Элизабет Вернер

Первые ласточки

Elisabeth Burstenbinder

Frühlingsboten

© Зиновьев В., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Глава 1

– И вы называете это весной! Метель все сильнее и сильней, а тут еще этот «приятный» северо-восточный ветер. Дует с такой силой, словно хочет перевернуть карету. Черт-те что!

В самом деле, почтовая карета, пассажир которой ругался на погоду, не зная, на кого еще обрушить свою ярость, еле ползла по глубокому снегу. Несмотря на все усилия кучера, лошади шли почти шагом, и пассажиры кареты почти потеряли терпение.

Тому из них, кто был помоложе, одетому в очень элегантный, но слишком легкий для такой погоды костюм, едва ли исполнилось двадцать четыре. Его темные глаза сверкали настоящей отвагой или, скорее, молодецким задором и так смело взирали на божий мир, что сразу становилось ясно: никакая тень еще не омрачала чело этого юноши. Красивые черты лица говорили о благородном происхождении. Да и во всей его внешности имелось что-то удивительно привлекательное. Но молодой путешественник чрезвычайно нетерпеливо относился к тяготам путешествия и всевозможными способами выражал свое недовольство.

Тем равнодушнее казался его спутник, который, закутавшись в серый плащ, примостился в другом углу экипажа. Он был, по-видимому, несколькими годами старше, но в его внешности не было ничего привлекательного. Его лицо выглядело неприятным: хотя черты и могли претендовать на красоту или правильность, но в них было что-то отталкивающее. Глубокая горечь и суровость тяжелых жизненных испытаний еще не могли быть присущи его возрасту, и все же, несомненно, на его лице лежал отпечаток чего-то, что делало его старше, чем на самом деле. Густые темные волосы гармонировали с такими же темными бровями, но его глаза были того неопределенного цвета, который, как правило, не считается красивым. И в них действительно не было ничего привлекательного, никакой жизнерадостности, никакой мечтательности или страстности, которыми обычно так богата юность. Холодный, безрадостный взгляд, как и вся внешность молодого человека, поражали своей суровостью.

До сих пор он спокойно глядел на метель; теперь же обернулся и ответил на нетерпеливое восклицание своего спутника:

– Ты забываешь, Эдмунд, что мы не в Италии. В наших широтах, да еще здесь, в горах, март полностью принадлежит зиме.

– Моя дивная Италия! Мы оставили ее в солнечных лучах, в цвету, а здесь, на родине, нас встречает снежная буря прямо с Северного полюса! В этом климате ты, очевидно, чувствуешь себя превосходно. Да и все путешествие на юг было для тебя только неприятной обузой. Не отрицай, Освальд, ты с большим удовольствием остался бы дома со своими книгами.

Освальд пожал плечами:

– О том, чего бы я желал или не желал, не было вообще речи. Ты не должен был ехать без провожатого, поэтому пришлось просто подчиниться необходимости.

– Да, ты был приставлен ко мне в качестве ментора, – расхохотался Эдмунд, – с высочайшим поручением надзирать за мной и в случае нужды обуздать.

– Что мне совершенно не удалось. Ты достаточно-таки наделал глупостей.

– К чему вообще молодость и богатство, если нельзя наслаждаться жизнью! Положим, я проделывал это один. Да, Освальд, ты не был хорошим товарищем. Почему ты так упрямо и мрачно замыкался в себе?

– Потому что знал: то, что дозволено владельцу майората, графу Эттерсбергу, или, в край-нем случае, будет прощено ему лишь с нежным упреком, мне будет инкриминировано как тяжкое преступление, – сухо возразил Освальд.

– Да нет, неправда! – воскликнул Эдмунд. – Ты ведь великолепно знаешь, что в любом случае всю ответственность за нас обоих я взял бы на себя. Конечно, я и так беру всю вину на себя лично. Ну, приговор относительно меня не будет слишком строг, но вот когда ты по возвращении выскажешь свои планы на будущее, то тебе не миновать жестокой бури.

– Я знаю это.

– И на этот раз я не буду на твоей стороне, как тогда, когда ты так решительно отказался от военной службы, – продолжал молодой граф. – Тогда я помог тебе, так как думал, что ты поступишь на гражданскую службу. Мы все так думали, а ты вдруг ни с того ни с сего являешься со своей безумной идеей.

– Идея далеко не так безумна и не так нова, как ты полагаешь. У меня она созрела еще тогда, когда я вместе с тобой поступил в университет. Я делал все, чтобы моя мечта осуществилась, но хотел избавиться от долголетних и бесполезных споров, поэтому и молчал до сих пор; сейчас же все должно решиться.

– А я говорю тебе, что ты заставишь возмутиться всю семью. Да это действительно неслыханное дело. Один из Эттерсбергов – адвокат, защищающий первого попавшегося вора или мошенника! Мать никогда не согласится на это и будет совершенно права. Когда ты поступишь на гражданскую службу…

– То пройдут годы, пока я осилю первые ступени, – переубедил его Освальд, – а до тех пор я буду полностью зависеть от тебя и твоей матери.

В тоне последних слов было столько горечи, что Эдмунд подскочил на месте.

– Освальд! Разве я когда-нибудь давал тебе почувствовать это?

– Ты – нет, но именно поэтому я сильнее чувствую это.

– Ну, здесь мы опять на мертвой точке; ты можешь выкинуть самую нелепую штуку, лишь бы избавиться от этой так называемой зависимости. Но что это значит? Почему остановилась карета? Право, мне кажется, что мы совсем застряли в снегу.

Тем временем Освальд уже успел опустить окно кареты и высунуться из него.

– Что случилось? – спросил он.

– Не проехать, – последовал равнодушный ответ почтальона, находившего такое положение вещей весьма естественным.

– Не проехать! – с гневной усмешкой повторил Эдмунд. – И этот господин объявляет нам это с таким философским спокойствием! Итак, мы застряли. Что же дальше?

Освальд ничего не ответил, но открыл дверцу и вышел из кареты. Положение, в котором очутились путешественники, можно было оценить одним взглядом; приятным его, во всяком случае, назвать было нельзя. Дорога спускалась в этом месте довольно круто в сторону, и узкий горный проход, который надо было проехать, был совершенно занесен снегом, так что продвижение вперед казалось совершенно невозможным. Кучер и лошади, по-видимому, прекрасно поняли это, потому что последние стояли, понуро склонив головы, а кучер бросил вожжи и так смотрел на своих пассажиров, словно ждал от них ответа или помощи.

– Эта проклятая срочная почта! – воскликнул Эдмунд, последовавший за своим спутником. – Почему мы не велели выслать нам собственных лошадей! Теперь мы ни за что не попадем в Эттерсберг до наступления сумерек. Кучер, нам необходимо ехать!

– Никак не возможно, – с невозмутимым спокойствием объявил тот. – Господа и сами понимают это.

Молодой граф намеревался было выругаться, однако Освальд взял его за руку и произнес:

– Он прав. Проехать действительно невозможно; с двумя лошадьми здесь ничего не поделаешь. Нам ничего не остается, как отправить почтальона до ближайшей станции еще за парой лошадей и подождать здесь, в карете, пока он вернется.

– Чтобы тем временем нас здесь совсем занесло снегом? В таком случае я предпочитаю пешком отправиться на почтовую станцию.

Освальд оценивающим взглядом окинул дорожный костюм своего спутника, больше пригодный для железнодорожного купе или удобного экипажа.

– В этом костюме ты хочешь пройти по лесу, где на каждом шагу можно по колени завязнуть в сугробах? Да и вообще ты простудишься здесь на резком ветру. Возьми мой плащ!

С этими словами он снял с себя плащ и накинул его на плечи графа, энергично, но тщетно пробовавшего сопротивляться.

– Оставь, а то ты окажешься совершенно не защищенным от метели.

– Мне это не повредит. Я не неженка.

– По-твоему, я неженка? – спросил задетый за живое Эдмунд.

– Нет, ты только избалован! Но теперь в любом случае необходимо принять какое-нибудь решение. Или мы останемся в карете и отправим почтальона, или попытаемся идти дальше пешком. Решай скорее, что будем делать.

– Ах, если бы ты не был так ужасно категоричен! – со вздохом промолвил Эдмунд. – Ты постоянно ставишь передо мной эти «или – или». Разве я знаю, можно ли пройти пешком?

Здесь разговор был прерван. Невдалеке послышалось фырканье лошадей, и сквозь туман и завесу падающего снега можно было различить вторую карету. Сильные животные сравнительно легко преодолевали трудности пути, но и они вынуждены были здесь остановиться. Кучер потянул вожжи, посмотрел, покачав головой, на препятствие и нагнулся к окну кареты. Его сообщение, по-видимому, было немногим более утешительно, чем сообщение почтальона, и принято так же нетерпеливо, потому что звонкий молодой голос, отвечавший ему, звучал сердито:

– Как бы то ни было, Антон, мы должны проехать.

– Но что же делать, барышня, если про-ехать нельзя!

– Глупости! Это необходимо. Я сейчас посмотрю сама.

Дверца кареты открылась, и из нее выскочила очень молоденькая барышня. Очевидно, она была прекрасно знакома с мартовской погодой в горах, так как ее костюм был совсем зимний. Опушенный мехом жакет облегал стройную фигуру в темном дорожном платье, и густая вуаль, прикрепленная к шляпе, почти совсем закутывала голову. Казалось, ее очень мало трогало, что она почти по щиколотки утопала в мягком снегу; она храбро сделала несколько шагов вперед, но остановилась, заметив впереди себя другую карету.

Оба мужчины также обратили на нее свое внимание. Правда, Освальд бросил лишь беглый взгляд на вновь прибывших и все свое внимание снова обратил на свое критическое положение, зато Эдмунд сразу потерял к нему всякий интерес. Предоставив все своему спутнику, он в следующее мгновение очутился возле незнакомки и среди снежных сугробов поклонился столь безупречно, словно находился в салоне.

– Простите, сударыня, но, как я вижу, не только нас настигла эта несравненная весенняя погода. Все-таки, знаете, утешительно иметь товарищей по несчастью, а так как нам угрожает, очевидно, одинаковая опасность быть засыпанными здесь снегом, то вы, надеюсь, разрешите предложить вам наши услуги.

Граф Эттерсберг при этом совсем забыл, что он и Освальд сами были совершенно беспомощны. На беду, его поймали на слове, так как барышня, нисколько не смущаясь, тотчас же заявила своим прежним уверенным тоном:

– В таком случае, будьте добры, проложите нам дорогу в снегу!

– Я? – спросил изумленный Эдмунд. – Я должен?..

– Проложить нам дорогу в снегу!

– С величайшим удовольствием, сударыня, если бы вы объяснили, с чего мне начать.

Маленькая ножка с нетерпением топнула по земле, и не менее нетерпеливо прозвучал ответ:

– Я думала, что, предлагая мне свою помощь, вы уже знали, как это сделать. Во всяком случае, нам во что бы то ни стало необходимо проехать.

С этими словами говорившая откинула вуаль, чтобы осмотреть местность. Но то, что скрывалось под темно-синей тканью, было так необыкновенно прекрасно, что Эдмунд забыл свой ответ. И действительно, едва ли можно было увидеть более очаровательное зрелище, чем разрумяненное морозом личико этой девушки. Ее темно-каштановые волосы шаловливыми кудрями упрямо выбивались из-под шелковой сетки, тщетно старавшейся удержать их. В темно-синих глубоких глазах совершенно не было того спокойствия и кротости, каких обычно от них ожидают; они сверкали скорее смелым задором, обычно присущим только счастливой юности. Когда она смеялась, на ее щечках образовывались очаровательные ямочки, но вокруг маленького ротика ложилась морщинка, несомненно указывавшая на упрямство, а немного запрокинутая назад головка ясно давала понять, сколько в ней скрывалось всяких причуд и капризов. Но, может быть, это и было как раз то, что придавало этому личику своеобразное очарование и приковывало к нему восхищенные взоры.

От девушки, конечно, не ускользнуло восхищение, произведенное ею, и на ее устах мелькнула легкая улыбка. Впрочем, изумление Эдмунда продолжалось недолго. Смущение и застенчивость никогда не были его пороками, и он уже хотел рассыпаться в комплиментах, как Освальд перебил его.

– Все затруднения мы сможем преодолеть, – с легким поклоном промолвил он. – Если вы, сударыня, разрешите припрячь ваших лошадей впереди наших, то можно будет переправить сперва нашу карету, а затем таким же способом ваш экипаж.

– Необыкновенно практично! – с досадой воскликнул Эдмунд, чрезвычайно рассердившись на то, что ему не дали договорить комплименты.

Но и девушка была, по-видимому, поражена тем сухим тоном, каким было сделано предложение. В высшей степени непрактичное изу-мление графа Эттерсберга ей было, очевидно, гораздо приятнее, чем практичное равнодушие его спутника.

– Распоряжайтесь, пожалуйста, как вам угодно, – так же сухо ответила она и приказала кучеру исполнять все распоряжения Освальда, а сама направилась к карете, чтобы спрятаться от непрекращавшейся метели.

Эдмунд поспешно последовал за ней. Он нашел необходимым помочь ей сесть, а также остаться на подножке, чтобы уведомлять обо всем, что так энергично проделывал Освальд.

– Вот они тронулись, – докладывал он ей в опущенное окно. – Они еле-еле продвигаются при помощи четырех лошадей; на подъеме дело обстоит серьезнее, несчастная почтовая карета трещит по всем швам. Оба кучера ничего не умеют. Счастье, что всем командует мой спутник. Да, вот они уже перевалили через самый большой сугроб! Освальд уже стоит наверху и указывает им направление.

– А вы тем временем стоите на подножке и ничего не делаете, – усмехнулась девушка.

– Но не можете же вы требовать, – стал защищаться Эдмунд, – чтобы я бросил вас одну среди дороги. Кто-нибудь же должен был остаться для вашей защиты.

– Не думаю, чтобы здесь можно было бояться разбойничьего нападения; насколько я знаю, наши дороги вполне безопасны. По-видимому, вы очень довольны своим местом.

– Конечно, потому что отсюда мне очень удобно любоваться такой непревзойденной красотой!

Этот смелый комплимент, очевидно, вовсе не понравился девушке, так как темно-синяя вуаль мгновенно закрыла хорошенькое личико. Увидев свою оплошность, граф Эттерсберг немного смутился и стал сдержаннее.

Прошло почти четверть часа, пока почтовую карету переправили через опасное место. Освальд вернулся, за ним следовали кучера с лошадьми. Эдмунд все еще стоял на подножке и, должно быть, уже получил прощение за свою дерзость, потому что между ним и девушкой происходил очень оживленный разговор.

– Я должен попросить вас, сударыня, вый-ти из кареты, – сказал Освальд, подходя к ним. – Подъем очень крутой, а снег очень глубокий. Наша почтовая карета несколько раз могла опрокинуться, а ваш экипаж значительно тяжелее; ехать было бы очень рискованно.

– Но, Освальд, подумай, что ты говоришь! – воскликнул Эдмунд. – Не может же наша спутница идти здесь пешком… Это невозможно!

– Не невозможно, а только не особенно приятно, – последовал равнодушный ответ. – Колеса проложили довольно глубокую колею, и если ее придерживаться, то идти уже будет не так трудно. Но если вы не решаетесь…

– Я не решаюсь? – возмущенно перебила его девушка. – О, прошу вас не приписывать мне такой боязливости. Я решусь при любых обстоятельствах.

С этими словами она вышла из кареты и в следующий миг уже стояла на дороге. Тотчас же ветер подхватил и поднял ее вуаль; крошечные ручки девушки ухватились за нее, пытаясь поправить; но вуаль крепко зацепилась за шляпу, и, к величайшему удовольствию Эдмунда, она ничего не могла с ней поделать.

Между тем лошадей запрягли во вторую карету. Так как дорога была уже проложена, то дело шло быстрее; тем не менее Освальду все время приходилось направлять кучеров. Метель все еще не прекращалась, а ветер гнал и крутил снежные хлопья. Неясно, словно сквозь белую пелену, по обе стороны дороги вырисовывались ели, а вся даль была скрыта туманом. Надо было иметь много юношеского задора и юмора, чтобы находить эту дорогу сносной или даже приятной. К счастью, этими качествами молодые путники обладали в полной мере. На все они смотрели как на увеселительную прогулку. Тяжелая дорога, где на каждом шагу они по колени погружались в снег, непрестанная борьба с ветром, все малые и большие препятствия, которые приходилось преодолевать, служили для них неисчерпаемым источником веселья. Разговор не прерывался ни на одну минуту, это была настоящая перепалка; каждое слово подхватывалось на лету и возвращалось обратно. Ни в насмешке, ни в поддразнивании никто не оставался в долгу, и все это было так непринужденно, так естественно, словно они были знакомы друг с другом очень давно.

Наконец подъем благополучно миновали. Дорога, разделявшаяся здесь, не представляла в дальнейшем таких препятствий, которые были только что преодолены. Кареты уже стояли рядом, и лошади были снова перепряжены на свои места.

– Теперь нам, вероятно, придется расстаться, – сказала девушка. – Вы, конечно, поедете по большой дороге, а мой путь лежит в этом направлении.

– Но, во всяком случае, не слишком далеко? – поспешно спросил Эдмунд. – Прошу прощения, но это дорожное приключение со своими препятствиями лишило возможности соблюдать этикет. Мы до сих пор даже не отрекомендовались вам. Разрешите мне в этом не совсем обычном положении представиться вам: граф Эдмунд фон Эттерсберг, имеющий, кроме того, удовольствие представить вам своего двою-родного брата Освальда фон Эттерсберга. От необходимых салонных поклонов вам придется нас избавить, а то этот милый норд-ост немедленно бросит нас в снег к вашим ногам.

При упоминании фамилии Эттерсбергов девушка вздрогнула.

– Граф Эдмунд? Владелец майората Эттерсберга?

– К вашим услугам!

На губах незнакомки скользнула мимолетная усмешка.

– И вы были моим спасителем. Мы помогали друг другу выпутаться из беды? О, это неподражаемо!

– Мое имя, по-видимому, знакомо вам? – сказал Эдмунд. – Я тоже могу узнать…

– Кто я? Нет, граф, этого вы не узнаете ни в коем случае. Но я советую вам в Эттерсберге промолчать об этой встрече. То же самое дома сделаю и я, потому что нам все-таки изрядно попадет, если мы сознаемся, хотя мы с вами решительно ни в чем не виноваты.

Здесь самообладание покинуло говорившую, и она залилась таким звонким, веселым смехом, что Освальд с изумлением взглянул на нее, Эдмунд же, наоборот, тотчас стал вторить ей.

– Следовательно, между нами существуют такие тайные отношения, о которых я пока не имею ни малейшего понятия, – сказал он. – Во всяком случае, у вас, кажется, очень веселый характер, а так как вы ни за что не хотите раскрыть свое инкогнито, то разрешите, по крайней мере, посмеяться вместе с вами. – И он стал хохотать так же весело и от всего сердца, как и она.

– Карета готова, – прервал Освальд их бурное веселье. – Пора садиться.

Оба тотчас же перестали смеяться, и их лица очень ясно показывали, что такое вмешательство они считали очень неделикатным. Молодая девушка закинула головку назад, с головы до ног смерила говорившего взглядом и, отвернувшись от него, без лишних слов направилась к экипажу. Эдмунд, конечно, пошел следом, отстранил кучера, стоявшего у подножки, помог девушке сесть и закрыл дверцы.

– И я действительно не должен знать, кого именно столь милостиво, но, к сожалению, так ненадолго послал мне случай на моем пути? – спросил он, склонившись в окно.

– Нет, граф! Может быть, вы получите разъяснение в Эттерсберге, если мои приметы там известны. Я же ничего вам не скажу. Еще один вопрос! Скажите, ваш кузен всегда так учтив и участлив, как сегодня?

– Вы думаете так потому, что в продолжение всего пути он не сказал ни слова? Да, к сожалению, у него всегда такая манера относиться к незнакомым, что же касается его вежливости, – вздохнул Эдмунд, – то вы не поверите, сударыня, сколько раз мне приходилось вмешиваться, чтобы исправить этот его недостаток.

– Ну, вы относитесь к этой задаче с полным самопожертвованием, – насмешливо улыбнулась девушка, – и вообще у вас невероятная любовь к каретной подножке. Вы опять стоите на ней.

Эдмунд действительно стоял там и простоял бы еще долго, если бы кучер, взявшийся за вожжи, очень ясно не выказывал своего нетерпения.

Прекрасная незнакомка ласково кивнула Эдмунду головой и сказала:

– Благодарю вас за помощь! Прощайте!

– Могу же я надеяться на «до свиданья»?

– Ради бога, нет! От этого мы должны отказаться… Да вы и сами поймете это. Прощайте, граф фон Эттерсберг!

Прощанье закончилось таким же, как раньше, задорным смехом. Лошади тронулись, и граф с большой неохотой спустился с подножки.

– Ты соблаговолишь наконец сесть? – раздался голос Освальда. – Ты так спешил домой, а мы порядочно опоздали.

Эдмунд кинул еще один взгляд вслед уезжавшему экипажу, скрывавшемуся за поворотом дороги, а затем спросил:

– Кто эта барышня, Освальд?

– Откуда же я могу это знать?

– Ты же долго пробыл около кареты, мог спросить кучера.

– Не в моем характере расспрашивать кучеров, да, кроме того, меня это очень мало интересует.

– Но зато очень интересует меня! – раздраженно воскликнул Эдмунд. – Впрочем, это очень похоже на тебя. Ты не удостоился задать ни одного вопроса при такой интересной встрече. Не знаю, что мне делать с этой девушкой! Она удивительно хороша, но очень оригинальна: притягивает и сразу же отталкивает. Восхитительный маленький чертенок!

– Но страшно избалованный и упрямый! – отрезал Освальд.

– Ты ужасный педант! – возразил молодой граф. – Ты всюду найдешь что-нибудь дурное. Как раз этот веселый задор делает девушку неотразимой. Но кто она может быть? На дверцах кареты нет герба, на кучере нет ливреи, значит, представительница какого-нибудь буржуазного семейства из окрестностей, но тем не менее знает нас, по-видимому, очень хорошо. Однако почему же она отказалась назвать свое имя? Что значит ее намек на уже существующие отношения? Я тщетно ломаю себе голову над разрешением этой загадки.

Освальд, очевидно, находивший ломание головы над такими пустяками совершенно излишним, молча откинулся в угол кареты; путешествие продолжалось без особых препятствий, но по-прежнему медленно. На всех станциях, к великому недовольству графа, вместо требуемых четырех лошадей им давали только двух, и таким образом путешественники с момента выезда с железнодорожной станции опоздали больше чем на два часа. Уже давно наступил вечер, когда экипаж въехал, наконец, во двор замка Эттерсберга, где путников с нетерпением ждали.

Двери большого, ярко освещенного подъезда были широко раскрыты, и многочисленные слуги поспешно выбежали им навстречу. Один из них, уже пожилой человек, одетый в богатую ливрею Эттерсбергов, сразу же подошел к карете.

– Добрый вечер, Эбергард! – радостно воскликнул Эдмунд. – Вот и мы, несмотря на метель и бурю. Надеюсь, у нас все благополучно?

– Слава богу, ваше сиятельство! Но графиня была озабочена таким опозданием и боялась, как бы с вами не случилось несчастья.

С этими словами Эбергард откинул подножку; в это время наверху лестницы, ведущей из подъезда внутрь замка, появилась высокого роста дама в темном шелковом платье.

Выскочить из кареты, вбежать в подъезд и взлететь по ступенькам наверх было для Эдмунда делом одного мгновения, и в следующую секунду он уже был в объятиях матери.

– Мамочка! Родная моя мамочка, наконец-то я вижу тебя снова!

В этом восклицании не было и следа той шутливой беспечности, какую молодой граф выказывал до сих пор. В нем слышался настоящий голос сердца, и то же самое выражение страстной нежности было на лице и в тоне графини, когда она, заключив сына в объятия и целуя его, повторила несколько раз:

– Мой Эдмунд!

– Мы опоздали, правда? – спросил он. – Виной этому явились занесенные снегом дороги и жалкие почтовые клячи, а кроме того, у нас было еще маленькое приключение.

