? Кто я?

Взгляд аметистовых, напоминавших лепестки цикория, глаз Рафаэля Вальяно тоже потемнел.

— Твоего отца звали Хосе де Ригель-и-Вильегас, а мать — Габриэль Вичелли. Ты родился в Каталонии. Потом… вы жили в Италии. Это не имеет никакого значения, но даже Нергал нашёл бы твой род достаточно благородным. Твои предки были участниками крестовых походов. Один из них был сподвижником Людовика Святого. Были и поэты, кстати. К сожалению, не только…

Эммануэль затаил дыхание. Он чувствовал, как осторожно выбирает слова Вальяно. Профессор любит его. Скрывать от него он стал бы лишь то, что могло причинить боль. Вальяно снова замолчал, а Эммануэль не находил в себе сил задать роковой вопрос. Вальяно, казалось, был рад его молчанию. Наконец он тихо произнёс:

— Знание о гибели близких тебе ненужно. Ничего не изменить. С тобой Бог. И у тебя есть друзья.

Эммануэль взглянул на Вальяно. Он понял. С болью сиротства он смирился с детства. Но сейчас он понял больше, чем раньше. Его близкие спасены? Он ещё раз взглянул в лицо Вальяно и сжал зубы. Нет. Они — погибшие души. Это то, что Вальяно не хотел говорить ему. Ригель горестно вздохнул.

— Но разве справедливо, чтобы случайные люди стали жертвами проклятия и были обречены на гибель?

— Ты полагаешь, что если Нергал и Мормо были детьми чёрных родов, то они были обречены?

— А что они могли сделать?

— Да то же, что и Риммон, — отречься от дьявола. То же, что и Хамал, — смирить гордыню и осознать собственную греховность. То же, что и Невер — всей душой взалкать Бога. Да и кто сказал тебе, что проклятие способно пасть на случайного человека? Случайности лишь кажутся таковыми, изыскания твоего друга-книжника, увы, подтверждают это. Клеймо дьявола отметило его слуг и оставалось в веках только на его адептах… — Он помолчал, а потом тихо продолжил. — Вас спасла Любовь Божья, явленная вами в готовности умереть друг за друга. Это — высшее, на что способен на земле Человек. И ещё, тебя порадует это известие — Максимилиан, твой духовный отец, пребывает ныне в сонме святых. Эта радость тебе нужна. — Он осенил место у стены знамением креста, и потрясённый Эммануэль увидел аббата, лицо которого помолодело лет на сорок. Caro padre…

И снова запахло орехами и лигуструмом, греческим ладаном и сосновой хвоей. Аббат посмотрел на своего духовного сына и улыбнулся ему. Эммануэль улыбнулся в ответ, и на глаза его навернулись слёзы. Ему хотелось, чтобы отец Максимилиан благословил его, но тот неожиданно приветствовал его как священника, потом — стал медленно исчезать, точно таять в воздухе. Ригель долго смотрел на то место, где стоял его наставник. Наконец, он опомнился.

— А… Симона?

— Безвременная и мученическая кончина омоет её прегрешения. Молись о ней.

— Мне… тяжело. Я думал, что не вынесу всего этого. Мне было бы легче умереть.

— Ну, что ты, мой мальчик, — Вальяно с улыбкой обнял Ригеля за плечи, и Эммануэлю показалось, что боль его стихает, скорбь успокаивается, а душа обретает покой. — Господь никогда не шлёт человеку испытание, превышающее его силы. Непосильных бремён не бывает. Бывают ничтожества, оправдывающие свою слабость жизненными тяготами. Помни об этом. Бремя от Господа, и бремя непереносимое, только одно, — когда Он оставляет тебя. — Рафаэль Вальяно повернул к себе Эммануэля и прикоснулся тёплой ладонью к его щеке. — Но тебя, мой мальчик, видевшего благость Господа на земле живых, Он не оставит никогда.

Эпилог

Возвратись, душа моя, в покой твой, ибо Господь облагодетельствовал тебя.

Ты избавил душу мою от смерти, очи мои от слёз и ноги мои от преткновения.

Буду ходить пред лицом Господним на земле живых.

Пс. 114, 9.