– Как можно было вообще ехать в такую погоду! – с нежным упреком промолвила графиня. – Я каждую минуту ждала известий, что ты остановился в Б. и приедешь только завтра.

– Неужели я смог бы быть в разлуке с тобой еще целые сутки? – перебил ее Эдмунд. – Нет, мама, этого я никак не смог бы вынести, и ты сама не веришь в это.

– Конечно, нет, – улыбнулась мать, – и потому-то я так волновалась в последние два часа. Но теперь пойдем! После холодной и утомительной дороги тебе надо отдохнуть.

Она хотела взять сына под руку, но тот остановился, проговорив с легким упреком:

– Мама, разве ты не видишь Освальда?

Освальд фон Эттерсберг следовал за двоюродным братом. Сейчас он стоял в тени лестницы и подошел к графине лишь тогда, когда последняя обратилась к нему:

– Добро пожаловать, Освальд!

Это приветствие было произнесено очень холодно, и так же холодно и официально Освальд приложился к руке тетки.

– Ты насквозь промок; что случилось?

– Боже мой, я совсем забыл об этом! – воскликнул Эдмунд. – Он отдал мне свой плащ и вынужден был испытать на себе все прелести такой непогоды. Я мог бы вернуть его тебе, по крайней мере, в карете, Освальд, почему ты не напомнил мне о нем? Из-за этого тебе пришлось битых два часа ехать в мокром. Как бы это только не отразилось на твоем здоровье!

Он поспешно сбросил с себя плащ и пощупал совершенно мокрый костюм Освальда, но тот нетерпеливо отстранил его:

– Оставь, пожалуйста! Стоит ли говорить об этом.

– То же самое думаю и я, – заметила графиня, которой, по-видимому, очень не нравилась такая заботливость сына. – Ты ведь знаешь, что Освальд вовсе не подвержен простудам. Надо только переменить костюм. Ступай, Освальд! Ах, еще одно, – добавила она словно мимоходом, – я велела приготовить тебе другую комнату, наверху, в боковом флигеле.

– Зачем же? – удивился Эдмунд. – Мы постоянно жили рядом.

– В твоих комнатах я сделала некоторую перестановку, мой друг, – сказала графиня тоном, не допускающим возражений, – и я вынуждена была занять комнату Освальда. Он, наверное, ничего не будет иметь против, тем более что прекрасно может устроиться наверху.

– Конечно, милая тетушка!

Ответ прозвучал вполне спокойно и равнодушно, однако в нем, несомненно, крылось что-то такое, что поразило молодого графа. Он нахмурил брови и намеревался возразить, но остановился, взглянув на окружающих слуг. Вместо этого он внезапно подошел к двоюродному брату и взял его за руку.

– Ну, все устроится к лучшему. А теперь, Освальд, ступай и сейчас же переоденься! Слышишь, немедленно! Сделай это для меня, а то я все время буду упрекать себя. Во всяком случае, мы будем ждать тебя за столом.

– Эдмунд, я жду тебя, – резко промолвила графиня.

– Сию минуту, мама! Эбергард, посветите господину фон Эттерсбергу и приготовьте ему сухое платье!

Эдмунд подал матери руку, чтобы отвести ее наверх.

На проявление такой сердечной заботливости Освальд не ответил ни слова. Несколько секунд он глядел им вслед и затем, взяв у старого слуги подсвечник, сказал:

– Спасибо, Эбергард. Я найду дорогу один. Позаботьтесь о моем чемодане!

Затем он исчез в слабо освещенном коридоре, ведшем в боковой флигель замка.

Свеча бросала яркий свет на лицо Освальда, которое сейчас, когда он остался один, потеряло равнодушное выражение. Губы были плотно сжаты, брови мрачно нахмурены, и выражение почти ненависти исказило его черты, когда он вполголоса сказал:

– Когда же, наконец, я буду свободен?

Глава 2

Род графов Эттерсбергов некогда был очень многочислен, но с течением лет смерть отдельных членов или замужество женщин постепенно отрубали одну ветвь за другой, и ко времени настоящего рассказа, кроме овдовевшей графини, жившей в Эттерсберге, в живых были только два представителя рода: граф Эдмунд, настоящий владелец майората, и его двоюродный брат Освальд.

Последний разделял участь всех младших сыновей тех родов, имения которых представляют собой майорат. Не имея состояния, он был в полной зависимости от старшего в роде, во всяком случае до тех пор, пока не завоюет себе известность.

Правда, так было не всегда; наоборот, когда Освальд появился на свет божий, родители приветствовали его как будущего наследника майората. Тогдашний глава рода, отец Эдмунда, был бездетным и стал вдовцом в уже довольно преклонном возрасте; поэтому его единственный брат, значительно моложе его, служивший в армии, мог с полным правом считать себя будущим наследником, и ему казалось особым счастьем, что у него родился сын. До этого у него были только дочери, умиравшие в очень раннем возрасте. Дядя радостно приветствовал событие, обеспечивавшее продолжение его рода, и в течение первых лет жизни виды на будущее маленького Освальда были самыми блестящими.

Но вдруг произошли совершенно неожиданные изменения. Старый граф, которому стукнуло уже далеко за шестьдесят, женился вторично на двадцатилетней девушке. Молодая графиня была прекрасна, но из обедневшей, хотя и благородной семьи. В то время рассказывали, что ее родственники предпринимали всевозможные меры, чтобы добиться этой очень выгодной партии, хотя этот брак не мог удовлетворить влечение сердца молодой девушки, тем более что он разрывал, как утверждали многие, союз двух любящих сердец. Что здесь больше подействовало – принуждение или уговоры, – никто этого не знал; как бы то ни было, молодая девушка согласилась на брак, дававший ей завидное положение в свете. Старый граф Эттерсберг настолько отдался так поздно вспыхнувшей страсти, что забыл все остальное, и когда судьба послала ему неожиданное счастье – держать в руках наследника майората, прекрасная и умная женщина была полновластной хозяйкой.

Понятно, что младший брат с большим огорчением почувствовал крушение своих надежд, и также понятно, что он не питал особенных чувств к невестке. Прежние сердечные отношения, существовавшие между братьями, сменились холодностью и отчуждением, которые продолжались до смерти младшего. Он и его жена вскоре умерли друг за другом, и осиротевший мальчик был взят в дом дяди, где воспитывался вместе с молодым наследником майората.

Но старый граф Эттерсберг ненадолго пережил брата. В своем завещании опеку над сыном и племянником он передал шурину, брату жены, всегда помогавшему сестре, когда ей бывала необходима помощь мужчины.

В общем, это завещание давало графине полнейшую свободу и самостоятельность, она сама управляла всеми имениями и следила за воспитанием обоих мальчиков.

Теперь оно было завершено; граф Эдмунд в течение зимы вместе с двоюродным братом долго путешествовал по Франции и Италии и наконец возвратился домой, чтобы ознакомиться с управлением своих имений, за которое он должен был взяться сам после наступления совершеннолетия, между тем как Освальд готовился поступить на службу.

На следующий день по приезде обоих молодых людей погода улучшилась, небо прояснилось, но все выглядело еще совершенно по-зимнему. Графиня с сыном сидела в своем будуаре. Несмотря на сорокапятилетний возраст, она сумела сохранить почти всю свою ослепительную красоту. В этой благородной, почти девичьей фигуре трудно было предположить мать двадцатичетырехлетнего сына, тем более что они были совершенно не похожи друг на друга. Эдмунд со своими темными волосами и глазами, с бурной горячностью и веселостью, выражавшимися в каждом жесте и в каждом слове, был полнейшей противоположностью своей прекрасной матери, белокурые волосы и голубые глаза которой великолепно гармонировали с холодным спокойствием, обычно присущим ей. Лишь по отношению к своему любимцу оно уступало место более теплому выражению.

Молодой граф, по-видимому, только что окончил свою исповедь о приключениях, которые Освальд называл «безумиями», но, должно быть, ему без особых усилий удалось получить прощение, так как мать хотя и качала головой, но заговорила скорее с нежностью, чем с упреком:

– Ах ты своевольник! Пора тебя опять прибрать к рукам. Ты, кажется, на свободе совсем забыл о материнской узде. Выдержишь ли ты ее снова?

– Если она будет в твоих руках всегда! – заверил ее Эдмунд, с чувством поднося к губам ее руку, но затем, опять впадая в свою прежнюю беспечность, продолжал: – Я заранее предсказывал Освальду, что приговор мне будет милостивым. Я знаю свою маму.

Лицо графини омрачилось.

– По-видимому, Освальд был не на высоте своих обязанностей, – возразила она. – Я ви-дела это уже по твоим письмам. Как старший и более благоразумный, он должен был всюду сопровождать тебя, а вместо этого он давал тебе полную свободу. Если бы твой собственный характер не предохранял тебя от более дурного, чем просто глупости, Освальд, наверное, тоже не сделал бы этого.

– Ну, предупреждал он достаточно, – вступился Эдмунд, – и я сам виноват, если не слушал его. Но теперь прежде всего один вопрос, мама! Почему Освальд сослан в боковой флигель?

– Сослан? Что за выражение! Ты ведь видел перестановку, которую я сделала в твоих комнатах. Разве тебе не нравится такое обновление?

– Да, но…

– Тебе необходимо теперь жить в отдельном помещении, – перебила графиня сына. – Когда ты, как хозяин майората, примешь свои имения, тебе будет неудобно находиться в одних комнатах с двоюродным братом. Он сам поймет это.

– Но для этого не надо было загонять его в старое здание, которым пользуются только в исключительных случаях, – заметил Эдмунд. – В замке комнат достаточно. Твое распоряжение оскорбило Освальда; я ясно видел это. Возьми его обратно, прошу тебя.

– Я не могу сделать этого, не показавшись смешной в глазах прислуги, – сказала графиня. – Если ты хочешь пойти наперекор моему приказанию, можешь сделать это.

– Мама! – с недовольством воскликнул молодой граф. – Ты ведь знаешь, что я никогда не вмешиваюсь в твои распоряжения. Но это было ни к чему; Освальд и без того покинет нас через несколько месяцев.

– Да, осенью! До тех пор мой брат предпримет необходимые меры, чтобы открыть ему доступ на государственную службу.

Эдмунд уставился в пол.

– Мне кажется, у Освальда другие планы на будущее, – неуверенно проговорил он.

– Другие планы? – повторила графиня. – Я не хочу думать, что он вторично нас не послушает. Тогда, когда речь шла о вступлении его на военную службу, только ты вырвал у меня согласие на его отказ от этого. Ты всегда был на его стороне. Тогдашнего его упрямства я не простила ему до сих пор.

– Это было вовсе не упрямство, – защищал брата Эдмунд, – а только убеждение Освальда, что, как офицер и представитель старого дворянского рода, он не смог бы служить, не пользуясь в течение очень продолжительного времени моей поддержкой.

– Которую ты ему и оказал бы с лихвой.

– Но которую он ни за что не хочет принять. Он обладает несокрушимой гордостью.

– Скажи лучше – несокрушимым высокомерием, – возразила графиня. – Я знаю это; мне пришлось бороться с этим с того самого дня, когда он вошел к нам в дом. Если бы мой муж не завещал, что он должен учиться и путешествовать вместе с тобой, я никогда не оставляла бы тебя в его обществе. Он никогда не был мне симпатичен. Я не выношу этих холодных, испытующих, настороженных взглядов, которые за всем следят и от которых не может укрыться ничто, даже самое сокровенное.

Эдмунд громко расхохотался.

– Но, мама, ты изображаешь Освальда настоящим сыщиком. Он действительно очень наблюдательный; это видно по его метким замечаниям относительно людей и обстоятельств, совершенно ускользающим от других. Но здесь, в Эттерсберге, это ни к чему; у нас, слава богу, нет никаких тайн.

Графиня склонилась над бумагами, лежавшими на столе, по-видимому, что-то разыскивая среди них.

– Невероятно! Я никогда не могла понять твою слепую привязанность к Освальду. Ты со своим мягким, открытым характером, всецело и безраздельно отдающийся другим, и ледяная замкнутость Освальда! Вы похожи друг на друга, как огонь и вода.

– Может быть, поэтому нас так и тянет друг к другу, – улыбнулся Эдмунд. – Освальд не ласков, я согласен с этим, а со мной в особенности. И тем не менее меня влечет к нему, точно так же и он любит меня, я знаю это.

– Ты думаешь? – холодно спросила графиня. – Ошибаешься. Освальд принадлежит к натурам, ненавидящим тех, от кого они должны принимать благодеяния. Он никогда не простит мне, что мое замужество разрушило их с отцом надежды, и точно так же не простит тебе, что ты стоишь между ним и майоратом. Я знаю его лучше, чем ты.

Эдмунд замолчал; он знал по опыту, что его защита только ухудшит дело, так как здесь говорила материнская ревность, просыпавшаяся каждый раз, как только сын открыто выражал свою симпатию двоюродному брату и товарищу детства. Да и продолжение разговора должно было прекратиться само собой, так как появился его виновник.

Приветствие Освальда было таким же официальным, а ответ тетки таким же холодным, как и вчера; каков бы ни был характер отношений тетки с племянником, утренние приветствия были законом. На этот раз только что оконченное путешествие дало повод к более продолжительной беседе. Эдмунд рассказал несколько приключений; Освальд дополнил и закончил их, и, таким образом, визит, ограничивавшийся обычно двумя-тремя минутами, продолжался более четверти часа.

– Вы оба сильно изменились за эти шесть месяцев, – сказала наконец графиня. – В особенности ты, Эдмунд, с таким смуглым лицом кажешься теперь совсем южанином.

– Меня очень часто принимали за него, – согласился Эдмунд. – В этом отношении я, к сожалению, ничего не унаследовал от моей прекрасной белокурой мамы.

Мать улыбнулась.

– Ну, я думаю, ты мог бы быть доволен тем, что дала тебе природа. На меня ты, во всяком случае, совсем не похож, скорее на отца.

– На дядю? Едва ли! – заметил Освальд.

– Как ты можешь судить об этом? – спросила графиня. – И ты, и Эдмунд были еще мальчиками, когда умер мой муж.

– О, нет, мама, не трудись, пожалуйста, искать какое-нибудь сходство! – вступился Эдмунд. – Я, правда, помню папу очень мало, но ведь у нас есть его большой портрет в натуральную величину. У меня нет ни одной черты, похожей на него. Собственно говоря, это весьма странно, потому что именно в нашем роду фамильное сходство выражается очень резко. Взгляни на Освальда! Истинный Эттерсберг, с головы до пят. Он изумительно похож на старые, висящие в нашем зале портреты предков, у которых из поколения в поколение повторяются те же черты. Бог знает, почему я не удостоился этого исторического фамильного сходства. Что ты так смотришь на меня, Освальд?

Молодой человек действительно испытующе смотрел на двоюродного брата.

– Я нахожу, что ты прав, – ответил он. – У тебя нет ни одной черты Эттерсбергов.

– Это опять одно из твоих необоснованных предположений, – резким тоном сказала графиня. – Такие фамильные черты очень часто отсутствуют в юношеском возрасте, зато тем резче выступают в зрелости. То же самое будет и с Эдмундом.

– Едва ли, – со смехом покачал головой молодой граф. – Я создан совсем из другого материала и часто спрашиваю себя, каким образом я со своею кипучей, подвижной натурой, с этими легкомыслием и отвагой, из-за которых мне так часто читают нотации, попал в этот род, с незапамятных времен отличавшийся предельной серьезностью и рассудительностью и при этом порядочной тупостью и скукой. Освальд был бы гораздо лучшим главой рода, чем я.

– Эдмунд! – воскликнула графиня, однако было неизвестно, относилось ли это восклицание к последней его фразе или вообще к легкомысленному выпаду против предков.

– Ах, да, – промолвил слегка сконфуженный Эдмунд. – Прошу прощения у теней моих пращуров. Видишь, мама, я, к сожалению, ничего не унаследовал от их талантов, даже рассудительности.

– Мне кажется, тетушка думала другое, – спокойно промолвил Освальд.

Графиня закусила губы. На ее лице ясно отразилось, что она снова чувствовала полнейшее отвращение к «холодному, пытливому взору», остановившемуся теперь на ней.

– Бросьте, наконец, этот спор о фамильном сходстве! – оборвала она разговор. – В наследственности бывают как правила, так и исключения. Освальд, мне хочется, чтобы ты посмотрел эти бумаги. Ты ведь юрист. Наш поверенный считает это дело сомнительным, я же думаю, и Эдмунд того же мнения, что мы обязаны довести его до конца. – И она подвинула племяннику бумаги, лежавшие перед ней на столе.

Тот бросил на них беглый взгляд и произнес:

– Ах, вот что! Речь идет о процессе против советника Рюстова из Брюннека.

– Боже мой, неужели эта история еще не окончена? – спросил Эдмунд. – Процесс был начат еще до нашего отъезда.

Освальд насмешливо улыбнулся:

– По-видимому, у тебя довольно свое-образное понятие о продолжительности судебных дел такого рода. Это может длиться годами. Если ты, тетя, позволишь, я возьму бумаги с собой, чтобы просмотреть их по свободе, если только Эдмунд…

– Нет-нет, увольте меня, ради бога! – замахал руками граф. – Я наполовину уже забыл всю эту историю. Этот Рюстов, кажется, женился на дочери дяди Франца и предъявляет теперь права на Дорнау, который дядя в своем завещании отказал мне?

– И вполне справедливо, – заключила графиня, – так как эта свадьба состоялась против его воли. Его дочь своим неравным браком порвала с ним и со своей родней. Вполне естественно, что он совсем лишил ее наследства, и так же естественно, что он, так как в живых не было более близких родственников, захотел присоединить Дорнау к майорату нашего рода и, следовательно, завещал его тебе.

При этом объяснении по лицу Эдмунда пробежала тень недовольства.

– Может быть, все это и так, но для меня это дело крайне неприятно. Для чего мне, владельцу Эттерсберга, обладание еще каким-то Дорнау? Я представляю себя вторгающимся в чужие владения, которые, вопреки всяким семейным разладам и завещаниям, все же принадлежат прямым наследникам. Мне кажется, было бы лучше всего, чтобы было заключено какое-нибудь соглашение.

– Это невозможно, – безапелляционно заявила графиня. – Упрямство Рюстова с самого начала придало делу такое направление, которое исключает всякое соглашение. Тот способ, которым он стал оспаривать завещание, и образ действий, с каким он выступил против тебя, законного наследника, были буквально оскорбительны и всякую уступчивость с нашей стороны делали непростительной слабостью. Кроме того, ты не имеешь права выступать против ясно выраженной воли нашего родственника. Он во что бы то ни стало хотел лишить наследства эту госпожу Рюстов.

– Да ведь ее уже несколько лет как нет в живых, – заметил Эдмунд, – а ее муж не имеет на наследство никаких прав.

– Нет, но он предъявляет иск от имени своей дочери.

Оба молодых человека одновременно взглянули друг на друга, и Эдмунд, словно ужаленный, привскочил на месте.

– Своей дочери? Значит, у него есть дочь?

– Конечно! Девушка лет восемнадцати, насколько я знаю.

– Значит, эта барышня и я – враждующие претенденты на наследство?

– Разумеется! Но что тебя вдруг так заинтересовало?

– Победа, я нашел ее! – воскликнул Эдмунд. – Освальд, ведь это наша вчерашняя очаровательная незнакомка. Вот почему наша встреча показалась ей такой смешной; вот почему она отказалась назвать нам свое имя; вот откуда намек на отношения между нами!.. Все это сходится точь-в-точь! Теперь в этом нет ни малейшего сомнения.

– Не скажешь ли ты мне, наконец, что все это значит? – спросила графиня, очевидно, находившая такое оживление сына весьма не подходящим к случаю.

– Конечно, мама, сейчас же! Мы познакомились вчера с одной молодой особой, или – вернее – я познакомился с ней, потому что Освальд, по своему обыкновению, нисколько не интересовался этим. Ну, зато я старался за нас обоих. – И молодой граф со всеми подробностями начал рассказывать о вчерашнем приключении, откровенно радуясь тому, что открыл инкогнито своей прекрасной незнакомки.

Несмотря на это, ему не удалось вызвать улыбку на лице матери. Она молча слушала его и, когда он закончил свой воодушевленный рассказ, сказала ледяным тоном:

– По-видимому, ты смотришь на эту встречу как на развлечение. Мне на твоем месте она показалась бы очень неприятной. Неприятно сталкиваться с лицами, с которыми находишься во враждебных отношениях.

– Враждебных? – воскликнул Эдмунд. – К восемнадцатилетним девушкам я никогда не отношусь враждебно, а к этой и подавно, хотя бы она даже претендовала на самый Эттерсберг. Я с удовольствием положил бы к ее ногам весь Дорнау, если бы…

– Прошу тебя, Эдмунд, не относиться к это-му с таким легкомыслием, – перебила его графиня. – Я знаю, ты любишь подобные глупости, но речь идет о серьезных вещах. Процесс ведется противниками с ожесточением и враждебностью, исключающими всякие личные отношения. Я надеюсь, что ты поймешь это и будешь решительно избегать дальнейших встреч. Я требую этого.

С этими словами она поднялась и, чтобы сын не сомневался относительно ее крайнего недовольства, вышла из комнаты.

Молодой владелец майората, о высоком положении которого мать напоминала при каждом случае, по-видимому, еще далеко не вышел из-под опеки, так как не пытался возражать ей, хотя процесс касался, собственно, его одного.

– Этого надо было ждать, – промолвил Освальд, когда за графиней закрылась дверь. – Почему ты не замолчал вовремя?

– Да мог ли я знать, что мою откровенность примут так немилостиво? По-видимому, с этим Рюстовом идет настоящая война. Но это не имеет значения, я все-таки отправлюсь в Бруннек.

Освальд уронил бумаги, просмотром которых занялся.

– Не хочешь ли ты нанести визит советнику?

– Конечно, хочу! Неужели ты думаешь, я откажусь от этого очаровательного знакомства, потому что наши адвокаты ведут процесс, который для меня, по существу, в высшей степени безразличен? Наоборот, я воспользуюсь случаем, чтобы представиться моей прекрасной противнице в качестве врага и ответчика. На этих днях я отправлюсь туда.

– Советник вышвырнет тебя за дверь, – сухо заметил Освальд. – Своей невероятной грубостью он известен всем.

– В таком случае тем вежливее буду я! На отца такой дочери я вообще обижаться не могу, да, наконец, и у этого медведя есть же, вероятно, какие-нибудь человеческие чувства. Не смотри так мрачно, Освальд! Может быть, ты ревнуешь? В таком случае ты волен ехать со мной и сам попытать свое счастье.

– Избавь меня от подобных комедий! – холодно ответил Освальд, поднимаясь с места и отходя к окну.

В его движениях и тоне слышалось с трудом скрываемое раздражение.

– Как хочешь! Но еще одно! – Молодой граф внезапно стал серьезным. Озабоченно взглянув на дверь соседней комнаты, он продолжал: – Не рассказывай пока о своих планах на будущее! Почва для них далеко не благоприятна. Я хотел прозондировать ее и облегчить тебе неизбежное объяснение, но это вызвало такую бурю, что я предпочел умолчать о том, что знаю.

– К чему это? В ближайшее время мне придется поговорить об этом с тетей. Я не вижу никакой пользы от отсрочки.

– Ну можешь ты помолчать, по крайней мере, с неделю? – сердито воскликнул Эдмунд. – Моя голова занята сейчас совсем другим, и у меня нет никакой охоты все время быть в качестве ангела-примирителя между тобой и мамой.

– Разве я тебя просил об этом? – спросил Освальд так резко, что граф вздрогнул.

– Освальд, ты заходишь слишком далеко. Правда, я привык к тому, что ты всегда отталкиваешь меня подобным образом, и действительно не понимаю, почему выношу от тебя то, чего никогда не простил бы никому другому.

– Потому что во мне ты видишь униженного, зависимого родственника и чувствуешь себя обязанным быть великодушным по отношению… к бедному двоюродному брату.

В этих словах слышалась такая безграничная горечь, что Эдмунд сразу же успокоился.

– Ты обиделся, – примирительно промолвил он. – И ты прав. Но почему же за вчерашнее ты заставляешь отвечать меня? Я ведь совсем не виноват в этом! Ты знаешь, я не могу серьезно противоречить маме, хотя решительно не согласен с ней. Но в этом случае она уступит; или твои комнаты будут завтра же находиться рядом с моими, или я сам перееду в боковой флигель и поселюсь у тебя, несмотря ни на пыль, ни на летучих мышей.

Горькое выражение исчезло с лица Освальда, и он заговорил мягче:

– Ты, конечно, был бы в состоянии сделать это, но оставь, пожалуйста, Эдмунд! Право, не важно, где я буду жить эти несколько месяцев своего пребывания здесь. Во флигеле очень спокойно и удобно заниматься. Мне там гораздо приятнее, чем здесь, в вашем замке.

– «В вашем замке»! – повторил задетый за живое Эдмунд. – Как будто он не был когда-то родным и тебе! Но ты именно стараешься показать нам, что ты – чужой. На тебе, Освальд, лежит немалая часть вины за те мучительные отношения, которые создались между тобой и моей матерью; ты никогда не выказывал к ней ни расположения, ни уступчивости. Не-ужели ты не можешь пересилить себя?

– Там, где требуется слепое подчинение, твердое нет, даже если бы речь шла о всем моем будущем!

– Ну, в таком случае в самом недалеком будущем нам снова надо ждать семейной сцены! – уныло промолвил Эдмунд. – Значит, ты не хочешь менять комнату?

– Нет!

– Как хочешь! Прощай!

Эдмунд направился к двери, но еще не дошел до нее, как Освальд поспешно вышел из оконной ниши и последовал за ним.

– Эдмунд!

– Ну? – спросил, останавливаясь, граф.

– Я в любом случае останусь в боковом флигеле, но очень благодарен тебе.

Молодой граф улыбнулся.

– Правда? Это почти извинение. Я даже не думал, что ты можешь так тепло благодарить, Освальд. – Он вдруг сердечно положил руку на плечо двоюродного брата. – Правда ли, что ты ненавидишь меня, потому что судьба сделала меня владельцем майората, потому что я стал на пути между тобой и Эттерсбергом?

Освальд посмотрел на него. Это был снова тот же странный, пытливый взгляд, который, казалось, искал что-то в чертах лица молодого графа, но теперь этот взгляд был освещен теплым, искренним чувством.

– Нет, Эдмунд! – последовал его твердый, серьезный ответ.

– Я так и знал, – воскликнул Эдмунд. – Итак, оставим в покое все наши недоразумения! Что же касается нашего дорожного знакомства, то наперед говорю тебе: я сосредоточу всю свою так часто прославляемую любезность, чтобы произвести в Бруннеке небывалый эффект, несмотря на твое мрачное лицо, несмотря на гнев матери. И я произведу его, можешь не сомневаться!

С этими словами он схватил двоюродного брата за руку и со смехом увлек его из комнаты.

Глава 3

Бруннек, владение советника Рюстова, был расположен в двух часах езды от Эттерсберга и уже много лет подряд находился в руках теперешнего своего хозяина. Это было солидное, обширное имение со многими постройками и угодьями. Советник считался первым в округе сельским хозяином, его авторитет в этом деле почитался всеми, а так как он, кроме того, был обладателем одного из прекраснейших имений, то его положение во всей окрестности было весьма влиятельным. С громадными имениями Эттерсбергов Бруннек, конечно, не мог равняться; тем не менее все утверждали, что богатство Рюстова нисколько не уступало богатству его сиятельного соседа. Хозяйственные нововведения, которые он произвел в своем имении и продолжал вводить с неутомимой энергией, с течением времени дали превосходные результаты и значительно увеличили его состояние, между тем как в Эттерсберге все хозяйство было в руках управляющих и велось так безалаберно, что о каком-либо доходе с имений не было и речи.

Как уже было упомянуто, оба семейства были друг с другом в родстве, но эти родственные отношения взаимно отрицались с одинаковыми ожесточением и враждебностью. В своем теперешнем положении советник мог бы с большим правом просить руки графини фон Эттерсберг. Тогда, двадцать с лишком лет тому назад, молодой хозяин, только что намеревавшийся полностью отдаться своему призванию, со своим более чем скромным состоянием был совершенно неподходящим женихом, но любовь молодых людей не заботилась ни о предрассудках, ни о препятствиях. Когда их разлучили, когда все просьбы, всякая борьба оказались бесполезными, Рюстов сумел уговорить свою невесту, достигшую тем временем совершеннолетия, на решительный шаг. Она бежала из родительского дома и против воли отца обвенчалась с избранником своего сердца. Молодая парочка надеялась, что, когда их брак станет совершившимся фактом, прощение последует само собой; но эта надежда не оправдалась. Ни повторявшиеся несколько раз со стороны молодой женщины попытки к сближению и примирению, ни рождение внучки, ни даже изменившееся положение Рюстова, быстро достигшего известности и богатства, не смогли смягчить отцовский гнев. Он всецело зависел от своей родни, презиравшей мещанский брак.

Госпожа Рюстов умерла, не помирившись с отцом, а с ее смертью вообще исчезла всякая возможность к примирению. Следствием этого явилось упомянутое ныне завещание, в котором не говорилось ни о внучке, ни о ее матери и по которому Дорнау переходило к старшему в роде, владельцу майората. Это завещание было обжаловано Рюстовым, протестовавшим против отрицания своего брака и желавшим добиться признания своей дочери полноправной внучкой и законной наследницей деда. Совершенно безнадежным процесс назвать было нельзя, так как покойный упустил из виду и точно и определенно не выразил свою волю о лишении наследства. Он довольствовался лишь тем, что считал свою внучку просто не существующей и сообразно с этим распорядился своим состоянием. Эта и некоторые другие юридические оплошности, выяснившиеся впоследствии, делали завещание спорным. Исход дела был, во всяком случае, весьма проблематичным, и адвокатам обеих сторон предоставлялась хорошая возможность изощряться в остроумии и демонстрировать свою сообразительность.

Господский дом в Бруннеке не был ни так обширен, ни так великолепен, как графский замок в Эттерсберге, но старое и вместительное здание все-таки производило весьма внушительное впечатление. Во внутреннем убранстве не было никакой роскоши, но оно вполне соответствовало положению и состоянию владельца. В большой комнате, выходившей на балкон, где обычно собиралась вся семья, сегодня сидела пожилая дама и просматривала хозяйственные счета. Это была старая родственница хозяина, уже восемь лет (со дня смерти жены Рюстова) исполнявшая обязанности хозяйки и заменяющая его дочери мать.

Склонившись над столом, она внимательно изучала счета, делая на них различные пометки, как вдруг стремительно открылась дверь и в комнату поспешно вошел сам советник.

– Черт бы побрал всякие процессы, акты и суды вместе с господами адвокатами! – воскликнул он, с такой силой хлопая дверью, что его родственница вздрогнула.

– Но, Эрих, как вы можете так пугать меня! С тех пор как начался этот несчастный процесс, с вами нет никакого сладу. Неужели вы не можете потерпеть до конца?

– Потерпеть? – с едкой усмешкой повторил Рюстов. – Хотел бы я видеть того, кто здесь не потеряет терпения! Эти вечные отсрочки, вечные протесты и апелляции. Над каждой буквой завещания они ломают голову, рассуждают, доказывают, и при всем том дело стоит на той же точке, что и полгода назад!

С этими словами он плюхнулся в кресло.

Эрих Рюстов был еще полон сил и здоровья, и по его теперешнему виду можно было судить, как он был красив в молодости. Правда, теперь его лоб и лицо были изборождены морщинами и носили на себе следы забот и треволнений трудовой жизни.

– Где Гедвига? – спросил он после небольшой паузы.

– Час тому назад уехала верхом, – ответила старушка, снова принимаясь за работу.

– Верхом? Да ведь я же запретил сегодня кататься. При внезапно наступившей оттепели дороги небезопасны, а в горах еще лежит глубокий снег.

– Совершенно верно, но ведь вам известно, что Гедвига всегда делает все наоборот.

– Да, это удивительно; она именно так делает, – подтвердил помещик, который, казалось, находил это только странным и не гневался из-за этого, как обычно по любому поводу.

– Это вы воспитали девочку совершенно независимой. Сколько раз я просила вас хоть на два, на три года отдать Гедвигу в какой-нибудь институт, но ведь вас никак нельзя было уговорить разлучиться с ней.

– Потому что я не желал, чтобы она стала чужой мне и своей родине. Я достаточно держал для нее здесь, в Бруннеке, всяких учителей и воспитательниц, и она превосходно всему научилась.

– О, да, конечно, во всяком случае, она великолепно умеет тиранить вас и весь Бруннек.

– Ах, да не причитайте вы постоянно, Лина! – сердито проговорил Рюстов. – Вы всегда находите в Гедвиге что-нибудь дурное. То она для вас слишком легкомысленна, то недалекая, то недостаточно чувствительна. Для меня она хороша! Я хочу иметь свежего, жизнерадостного, здорового ребенка, а не чувствительную даму «с настроениями» и «нервами».

Говоря это, он многозначительно посмотрел на Лину, но она ответила ему в том же тоне:

– Ну, я думаю, что в Бруннеке можно от них отвыкнуть, вы сами об этом очень заботитесь.

– Да, за эти восемь лет ваши нервы полностью успокоились, – с нескрываемым удовольствием промолвил Рюстов. – Но чувствительность у вас еще осталась. Как вы расчувствовались третьего дня, когда Гедвига по всем правилам отказала вашему протеже, барону Зандену!

Лицо старушки побагровело от гнева.

– Ну, зато тем бесчувственнее была Гедвига. Она высмеяла предложение, которое всякая другая девушка хотя бы выслушала серьезно. Бедный Занден! Он был в полном отчаянии.

– Он утешится, – решил Рюстов. – Во-первых, я думаю, что как его страсть, так и его отчаянье относились больше к моему Бруннеку, чем к моей дочери. Ее приданое как раз подошло бы ему, чтобы спасти его обремененное долгами имение. Во-вторых, он сам виноват, что получил отказ; мужчина должен знать, на что может рассчитывать, прежде чем идти на решительное объяснение. А в третьих, я вообще не дал бы своего согласия на этот брак, потому что не хочу, чтобы Гедвига вышла за аристократа. Я уже достаточно испытал на своей собственной женитьбе. Из всего знатного общества, терзающего вас своими посещениями, никто, говорю я вам, никто не получит моей дочери. Я сам выберу ей мужа, когда подойдет время.

– И вы думаете, что Гедвига станет ждать? – насмешливо спросила старушка. – До сих пор все женихи были ей безразличны, но как только она почувствует влечение, так и не подумает спрашивать, принадлежит ее суженый к аристократии или нет; она поступит наперекор убеждениям своего отца, а вы, Эрих, как и всегда, подчинитесь воле своей любимицы.

– Лина, не сердите меня! – воскликнул Рюстов. – Вы, кажется, думаете, что я ни в чем не могу противоречить моей дочери?

Он грозно посмотрел на свою родственницу, но она глядела на него безбоязненно.

– Ни в чем! – уверенно ответила она, собрала свои бумаги и вышла из комнаты.

Рюстов был вне себя, может быть, именно потому, что не мог оспаривать справедливость этого утверждения. Быстрыми шагами он метался по комнате и на повороте столкнулся с лакеем, вошедшим в комнату с визитной карточкой.

– Что там такое? Опять какой-то визит? – С этими словами Рюстов взял карточку, но от удивления чуть не выронил ее. – Эдмунд граф фон Эттерсберг! Что это значит?

– Граф желает лично видеть вас, – доложил слуга.

Рюстов снова взглянул на карточку. Как ни непонятно было само по себе это посещение, ему не оставалось ничего другого, как принять этот странный визит.

Как только слуга вышел, появился молодой граф и с такой непринужденностью и уверенностью поклонился до сих пор совершенно незнакомому хозяину, как будто этот визит был чем-то вполне естественным.

– Вы, конечно, разрешите мне, господин советник, лично познакомиться с моим ближайшим соседом? Я бы уже давно сделал это, но занятия и путешествие вынуждали меня отсутствовать в Эттерсберге. Я бывал там всегда очень недолго и лишь теперь в состоянии заполнить пробел.

В первое мгновение Рюстов был настолько ошеломлен такой манерой держаться, что сразу не мог даже рассердиться. Он промычал что-то вроде приглашения садиться. Эдмунд сразу же, не задумываясь, воспользовался этим, и так как его противник не обнаруживал никакого желания начать беседу, он взял этот труд на себя и начал говорить о хозяйстве в Бруннеке, познакомиться с которым желал уже давно.

Между тем Рюстов успел смерить гостя взглядом с головы до ног и пришел к убеждению, что вся его внешность очень мало соответствовала хозяйственным интересам. Поэтому он довольно невежливым вопросом прервал восторженные излияния Эдмунда.

– Могу я спросить, граф, чем обязан честью вашего посещения?

Эдмунд увидел, что должен изменить план нападения. Обычная вежливость здесь не годилась; молодой граф был наслышан о грубости Рюстова и подготовился к этому.

– Кажется, вы не особенно доверяете моим хозяйственным способностям? – с наилюбезнейшей улыбкой промолвил он.

– А вы, кажется, совсем забыли, что мы не только соседи, но, самое главное, и противники в судебном процессе, – возразил Рюстов, начинавший раздражаться.

Эдмунд небрежно играл хлыстом.

– Ах, да! Вы подразумеваете этот скучный процесс из-за Дорнау?

– Скучный? Вы хотите сказать, бесконечный, это будет вернее. Ведь дело известно вам так же хорошо, как и мне.

– Нет, оно мне совершенно неизвестно, – с величайшей непринужденностью сознался Эдмунд. – Я знаю только, что дело касается завещания моего дяди, отказавшего мне Дорнау, которое вы оспариваете. Я получил бумаги из суда, целые тома, но совсем их не рассматривал.

– Но, граф, ведь вы же ведете процесс! – воскликнул Рюстов, которому такая беспечность была непонятна.

– Простите, пожалуйста, его ведет мой поверенный, – возразил Эдмунд, – и он полагает, что я обязан во что бы то ни стало исполнить волю своего дяди. Лично я к обладанию Дорнау отношусь совершенно безразлично.

– Не думаете ли вы, что им дорожу я? – резко спросил Рюстов. – Мой Бруннек стоит полудюжины таких имений, а моя дочь вовсе не нуждается в дедовском наследстве!

– Так из-за чего же мы тогда спорим? Если дело обстоит так, то можно было бы заключить какое-либо соглашение, которое удовлетворило бы обе стороны…

– Не желаю я никакого соглашения! – неистово воскликнул советник. – Для меня важно не наследство, а принцип, и за него я буду бороться до конца. Если бы мой тесть категорически высказался за лишение наследства – прекрасно! Мы поступили против его воли – он имел право лишить нас наследства. Я не стал бы оспаривать его. Но того, что он самым обидным образом не признавал моего брака, словно тот был незаконным, что ребенка от этого брака он не признавал своей внучкой, я и находясь в гробу никогда не прощу ему и против этого протестую. Брак должен быть признан назло именно тем, кто его отрицал; моя дочь должна быть признана законной и единственной наследницей, и вот, когда суд вынесет этот неоспоримый приговор, тогда пусть Дорнау летит ко всем чертям или в майоратное владение вашей семьи.

«Вот когда начинает прорываться его грубость!» – подумал граф, которого эта сцена очень забавляла.

Он явился с твердым намерением ни за что не обижаться на Рюстова, а потому, приняв и этот выпад с юмором, ответил как нельзя более вежливо:

– Вы изволили привести весьма лестное сопоставление, дорогой сосед. Что Дорнау полетит ко всем чертям – едва ли вероятно; отойдет ли он к Эттерсбергу или Бруннеку, нам придется обождать; ведь это дело суда. Откровенно признаюсь вам, что мне весьма любопытно узнать, какое мудрое решение вынесут господа судьи.

– Ну, я должен сказать, что такого отношения к делу мне еще не приходилось встречать, – заявил изумленный Рюстов.

– Но почему же? Вы боретесь, как сказали сами, только из-за принципа; я, со своей стороны, выступаю лишь представителем воли своего родственника. Мы одинаково не заинтересованы в этом обстоятельстве. Итак, предоставим нашим адвокатам вести процесс с Божьей помощью дальше! Это нисколько не мешает нашим добрососедским отношениям.

Рюстов уже намеревался энергично отклонить эти «добрососедские отношения», как вдруг дверь распахнулась, и на пороге появилась его дочь. Девушка в облегающем костюме для верховой езды, с раскрасневшимся от быстрой езды лицом казалась сегодня еще очаровательнее, чем недавно в зимнем костюме. То же самое нашел и Эдмунд, вскочивший с места гораздо поспешнее, чем этого требовала обычная вежливость. Гедвига, вероятно, уже узнала от слуги, кто находился у отца, и, нисколько не удивляясь, полуофициальным кивком ответила на поклон графа; но веселый огонек, сверкнувший в ее глазах, показал ему, что она, так же как и он, не забыла их встречи. Волей-неволей советник должен был снизойти до представления, а тон его голоса, когда он произносил до сих пор ненавистное имя Эттерсбергов, показывал, что носитель его, несмотря на все, уже приобрел некоторый шанс.

– Я лишь недавно узнал, кого послала мне судьба в противники по процессу, – обратился Эдмунд к молодой девушке, – поэтому поспешил представиться вам в качестве врага и противника.

– Следовательно, вы явились в Бруннек, чтобы ознакомиться с местоположением неприя-теля? – спросила Гедвига, переходя на задорный тон.

– Непременно! В силу действующих обстоятельств это моя обязанность. Ваш батюшка уже простил мне вторжение на вражескую территорию. Очень может быть, что я могу надеяться на то же самое и от вас, хотя недавно вы решительно отказались назвать мне свое имя.

– Что такое? – вмешался Рюстов. – Ты знаешь графа?

– Конечно, папа, – нисколько не смущаясь, ответила Гедвига. – Ведь тебе уже известно, что, возвращаясь из города, я вместе с Антоном чуть не застряла в снегу; я рассказывала тебе о двух незнакомцах, с помощью которых мы выбрались из ущелья.

Только теперь советнику стало понятно, откуда у его молодого гостя появилось добрососедское расположение. До сих пор он тщетно ломал над этим голову; но и это открытие, по-видимому, не очень его обрадовало, потому что он ответил дочери довольно недружелюбно:

– Так, значит, это был граф Эттерсберг! Почему же ты скрыла от меня его имя?

– Потому что знала твое предубеждение, папа, – звонко расхохоталась Гедвига. – Я думаю, что если бы нас застигла какая-нибудь лавина, ты не простил бы мне, что меня засыпало вместе с одним из Эттерсбергов.

– На наших дорогах лавин не бывает, – нахмурился Рюстов, которому очень не нравилась эта веселость.

– О, нет, нечто подобное случилось недавно в долине, – вмешался Эдмунд. – Уверяю вас, положение было очень опасным. Я был очень счастлив предложить фрейлейн Гедвиге свою помощь.

– Но, граф, ваша помощь выражалась лишь в том, что вы почти все время стояли на подножке кареты, – насмешливо возразила девушка. – Ваш молчаливый спутник вызволил нас из беды. Он, – она немного замялась, – конечно, не приехал с вами.

– Освальд не знает, что я как раз сегодня поехал в Бруннек, – сознался Эдмунд. – Он, несомненно, будет упрекать меня за то, что я лишил его счастья…

– О, пожалуйста, не трудитесь убеждать меня! – перебила его девушка, делая недовольную гримасу и надменно закидывая голову. – Я уже достаточно познакомилась с вежливостью вашего двоюродного брата и совсем не горю желанием возобновить наше знакомство.

Эдмунд не обратил внимания на раздраженный тон этих слов. Он находил вполне естественным, что забыли об угрюмом необщительном Освальде, в то время когда он, граф Эттерсберг, расточал всю свою любезность и делал это с такой непринужденностью, что его обаянию поддался даже Рюстов. Правда, он противился этому изо всех сил, старался сохранить свое недовольство и различными едкими замечаниями давал понять это, но ни то ни другое ему не удавалось: и характер, и внешность молодого графа с каждой минутой все больше и больше захватывали его. Эдмунд старался уничтожить создавшееся против него предубеждение; он блистал остроумием, очаровывал разговором и был бесконечно любезен. Недружелюбно настроенный помещик был побежден раньше, чем отдал себе в этом отчет; под конец он совсем забыл, с кем имеет дело, и когда наконец Эдмунд собрался уходить, случилось нечто невероятное – Рюстов проводил его и на прощанье даже пожал руку.

Он опомнился лишь возвратившись в комнату, и к нему вернулось прежнее раздражение. Когда же помещик увидел, что Гедвига, стоя на балконе, отвечала на прощальный привет графа, буря разразилась вовсю.

– Ну, это переходит всякие границы. Такую наглость мне еще не приходилось встречать! Этот граф запросто является сюда, разыгрывает сплошную любезность, к процессу относится как к пустяку, говорит о соглашении, о дружеских чувствах, о чем угодно, очаровывает своими манерами, так что не успеваешь опомниться… В другой раз я этого не допущу. Если он пожалует снова, я прикажу ответить, что меня нет дома.

– Ты этого не сделаешь, папа, – сказала Гедвига, подойдя к нему и ласково обнимая за шею. – Для этого он слишком понравился тебе самому.

– Да? Кажется, и тебе тоже? – Отец окинул ее критическим взглядом. – Ты думаешь, я не знаю, что привело этого молодого человека в Бруннек? Ты думаешь, я не заметил, как он поцеловал твою руку на прощанье? Но подобные вещи я запрещаю вам навсегда. Ни с каким Эттерсбергом я не желаю иметь дела; я слишком хорошо знаю это общество. Высокомерие, себялюбие, безрассудное упрямство – вот отличительные черты этого рода; все они одним миром мазаны.

– Неправда, папа! – решительно заявила Гедвига. – Моя мать также была из Эттерсбергов, а ты был с ней очень счастлив!

Это замечание было столь веским, что Рюстов немного опешил.

– Так она была исключением, – нашелся он наконец.

– Мне кажется, что граф Эдмунд также исключение, – доверчивым тоном промолвила Гедвига.

– Да? Тебе так кажется? В свои восемнадцать лет ты удивительно разбираешься в людях! – воскликнул советник и стал читать дочери нотацию.

Гедвига слушала отца с таким видом, который ясно доказывал, что для нее этот разговор в высшей степени безразличен, и если бы отец мог прочитать ее мысли, он, наверное, снова нашел бы очень «удивительным», что она и на этот раз предполагала сделать обратное тому, что ей было приказано.

Глава 4

Март и даже большая часть апреля уже прошли, и снежные метели и холода окончились. Тем не менее весна еще не наступила. Все вокруг было пусто и голо, а тепла и солнечного света не было и в помине.

Во враждебных отношениях между Эттерсбергом и Бруннеком на первый взгляд ничего не изменилось. Процесс шел своим чередом; каждая сторона отстаивала свою точку зрения. Графиня приводила доказательства от имени своего сына, для которого это дело по-прежнему не представляло ни малейшего интереса, а Рюстов выступал представителем своей несовершеннолетней дочери, у которой вообще не могло быть еще своего мнения.

Но эти два главных лица, которые, собственно, вели друг с другом процесс, держали себя далеко не так пассивно, как это казалось, и с величайшим упорством отстаивали свои права, не подозревая, какой сюрприз готовился тем временем.

Последние недели Рюстов вообще не жил в Бруннеке. Участие в одном крупном промышленном предприятии требовало его продолжительного присутствия в городе.

Когда по прошествии недели граф Эттерсберг нанес повторный визит в Бруннек, он уже не застал там хозяина; но Гедвига с теткой были дома, и Эдмунд не преминул явиться к дамам. За вторым визитом вскоре последовали третий и четвертый, и с тех пор стали происходить удивительные «случайные» встречи: всякий раз, как обе дамы выезжали на прогулку, в гости или с визитом, молодой граф непременно встречался с ними на дороге. Это всегда давало повод к более или менее продолжительной беседе. Короче говоря, добрососедские отношения все больше и больше налаживались.