С описанных событий минуло десятилетие.

Судьба беззлобно посмеялась над Хамалом, больше всего боявшимся, что его сыновья будут считать его трусом. После всего случившегося он, подобно Фоме, истово уверовал, но так как женился на внучке старика Моозеса всё же не для того, чтобы читать ей по ночам «Отче наш», за минувшие годы к Эстэр три раза приглашали повитуху. И что же? Одна за другой на свет появились три дочери. Хамал, как добрый христианин, не теряет веры и надежды, особенно на этот раз, когда получил уверения отца Эммануэля, что тот неустанно молится о рождении его сына.

Молится об этом по его просьбе и Морис, через год после окончания Меровинга принявший монашество. Эстель все эти годы внимательно приглядывается к его лицу, по-прежнему завораживающему своей красотой, ища на нём следы сожаления о постриге. Но в точёных чертах Мориса — спокойная отрешённость и бестрепетная безмятежность. Его монастырь находится всего в версте от прихода Ригеля. В доме отца Эммануэля, где стены увиты виноградом, а в зале у камина стоит прекрасная статуя Христа работы Богара де Нанси, он — всегда желанный гость.

Риммон, как и собирался, женился на Эстель. По мнению Хамала, он полностью под каблуком у своей белокурой супруги, но — абсолютно счастлив. Несколько раз в году Сиррах принимает своих друзей у себя в доме, где ныне только его кабинет да библиотека не напоминают дамский будуар. Дом очищен от алхимических фолиантов, магических трактатов, тёмных портьер и философичных черепов на столах, безжалостно вышвырнутых супругой сразу же после бракосочетания. Ну, и Бог с ними, право, не спорить же по пустякам с женой, господа?

Мудрый Риммон никогда не спорит.

Его сыновья — первенец Эммануэль, близнецы Морис и Гилберт и младший, Рафаэль, не причиняют особых хлопот, а старший — любимец отца — даже сочиняет стихи!

Однако жизнь в его семействе не безоблачна. Маленькая Симона, белокурая дочурка Сирраха, в конце апреля нынешнего года была поймана матерью при попытке оседлать метлу. Нахальная летунья даже поднялась на добрых семь футов от земли! Естественно, метла, сломанная надвое, отправилась на свалку, а шестилетняя ведьма была пребольно отшлёпана. Сначала — матерью, а потом и отцом. Но сам факт, согласитесь, господа, — настораживающий!

Факт настораживающий, согласились господа, собравшиеся у него в преддверии Пасхи. Хамал задумчиво покачал головой и с опаской пожаловался друзьям, что его старшая дочурка Дебора недавно сказала ему, что не находит удачной его намерение подарить ей на день рождения коллекцию кукол. Хочет маленькое ландо и пони.

— Ну, и что тут удивительного? — не подумав, ляпнул Сиррах.

Хамал бросил туманный взгляд на друга.

— Ты думаешь, я ставил её в известность о своих намерениях?

— О, мой Бог…

Ладно, с этим ещё будет время разобраться. Но что делать с маленькой ведьмой? Достаточно ли предпринятых мер? Неверу показалось, что нет. С ним согласился и Эммануэль. В итоге он повёл малышку, свою крестницу, на местное кладбище и долго гулял с ней среди могил, повествуя об ужасных событиях, когда-то произошедших в Меровинге.

С тех пор малютка стала испуганно отскакивать от мётел и истово креститься.

Но бдительность, бдительность, господа, не должна ослабевать ни на минуту, ведь дьявол, как особо подчеркивает Апостол, постоянно panem circulus et quaerens, quem devoret[17].

Примечания

1

Клеймо дьявола (лат.)

2

Изгиб лагун извивом раковин —

жемчужная метаморфоза:

как перл, Венера Адриатики

сияет телом бело-розовым.

Колеблются в водах лазурных,

трепещут в контуре неровном

вершины куполов округлых,

как девы грудь в пылу любовном.

Ладья, пристав у колоннады,

сиреневые волны вспенит.