Рюстов, конечно, ничего об этом не знал. Его дочь не находила нужным в своих письмах упоминать о подобных обстоятельствах, а Эдмунд придерживался такой же тактики по отношению к матери. Правда, своему двоюродному брату он с восторгом рассказал о своем первом «вторжении на вражескую территорию», но так как Освальд сделал ему несколько резких замечаний и нашел неудобными близкие отношения с обитателями Бруннека в продолжение всего процесса, то и он не был удостоен посвящения в дальнейшее их развитие.

Был конец апреля. В один довольно прохладный и пасмурный день граф Эттерсберг и Освальд шли через лес. Это, по-видимому, не была прогулка, так как они внимательно осматривали окрестности, и Освальд настойчиво повторял брату:

– Вот полюбуйся на своих лесничих! Прямо-таки невероятно, как здесь хозяйничают в последние годы; они наполовину вырубили лес. Не понимаю, как это тебе не бросилось в глаза; ты ведь почти каждый день ездишь верхом.

– Ну, я не обращал на это внимания, – сказал Эдмунд. – Ты прав, это действительно наводит на грустные размышления, но управляющий утверждает, что только таким образом он мог покрыть расходы.

– Управляющий может утверждать что угодно, а так как он у твоей матери в большой милости, то она слепо доверяет ему.

– Я поговорю об этом с мамой, – заявил молодой граф. – Собственно, было бы лучше, если бы это сделал ты. Ты умеешь объяснить и лучше, и убедительнее меня.

– Ты знаешь, что я никогда не лезу со своими советами к твоей матери, – холодно возразил Освальд. – Да и она приняла бы их как неуместное вторжение в ее дела и непременно отвергла бы.

Эдмунд промолчал, он чувствовал справедливость этих слов.

– Ты считаешь управляющего нечестным? – после непродолжительного молчания спросил он.

– Нет, но совершенно бездарным. Он не умеет ни распоряжаться, ни организовывать. То же, что ты видишь в лесу, происходит и во всем хозяйстве. Каждый из служащих хозяйничает по-своему, и если так будет продолжаться, от всех твоих имений вскоре и следа не останется. Взгляни на Бруннек, как там поставлено дело! Советник извлекает из одного своего имения столько же, сколько ты изо всех своих поместий, а в Эттерсберге имеются еще и другие источники доходов. До сих пор ты должен был полагаться на других, но теперь сам здесь и можешь взять управление имениями в свои руки. Теперь необходимо энергично взяться за них.

– Чего только ты не узнал за эти шесть недель! – с искренним изумлением промолвил Эдмунд. – Если дело находится в таком положении, то я, конечно, энергично возьмусь за него. Только бы мне узнать, с чего, собственно, нужно начать.

– Сначала уволь всех служащих, которые оказались неспособными, и замени их лучшими! Боюсь только, что тебе придется поменять весь состав.

– Ради бога, нет! Недовольства и неприятностей не оберешься! Я терпеть не могу новых людей, да, кроме того, пройдут месяцы, пока они привыкнут к новой работе. А я тем временем должен буду все взять на себя.

– На то ты и хозяин. По крайней мере, ты можешь тогда приказывать.

Эдмунд засмеялся:

– Да, если бы у меня была твоя страсть командовать, а в придачу и твой талант! Ты за месяц совершенно преобразил бы Эттерсберг, а за три года создал бы из него такое же образцовое хозяйство, как Бруннек. Если бы ты, по крайней мере, остался со мной, Освальд, у меня была бы тогда поддержка. Но ты во что бы то ни стало хочешь уехать осенью, и я останусь один с ненадежными или чужими людьми. Прекрасная перспектива! Я еще не вступил во владение майоратом, а он уже стал для меня мукой.

– Но судьба сделала тебя хозяином майората, – насмешливо сказал Освальд, – значит, ты должен нести это тяжелое бремя. Повторяю, Эдмунд, используй последнюю возможность что-нибудь сделать здесь. Обещай мне, что сразу же примешься за работу!

– Да, конечно, непременно, – воскликнул молодой граф, которому этот разговор, видимо, наскучил, – как только у меня будет время; теперь же голова у меня занята совсем другим.

– Более важным, чем процветание или гибель твоих имений?

– Может быть! Но теперь я должен идти. Ты отсюда вернешься домой?

Этот вопрос был несколько странен, но Освальд не обратил на него внимания.

– Конечно!.. Разве ты не пойдешь со мной?

– Нет, мне надо сходить к лесничему. Он взял к себе для дрессировки мою Диану; я должен посмотреть.

– Неужели это так необходимо сейчас? – удивленно спросил Освальд. – Ты ведь знаешь, что сегодня из города приедет твой поверенный на совещание с тобой и твоей матерью, и ты обещал быть дома вовремя.

– О, до того времени я успею вернуться, – сказал Эдмунд. – Прощай, Освальд! Не делай такого мрачного лица. Обещаю тебе, что завтра или послезавтра я обязательно поговорю с управляющим. Во всяком случае, это произойдет на днях.

Затем он свернул на тропинку и вскоре исчез за деревьями. Освальд угрюмо смотрел ему вслед.

– Ни завтра, ни послезавтра ничего не изменится и вообще никогда. Опять у него в голове разные глупости, из-за них весь Эттерсберг может пойти прахом. Собственно, что мне за дело до этого? – По лицу молодого человека пробежало выражение глубокой горечи. – Я чужой был и останусь таковым. Если Эдмунд ничего не хочет слушать, пусть и отвечает за последствия! Я не буду больше беспокоиться.

Но сказать было легче, чем сделать. Взгляд Освальда непрестанно возвращался к безжалостно вырубленному лесу. Его гнев по поводу такого опустошения не улегался, и, собираясь вернуться домой, он поднялся в гору, чтобы взглянуть на другую часть леса. Здесь тоже не было ничего утешительного; тут также повсюду похозяйничал топор, и только наверху кончалось это варварство. Но там начинались уже владения Бруннека, где, конечно, все выглядело гораздо лучше.

Сначала только ради сравнения Освальд вступил в чужие владения, но при виде этого роскошного, заботливо ухоженного леса его недовольство возросло еще больше. Со дня смерти старого графа все имения Эттерсберга находились в руках служащих. Графиня, окруженная богатством и роскошью с первых же дней своего замужества, считала вполне естественным, что все хозяйство ведут подчиненные и почти не посвящают в него хозяев. Кроме того, все в доме было поставлено на широкую ногу; для этого были необходимы средства, и хозяева добывали их любыми путями. Брат графини, опекун Эдмунда, жил в столице, где занимал высокий пост, и был очень занят своей службой. Он вообще вмешивался в дела только в особых случаях, когда сестра просила его совета или помощи. Правда, с совершеннолетием Эдмунда это должно было закончиться, но чего можно было ждать от молодого хозяина, он показал сейчас. Освальд без огорчения не мог смотреть на то, как одно из самых богатых во всей стране имений вследствие беззаботности и равнодушия своих владельцев шло к неминуемой гибели. Сознание этого было для него настолько тяжелым, что ему казалось, будто немедленное энергичное вмешательство могло бы еще все спасти. Через пару лет будет, пожалуй, слишком поздно.

Задумавшись, молодой человек все больше углублялся в лес, но наконец остановился и взглянул на часы. Прошло больше часа, как он расстался с Эдмундом, который уже давно должен был находиться на пути к дому. Освальд также решил вернуться, но выбрал для этого другую, более дальнюю дорогу. Ему незачем было торопиться; его присутствие на совещании не было ни необходимым, ни желательным.

Должно быть, странные мысли роились в голове молодого человека, когда он медленно брел по тропинке. Он уже давно не думал ни о лесничих, ни об управлении имением. Его лоб грозно хмурился, а на лице было такое угрюмое, неприязненное выражение, словно он готовился к сражению с целым светом. Это было мрачное раздумье, беспокойно сосредоточившееся на одной мысли; он тщетно старался освободиться от него, но оно все больше и больше овладевало им.

– Не хочу я больше думать об этом, – промолвил наконец Освальд вполголоса. – И почему только меня постоянно преследует это несчастное подозрение, от которого я не могу отделаться? У меня нет никаких доказательств, которые подтверждали бы его, а тем не менее оно отравляет каждый час, каждый миг моей жизни. Прочь, прочь!

Он провел рукой по лбу, словно желая прогнать мучительные думы, и быстрее пошел по дороге, выходившей из леса. Через некоторое время он вышел на открытый холм, но остановился как вкопанный при виде совершенно неожиданного зрелища, представившегося его глазам.

Не дальше как в двадцати шагах на опушке леса на траве сидела какая-то девушка. Она сняла с себя шляпу, так что можно было свободно видеть ее лицо, а кто хоть однажды видел это очаровательное личико с сияющими темными глазами, тот не так легко мог его забыть. Это была Гедвига Рюстов, а рядом с ней в довольно непринужденной позе сидел граф Эдмунд. Оба были заняты оживленной беседой, но она, по-видимому, не была ни серьезной, ни содержательной. Скорее это была все та же игра слов, которую они вели при первой встрече, смех и шутки без конца, только сегодня это имело вид очень тесной близости. Эдмунд шутливо взял шляпу из рук девушки и бросил ее на траву, между тем как сам овладел ее руками и стал неистово их целовать, а Гедвига и не думала возражать, словно это было вполне естественно.

В течение нескольких минут Освальд стоял неподвижно, глядя на обоих, а затем повернулся, желая уйти незамеченным. Однако треск сломавшейся под его ногой ветки выдал его присутствие. Гедвига и Эдмунд подняли глаза, и последний, быстро вскочив, воскликнул:

– Освальд!

Молодой человек, убедившись, что бегство невозможно, приблизился к парочке.

– Это ты! – промолвил Эдмунд таким тоном, в котором слышались смущение и досада. – Откуда ты взялся?

– Из леса! – кратко ответил тот.

– Но ведь ты хотел сразу же вернуться домой?

– А ты хотел отправиться к лесничему, дом которого находится в совершенно противоположном направлении.

Молодой граф прикусил губу. Он, по-видимому, понимал, что его свидание с Гедвигой нельзя было назвать случайным; кроме того, его страстные поцелуи, несомненно, были замечены Освальдом. Поэтому он старался как можно изворотливее выпутаться из неловкого положения.

– Ты ведь уже знаком с фрейлейн Рюстов с нашей первой встречи, – непринужденно произнес он, – следовательно, мне нечего представлять тебя.

Освальд холодно поклонился девушке, а затем произнес:

– Прошу извинить меня, что помешал; это произошло совершенно невольно с моей стороны. Я никоим образом не мог предполагать, что здесь встречу брата. Поэтому вы разрешите мне сразу же удалиться?

Гедвига тоже встала. Неловкость положения она, очевидно, ощущала сильнее, чем Эдмунд, потому что ее лицо было залито краской смущения, а глаза опущены. Лишь ледяной тон вежливой по форме фразы Освальда, обращенной к ней, заставил ее поднять глаза. Их взгляды встретились, и девушка, должно быть, прочитала в глазах Освальда что-то очень оскорбительное, так как ее темно-синие глаза засверкали, а в голосе, только что звеневшем веселым смехом, послышались гневные нотки.

– Господин фон Эттерсберг, я прошу вас остаться!

Освальд, намеревавшийся уйти, удив-ленно остановился. Гедвига стояла рядом с Эдмундом и, положив свою руку на его, промолвила:

– Эдмунд, ты не отпустишь так своего брата. Ты обязан дать ему необходимые разъяснения сразу же, не сходя с места! Ты видишь, что он заблуждается!

Услышав это «ты», Освальд невольно отступил назад. Но и Эдмунд, казалось, был крайне изумлен этим энергичным, почти повелительным тоном, который он, несомненно, слышал из этих уст впервые.

– Но, Гедвига, ты же сама велела мне молчать, – промолвил он, – иначе я никогда не скрыл бы от Освальда нашей любви. Ты права, мы должны посвятить его в нашу тайну, иначе мой ментор в состоянии прочитать и тебе, и мне строгую нотацию. Итак, пусть представление состоится по всем правилам. Освальд, это моя невеста и твоя будущая двоюродная сестра, которую я поручаю твоим родственным чувствам любви и уважения.

Молодой граф и при этом представлении не оставил своего шутливого тона, но Гедвига, раньше готовая вторить ему, теперь была, по-видимому, очень им недовольна. Она молча стояла рядом с женихом и напряженно смотрела на все еще молчавшего будущего родственника.

– Ну? – удивленно спросил Эдмунд, обиженный этим молчанием. – Что же ты не поздравляешь нас, Освальд?

– Во-первых, я должен извиниться, – сказал тот, обращаясь к девушке. – К этой новости я, конечно, совершенно не был подготовлен.

– В этом ты сам виноват, – засмеялся Эдмунд. – Зачем ты так сурово принял мой рассказ о моем первом посещении Бруннека? У тебя были все основания стать моим поверенным. Не правда ли, Гедвига, не везет нам с нашим свиданием? Сегодня мы впервые встретились с глазу на глаз не под теплым крылышком тети Лины, и нас сразу же застал этот Катон, на лице которого при виде того, как я поцеловал твою руку, настолько отчетливо отразился ужас, что мы немедленно должны были успокоить его, объявив о нашей помолвке. Надеюсь, Освальд, теперь ты возьмешь назад свою дерзкую фразу относительно того, что помешал нам, и вообще мы ждем от тебя поздравлений.

– Желаю тебе счастья. – Освальд пожал протянутую ему руку двоюродного брата и добавил, обращаясь к Гедвиге: – И вам также.

– Ой, как сухо! – воскликнул Эдмунд. – Неужели и ты хочешь записаться в ряды наших противников? Этого еще недоставало! С нас довольно предстоящего возмущения наших родителей. Буря надвигается с обеих сторон, и ты необходим мне по крайней мере как союзник.

– Ты знаешь, что у тетушки я не пользуюсь никаким авторитетом, – спокойно проговорил Освальд. – В этом случае ты должен положиться исключительно на свои силы. Но именно поэтому теперь тебе необходимо было бы избегать всяких поводов к стычкам с матерью, а это обязательно случится, если ты пропустишь сегодняшнее совещание. Твой поверенный, конечно, уже в Эттерсберге, а тебе до замка, по крайней мере, целый час ходьбы. Простите, – обратился он к девушке, – но я должен напомнить брату об одной обязанности, явно им забытой.

– У тебя совещание? – спросила Гедвига, став удивительно молчаливой.

– Да, по поводу Дорнау, – засмеялся Эд-мунд. – Мы из-за него все еще воюем друг с другом. С тобой я, конечно, забыл и о процессе, и о всяких совещаниях; счастье, что Освальд напомнил мне о них. Волей-неволей мне придется сегодня с мамой и адвокатом ломать голову над тем, как нам отсудить у противника Дорнау. Они и не подозревают, что мы оба покончили с процессом не совсем, правда, обычным, но в высшей степени практичным путем – нашей предстоящей свадьбой.

– А когда они узнают об этом? – спросил Освальд.

– Едва лишь мне станет известно, как отнесется к делу отец Гедвиги. Он возвратился вчера, и именно поэтому мы должны были на-едине обсудить план своих дальнейших действий. Но это не удастся, и нам придется открыть нашу тайну. Эттерсберг и Бруннек придут, конечно, в ужас и в течение некоторого времени будут разыгрывать роли Монтекки и Капулетти, но мы позаботимся о том, чтобы драма не имела печального исхода, а окончилась веселой свадьбой.

В словах молодого графа было столько веселого задора, а улыбка, которой ему ответила Гедвига, была полна такой уверенности в победе, что видно было, насколько не принималось в расчет мнение родителей. Юная парочка была полностью убеждена в своей власти над отцом и матерью.

– А теперь мне необходимо домой, – воскликнул Эдмунд. – Это верно, я не имею права вызывать недовольство мамы и не должен заставлять ее ждать. Прости, Гедвига, что я не провожу тебя через лес! Вместо меня это сделает Освальд. Ты вообще должна познакомиться с ним поближе, как с родственником; он не всегда бывает так молчалив, как при первой встрече. Освальд, торжественно поручаю свою невесту под твое покровительство. Итак, прощай, моя ненаглядная Гедвига!

Он нежно поцеловал руку невесты, кивнул брату и поспешно пошел по тропинке.

По-видимому, оставшиеся вовсе не были приятно поражены заявлением Эдмунда и далеко не так скоро, как он предполагал, нашли тон родственной доверчивости.

– Из своих отношений с вами мой двоюродный брат делал такую тайну, – начал, наконец, Освальд, – что сегодняшнее ее открытие чрезвычайно поразило меня.

– Вы показали это очень наглядно, – ответила Гедвига. Удивительно, как гордо и уверенно могла она говорить, когда была действительно сердита.

Освальд медленно приблизился к ней:

– Вы обиделись, и вы правы, но в этом больше виноват Эдмунд. Я никогда не мог подумать, что свою невесту, свою будущую жену он поставит в настолько неловкое положение, чтобы я мог, хотя и невольно, оскорбить вас.

Гедвига снова густо покраснела:

– Упрек вы адресуете Эдмунду, а относиться он должен ко мне; ведь я сама в этом виновата. Что это было неосторожно, я поняла по вашему взгляду и тону.

– Я уже раз попросил прощения, – серьезно сказал Освальд, – и повторяю эту просьбу снова. Но посудите сами, как отнесся бы к этому свиданию любой посторонний человек, которому нельзя было бы так быстро, как мне, все объяснить! Я остаюсь при своем мнении: мой двоюродный брат не должен был допускать этого.

– Эдмунд постоянно называл вас своим ментором, – с нескрываемым раздражением вырвалось у Гедвиги. – По-видимому, вы имеете теперь право поучать и меня, его невесту?

– Я хотел только предостеречь, а не обидеть. Вы вольны принять или не принять мое предостережение.

Гедвига ничего не ответила. Очень серьезный тон, которым были произнесены последние слова, не остался без внимания, хотя и не успокоил ее.

Она опустилась на траву и подняла все еще валявшуюся на земле шляпу, чтобы поправить смявшиеся на ней цветы. Нарядная весенняя шляпа немного пострадала от сырой травы; вообще она мало подходила к стоявшей в данный момент суровой, прохладной погоде. В горах весна наступает поздно, а на этот раз о ней вообще ничто не напоминало. Все вокруг было пусто и голо, несмотря на апрель. Освальд не делал попытки завязать разговор; Гедвига тоже молчала, но ей было не по себе, и она воспользовалась первым удобным случаем, чтобы проронить несколько слов:

– Какой неприятный апрель! Словно туманная осень, и мы должны готовиться к зиме. На этот раз все наши весенние надежды будут обмануты.

– Разве вы так любите весну?

– Хотела бы я знать, кто ее не любит. В молодости надо наслаждаться ароматом цветов и солнечным светом. Или вы, может быть, другого мнения?

– Не всякая весна богата цветами и солнечным светом, равно как и не всякая молодость.

– Разве в вашей не было ни того ни другого?

– Нет!

Это «нет» прозвучало очень решительно и сурово.

Гедвига скользнула взглядом по собеседнику; про себя она, по-видимому, подумала, что он так же суров и неприветлив, как этот весенний день, вызвавший ее недовольство. Громадная разница была также между этим разговором и беззаботной болтовней, которой еще так недавно занимались жених и невеста. Ни единого серьезного слова ими не было произнесено; даже сам «план военных действий» против родителей был разработан с шутками и прибаутками, и каждая мысль о каких бы то ни было препятствиях была высмеяна ими на славу. Но теперь, когда перед Гедвигой стоял этот серьезный Освальд фон Эттерсберг, у нее пропала не только вся веселая беспечность, но даже и охота к ней; этот серьезный разговор казался вполне естественным, в его продолжении девушка находила даже своего рода прелесть.

– Правда, ведь вы очень рано потеряли своих родителей, – произнесла она. – Я это знаю от Эдмунда. Но ведь в Эттерсберге вы нашли вторую родину и вторую мать.

По лицу молодого человека снова пробежало прежнее, исчезнувшее было суровое и неприязненное выражение, и его губы незаметно дрогнули.

– Вы подразумеваете мою тетку, графиню?

– Да. Разве она не заменила вам матери?

Губы Освальда снова дрогнули, но отнюдь не улыбкой; все же он ответил совершенно спокойно:

– О, конечно! Но ведь есть разница между тем, когда человек живет в доме как единственное, любимое дитя, как, например, вы и Эдмунд, или когда его берут в дом как чужого.

– Эдмунд смотрит на вас совсем как на родного брата, – заметила Гедвига. – Он очень горюет, что вы скоро хотите разлучиться с ним.

– Относительно меня Эдмунд, по-видимому, был очень словоохотлив, – холодно произнес Освальд. – Значит, он и об этом уже рассказал вам?

Гедвига слегка покраснела.

– Да ведь вполне естественно, что он знакомит меня со всеми взаимоотношениями в семье, в которую через некоторое время я должна буду вступить. Он жаловался, что все его старания уговорить вас остаться в Эттерсберге были тщетны!

– Остаться в Эттерсберге? – с нескрываемым изумлением повторил Освальд. – Серьезно думать мой брат совершенно не может. В качестве кого же я должен был бы остаться?

– В качестве старого друга и родственника.

Молодой человек горько засмеялся.

– Вы не имеете представления о положении такого совершенно лишнего друга и родственника, в противном случае не предлагали бы мне терпеть его дольше, чем этого требует необходимость. Некоторые люди заблуждаются относительно удобств такой жизни. Я никогда не обладал способностью к этому. Вообще у меня не было намерения долго оставаться в Эттерсберге, а теперь и подавно нет – ни за что на свете!

При последних словах глаза Освальда загорелись. Это был странный, молниеносный луч, присутствия которого в этих холодных глазах даже нельзя было предположить. Он только на миг скользнул по девушке и тотчас же снова потух, и нельзя было сказать, что скрывалось в нем – во всяком случае, не нежное восхищение, читать которое Гедвига привыкла во взгляде Эдмунда.

– Почему же именно теперь нет? – удивленно спросила она. – Что вы хотите этим сказать?

– О, ничего, абсолютно ничего!.. Семейные обстоятельства, которые вам еще неизвестны, – поспешно ответил Освальд.

По-видимому, он досадовал на свою откровенность и, словно гневаясь на самого себя, сломал ветку, сорванную им с первого попавшегося кустика.

Гедвига молчала, но объяснение ее не удовлетворило. Она чувствовала, что внезапная страстность и горечь, с которыми у ее собеседника вырвались эти слова, имели другую причину. Может быть, они относились к ее вступлению в семью? Неужели и этот новый родственник с самого начала будет враждебно к ней относиться? И что должен был означать этот загадочный взгляд? Она все еще раздумывала над этим, между тем как Освальд отвернулся и смотрел в противоположную сторону.

Вдруг в вышине раздался отдаленный и неж-ный шум; он звучал как птичье щебетанье, будучи в то же время протяжным и однозвучным. Гедвига и Освальд одновременно подняли глаза; высоко над ними порхала ласточка; затем она опустилась ниже, почти пронеслась над их головами, чуть не задев их на лету, и вдруг снова поднялась в недосягаемую высь. За первой последовала вторая, третья, и вслед за тем из туманной дали вынырнула целая стая, все приближаясь и приближаясь к ним. Они носились во влажном воздухе, кружились над горами и лесом, разлетались в разные стороны, словно приветствуя свою родину. Это были первые гонцы весны! В пустынных небесах вдруг наступило оживление. Легкими взмахами крыльев стройные, изящные птицы рассекали воздух, с быстротой молнии носились во все стороны, наполняя окрестности своим безумолчным и нежным щебетанием.

Гедвига очнулась от задумчивости; внезапно все отошло на задний план. Широко раскрыв свои блестящие глаза, она с восхищением и восторженностью ребенка воскликнула:

– Ах, милые ласточки!

– Да, действительно, это ласточки! – подтвердил Освальд. – Вы можете пожелать себе счастья; посмотрите, как они радостно приветствуют вас.

Словно ледяным дыханием мороза повеяло от холодного тона этих слов на светлую радость девушки; повернувшись, она печальным взглядом смерила своего рассудительного собеседника и промолвила:

– Вы, видно, вообще не понимаете, как можно радоваться чему бы то ни было. Во всяком случае, вы в таком грехе неповинны, и бедным ласточкам, наверное, никогда не уделяли ни малейшего внимания.

– О, нет! Я всегда завидовал им в том, что они могут лететь вдаль, завидовал их свободе. Ведь в жизни нет ничего выше свободы.

– Ничего выше? – обиженно и недовольно спросила Гедвига.

– Нет, по крайней мере для меня! – решительно и холодно ответил на это Освальд.

– Похоже на то, что до сих пор вы изнывали в цепях, – с нескрываемой насмешкой промолвила Гедвига.

– Разве необходимо непременно томиться в темнице, чтобы стремиться к свободе? – тем же тоном спросил Освальд, только его насмешка перешла уже в сарказм. – Жизнь кует такие цепи, которые часто гнетут тяжелее, чем настоя-щие оковы узника.

– Тогда надо сбросить эти цепи.

– Совершенно верно, надо их сбросить. Только это гораздо легче сказать, чем сделать. Кто никогда не был лишен свободы, тот, конечно, не понимает, что другие борются за нее долгие годы, что они должны пожертвовать всем за то благо, которое остальным дается само собой. В конце концов это не важно, лишь бы завоевать это благо.

Освальд отвернулся и, казалось, внимательно наблюдал за полетом ласточек.

Снова наступило молчание, длившееся на этот раз значительно дольше и еще больше прежнего мучившее Гедвигу. Эти паузы в разговоре были для нее и необычны, и невыносимы. Этот несносный Освальд фон Эттерсберг позволял себе бог знает что: во‑первых, он сказал ей дерзость за ее свидание с Эдмундом, затем самым резким, почти оскорбительным образом заявил, что ни за что на свете не останется в доме своего брата; потом он говорил о темнице и цепях, а теперь замолчал и углубился в свои мысли, в то время как в его обществе находилась молодая барышня, невеста его ближайшего родственника! Гедвига нашла, что мера неуважения к ней переполнилась, и поднялась, коротко сказав:

– Мне пора возвращаться домой.

– Как угодно! – произнес Освальд и намеревался было последовать вместе с ней, но она недовольно отмахнулась.

– Благодарю вас, господин фон Эттерсберг, я прекрасно знаю дорогу.

– Эдмунд настоятельно велел мне проводить вас.

– А я отпускаю вас, – заявила девушка таким тоном, который ясно показывал, что приказания молодого графа ничего для нее не значили, когда она хотела поступить по-своему. – Я пришла одна и вернусь также одна.

– Тогда вам придется поторопиться, – холодно заметил Освальд. – Надвигаются тучи, они все ближе и ближе, и через полчаса польет дождь.

Гедвига испытующим взглядом посмотрела на грозовые тучи.

– До тех пор я буду уже дома, а в худшем случае не беда, если весенний дождь промочит меня. Ведь ласточки своим прилетом сообщили нам о приходе весны.

Последние слова прозвучали почти как вызов, но брошенная перчатка не была поднята. Освальд только вежливо поклонился, вследствие чего у избалованной девушки исчез к нему последний остаток снисходительности. Она, в свою очередь, постаралась по возможности холоднее попрощаться, а затем легко и быстро, как серна, направилась к Бруннеку.

Но эта поспешность не была вызвана страхом перед дождем; едва миновав холм, Гедвига замедлила шаг. Ей хотелось только уйти подальше от несносного ментора, который, поучая ее, был при этом неслыханно невежлив. Когда она отклонила выраженное им желание проводить ее, он даже ничего не возразил на это. Ей, конечно, было все равно, но недостаток простой вежливости все же оскорблял ее. Ну да бог с ним! Он, очевидно, был очень рад, что избавился от неприятной обязанности. Юная девушка благодаря своей красоте, а может быть, и богатству, избалованная вниманием и всеобщим поклонением, такое равнодушие считала оскорблением, и даже когда уже вышла из леса и увидела перед собой Бруннек, то и тогда еще не могла успокоиться.

Освальд остался один, но, видно, совсем забыл о надвигавшемся дожде, так как, прислонившись со скрещенными на груди руками к дереву, не собирался никуда уходить.

Тучи спускались все ниже и ниже; лес окутывался туманом, и ласточки летали над самой землей, кое-где таившей еще следы ночного мороза, почти касаясь ее своей грудью. Но в густом тумане прохладного дня затаилась новая жизнь, дремавшая в миллионах набухших почек, и только ждала теплого дыхания, первых солнечных лучей, которые должны были пробудить ее. Словно дыхание весны носилось в еще холодном воздухе голого леса. Казалось, что вокруг кипела таинственная жизнь, безмолвная и незаметная, но она чувствовалась и понималась даже этим одиноким человеком, который, забывшись, глядел в туманную даль.

До этого, когда он одиноко шел через лес, все было пусто и мертво, и он не слышал ни одного звука, так ясно понятого им теперь. Он не знал или не хотел знать, какое новое чувство проснулось в нем, но суровая, враждебная морщинка исчезла с его лица, а вместе с ней – воспоминание о печальной, безрадостной юности без любви и солнечного света, исчезли ненависть и горечь, с которыми гордая, энергичная натура переносила подчинение и зависимость. Грезы юности вдруг посетили сурового, холодного Освальда, может быть, впервые, но тем сильнее на него подействовали. Над ним все так же неутомимо носились ласточки, все так же слышалось их радостное приветствие, и это приветствие, и веяние весны, и голос сердца повторяли все то же, что раньше торжествующе и уверенно говорили другие уста: «Настанет же, наконец, весна!»

Глава 5

В течение ближайших дней план «военных действий», задуманный Эдмундом и Гедвигой, действительно стал выполняться. Откровенное признание, сделанное юной парочкой родителям, возымело как в Эттерсберге, так и в Бруннеке ожидаемое действие – сильнейшее возмущение, упреки, мольбы и угрозы и, наконец, твердое и непреклонное «нет» с обеих сторон. Молодому графу пришлось выслушать от матери решительный отказ и заявление, что она никогда не даст согласия на этот брак, а Гедвига Рюстов была вынуждена выдержать страшный взрыв отцовского гнева; советник буквально вышел из себя при известии, что один из Эттерсбергов, член ненавистной семьи и его противник по процессу, должен стать его зятем. Однако весьма решительный отказ родителей не произвел на молодых людей особенно сильного впечатления. Им, конечно, запретили всякие свидания, но они сразу же принялись за письма.

Советник Рюстов быстро шагал по обширному залу своего дома. После первой горячей схватки Гедвига нашла для себя более удобным уйти в свою комнату и предоставить отца самому себе. А так как дочери здесь не было, то весь свой гнев он обрушил на свою родственницу-домоправительницу и жестоко упрекал ее в том, что она была виновата во всем своей непростительной уступчивостью.

Старая дева сидела на своем обычном месте у окна и слушала, не отрываясь от работы. Она терпеливо ждала, когда, наконец, ее неистовый родственник замолчит, чтобы перевести дух; наконец это случилось, и она очень спокойно промолвила:

– Да скажите мне, пожалуйста, Эрих, что вы, собственно, имеете против этого брака?

Советник внезапно остановился; это было слишком! Битый час он надрывался, давая выход своему гневу и возмущению, и вдруг его с безмятежным спокойствием спрашивают, что он имеет против этого брака! Этот вопрос настолько вывел его из себя, что он сразу не нашелся, что ответить.

– Я, право, не понимаю вашего возму-щения, – тем же тоном продолжала старушка. – Здесь речь идет об искренней сердечной привязанности с обеих сторон; граф Эттерсберг – в высшей степени симпатичный человек. Несчастный процесс, целую зиму портящий вам настроение, благодаря этому браку будет закончен самым простым образом; кроме того, рассуждая здраво, для Гедвиги это блестящая партия. Почему же вы возмущаетесь?

– Почему? Почему? – воскликнул Рюстов, еще более раздосадованный этим спокойствием. – Потому что не желаю, чтобы моя дочь вышла замуж за одного из Эттерсбергов, потому что запрещаю это раз и навсегда.

Лина Рюстов пожала плечами.

– Не думаю, чтобы Гедвига подчинилась этим доводам. Она сошлется на пример родителей, которые также без согласия отца…

– Там было совсем другое! – воскликнул вне себя Рюстов. – Совсем другое!

– Совершенно одно и то же, только тогда обстоятельства были далеко не так благоприятны, как теперь, когда действительно счастью юной парочки мешают лишь упрямство и предрассудки родителей.

– Нечего сказать, любезными комплиментами вы меня осыпаете! – снова приходя в ярость, закричал советник. – Предрассудки, упрямство! Нет ли у вас в запасе еще таких ласковых слов? Не стесняйтесь, пожалуйста! Я жду.

– С вами сегодня опять нельзя говорить, – заметила старушка, спокойно принимаясь за работу. – Мы поговорим об этом потом, когда вы станете поспокойнее.

– Лина, вы изводите меня своим невозмутимым спокойствием, – продолжал бушевать Рюстов. – Бросьте, по крайней мере, это проклятое шитье! Терпеть не могу, когда вы с такой методичностью мелькаете иглой у меня перед глазами, в то время как я…

– Готовы перевернуть вверх дном весь дом. Не трудитесь, он по-прежнему будет стоять на месте: успокойтесь, все останется по-старому.

– Конечно, он будет стоять, даже если все будут против меня, а вы вместе со всеми. Но, слава богу, у меня есть союзник в Эттерсберге, а именно графиня-мать. Она еще упрямее меня, в этом вы можете быть уверены. Мы терпеть не можем друг друга; в судебном процессе мы делаем всякие каверзы, но в этом вопросе мы с ней одинакового мнения. Она вразумит сына, и это меня весьма радует; то же самое сделаю и я с дочерью.

– Я также не думаю, что графиня даст свое согласие сразу, – холодно возразила Лина, – но добиться этого – дело Эдмунда.

– Эдмунда! – повторил Рюстов, возмущавшийся сегодня каждым словом. – Это уже чересчур родственно. Вы смотрите на него, кажется, совсем как на племянника? Но из этого ничего не выйдет. Я говорю нет и еще раз нет, и так это и останется.

С этими словами он как вихрь вылетел из комнаты и так хлопнул за собой дверью, что все стекла зазвенели. Старушка, очевидно, привыкла к таким выходкам, так как даже не вздрогнула при ужасном шуме, а только задумчиво покачала головой вслед сердитому родственнику и тихо проговорила:

– Хотела бы я знать, сколько времени пройдет, пока он согласится!

В Эттерсберге, конечно, таких бурь не было, однако виды на будущее для молодой парочки были не более благоприятны. Графиня считала это дело настолько важным, что вызвала своего брата, барона Гейдека, во всех важных случаях являвшегося для нее советником и опорой. Он сразу же приехал из столицы, и Эдмунду предстояло выдержать бой с матерью и опекуном одновременно.

Барон прибыл в замок лишь несколько часов тому назад и находился в комнате графини. Он был на несколько лет старше сестры, но в то время как она сумела сохранить очень моложавый вид, он представлял ей полную противоположность. Холодный, серьезный, со сдержанными манерами и речью, уже одна его внешность говорила о нем как о важном чиновнике. Он молча и внимательно слушал графиню, только что закончившую свой рассказ.

– Как я уже тебе писала, с Эдмундом ничего нельзя поделать. Он упрямо настаивает на этой свадьбе и просит меня о согласии. Я не нашла иного средства помочь себе, как вызвать тебя.

– И прекрасно сделала, так как я боюсь, что ты не сможешь устоять, когда речь идет о сердечном влечении твоего любимца. Но, думаю, мы едины в том, что ни при каких обстоятельствах этот брак не может быть допущен.

– Конечно, – подтвердила графиня. – Спрашивается только, как мы сможем помешать ему. Эдмунд вскоре станет совершеннолетним и сможет сам распоряжаться своей судьбой.

– До сих пор он всегда подчинялся твоей воле. Тебя он любит больше всех.

– До сих пор! – с горечью произнесла графиня. – Теперь, кроме своей матери, он любит еще одну женщину. Надо еще доказать, по-прежнему ли он будет слушаться меня?

– Оставь свою материнскую щепетильность, Констанция! – возразил брат. – Во всем виновата она одна. Ты всегда любила сына с такой исключительной ревностью, что для тебя была недопустима даже мысль о его женитьбе. Только поэтому ты отклонила мое предложение о приличном браке, которое я делал тебе в прошлом году и который тогда легко было осуществить. Ты видишь, что из этого вышло. Но теперь нам надо выяснить положение дел. Этот Рюстов очень богат?

– По крайней мере, считается таким во всей округе.

– В городе также! Он только недавно внес колоссальные средства в одно из наших промышленных предприятий. Кроме того, его признают все как очень компетентного в своем деле; даже в министерстве ценят его мнение по сельскохозяйственным вопросам. К этому еще надо прибавить его родство с семейством Эттерсбергов, которое, несмотря на все, – несомненный факт. Поэтому на этот брак нельзя смотреть как на мезальянс[1].

– Нет, и я думаю, что Эдмунд именно на это и рассчитывает.

– Он рассчитывает только на твою безграничную любовь к нему, от которой надеется добиться всего и добился бы, если бы я не вмешался. Но ты обязана выступить от имени и в память твоего супруга, который никогда не допустил бы такого брака. Вспомни, как он резко осуждал тогда брак своей двоюродной сестры с этим Рюстовом! Ты непременно должна действовать в таком же духе.

– Да я так и поступала, – сказала графиня, – но если Эдмунд не хочет слышать…

– Тогда ты, все равно каким путем, должна суметь заставить его слушаться тебя. Мещанский побег не должен больше появляться на родословном древе Эттерсбергов, довольно одного раза.

Барон Гейдек говорил медленно, с ударением, и графиня побледнела под его почти угрожающим взглядом.

– Арман, что это такое? Я…

– Я говорил о женитьбе Рюстова на двоюродной сестре твоего мужа, – холодно перебил ее брат, – и, думаю, это напоминание было необходимо, чтобы предупредить тебя, что ты не должна быть слаба. Раньше ты не могла жаловаться на недостаток энергии, по отношению же к своему Эдмунду ты была всегда слишком нежной матерью.

– Может быть! – с едкой горечью промолвила графиня. – Он был единственным, кого я смела любить, с тех пор как ты вынудил меня выйти замуж за графа.

– Тебя вынудил не я, а обстоятельства. Я думаю, в молодости ты достаточно натерпелась от бедности и лишений, чтобы благословлять руку брата, вырвавшую тебя из нищеты и вознесшую на вершину достатка.

– Благословлять? – тихо, прерывающимся голосом повторила графиня. – Нет, Арман, я никогда не делала этого.

Барон нахмурил лоб:

– Тогда я действовал по долгу и совести. Отцу надо было обеспечить последнюю радость жизни, матери – беззаботную старость, тебе самой – блестящее, завидное положение. Если я заставил тебя, насильно оторвал от детской страсти, так это делалось с твердым убеждением, что для графини Эттерсберг прошлое не будет существовать. Я никоим образом не мог предвидеть, что эта ноша будет для моей сестры слишком тяжелой.

Последние слова заставили графиню вздрог-нуть и отвернуться.

– Оставь эти воспоминания, Арман! Я не могу их выносить.

– Ты права, – ответил Гейдек. – Оставим в покое прошлое; здесь речь идет о настоящем. Эдмунд не должен делать эту мальчишескую глупость. Я мимоходом поговорил с ним по дороге со станции, когда мы ехали сюда. Я нарочно избегал говорить подробнее, прежде чем не узнал всего от тебя. Но у меня сложилось такое впечатление, что здесь вовсе нет той глубокой и серьезной страсти, которая ниспровергает все на своем пути, чтобы добиться цели. Об этом нет и речи. Он просто влюблен в молодую и, как он говорит, прекрасную девушку и готов сегодня же жениться. Но мы позаботимся, чтобы этого не случилось. Против таких нелепых затей у нас еще имеется достаточно средств.

– Я также надеюсь на это, – промолвила графиня, явно принуждавшая себя говорить спокойно. – Поэтому-то я и просила тебя приехать. Ты опекун.

Гейдек покачал головой:

– Мое опекунство все время было только формальным, а через несколько месяцев оно и совсем закончится. Ему-то едва ли Эдмунд подчинится, но тебе он подчинится наверняка, потому что привык, чтобы ты им руководила. Поставь ему условие – или ты, или его избранница; пригрози, что уедешь из Эттерсберга, если он приведет сюда свою невесту! Он всей душой привязан к тебе и не захочет потерять свою мать.

– Да, этого он не захочет, – убежденно подтвердила графиня. – В его любви я еще уверена.

– Можешь быть уверена и впредь, если сумеешь использовать свою власть над ним, а я не сомневаюсь, что это случится именно так. Ты ведь знаешь, Констанция, что семейные традиции по отношению к твоему сыну во что бы то ни стало должны быть соблюдены, особенно по отношению к твоему сыну! Обдумай это!

– Я знаю это, – с тяжелым вздохом сказала графиня. – Не беспокойся, пожалуйста.

Наступила короткая пауза, и затем снова заговорил барон:

– А теперь перейдем к другим неприятным событиям. Может быть, ты позовешь Освальда? Мне хотелось бы поговорить с ним относительно его поразительных планов на будущее.

Графиня позвонила и приказала вошедшему слуге:

– Передайте господину фон Эттерсбергу, что барон Гейдек желает видеть его и ожидает здесь.

– Надо признаться, – насмешливо продолжал барон, – Эдмунд и Освальд друг перед другом всеми силами стараются опорочить ослепительный блеск имени Эттерсбергов. Один хочет жениться на дочери бывшего откупщика, другой – заняться адвокатурой! Не мог же Освальд прийти к этой идее неожиданно.

– Я думаю, он долгие годы вынашивал ее, но только молчал, – сказала графиня, – и лишь теперь, когда ему предстоят экзамены, раскрыл свои планы. Но я решительно объявила ему, что об этом не может быть и речи и что он поступит на государственную службу.

– А что он на это ответил?

– Как всегда, ничего! Ты ведь знаешь его упорное мрачное молчание, которое он выказывал еще мальчиком при каждом выговоре, при каждом наказании, знаешь этот взгляд невыносимого упрямства, который всегда у него наготове, когда его уста безмолвствуют. Я убеждена, что он тем упрямее будет настаивать на своем безумном плане.

– Это похоже на него, но в данном случае ему придется подчиниться. Кто совершенно не имеет средств, как Освальд, тот на всех жизненных перипетиях зависит от помощи своих родственников. Непослушание обошлось бы ему слишком дорого.

При обсуждении последних обстоятельств разговор принял совершенно другой тон. Раньше, когда речь шла об Эдмунде, графиня и брат говорили, правда, озабоченно и серьезно, но каждое слово было полно внимания к избалованному сыну и племяннику. Они только хотели его образумить, только отвлечь от безумной женитьбы, и единственной мерой принуждения была лишь любовь матери. Но с того момента, как было произнесено имя Освальда, разговор принял совершенно иную окраску. Здесь уже стали обсуждаться самые суровые меры принуждения. Барон Гейдек, по-видимому, в полной мере разделял отвращение сестры к молодому родственнику.

Появился Освальд и с обычным спокойным видом поздоровался с теткой и опекуном, которого он видел только мельком, но более внимательный наблюдатель мог бы заметить, что он подготовился к предстоящему объяснению.

– Ты приготовил нам своеобразный сюрприз, – обратился к нему барон Гейдек, – главным образом мне, так как я уже намеревался предпринять меры для твоей будущей карьеры. Что за нелепые идеи вдруг приходят тебе в голову! Военную карьеру ты отверг; теперь ты то же самое проделываешь с государственной службой. Как раз у тебя, в твоем зависимом положении, такое поведение недопустимо.

– Сам я никогда не колебался, потому что мне никогда не было предоставлено собственного выбора, – спокойно возразил Освальд. – Не спросив моего желания, меня определили на государственную службу, как раньше – в армию.

– Почему же ты не возражал и ни словом не обмолвился, что в конце концов тебе будет угодно отказаться и от этого предложения? – спросила графиня.

– Об этом нетрудно догадаться, – вмешался барон, – он опасался продолжительной борьбы с тобой и со мной, где все-таки боялся потерпеть поражение, и неожиданным заявлением надеялся сломить наше сопротивление. Но ты ошибаешься, Освальд. Сестра уже заявила тебе, что имя и положение графов Эттерсбергов мы считаем несовместимыми с адвокатурой, и я повторяю тебе, что на это ты никогда не получишь нашего согласия.

– Очень жаль, – последовал твердый ответ. – В таком случае я вынужден буду идти избранным мной путем без согласия своих родственников.

Графиня хотела было подняться с кресла, но брат удержал ее.

– Оставь, Констанция! Время покажет, сможет ли он сделать это. Я, право, не понимаю тебя, Освальд, – с уничтожающей насмешкой продолжал барон, – ты довольно долго пробыл в университете, долго путешествовал, чтобы иметь представление об окружающем тебя мире. Неужели ты никогда не думал о том, что без средств ты не сможешь ни сдать экзамен, ни прожить несколько лет, пока тебе не удастся добыть себе какой-либо заработок, и что этих средств ты не будешь получать, если дойдешь до разрыва со своей семьей? Вероятно, ты рассчитываешь на щедрость Эдмунда и его симпатию к тебе, но в этом случае сестра позаботится, чтобы он не поддерживал твоего упрямства.

– Кроме как на самого себя, я ни на кого не рассчитываю, – ответил Освальд. – Эдмунд уже знает, что я никогда не воспользуюсь его помощью.

– В таком случае ты, может быть, разрешишь мне, как твоему бывшему опекуну, спросить тебя, как ты, собственно, представляешь себе свое ближайшее будущее? – тем же ироническим тоном спросил Гейдек.

– Во-первых, я отправлюсь в столицу к присяжному поверенному Брауну. Надеюсь, что это имя вам знакомо?

– Конечно. Он пользуется заслуженной известностью как прославленный специалист по гражданскому праву.

– Он был другом и поверенным моего покойного отца и часто бывал тогда в нашем доме. Всякий раз, когда я ездил с Эдмундом в город, я навещал его, и мы с ним продолжали дружить. Уже во время моего пребывания в университете он давал полезные советы, как мне распределять силы для занятий по тогда уже избранной мной профессии, и с тех пор мы не прерывали своих отношений. В настоящее время Браун хочет иметь помощника, а впоследствии преемника в своей слишком большой практике и по окончании экзаменов предоставляет это место мне. На время экзаменов он сам предложил мне жить в его доме, и я с благодарностью принял это предложение.

Освальд рассказал все это совершенно спокойно, но крайне озадачил своих слушателей, для которых такие новости были полной неожиданностью. Одним словом, они думали рассеять «нелепые идеи» непокорного племянника, всецело находившегося в их руках ввиду своей материальной зависимости, и вдруг столкнулись с твердо и обдуманно разработанным планом, совершенно избавлявшим молодого человека от их власти. Неприятная неожиданность отчетливо выразилась во взглядах, которыми они обменялись между собой.

– Это замечательные новости, – вырвалось, наконец, у графини, которая не могла больше сдержать свое раздражение. – Следовательно, за нашей спиной ты с каким-то чужим человеком составлял против нас настоящий заговор. И этот заговор продолжался уже несколько лет.

– И для какой надобности! – добавил Гейдек. – В то время как в армии или на государственной службе твое древнее дворянское имя обеспечивает тебе карьеру, ты ради какой-то адвокатуры отказываешься от всего. Я все же думал, что ты более честолюбив. Неужели у тебя такое удивительное влечение к этой профессии?

– Нет, – холодно возразил Освальд, – ни малейшего! Но на всяком другом поприще я буду вынужден долгие годы пользоваться теми благодеяниями, которые принимал до сих пор, а я этого не хочу. Адвокатура – единственный путь, который приведет меня к независимости и свободе, и я жертвую всем исключительно для этой цели!

В этих словах слышались не только непоколебимое решение, но и горький упрек, и его прекрасно поняла графиня.

– Ты, во всяком случае, так долго принимал эти благодеяния, что очень легко можешь отказаться от них теперь, – проронила она.

Тон ее слов был еще оскорбительнее, чем содержание, и Освальд не выдержал. Короткое, прерывистое дыхание выдавало его волнение, когда он ответил в том же оскорбительном тоне:

– Если до сих пор меня держали в цепях зависимости, то в этом виноват, конечно, не я. Эттерсбергу не было дозволено самому избирать себе карьеру, как это делается в мещанских семьях. Я должен был подчиниться традиции своего рода и ждать того момента, когда, наконец, по собственному усмотрению буду в состоянии избрать себе будущее.