К дворцовым розовым фасадам

по мраморным иду ступеням…

3

«Они, женщины — становятся Дьяволом: слабые, оробелые, дерзостные в исключительный час, бесконечно кровоточащие, плачущие, ласкающие, с руками, не ведающими правил…»

Ж. Буа, «Сатанизм и магия»

4

Вот шлюха! Вы же не хотите спать со мной! (нем.)

5

«Нет, не тебе чертей ловить в тенета!»

«Фауст», И. В. Гёте.

6

Отче наш (лат.)

7

Чем более душа уединяется и обособляется, тем более она становится способной к пониманию и постижению Творца и Господа своего.

И. Лойола. Основатель «Ордена Иисуса» (Иезуитов)

8

Женщина непостоянна,

Как перышко на ветру,

Меняет интонацию и мысли

Всегда милое,

Любезное лицо,

Что в слезах, что в смехе — лживо

Всегда несчастен

Тот, кто ей доверится,

Тот, кто на неё полагается — неосторожно его сердце!

Всё же никогда не почувствует

Полностью счастья,

Кто на этой груди не вкусит любви!

(Ария («песенка», канцона) герцога Мантуанского из оперы Джузеппе Верди «Риголетто» (1851) на либретто Ф. М. Пьяве.)

9

Вечный покой даруй им, Господи, и пусть вечный свет сияет (лат.)

10

Системы и формирование (т. е. фактически Устав Ордена) Общества Иисуса

11

светлые промежутки (лат.)

12

В мою больную грудь

ты вошла, как острый нож,

Пуста, прекрасна и сильна,

Как стая демонов…

13

Глупец! Когда от бытия

освободится твой разум,

Ты в холодный труп вампира

вдохнешь жизнь поцелуем!

14

«… и в особенности не ходите искать в подземельях».

Ж. Казот «Влюбленный дьявол», 1772.

15

«Мы страдаем настолько, насколько поддаемся страданиям».

бл. Августин «О граде Божьем» 1, 10.

16

«Кто никогда не ел свой хлеб со слезами,

кто не просиживал скорбных ночей,

плача на своей постели,

тот не знает вас, силы небесные».

И.В. Гёте.

17

ходит кругами и ищет, кого поглотить (лат.)

Content

Ольга Михайлова
Sigillum Diabolicum. (НА ЗЕМЛЕ ЖИВЫХ)

Пролог. Первая половина XVI века

Часть 1. Сентябрьское полнолуние. Луна в Деве

Глава 1. Замок Меровинг. Чертова дюжина

Глава 2. Судьбы проклятых

Глава 3. Сакральная порнографичность

Глава 4. Склонности и предпочтения

Глава 5. Ублюдочные наклонности

Часть 2. Октябрьское полнолуние. Луна в Овне

Глава 6. Черная месса

Глава 7. Спёртый воздух

Глава 8. Убийство

Глава 9. Ну, и кто это сделал?

Глава 10. Бог весть — кто, но главное — как?

Глава 11. Бриллианты

Часть 3. Ноябрьское полнолуние. Луна в Тельце

Глава 12. Баб, что ли, мало?

Глава 13. Ночное рандеву. «Чем я лучше Нергала?»

Глава 14. Странного много

Часть 4. Декабрьское полнолуние. Луна в Близнецах

Глава 15. Третья смерть в Меровинге

Глава 16. «Из бездны взываю к тебе, Господи…»

Глава 17. Оборотень

Глава 18. Целомудрие

Глава 19. Все развратились и непотребны были…

Глава 20. Возвысимся сердцем!

Глава 21. Фантазии в манере Калло

Часть 5. Январское полнолуние. Луна в Раке

Глава 22. Тушеная крольчатина

Глава 23. А почему Он не находит меня?

Глава 24. Подлинное величие

Глава 25. Это уже слишком!!!

Глава 26. Вампир. Охота на оборотня

Глава 27. Ужин эпохи Регентства

Глава 28. Не провалился ли он в болото?

Глава 29. Библиотечные изыскания

Глава 30. Подлость

Глава 31. Мир разлагается, как гнилая рыба…

Глава 32. Я не герой…

Глава 33. Нестерпимое зловоние

Глава 34. Встреча с Сатаною

Глава 35. Подлинная Любовь — это очень больно…

Глава 36. Благость Господа

Эпилог

Примечания