– И ты делаешь это слишком бесцеремонно, – с возрастающим раздражением промолвила графиня, – с полнейшим равнодушием к этим традициям, открыто выступая против семьи, которой ты обязан всем. Если бы мой муж мог предвидеть это, то никогда не дал бы своего согласия на то, чтобы ты воспитывался с его сыном и жил в доме как родной ребенок. И за это ты так отблагодарил! Правда, благодарность – такое слово, которого ты вообще, кажется, никогда не знал.

Глаза Освальда вспыхнули грозным недобрым огнем.

– Я знаю, тетушка, какое тяжелое бремя возложил на тебя дядя своим завещанием, но, поверь мне, я страдал от этого еще больше тебя! Если бы меня, сироту, выбросили на улицу, если бы меня воспитали чужие люди, мне было бы легче, чем жить в этих раззолоченных палатах, где мне ежедневно и ежечасно напоминали о моем ничтожестве, где гордая кровь Эттерсбергов не могла возмутиться во мне без того, чтобы ее тотчас же не охладили. Дядя взял меня в дом, но заступиться за меня никогда не пытался, а для тебя я всегда был лишь отпрыском ненавистного зятя. Я был принят с отвращением, терпим с недовольством, и это сознание слишком часто приводило меня в отчаяние. Если бы не было Эдмунда, единственного, кто относился ко мне с любовью и, несмотря на все ваши усилия отдалить его, был горячо привязан ко мне, я не выдержал бы этой жизни. Ты требуешь от меня благодарности? Я никогда не чувствовал ее к тебе и никогда не буду чувствовать, потому что в глубине души часто слышу голос, говорящий мне, что не благодарить я должен здесь, а обвинять.

Освальд резко и грозно бросил последнее слово; плотина была прорвана, и вся ненависть, вся горечь, которые он долгие годы скрывал в себе, в диком возмущении вылились против той, кто, по крайней мере формально, заменял ему мать. Графиня тоже поднялась и также стала пристально смотреть ему в глаза. Как два смертельных врага перед началом боя, они мерили друг друга враждебными взглядами, и дальнейшие слова привели бы, может быть, к окончательному разрыву, если бы не поспешное вмешательство барона Гейдека.

– Освальд, ты забываешься, – воскликнул он. – Каким тоном ты осмеливаешься обращаться к тетке?

Холодный, резкий голос барона образумил одновременно обоих. Графиня медленно опустилась в кресло, а племянник отступил шаг назад. Несколько секунд длилось томительное молчание.

– Вы правы, я должен извиниться, – ледяным тоном начал Освальд, – но вместе с тем прошу также разрешить мне беспрепятственно идти своей дорогой. Она навсегда, должно быть, удалит меня от Эттерсберга и порвет все дальнейшие отношения между нами. Я думаю, что это наше взаимное желание и, во всяком случае, самое лучшее для нас! – Не дожидаясь ответа, он повернулся и вышел из комнаты.

– Что это такое? – упавшим голосом промолвила графиня, когда за Освальдом закрылась дверь.

– Угрозы! – ответил Гейдек. – Неужели ты не поняла этого, Констанция? По-моему, это было достаточно ясно! – Он вскочил с места и быстро и беспокойно заходил по комнате; даже его холодная натура не выдержала этой сцены. Наконец он остановился перед сестрой. – Нам придется уступить. Энергичное противодействие с нашей стороны было бы опасно – это показали мне последние минуты.

– Ты думаешь?

Слова почти машинально срывались с уст графини; она все еще неподвижным взглядом смотрела на дверь, за которой исчез Освальд.

– Безусловно! – уверенно подтвердил Гейдек. – Этот молодец догадывается о большем, чем нужно; раздражать его опасно. Если он во что бы то ни стало хочет быть свободным, пусть идет на все четыре стороны. Да ведь мы и без того не вправе задерживать его; он стал неуязвимым. К этому я, правда, совершенно не был подготовлен, но теперь мы, по крайней мере, знаем, что скрывается за его кажущимся спокойствием и равнодушием.

– Я уже давно знала это, – сказала графиня, лишь теперь, по-видимому, начавшая приходить в себя. – Недаром я всегда боялась его холодных, испытующих взглядов. Когда он еще в первый раз ребенком взглянул на меня, я поняла, что когда-нибудь эти глаза принесут гибель мне и моему сыну.

– Глупости! – промолвил барон. – Что бы ни воображал себе Освальд, у него могут быть только подозрения, и он не посмеет выразить их словами. Лишь глубокое раздражение могло вырвать у него этот намек. Но все равно, такие сцены не должны повторяться. Во всяком случае, он прав, что самое лучшее, если он навсегда покинет Эттерсберг. Тогда, наконец, прервутся и его отношения с Эдмундом. В своих собственных интересах мы должны предоставить ему свободу.

Между тем Освальд поспешно прошел в покои графини и уже собирался выйти из них, но встретил Эдмунда, шедшего к матери. Тот, как всегда, веселый, беззаботный и беспечный, остановил двоюродного брата и задержал его.

– Ну, Освальд, как прошла сцена суда? Теперь мы должны крепко держаться друг за друга; мы с тобой в одинаковых условиях и положении, только мое – романтическое, а твое – юридическое. Я уже в карете, едучи сюда со станции, подвергся предварительному следствию, а теперь мне предстоит и самое мучительное испытание. Что, дядя очень немилостив?

– По отношению к тебе едва ли он будет таким…

– О, да, я нисколько не боюсь! – воскликнул Эдмунд. – Одну маму я уже давно перетянул бы на свою сторону. К сожалению, она знает это и вызвала к себе на помощь дядю. С ним, конечно, справиться труднее, но и он не будет очень жесток ко мне. Но ты, Освальд, – он вплотную подошел к двоюродному брату и испытующе заглянул ему в лицо, – ты снова так мрачен и суров. Они, должно быть, очень помучили тебя?

– Ты знаешь, что в таких случаях не обходится без резких споров, – уклоняясь от прямого ответа, заметил Освальд, – однако, несмотря на это, я поставил на своем. Но еще одно, Эдмунд! Я, вероятно, покину Эттерсберг раньше, чем мы договорились; может быть, уже на этих днях.

– Почему? – воскликнул Эдмунд. – Что случилось? Ты же решил остаться до осени. Тебя, очевидно, оскорбил дядя, и оттого ты и хочешь уехать? Я этого не допущу; я немедленно заставлю…

– Я ведь сказал тебе, что все устроилось, все кончилось, – перебил его Освальд. – Ничего не случилось. Тетя и ее брат, понятно, сердиты на меня, но они не станут больше мешать мне идти своей дорогой.

– Серьезно? – удивленно спросил Эдмунд, очевидно, не в состоянии объяснить себе эту внезапную уступчивость.

– Совершенно серьезно; да ты сам услышишь это от них. А теперь иди на свой суд! Для тебя это не будет слишком трудно; тебе надо только обратиться к любви своей матери, тогда как я должен был призвать на помощь страх.

Эдмунд смотрел на него с изумлением.

– Страх? Перед кем? Иной раз ты прибегаешь к удивительно загадочным выражениям.

– Иди, иди! – настаивал Освальд. – После я расскажу тебе все, что было.

– Ну хорошо! – Эдмунд направился к двери, однако остановился еще раз. – Но я должен сказать тебе, Освальд, что тебе не удастся скоро уехать отсюда. Ты обещал мне остаться до осени, и раньше я ни за что не отпущу тебя. Довольно скверно уже и то, что потом я на долгие месяцы буду лишен тебя, так как до окончания экзаменов тебе едва ли удастся приехать в Эттерсберг; я наперед знаю это.

Он ушел. Освальд мрачно посмотрел ему вслед.

– Долгие месяцы? Нет, нам придется расстаться навсегда, – произнес он, а затем упавшим голосом закончил: – Но я все же никогда не предполагал, что это будет так тяжело для меня!

Глава 6

Прошло более двух месяцев. Была уже половина лета, но Эттерсберг и Бруннек, как выражался Эдмунд, находились в состоянии войны, как Монтекки и Капулетти. Ни графиня, ни Рюстов не давали своего согласия на брак своих детей, зато тем настойчивее стояли на своем молодые люди. Вопреки запретам они виделись очень часто и еще чаще писали друг другу. Чтобы легче было осуществлять свои свидания, они включили в свой заговор старушку Лину Рюстов, которая сочла более удобным взять эти встречи под свою защиту, понимая, что иначе они все равно будут происходить; она вообще была на стороне юной парочки, сравнительно легко переносившей свою участь. Ни Эдмунд, ни Гедвига не были склонны относиться к кратковременной разлуке сентиментально или даже трагически. Брак без каких-либо препятствий показался бы им, пожалуй, слишком банальным, родительское же противодействие только придавало ему в их глазах необходимую романтику. Они окунулись в нее со всем рвением своих восемнадцати и двадцати четырех лет и находили свою любовь в высшей степени интересной и поэтичной. Об эпилоге своего романа они не беспокоились, прекрасно зная, что как избалованные любимцы своих родителей они настоят в конце концов на своем.

Развязка наступила скорее, чем предполагали все действующие лица. Лина Рюстов уехала на несколько дней в город за покупками и, ничего не подозревая, возвратилась в Бруннек, который она оставила в самом разгаре вражды с Эттерсбергом. Несколько озадаченная тем, что ее встретил только Рюстов и что Гедвиги не было дома, она спросила о племяннице.

– Гедвига? – повторил Рюстов не то смущенно, не то с недовольством. – Ее сейчас нет дома, она, должно быть, скоро вернется.

Старушка не стала больше расспрашивать. Очевидно, у отца с дочерью снова произошел спор по поводу свадьбы, а это никогда не бывало приятно для окружающих, потому что советник имел обыкновение изливать свой гнев на ком угодно, только не на дочери. Но на этот раз у Лины была такая новость, которая могла прогнать всякое дурное настроение, и, как только они вошли в комнату, она принялась рассказывать ее советнику:

– Я привезла вам новость, Эрих. Ваш адвокат хотел послать вам телеграмму, но я упросила его предоставить мне возможность принести вам радостную весть. На первом этапе процесс выиграли вы. Дорнау присужден Гедвиге.

Странное дело: это столь желанное и не-ожиданное известие не оказало на Рюстова никакого особенного действия. Правда, его мрачное лицо немного просияло, но он произнес все-таки с нескрываемым раздражением:

– Это радует меня… радует, несмотря на все, что произошло. Ах, если бы эта весть пришла недели на две раньше! Теперь же испорчено все удовольствие. Значит, процесс выиграли мы?

– На первом этапе. Однако наш поверенный надеется выиграть его и дальше. Противники, конечно, подадут апелляцию.

– Нет, этого они не сделают! – проворчал Рюстов, и на его лице снова появилось прежнее странное выражение смущения.

– О, нет! В этом нельзя сомневаться. Наш поверенный уже приготовился к следующей инстанции.

– Он может успокоиться, – вырвалось у Рюстова. – Никто не станет апеллировать. Процесс решен окончательно, и в конце концов Дорнау все же перейдет к Эттерсбергу.

– К Эттерсбергу? Да ведь говорю же я вам… но, господи, Эрих, что значит ваше мрачное лицо и почему я не вижу Гедвиги? Что случилось? Она больна или…

– Не волнуйтесь, пожалуйста! – прервал Рюстов тревожные вопросы. – Гедвига вполне веселая и здоровая и в настоящий момент в Эттерсберге у своей будущей свекрови. Да садитесь, Лина! Я нисколько не сержусь на вас, что вы так удивились; то же самое было и со мной.

Старушка опустилась на стул и изумленно глядела на родственника.

Между тем он продолжал:

– Эта молодежь невероятно везучая. Мы все были на волоске от смерти, Лина. Графиня чуть не утонула, а мы чуть не сломали себе шеи.

– Господи, боже мой! И это вы называете невероятным везением? – в ужасе воскликнула старушка.

– Я же сказал «чуть». В конце концов это завершилось помолвкой, и все пошло вверх ногами. Смертельная опасность, потрясение, объятья – мы в качестве тронутых и благословляющих родителей. О, эти проклятые эттерсбергские рысаки! Хотелось бы мне отучить их от безумной скачки! Почему мои лошади никогда так не несутся?

– Но что мне за дело до ваших лошадей? – в отчаянии перебила старушка. – Таким образом я никогда не узнаю, что, собственно, случилось. Расскажите же все как следует.

– Да, правда, я должен рассказать вам все спокойно, – загремел Рюстов, принявшись очень быстро ходить по комнате, что обычно служило доказательством высшей степени его волнения. – Да, так вот… Третьего дня едем мы с Гедвигой в Нейенфельд. Вам ведь известно, что при этом надо перевалить через крутую гору Гиршберг, а на ее вершине дорога так узка, что два экипажа могут разъехаться только с большим трудом. Как раз на этом месте нам встречается эттерсбергский экипаж с графиней. Мы, конечно, игнорируем друг друга, но наши кучера относятся далеко не так, а словно сумасшедшие летят один на другого. Правда, по моему приказу Антон останавливает лошадей, но эттерсбержцы несутся на нас, и лошади сталкиваются. Дикие эттерсбергские рысаки становятся на дыбы, скачут мимо нас, так что почти ломают у нас колеса и, пока кучер проделывает разные нелепости, начинают нестись словно бешеные. Я выскакиваю из коляски, но, к сожалению, поздно; лошади графини с безумной скоростью несутся под гору. Кучер летит с козел; лакей, вместо того чтобы схватить вожжи, цепляется за сиденье; графиня кричит, призывает на помощь, и все это несется прямо к озеру, словно нарочно расположенному у подножия горы для того, чтобы в нем можно было захлебнуться.

Лина слушала затаив дыхание.

– Ужасно! Неужели там не было никого, кто мог бы оказать помощь?

– Ну, там был я, – сухо возразил Рюстов. – При необходимости и я могу иной раз сыграть роль ангела-хранителя, хотя это вовсе не мое обычное занятие. Долго раздумывать было нечего, а бежать вслед не имело смысла. К счастью, мы находились около крутой тропинки, больше чем наполовину сокращающей дорогу. Как я оказался внизу, не знаю; как бы то ни было, я очутился внизу одновременно с экипажем и остановил его у самого озера.

– Слава богу! – со вздохом облегчения воскликнула старушка.

– Да, то же самое сказал и я, только позже, но в то время я был страшно взбешен, потому что держал на руках графиню в глубоком обмороке, а лакей от страха и ужаса был почти в таком же состоянии, как и его барыня. Пару диких коней я еще могу усмирить, если потребуется, но что делать с дамами в обмороке, совсем не знаю. Но тут по тропинке прилетела Гедвига, затем пришел Антон, а за ним кучер, правда, хромая и с огромной шишкой на лбу, но так ему и надо – несчастье случилось из-за его безумной езды.

– А графиня?

– Ну, графиня, к счастью, не пострадала. Мы перенесли ее в близлежащий дом полевого сторожа, и там она понемногу пришла в себя. О дальнейшем путешествии нечего было и думать. Милые рысаки доставили себе еще одно лишнее удовольствие, сломав кузов экипажа и так повредив нашу коляску, что она не могла сдвинуться с места. Лакея я послал в Эттерсберг за другим экипажем, Антона и сторожа – на место происшествия, чтобы они как-нибудь стащили с дороги нашу коляску, а кучера – к его вороным чудовищам, которых он благополучно привел домой. Мы втроем остались. Это было на редкость приятное общество.

– Надеюсь, Эрих, что здесь вы не позволили себе грубости? – укоризненно промолвила старушка.

– Нет, к сожалению, этого не было, – с искренним огорчением ответил Рюстов. – Графиня все еще была бледна как смерть и почти без чувств. Я также получил отметину, простую царапину на руке, но из нее тем не менее лила кровь, и Гедвига, бедное дитя, бегала в испуге от одной к другому, не зная, кому помочь первому. В таких случаях вежливость приходит сама собой. Поэтому мы были страшно вежливы друг с другом, чрезвычайно беспокоились друг о друге, но я все же надеялся, что дело ограничится простой благодарностью, и с нетерпением ждал экипажа из Эттерсберга. Вместо него прискакал граф Эдмунд. По сбивчивому рассказу слуги он вообразил, что его мать ранена или убита, и, не дожидаясь, пока запрягут экипаж, вскочил на первую попавшуюся лошадь и прилетел сам, словно речь шла о его собственной жизни. Я никогда не предполагал, что этот легкомысленный сорванец такой сердобольный. Как сумасшедший ворвался он в дом, кинулся в объятия матери и в первую минуту вообще не видел и не слышал никого, кроме нее. Мне это понравилось, очень понравилось. Должно быть, он страстно любит мать.

Голос рассказчика вдруг стал необыкновенно мягок.

К несчастью, Лина вытащила платок и приложила его к глазам; у советника сразу же испортилось настроение.

– Мне кажется, вы собираетесь плакать? – возмутился он. – Эти нежности я категорически запрещаю; мы достаточно от них настрадались. Тут, конечно, пошли вопросы, рассказы, – продолжал он дальше, – в которых я, несмотря на сопротивление, оказался спасителем и героем. Графиня стала изливаться в благодарностях, а Эдмунд вдруг бросился мне на шею и стал утверждать, будто я спас жизнь его матери и для него нет ничего приятнее, как быть обязанным за это отцу его Гедвиги. – Здесь лицо Рюстова снова стало мрачным, и он быстрее заходил по комнате. – Да, он сказал это без всякого стеснения: отцу его Гедвиги! Я хотел высвободиться из его объятий, но тут Гедвига схватила меня с другой стороны и стала лепетать ту же самую историю о матери ее Эдмунда; затем ко мне подошла графиня, протянула руку… ну, а остальное вы можете себе представить. Короче говоря, мы начали обниматься и опомнились лишь тогда, когда подъехал экипаж, посланный за графиней. Так как наш экипаж вышел из строя, то не оставалось ничего другого, как сесть всем вместе и ехать сначала в Эттерсберг. В конце концов Гедвига осталась там у графини, которая действительно была страшно потрясена, а я… я сижу в Бруннеке один как перст.

– Как так? Да ведь я-то – человек, – обиженно воскликнула Лина. – Или вы меня не считаете за человека?

Рюстов промычал что-то невнятное. В этот миг вошел слуга с докладом о приходе пастора из Бруннека.

– Ну вот, уже начинается, – с отчаянием воскликнул советник. – Пастор, конечно, явился для того, чтобы поздравить невесту. История уже стала известна повсюду. С самого утра, стоит мне только выйти за дверь, как все начинают улыбаться и намекать на «радостное событие». Но я этого не выдержу. Мне еще надо привыкнуть к этому. Лина, сделайте мне великое одолжение – примите вы этого почтенного господина, потому что в теперешнем своем состоянии я всякие поздравления пошлю к черту.

Глава 7

День совершеннолетия Эдмунда был отмечен очень торжественно. Именно этот день графиня считала самым подходящим, чтобы показать всю пышность, на какую еще был способен Эттерсберг, и это удалось ей на славу. Просторные, залитые светом залы замка были наполнены многочисленной публикой, для которой это празднество имело особый интерес. Юная парочка, обручение которой недавно было отпраздновано в Бруннеке в тесном семейном кругу, впервые показалась в большом обществе.

Помолвка возбудила во всей окрестности много толков, и вместе с этим событием все одновременно узнали о его причине.

Оно объясняло многое, что в другом случае показалось бы совсем непонятным. В общем, выбору графа Эдмунда завидовали, в особенности его сверстники. Наследница Бруннека и Дорнау была весьма подходящей партией даже для графа Эттерсберга.

Барон Гейдек на празднике не присутствовал, хотя его, несомненно, ждали как бывшего опекуна; он не так легко отказывался от своей точки зрения, как графиня, и остался при своем мнении. К счастью, Эдмунд позаботился о том, чтобы дядя узнал о помолвке лишь тогда, когда она была объявлена официально. Графиня же ни в коем случае не могла взять своих слов обратно, так что протест брата слишком запоздал. Несмотря на это, он в письме жестоко упрекал сестру за уступчивость и ни за что не хотел понять, как можно было из-за минутного потрясения пожертвовать своими принципами.

Поэтому он был чрезвычайно возмущен и отказался присутствовать на празднике. На письмо племянника, в котором тот по настоятельному желанию матери приглашал его на празднество, барон холодно и кратко ответил, что уехать из города ему не позволяет служба.

Эдмунд к его отказу отнесся очень спокойно, зато графиня сильно огорчилась. Она всегда находилась под влиянием брата и тем тяжелее переносила его недовольство, что, по существу, была одного с ним мнения. Несмотря на это, она понимала, что теперь, когда решительный шаг сделан, свою позицию необходимо защищать, и делала это с таким тактом и непринужденностью, так убедительно, словно согласие, к которому ее только вынудили обстоятельства, было дано ею вполне добровольно.

Графиня встречала гостей вместе с сыном и его невестой. Она была поистине прекрасна, одетая в богатый и изысканный туалет, и нисколько не проигрывала рядом с очаровательной и цветущей красотой своей юной будущей невестки. Взгляд Эдмунда часто с восторгом останавливался на прекрасной, гордой матери, которая, казалось, почти так же восхищала его, как и невеста.

– Графиня сегодня великолепна, – сказал Рюстов, подходя к Лине, – поистине великолепна, и праздники она умеет устраивать, надо отдать ей должное. Все удивительно величественно. И притом у этой барыни замечательный талант быть в центре внимания, каждого обласкать, каждому сказать что-нибудь приятное; в этом отношении Гедвига может у нее многому научиться.

– Вы, кажется, очень любите крайности, – заметила Лина, усевшаяся в уголке на диване и внимательно наблюдавшая оттуда за всем происходящим. – От совершенно безосновательной ненависти, которую вы питали к графине, вы переходите к безграничному восхищению ею. Вы даже поцеловали ей руку.

– По-вашему, я опять поступил неправильно? По вашему требованию я дал вам торжественное обещание быть сегодня вечером любезным, и, хотя прилагаю к этому невероятные усилия, вы даже не замечаете.

Старушка насмешливо улыбнулась.

– О, как же! Я настолько же поражена вашими «невероятными усилиями», насколько и вашими светскими манерами, чего раньше даже и не предполагала. Вас все привыкли видеть окутанным грозовой тучей, и я никак не могу объяснить себе это внезапное солнечное сияние. Ах, вот еще один вопрос, Эрих! Что произошло между Гедвигой и Освальдом? Они избегают друг друга так демонстративно, что это прямо в глаза бросается.

– С двоюродным братом Эдмунда? Ничего, насколько я знаю. Гедвига его терпеть не может, и, мне кажется, она тоже не очень-то ему нравится.

Последние слова были произнесены очень грустно. Советник никак не мог себе представить, что его дочь могла кому-нибудь не нравиться.

– Но должна же иметь какую-нибудь причину эта взаимная антипатия. Впрочем, младший Эттерсберг не отличается особенной любезностью.

– Но зато как талантлив в области сельского хозяйства! – восторженно воскликнул Рюстов. – Если бы он владел майоратом, здесь все было бы иначе. Он насквозь видит все хозяйство и недавно, когда был у меня в Бруннеке, давал мне разные советы, которые заставят меня вмешаться, если Эдмунд ничего не предпримет. Мы очень подробно говорили об этом.

– Да, и очень долго, – заметила старушка. – У меня даже создалось впечатление, что Освальд фон Эттерсберг во что бы то ни стало хотел задержать вас разговором, чтобы не слушать нежностей, какими Эдмунд осыпал свою невесту.

– Боюсь, что у него аристократические манеры. Помолвка его не радует, я это заметил, когда он встречал нас здесь, в Эттерсберге, после катастрофы, а Эдмунд на руках вынес свою невесту из экипажа. Молодой человек сделал такое лицо, словно на нас вдруг обрушилось небо, и окинул обоих очень не понравившимся мне взглядом. Правда, он сейчас же спохватился и был очень вежлив, но его сожаления по поводу несчастья с теткой и поздравления брату были высказаны настолько холодно и лаконично, что ясно чувствовалась их неискренность. Мягкосердечным его не назовешь, но все-таки в сельском хозяйстве – он гений.

– Это лестное определение относится ко мне? – спросил Эдмунд, подходя с невестой и услышав последние слова.

– К тебе? – обернулся Рюстов. – Нет, мы говорили о твоем двоюродном брате. У тебя, к сожалению, нет никаких практических навыков.

– О, нет, ни малейших! – со смехом подтвердил Эдмунд. – Это мне стало совсем ясно только недавно в Бруннеке во время бесконечных дебатов по поводу лесонасаждений и свиноводства. Мы с Гедвигой лишь изредка улавливали отдельные слова, но это было чрезвычайно скучно!

– Нечего сказать, симпатичная черточка у помещика! – сердито промолвил советник. – Итак, ты нашел это скучным? Ты и Гедвига? Правда, вы не сказали ни одного разумного слова; у вас были лишь смех и шутки без конца. И все же тебе необходимо было прислушаться. Твои леса…

– Ради бога, папа, избавь меня сегодня от этого! – перебил его Эдмунд. – Если ты во что бы то ни стало должен вести разговоры о сельском хозяйстве, то я приведу тебе твоего замечательного гения. Освальд в состоянии целый вечер беседовать с тобой о культуре лесов. Но где он? Я не вижу его. Эбергард, вы не видели господина Эттерсберга? Может быть, он в танцевальном зале?

– Нет, ваше сиятельство, я только что был там, – ответил проходивший мимо старик лакей.

– Тогда мне придется самому поискать его. В таких случаях на Освальда никогда нельзя рассчитывать; все заботы по устройству праздника он возложил на меня. Пойдем, Гедвига! Скоро должны начаться танцы; посмотрим, все ли сделано, что надо.

С этими словами молодой граф взял невесту под руку и повел в танцевальный зал, расположенный в противоположном конце замка.

Зал был еще совсем пуст, так же как и примыкавший к нему зимний сад, и, вероятно, поэтому-то Освальд уединился там. Против первоначального его намерения немедленно покинуть Эттерсберг восстали все. Во главе был Эдмунд, горячо настаивавший на том, чтобы брат остался, упрекая и уговаривая его одновременно. Но и графиня, и барон нашли очень неудобным, если их строптивый племянник не скроет от окружающих полного разрыва с ними, и воспротивились его отъезду. А так как его планам на будущее больше не чинили препятствий, то Освальд вынужден был согласиться остаться до осени, как и было решено раньше.

Он стоял перед цветущим кустом камелий и, казалось, с глубоким интересом рассматривал его. В действительности же он был неизмеримо далек от всего окружающего. Выражение его лица мало соответствовало блеску и торжественности дня, вводившего молодого собственника майората в полное и безраздельное владение своими поместьями, и он понимал, что с таким плохим настроением нельзя появляться среди веселого общества. И вот здесь, в уединении, снова наступил один из тех моментов, когда с него спала маска спокойного равнодушия, которую он надел на себя путем долголетних усилий и самообладания и которая чрезвычайно мало соответствовала его истинному характеру. По его учащенному дыханию и крепко стиснутым зубам было видно, что он не мог выдержать блеска раззолоченной толпы и вынужден был бежать сюда, в уединенный зимний сад, лишь бы избавиться от всех бушевавших в нем мыслей. Может, это была лишь черная зависть неблагодарного, с ненавистью отвергшего полученные блага, который не мог примириться с тем, что судьба сделала двоюродного брата богаче его? Поза Освальда выражала невысказанный, но грозный протест против блеска этого праздника, гордое упорство униженного и поверженного права.

– Так вот где ты обретаешься? – раздался голос Эдмунда.

Освальд вздрогнул и обернулся.

В дверях зимнего сада стоял молодой граф, который быстро приблизился к нему и с упреком продолжал:

– По-видимому, ты считаешь себя сегодня исключительно гостем. Ты удаляешься от общества и спокойно любуешься здесь камелиями, вместо того чтобы помогать мне поддерживать порядок в доме.

Освальду достаточно было лишь одного мгновения, чтобы овладеть собой, но тем не менее он ответил со скрытой горечью:

– Собственно, это – исключительно твое дело; ты ведь герой сегодняшнего дня.

– Да, герой вдвойне, – улыбнулся Эдмунд, – как признанный владелец майората и как жених. Впрочем, я должен сделать тебе выговор. Ты забыл попросить у Гедвиги хоть один танец, а между тем мог предвидеть, что ее станут осаждать со всех сторон. К счастью, я вступился за тебя и ангажировал на единственный вальс, который у нее еще остался. Надеюсь, ты достойно оценишь мое самопожертвование!

К сожалению, это было, по-видимому, не так; по крайней мере, Освальд ответил удивительно холодно:

– Ты очень любезен. Собственно, у меня было намерение не танцевать сегодня совсем.

– Нет, это черт знает что! – возмутился молодой граф. – Почему же? Раньше же ты танцевал.

– Потому что раньше тетушка не позволяла мне отказываться, но мне это всегда было в тягость. Ты ведь знаешь, что я не люблю танцевать.

– Все равно, вальс ты должен будешь танцевать во что бы то ни стало, так как я настойчиво требовал его для тебя.

– Если фрейлейн Рюстов согласна.

– Фрейлейн Рюстов! Совершенно тот же тон, которым Гедвига сказала мне: «Если господину фон Эттерсбергу угодно»! Сколько раз я просил вас бросить эту официальность и дать волю более родственным чувствам, но вы с каждой встречей все больше и больше чуждаетесь друг друга.

– Мне кажется, я ни разу не нарушил должного уважения к твоей невесте.

– Ах, нет, конечно, нет! Наоборот, вы так невероятно вежливы друг с другом, что у посторонних мороз по коже продирает. Я не понимаю тебя, Освальд; как раз по отношению к Гедвиге ты так сдержан, что действительно не смеешь жаловаться, если она иной раз бывает недостаточно внимательна к тебе.

Освальд отнесся к этому упреку очень равнодушно.

– Оставь это, Эдмунд, – рассеянно ответил он, теребя цветущий куст, – и поверь, что своей сдержанностью я иду навстречу желаниям твоей невесты! Так как ты выпросил вальс от моего имени, то я, конечно, буду его танцевать, вообще же ты должен освободить меня от участия в бале; у меня действительно было намерение не танцевать сегодня.

– Ну, как хочешь! Если ты непременно желаешь лишить наших дам танцора, заставить я тебя не могу, а сердиться не хочу. Это было бы неблагодарно сегодня, когда исполняется каждое мое желание. Видишь, мы с Гедвигой были совершенно правы, когда не смотрели трагически на препятствия нашей любви. Правда, герой-ский поступок ее отца привел дело к развязке значительно скорее, чем мы могли рассчитывать. Враждебные дома примирились, и наш роман кончается веселой свадьбой. Я ведь знал это!

Беззаботный и победный задор, ярко выражавшийся во всем существе молодого графа, представлял собой полную противоположность мрачной серьезности Освальда.

– Ты – дитя счастья, – медленно промолвил он. – Судьба подарила тебе все.

– Все? – лукаво повторил Эдмунд. – Нет, ты ошибаешься. Например, безграничное восхищение моего тестя выпало на твою долю. Он прямо-таки считает тебя гением в сельском хозяйстве, бредит твоими практическими идеями и, конечно, сожалеет от всей души, что не ты стал его зятем.

Как ни беспечно была брошена эта шутка, на Освальда она произвела очень тяжелое впечатление. Он нахмурился и ответил раздраженным тоном:

– Сколько раз я просил тебя избавить меня от подобных поддразниваний! Неужели ты не можешь отказаться от этого?

Эдмунд громко расхохотался:

– Успокойся, пожалуйста! Против такой замены я стал бы протестовать изо всех сил, и едва ли Гедвига согласилась бы на это. Вообще я не намереваюсь раскрывать тебе свои права. Ну, а теперь пойдем, нам самое время возвратиться к обществу.

У Освальда не оставалось больше повода держаться в стороне, и молодые люди вместе вернулись в зал. Здесь отсутствие графа было замечено. Глаза графини искали сына с некоторым нетерпением, так как она хотела приказать начать танцы; но на лицо Гедвиги, стоявшей рядом с ней, набежало облачко, когда двоюродные братья вошли вместе. Девушка находила совершенно излишним, что Эдмунд отправился лично разыскивать своего необщительного брата, и совершенно непростительным, что ради этого он бросил ее одну. Не любила она этого нового родственника с его холодной сдержанностью, ни разу не снизошедшего до выражения восхищения ее красотой. Поэтому она почти не скрывала, что ее согласие на вальс было вынужденным.

Освальд волей-неволей должен был поблагодарить за это, но, казалось, он вообще был очень мало тронут оказанной ему милостью.

Тем временем бал действительно начался и вскоре увлек юную часть общества. Только Освальд был исключением. Он оставался верен своему слову и, к великому недовольству графини, не танцевал. Тем оживленнее наслаждались танцами Эдмунд и Гедвига, оба страстно любившие их. Трудно было найти более прекрасную пару, чем молодой граф и его невеста; они носились по залу, сияя молодостью, красотой и радостью, окруженные блеском богатства и счастья, удивительно щедро осыпавшего их своими дарами. Ни единая тень не омрачала безоблачного горизонта их будущего.

Протанцевали три или четыре танца; наступила очередь вальса, который Эдмунд выпросил у своей невесты для Освальда, и он, подойдя к ней, с обычной холодной вежливостью предложил ей руку.

– Вы сегодня еще совсем не танцевали, господин фон Эттерсберг, – с легкой насмешкой заметила Гедвига. – Кажется, только мне в виде исключения выпала эта честь. Правда ли, как утверждает одна дама, что вы вообще презираете танцы? О, тогда я искренне сожалею, что ради меня вы принесете такую жертву. Вероятно, здесь было настойчивое желание Эдмунда, который хотел, чтобы этим вальсом вы отдали долг этикету?

Стрела пролетела мимо; Освальд остался совершенно спокоен, но не уклонился от ответа на предательский вопрос и многозначительно возразил:

– Я не знал, что мог без всяких рассуждений принять обещание Эдмунда и что сперва надо было заручиться вашим согласием.

Гедвига закусила губку. Ее предположение не подтвердилось, но этот невежливый родственник даже не сделал попытки отрицать, что здесь речь шла о некотором насилии со стороны жениха, а спокойно предоставил ей самой сделать вывод. Казалось, Эдмунду предстояло поплатиться за это, так как на лице Гедвиги появилось то выражение упрямства, с которым он уже давно успел познакомиться. Однако взять назад раз данное обещание было нельзя, тем более что вальс уже начался.

– Итак, разрешите, – промолвил Освальд, указывая на пронесшуюся мимо парочку.

Гедвига, ничего не ответив, положила свою руку на его плечо, и в следующий миг они уже неслись по залу.

Несмотря на всю принужденность, с какой эти молодые люди начали вальсировать только для того, чтобы соблюсти светские приличия, для них обоих он был удивителен. Гедвига решила проделать это как можно быстрее и официальнее, и все же, когда ее кавалер положил ей руку на талию, она почувствовала какое-то странное смущение. До сих пор они ни разу не подавали друг другу руки, ограничиваясь при встрече лишь официальным поклоном, и вдруг оказались так близко. До этого Освальд почти не обращал внимания на очаровательную красоту своей дамы; наоборот, он точно нарочно избегал смотреть на нее, и она считала это даже оскорблением для себя. Теперь же его глаза были словно прикованы к ее лицу, не могли от него оторваться и говорили совершенно другое, чем плотно сжатые губы; грудь Освальда вздымалась в коротком прерывистом дыхании, а рука, обвившая стройный стан девушки, дрожала.

Гедвига чувствовала это; она подняла удивленные глаза, и они встретили то же самое загадочное выражение, что и раньше, когда она и Освальд остались с глазу на глаз на горной вершине. Тогда она не поняла этого так внезапно и так жарко вспыхнувшего пламени, хотя довольно часто размышляла о том, что оно означало; теперь понимание случившегося тайком подкрадывалось к ней. Как тень, постепенно принимающая образ, выплывало оно перед ней, пугало ее еще издалека и, завораживая, медленно, но неуклонно манило к себе все сильнее и сильнее.

Девушка танцевала машинально, как будто в полусне. Ярко освещенный зал, опьяняющая музыка, вальсирующие пары – все это расплылось перед ней и отошло далеко назад. Гедвиге казалось, что она была тут совсем одна, с глазу на глаз с тем, кто держал ее в своих объятиях, одна под очарованием этих глаз, из-под власти которых стремилась освободиться и которые беспощадно не отпускали ее. Внезапно среди этого потока неясных и неосознанных чувств в ней мощно вспыхнуло как бы откровение доселе неизведанного, но безграничного счастья.

Вальс окончился. Он продолжался не более десяти минут, но для Освальда и Гедвиги этого было достаточно. Их взгляды встретились еще раз и на секунду остановились; Освальд низко поклонился и отступил на шаг назад, вполголоса проговорив:

– Благодарю вас, сударыня!

Гедвига ничего не ответила; она лишь слегка кивнула головой. Да ей и не оставалось времени для ответа, так как Эдмунд стоял уже рядом, торжествуя, что исполнилось его желание, и снова готовый дать волю своим шуткам. Однако на этот раз ему это не удалось; после окончания танцев парочки разделились, граф и его невеста были окружены со всех сторон и началась оживленная светская болтовня.

Эдмунд был в прекрасном настроении и сразу же стал центром внимания. Гедвига также смеялась, но ее ответы были как-то странно вялы, а смех натянут. Искрящееся веселье, не покидавшее ее в течение вечера, внезапно куда-то исчезло. До этого она всей душой отдавалась удовольствию находиться в этой оживленной и веселой толпе, как в родной стихии; теперь все это стало для нее чужим и далеким. Все шутки, все комплименты в ее адрес проносились мимо ее ушей, почти не производя никакого впечатления. Словно туман опустился на ее душу, и словно туманом заволокло все великолепие празднества.

Освальд воспользовался приходом гостей, чтобы незаметно покинуть зал. Граф Эдмунд все-таки сделал бы лучше, если бы так задорно не приводил в исполнение своего желания. Он, конечно, не знал, что его брат нарочно хотел отказаться от танцев, чтобы избежать этого «долга приличия», от которого иначе никак не мог бы избавиться, и вот этот долг был ему навязан. Освальд чувствовал, что до известной степени выдал себя, и теперь ничто не могло больше помочь ему, хотя гнев бурно вскипал в нем против самого себя. Что он до сих пор все еще отрицал, в чем ни за что не хотел себе признаться, то, наконец, ясно показал этот несчастный вальс. Теперь он знал, что это за чувство.

Но ему не удалось побыть наедине со своими мыслями. В одной из соседних комнат он увидел советника Рюстова, отдыхавшего там от непривычной для него вежливости. Сегодня вечером он превзошел самого себя и оказывал графине истинно рыцарские услуги; но в конце концов ему стало все же не по себе, и он сразу уцепился за случай, предоставивший ему возможность «разумно» побеседовать. Он сразу же атаковал Освальда, и тот волей-неволей вынужден был поддерживать разговор.

– К сожалению, вы были правы! – заговорил Рюстов. – По вашему совету я тщательно осмотрел эттерсбергские поместья. Это прямо-таки возмутительная бесхозяйственность! Все служащие никуда не годятся, управляющий ни на что не способен, а графиня целый год полагалась на него одного. Ну, от нее, конечно, нельзя и требовать серьезного подхода к делу, но своего зятюшку я серьезно возьму в оборот. До сих пор, правда, с ним нельзя было сварить кашу; у него в голове не было ничего, кроме жениховских бредней, но теперь это должно прекратиться. Сегодняшний день делает его единственным настоящим владельцем Эттерсберга, но теперь он будет один и отвечать за все и должен все привести в порядок.

– Эдмунд ничего не станет делать, – заявил Освальд. – Он будет обещать все, что угодно, будет ссылаться на что угодно, но из этого ничего не выйдет. Можете быть в этом уверены!

Рюстов остолбенел, услышав такую категоричную характеристику.

– Вы полагаете, что Эдмунд не созрел для решения такой задачи? – протяжно спросил он.

– Нет! Он очень милый, любезный, превосходный человек, но не деловой, безынициативный, а здесь необходима полная отдача. Вам придется взяться за дело самому, если вы захотите спасти ему имение.

– А почему вы раньше не сделали этого? – с упреком спросил Рюстов. – Ведь, возвратившись, вы видели, как здесь все запущено.

– Я не имею права вмешиваться в чужие дела.

– Чужие? Я думал, вы равноправный член этой семьи, фамилию которой носите.

Освальд промолчал; он ни за что не хотел объяснять тестю Эдмунда, какие отношения у него были с теткой и как малополезным было бы вмешательство с его стороны. Поэтому он уклончиво возразил:

– Я еще весной открывал брату глаза на всякие недостатки в управлении и требовал, чтобы он энергично взялся за дело, но мои советы не увенчались успехом. На вашей стороне теперь отцовский авторитет; Эдмунд вообще охотно подчинится вам, как только вы подведете его к сознанию необходимости сделать что-либо самому.

Рюстов задумчиво смотрел перед собой. Казалось, он не был восхищен характеристикой своего будущего зятя, услышанной, быть может нечаянно, от Освальда.

– Эдмунд еще молод, – сказал он наконец, как бы оправдываясь, – и до сих пор ему еще мало приходилось бывать в своих поместьях. Вместе с властью у него появится и интерес к ним. Во всяком случае, безалаберному хозяйничанию в лесах должен быть положен конец.

После этого знаменитый помещик стал развивать свои хозяйственные планы и так углубился в них, что совершенно не заметил, что говорил только он один. Лишь когда ответы Освальда стали односложными, а голос – уставшим, Рюстов стал внимательнее.

– Вам, верно, нездоровится, господин фон Эттерсберг? – спросил он. – Вы очень побледнели.

Освальд вынудил себя улыбнуться и провел рукой по лбу.

– Ах, пустяки!.. Это обычная головная боль, мучающая меня с самого утра. Самое лучшее для меня было бы вовсе не присутствовать на празднике.

– В таком случае вам не следовало, по крайней мере, танцевать, – заметил Рюстов. – Это только усиливает подобное страдание.

Губы молодого человека задрожали.

– Совершенно верно, мне не следовало танцевать. Это никогда больше не случится.

Его голос был такой подавленный и глухой, что Рюстов серьезно забеспокоился и посоветовал ему выйти на террасу, где на свежем воздухе головная боль пройдет скорее. Освальд ухватился за это предложение.

Вечер протекал, как обычно на таких праздниках, очень шумно и весело. Эттерсберг сегодня подтвердил свою былую славу, так как графиня была действительно мастерицей устраивать подобные праздники. Уже глубокой ночью гости покинули замок, и кареты с грохотом стали развозить их по домам. Члены семьи также вскоре разошлись. Эдмунд проводил до экипажа будущего тестя, который возвращался со своей родственницей в Бруннек, между тем как Гедвига, которая должна была еще несколько дней оставаться у графини, пожелала ей спокойной ночи и поспешно ушла к себе в комнату.

Еще так недавно шумные залы замка опустели, хотя были полностью освещены. Здесь оставалась только одна графиня. Погруженная в мысли, она стояла перед портретом своего мужа, подаренным им перед свадьбой и украшавшим теперь большой приемный зал. Из огромной золотой рамы на нее смотрело добродушное, приветливое лицо, но это было лицо старика, а женщина, стоявшая перед ним, еще и теперь не утратила былой красоты. Ее гордая, царственная фигура в богатом атласном платье, с драгоценными украшениями на руках и на шее еще и сегодня не смотрелась бы рядом со стариком, за которого ее выдали замуж больше четверти века тому назад! В контрасте этих двух образов таилась целая история жизни, а может быть, и страсти.

То же самое пришло теперь в голову и графине. Ее взгляд, устремленный на портрет, становился все мрачнее, и когда она отвернулась и пробежала глазами по длинному ряду комнат, поражавших своей пышностью, вокруг ее рта образовалась горькая складка. Блеск и пышность этой обстановки ясно определяли занятое графиней Эттерсберг положение в свете, где она долгие годы была единственной повелительницей. Быть может, эта горечь относилась к мысли, что время полного владычества уйдет безвозвратно, когда сюда вступит новая, более молодая хозяйка, а может быть, и к другим воспоминаниям. Случались же моменты, когда эта обычно гордая женщина, полная сознания своей силы, несмотря на блестящую роль, выпавшую на ее долю, не могла простить, что была принесена в жертву.

Голос только что возвратившегося Эдмунда вернул графиню к действительности.

– Папа Рюстов еще раз шлет тебе свой привет, – весело промолвил он. – Ты просто покорила его. Он буквально рассыпался в любезностях в твой адрес и целый вечер был неслыханно вежлив, так что я даже не узнал его.

– С ним легче сойтись, чем я думала, – возразила графиня. – Это несколько грубоватая, но открытая и энергичная натура, и его надо принимать таким, каков он есть. Зато твоя невеста праздновала свой триумф. Ты сделал прекрасный выбор.

– Да, Гедвига сегодня вечером была очаровательна. И среди присутствующих находилась лишь одна-единственная дама, которая могла бы соперничать с ней, а именно ты, моя мать.

Графиня слегка улыбнулась. Она прекрасно знала, что была красивее и лучше девушек и женщин, бывших гораздо моложе ее, и не уступала по красоте даже своей будущей невестке. Но ее самодовольство исчезло перед более глубоким чувством, когда она спросила сына:

– Доволен ли ты теперь своей матерью?

Молодой граф страстно поцеловал протянутую руку матери.

– Ты спрашиваешь сегодня, когда исполняется каждое мое желание? Я знаю, что своим согласием ты принесла мне жертву, знаю, какую борьбу тебе придется выдержать из-за меня с дядей.

При упоминании имени брата графиня подавила свой вздох.

– Арман никогда не простит мне моей уступчивости. Может быть, он и прав. Моя обязанность, конечно, во что бы то ни стало блюсти традиции нашего дома, но вопреки всему я не могла устоять перед твоими просьбами. По крайней мере, я хотела видеть тебя счастливым.

Ее взгляд невольно скользнул по портрету мужа. Эдмунд поймал этот взгляд и понял смысл ее слов.

– Ты не была счастлива? – тихо спросил он.

– За всю мою супружескую жизнь у меня никогда не было повода к жалобе. Мой муж был постоянно добр и внимателен ко мне.

– Но он был стариком, – Эдмунд посмотрел на приятные и в то же время увядшие черты отца, – а ты была молода и прекрасна, как Гедвига, и, как она, имела такое же право требовать от жизни счастья. Бедная моя мамочка! – Голос его задрожал от подавляемого волнения. – Лишь когда я сам стал таким счастливым, я понял, какой пустой, должно быть, была твоя жизнь рядом с отцом. Несмотря на свою доброту, он не мог дать тебе той любви, которая свойственна молодости. Правда, ты мужественно несла свой крест, но тем не менее это был жестокий жребий – вечно склоняться перед чувством долга и заставлять умолкать голос, зовущий к счастью и жизни…

Он замолчал, так как графиня быстрым движением вырвала у него свою руку и отвернулась от него и портрета.

– Оставь, Эдмунд! – резко оборвала она. – Ты мучаешь меня.

Сын впервые позволил себе подобные рассуждения и никак не предполагал, что они могут оскорбить мать.

– Прости! – после небольшого молчания сказал он. – Ведь это не было упреком памяти моего отца. Конечно, не его вина, что рядом с ним тебе приходилось от многого отказываться.

– Я ни в чем себе не отказывала! – с рвением воскликнула графиня. – Ни в чем! Ведь у меня был ты, мой Эдмунд. Ты был для меня всем, ты все заменил мне; с тех пор я не искала никакого другого счастья. Правда, – ее голос стал глуше, – я обладала этой любовью одна, а теперь должна разделить ее с другой, которая отныне будет занимать в твоем сердце первое место.

– Мама! – не то с мольбой, не то с упреком воскликнул Эдмунд. – Ты останешься для меня тем же, кем была всегда.

Графиня медленно покачала головой:

– Я ведь уже давно знала, что придет время, когда мать должна будет уступить место невесте; это время пришло, и она явилась. Как я ни готовилась к этому, для меня это тяжко, так тяжко, что иной раз я серьезно подумываю о том, чтобы после твоей свадьбы покинуть Эттерсберг и переселиться в Шенфельд, мое вдовье имение.

– Никогда! – порывисто воскликнул Эдмунд. – Ты не можешь, не имеешь права делать этого. Ты не должна уходить от меня, мама; ты знаешь, что я никем не могу заменить тебя, даже Гедвигой. Как ни горячо я ее люблю, она никогда не заменит мне того, что я потеряю с твоим уходом.

Графиня прислушивалась к словам сына со скрытым торжеством. Она знала, что Эдмунд говорил правду. Для невесты у него не было ничего другого, кроме шуток и ласковых комплиментов; Гедвига знала только приятную, привлекательную, но внешнюю сторону его характера, известную всем. Что в нем действительно было серьезного, глубокого и искреннего, то, как и прежде, принадлежало исключительно ей, матери. Она, конечно, знала это давно, и, может быть, в том, что графиня так хорошо приняла свою будущую невестку, Гедвига была обязана только этому ее ощущению. Горячо и страстно любимая невеста в материнской ревности могла бы иметь жестокого противника, но теперь ее терпели, потому что она не представляла опасности материнской власти.

– Тише, тише! Пусть этого никто не слышит! – шутя сказала графиня с нескрываемой нежностью. – Не годится жениху заявлять так открыто, что он не может жить без матери. Неужели ты думаешь, что мне было бы легко уйти от тебя?

– А ты думаешь, я отпустил бы тебя? Мое совершеннолетие нисколько не затрагивает наших взаимоотношений.

– О, нет, Эдмунд! – серьезно сказала графиня. – Сегодняшний день значит для тебя гораздо больше, чем простая формальность. До сих пор ты был только моим сыном, только наследником, опекой над которым я ведала. С сегодняшнего дня ты – глава дома, глава рода. Отныне ты должен представлять собой фамилию и род Эттерсбергов. Да будет это сопряжено со счастьем и блеском! Тогда никакая жертва для меня не будет большой, тогда я с радостью забуду о том, что перенесла ради тебя.

В ее словах слышалось глубокое внутреннее удовлетворение, и, быть может, в них скрывался и другой смысл, кроме того, который понимал Эдмунд. Он благодарил ее только за согласие на свою свадьбу. Когда он склонился, чтобы поцеловать мать, графиня ответила на его объятия, но вдруг вздрогнула, и ее руки крепко обхватили сына, словно она должна была защитить его от опасности.

– Что с тобой? – спросил удивленный Эдмунд, следуя по направлению ее взгляда. – Ведь это только Освальд.

– Освальд… конечно, – пробормотала графиня, в то же время мысленно заканчивая фразу: «Он, и всегда только он».

Это был действительно Освальд, открывший снаружи стеклянную дверь террасы и явно очень удивившийся при виде родственников.

– Я думал, что в залах никого уже нет, – сказал он, подходя ближе.

– А я думала, что ты давно уже у себя, – промолвила графиня. – Где ты был?

– В парке, – коротко ответил он, не обращая внимания на резкий тон вопроса.

– После полуночи? – вмешался Эдмунд. – Если бы не было оскорблением подозревать тебя в мечтаниях при луне, то я поверил бы, что на сегодняшнем празднике твое сердце пленила какая-нибудь дама. В таких случаях появляется неудержимое желание рассказать звездам о своем счастье или несчастье. Да что с тобой? Ты уже обижаешься и на это? Освальд, мама только что торжественно провозгласила меня главой дома, главой рода. И вот, имея такие чрезвычайные полномочия, я запрещаю тебе этот мрачный взгляд и со всей строгостью приказываю развеселиться. В Эттерсберге я хочу видеть только счастье.

Граф по-прежнему хотел доверчиво положить руку на плечо двоюродного брата, однако его мать внезапно встала между ними. Это был немой, но такой энергичный протест против близости молодых людей, что Эдмунд невольно отступил назад.

Освальд взглянул на тетку, и она ответила ему тем же; ни тот ни другая не сказали ни слова, но достаточно говорило выражение непримиримой ненависти, пылавшей в их глазах.

– Только счастье! – холодно повторил Освальд. – Боюсь, что ты слишком далеко распространяешь свои полномочия. Приказывать не следовало бы ни главе дома, ни главе рода. Спокойной ночи, Эдмунд! Я больше не буду мешать ни тебе, ни тете.

Он поклонился графине и, не поцеловав ее руки, как это было всегда, вышел из зала.

Эдмунд, недовольно посмотрев ему вслед, произнес:

– Освальд с каждым днем становится все более резок и недоступен. Ты также находишь это, мама?

– Зачем ты заставил его остаться здесь? – с горечью проговорила графиня. – Ты видишь, как он платит тебе за твою любовь!

– Нет, это не то. Ко мне его странное поведение не относится. Освальда что-то гнетет. Я вижу это совершенно ясно, хотя он никогда ни слова не хочет сказать мне. Правда, по отношению к тебе он всегда был резок, но я знаю, каков он на самом деле, и потому так люблю его.

– А я ненавижу его, – вырвалось у графини. – Я знаю, что у него для нас всегда спрятан камень за пазухой. Сейчас, когда из моих уст так горячо вырывалось благословение счастья, он появился внезапно, как тень, и стал между нами, как вестник несчастья. Зачем ты удержал его, когда он хотел уехать отсюда? Пока он живет в Эттерсберге, я не могу свободно дышать.

Эдмунд испуганно взглянул на мать. Страстные порывы были так несвойственны ей, что в этот миг он совершенно не узнал ее. Для него ее неприязнь к Освальду не была новостью, но такую страшную раздражительность он все же не мог себе объяснить.

Приход Эбергарда и еще одного слуги положил конец разговору. Они тушили в танцевальном зале свечи и хотели сделать то же самое и здесь. Графиня, обычно привыкшая сдерживать себя в присутствии слуг, быстро овладела собой и теперь; она, по-видимому, уже раскаивалась, что зашла так далеко. И Эдмунду это было приятно. Они с матерью были разного мнения об Освальде.

В пышных покоях вскоре стало тихо и темно. Двери были закрыты, и прислуга удалилась спать. В комнатах графини и Эдмунда также вскоре погас свет, только два окна светились в целом замке – в боковом флигеле, где жил Освальд фон Эттерсберг, и в другой комнате в главном здании, рядом с покоями графини.

Гедвига также еще не ложилась. Она сидела в кресле, закинув назад голову и не обращая внимания на то, что мяла розы и кружева своего шелкового платья. Перед ней на столике лежал свадебный подарок жениха – дорогое жемчужное ожерелье, которое она надевала сегодня впервые; но она даже не взглянула на него, хотя несколько дней тому назад с огромной радостью приняла подарок.

Вообще сегодняшний вечер был богат событиями. Гедвига впервые вступила в свет в качестве невесты. На ее долю выпал завидный жребий стать хозяйкой гордого Эттерсберга, завидный даже для такой богатой наследницы, как Гедвига Рюстова. Никогда еще она не пользовалась таким успехом, никогда не видела такого поклонения, какое ей выпало сегодня. И тем не менее на лице молодой девушки не видно было улыбки счастья или удовлетворенного тщеславия. Сложив на груди руки, она отрешенно смотрела перед собой. Туман, окутывавший ее душу, не рассеивался; грезы все еще продолжали рисовать свои причудливые узоры. Они вели Гедвигу далеко от блестящих картин бала, к одинокой лесистой возвышенности, где на нее смотрело серое пасмурное небо, а ласточки носились во влажном воздухе, посылая свой привет земле. Тогда они и вправду принесли весну. Глубоко под замерзшей корой земли таилась скрытая, но могучая жизнь весны, а вокруг бесшумно и незаметно, словно нити таинственных сил, происходило какое-то движение. Конечно, весна обязательно наступит как в природе, так и в человеческой жизни, но иной раз она приходит слишком поздно.

Глава 8

Наступил сентябрь. Граф Эдмунд принял на себя управление своими имениями, но от этого ничего не изменилось, все осталось по-старому. Правда, по энергичному требованию Рюстова управляющему в работе было отказано, но до начала будущего года он еще оставался в своей должности, и ни он, ни прочие служащие не стали работать лучше.

Граф Эдмунд находил совершенно лишним и неудобным заботиться о таких пустяках. Он с любезной готовностью выслушивал предложения и планы своего тестя, во всем соглашался с ним и убедительно уверял, что завтра же возьмется за дело, но это «завтра» никогда не наступало. Предсказание Освальда подтвердилось; вскоре Рюстов увидел, что если он хочет, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки, то должен взяться за это сам.

Эдмунд был абсолютно согласен с таким оборотом дела, зато Рюстов наткнулся на не-ожиданное сопротивление со стороны графини, находившей совершенно лишним, чтобы руководили ее сыном, и никак не склонной вручать тестю всю полноту власти, которой до сих пор пользовалась сама. Кроме того, перемены, предложенные советником, были вовсе не по вкусу этой светской даме. Всякие меры, годившиеся для Бруннека, совершенно не подходили аристократическому Эттерсбергу. Пусть часть служащих была лишней, пусть способ хозяйничанья был слишком дорог – это велось уже с давних пор и соответствовало привычкам большого света, в котором они привыкли жить. Ограничение числа служащих, неприятный контроль над каждой мелочью управления, которых требовал Рюстов, казались графине чем-то мещанским, а так как решающий голос в Эттерсберге по-прежнему был за ней, то ее протест подействовал. Между ней и советником происходили горячие споры; хотя благодаря своевременному вмешательству Эдмунда они кончались мирно, но все же оставляли неприятный осадок.

Восхищение Рюстова графиней заметно поубавилось с тех пор, как он узнал, как твердо она умела защищать свои права, а графиня тоже поняла, что в характере советника имеются некоторые особенности, с которыми не очень легко можно мириться. Короче говоря, гармония отношений была нарушена, и на ясном до сих пор небе семейного мира стали собираться тучи.

Освальд держался в стороне от всех этих споров. По-видимому, он уже смотрел на себя как на чужого в доме, который в скором времени должен будет покинуть. Кроме того, подготовка к предстоящему юридическому экзамену занимала у него все время и давала повод отказываться от всяких приглашений, которыми были засыпаны жених и невеста с их семьями.

Наступил назначенный срок отъезда Освальда в столицу. Приготовления были сделаны, прощальные визиты нанесены, и отъезд назначен на послезавтра. Надо было съездить попрощаться в Бруннек; при существующих родственных отношениях избежать этого было нельзя, и Освальд отложил это посещение на последний день. Он намеревался съездить туда вместе с Эдмундом, но как раз на этот день граф принял приглашение на охоту, и, таким образом, Освальду не оставалось ничего иного, как отправиться одному. Несмотря на неоднократные дружеские приглашения Рюстова, Освальд не был у него в доме с того дня, как там праздновалось обручение, на котором он волей-неволей должен был присутствовать. Тем не менее он нередко видел невесту своего двоюродного брата, так как Гедвига очень часто приезжала с отцом в Эттерсберг. Там уже начали готовить одну часть замка для молодой супружеской четы.

Рюстов сидел на своем обычном месте и читал газету, между тем как его родственница стояла сбоку у стола и испытующим взглядом осматривала различные принадлежности туалета, разложенные на нем. Это были образцы, лишь недавно полученные из столицы и предназначенные Гедвиге, приданое для которой спешно готовили под руководством Лины множество мастериц.

Советник, видимо, не особенно интересовался газетой; наконец он отбросил ее в сторону и нетерпеливо спросил:

– Неужели вы еще не закончили с выбором, Лина? Почему вы не заставите Гедвигу помочь вам?

– Гедвига, как обычно, заявила, что все предоставляет мне. Придется, должно быть, выбрать все мне одной.

– Не понимаю, как это молодая девушка не интересуется подобными вещами! – сказал Рюстов. – Речь идет о ее собственном приданом, а ведь раньше туалеты были для нее делом чуть ли не государственной важности.

– Да, раньше! – с ударением сказала Лина.

Наступила пауза; у помещика, очевидно, было еще что-то на сердце; внезапно он встал и подошел к родственнице.

– Лина, мне надо поговорить с вами! Гедвига не нравится мне.

– Мне также, – сказала старушка вполголоса, стараясь при этом не смотреть на брата и внимательно разглядывая образцы кружев.

– Не нравится? – закончил Рюстов, в моменты раздражения всегда искавший причину для спора. – Ну, а я думал, что теперь-то она должна была бы вам очень нравиться. Гедвига всегда казалась вам слишком легкомысленной; теперь она стала так невероятно рассудительна, что разучилась из-за этого смеяться. Ни духа противоречия, ни шалостей, ничего в ней не осталось. Просто хоть беги вон из дома!

– Потому что прекратились противоречия и шалости?

Рюстов не обратил внимания на иронию, а, встав перед родственницей в угрожающей позе, продолжал:

– Что случилось с девочкой? Куда девалась моя жизнерадостная, задорная дочка, мой сорванец, не знавший конца выдумкам и шуткам? Я должен это знать.

– Не смотрите на меня так свирепо, Эрих! – спокойно сказала Лина. – Вашему ребенку я ничего не сделала.

– Но вы должны знать, что вызвало эти перемены, – с огорчением воскликнул озабоченный отец. – По крайней мере, вы должны разузнать это.

– И этого я не могу, потому что ваша дочь никогда не делала меня своей поверенной. Но не принимайте этого так близко к сердцу, Эрих! Правда, Гедвига стала очень серьезной, но ведь ей предстоит серьезный шаг – разлука с отчим домом, вступление в новую жизнь, совершенно новые отношения. Ей приходится еще кое с чем бороться, кое-что победить, но когда она выйдет замуж, чувство долга даст ей необходимое спокойствие.

– Чувство долга? – спросил Рюстов, остолбенев от изумления. – Да разве ее помолвке не предшествовал самый настоящий любовный роман? Разве она и Эдмунд не удовлетворили своего желания наперекор графине и мне? Разве Эдмунд – не самый нежный, внимательный жених? А вы толкуете о чувстве долга! Конечно, это весьма похвальное качество, но если молодая женщина в восемнадцать лет не приносит своему мужу ничего другого, то это будет совсем жалкий брак. В этом можете быть уверены.

– Вы не так меня поняли, – успокоила его старушка. – Я хотела сказать, что Гедвиге придется серьезно относиться к своим обязанностям, когда она будет жить в Эттерсберге. Дела там, кажется, далеко не так прекрасны, как мы предполагали вначале.

Рюстов не заметил намерения отвлечь его от обсуждаемой темы и тотчас же ухватился за брошенное замечание.

– Нет, поистине нет! – с жаром воскликнул он. – Если так пойдет дальше, мне снова придется серьезно сразиться с графиней. О чем бы я ни начал говорить, что бы ни предложил, непременно натыкаюсь на эти проклятые аристократические нравы, которым все должно подчиняться. Графине ни за что не втолкуешь, что только энергичным вмешательством можно задержать разорение, грозящее всем имениям. Все предложения отвергаются, раз они не окружены так называемым ореолом старинного графского рода, и вообще там не годится все, что сопряжено с порядком и бережливостью. Настоящий владелец Эттерсберга вообще ничего не делает. Он считает, что, выслушав получасовой доклад своего управляющего, уже и так сделал много, а в общем преклоняется перед своей мамочкой, считая ее кладезем мудрости и совершенства. Гедвиге придется серьезно позаботиться о том, чтобы сохранить себе мужа, иначе она будет отодвинута на задний план.

Расходившийся помещик еще долго продолжал бы изливать душу, но его прервал стук подъехавшего экипажа. Лина, стоявшая у окна, выглянула во двор.

– Это господин фон Эттерсберг, – сказала она, отвечая на поклон гостя.

– Освальд? – спросил Рюстов. – Вероятно, он приехал проститься, на этих днях он хотел уехать. Велите позвать Гедвигу! Она в парке.

Старушка медлила.

– Я не знаю, мне кажется, Гедвига хотела куда-то пойти прогуляться… Ее не найти. А кроме того, и вы, и я здесь.

– Ну, было бы более чем невежливо, если бы Гедвига не захотела показаться при прощальном визите своего будущего родственника, – с недовольством промолвил Рюстов. – Пусть слуга, по крайней мере, посмотрит, нет ли ее в парке.

Он хотел позвонить, но Лина опередила его.

– Я пошлю за ней, а вы между тем примите господина фон Эттерсберга!

С этими словами она вышла из комнаты и вернулась назад лишь через несколько минут. Она очень хорошо знала, что Гедвига находилась в парке, но, несмотря на это, никого за ней не послала.

Освальд действительно приехал проститься, но у него еще было несколько неотложных дел и приготовлений к отъезду, которые непременно необходимо было сделать сегодня, а потому он не мог задерживаться. Беседовали обо всем; Рюстов выразил сожаление, что его дочь ушла на прогулку, сказал, что уже посылал за ней в парк, но слуга, должно быть, не нашел ее. Освальд также очень вежливо выразил свои сожаления и просил передать Гедвиге его поклон и прощальный привет и меньше чем через четверть часа ушел.

С тяжелым сердцем расставался Рюстов со своим любимцем; Лина же, напротив, только тогда вздохнула свободно, когда экипаж уехал со двора.

Освальд откинулся в угол коляски. Он был рад, что это прощанье состоялось; так, по крайней мере, он говорил себе. Он достаточно долго боялся этого момента или, может быть, ждал его.

Все равно, во всяком случае, так было лучше всего. С последним «прости», в котором ему отказал случай, он избежал бесполезного мучения. Теперь борьба последних недель и дней была окончена, борьба, которой, правда, никто не видел, но которая все-таки грозила выбить молодого человека из колеи. Было самое время удалиться. Может быть, после отъезда он забудет обо всем, если же нет, то нужно будет заставить себя все забыть. Теперь следовало полностью окунуться в новую жизнь, работать, бороться и, если удастся, забыть. В то время как Освальд все повторял себе это, его сердце болезненно ныло, с отчаянием твердя, что этой муки он жаждал как последнего счастья. Он уходил, чтобы никогда не возвращаться.

Экипаж уже огибал парк; Освальд обернулся и еще раз взглянул назад. Вдруг в маленькой, густо заросшей беседке он заметил стройную девичью фигурку, и в тот же миг все мудрые мысли и советы рассудка превратились в прах. Еще один-единственный раз! Перед этой мыслью все рассуждения и доводы разума отошли на задний план. В следующий миг Освальд крикнул кучеру остановиться и выскочил из экипажа.

Коляска была послана вперед, чтобы ждать его за деревней, Освальд же через калитку вошел в парк. Но чем ближе он подходил к беседке, тем все медленнее становились его шаги, и когда он наконец поднялся по ступенькам и Гедвига пошла ему навстречу, он снова уже владел собой, словно только исполнял долг вежливости, остановившись проездом, чтобы попрощаться с невестой своего двоюродного брата.

– Я только что нанес прощальный визит вашему батюшке, – начал он, – и не преминул, конечно, лично откланяться вам.

– Вы скоро уезжаете? – спросила Гедвига.

– Послезавтра.

– Эдмунд как-то говорил мне, что вскоре предстоит ваш отъезд. Ему очень будет недоставать вас.

– Мне также, но жизнь не спрашивает о наших чувствах, когда требует разлуки.

Эта фраза должна была быть шутливой, но была произнесена достаточно грустно; в то же время взгляд молодого человека скользнул по Гедвиге, слегка опиравшейся на деревянные перила. Озабоченность Рюстова была, пожалуй, слишком преувеличена: его дочь была такой же розовой и цветущей, такой же прелестной, как и раньше; в ее внешности ничто не изменилось, и все-таки она была совсем другая, чем та задорная, изменчивая фея, которая некогда, искрясь весельем и жизнерадостностью, появилась среди снежной бури. Выросший на солнце цветок, на который вдруг упала тень, также остается неизменным; у него те же формы и краски, тот же запах, но солнечный блеск пропал. Такая же тень лежала теперь на лице счастливой невесты графа Эттерсберга, а в глазах было какое-то особенное влажное сияние, словно они познакомились с чем-то, что доселе было чуждо им, – со слезами.

– Следовательно, разлука все-таки тяжела для вас? – продолжала разговор Гедвига.

– Конечно! В столице я очень часто буду вспоминать Эдмунда и… горы.

– А Эттерсберг нет?

– Нет!

Это было произнесено Освальдом так твердо и решительно, что Гедвига изумленно взглянула на него.

– Простите! – произнес он. – Я забыл, что Эттерсберг вскоре будет родным для вас. Мои слова касаются только отношений, делавших мое пребывание там мучительным и давно уже известных вам.

– Но ведь все уже уладилось. Семья уже больше не препятствует вашей юридической карьере.

– Да, после того как я потребовал себе свободу действий. А до тех пор сколько было борьбы! Ведь нелегко говорить с моей теткой. Вам это еще придется испытать.

– Мне? – удивленно спросила Гедвига. – Не думаю, чтобы у меня появился повод для разногласий со свекровью.

– Боюсь, что это вас не минует.

Гедвига выпрямилась и гордым и недовольным взглядом смерила своего собеседника, но тот мужественно его выдержал.

– Может быть, с моей стороны вообще неделикатно, что я затрагиваю этот вопрос, и, может быть, вы отвергнете мое вмешательство как непрошеное, но я не могу уехать, не предупредив вас. Тетушка очень часто говорит о том, что после свадьбы хочет покинуть Эттерсберг и поселиться в Шенфельде. Эдмунд постоянно протестует против этого плана, а вы поддерживаете его. Не делайте этого! Наоборот, заставьте его согласиться на уход матери. В Эттерсберге нет места для молодой госпожи, пока старая не уступит ей своего, ведь вместе со старой враждой появится и новое разногласие.

– Я не понимаю вас, – сказала взволнованная Гедвига. – Разногласия? Вражда? Не можете же вы подразумевать старый процесс о Дорнау.

– Не процесс, но то, что дало к нему повод. Вы, вероятно, не знаете, кто поддерживал вашего дедушку в его решении и заставил его, наконец, не признать гражданского брака его дочери. Но ваш батюшка знает и ошибается, полагая, что графиня отказалась от своих предубеждений против подобных брачных союзов. Правда, в первый момент от неожиданности в порыве благодарности своему спасителю и главным образом из чувства любви к своему сыну она согласилась. Чего она не сделает ради него! Но рано или поздно она пожалеет о своей уступчивости, если не делает этого уже теперь, и искупать это будет не Эдмунд, а вы.

Гедвига слушала с возрастающим волнением. То, что ей так ясно и безжалостно открывалось теперь, она в последнее время уже сама чувствовала в обращении к ней графини, правда, как-то смутно и безотчетно для себя.

– До сих пор у меня не было причин жаловаться на будущую свекровь, – промолвила она. – Она всегда была со мной ласкова и любезна.

– И сердечна?

Молодая девушка промолчала.

– Не думайте, пожалуйста, что на мои суждения влияют мои личные отношения к тетке, – продолжал Освальд. – Я, несомненно, не стал бы сеять недоверие, если бы не знал, как может быть опасна безграничная вера. Земля в Эттерсберге горяча, и вам, по крайней мере, необходимо раньше узнать об этом. Ваша матушка также должна была сначала добыть себе счастье борьбой, но зато, по крайней мере, в супруге она имела твердую опору и мужественного защитника. У вас эта борьба начнется только после свадьбы, но она не пощадит вас, потому что вы входите в круг тех предрассудков, из которого вырвалась ваша мать; да, кроме того, найдете ли вы в лице Эдмунда необходимую опору, должно еще показать время. Во всяком случае, лучше всего полагаться лишь на себя. Я прошу вас еще раз: ни в коем случае не соглашайтесь на совместную жизнь со свекровью. Эдмунд должен оставить эту мысль.

Гедвига тихонько покачала головой.

– Это будет трудно, если не невозможно. Он любит свою мать…

– Больше, чем свою невесту?

– Господин фон Эттерсберг! – воскликнула Гедвига.

– Это вас оскорбляет? Конечно, это оскорбительно, но именно поэтому вы должны учиться смотреть правде в глаза. До сих пор вы слишком беззаботно играли любовью Эдмунда и получали взамен только игру да шутки. Все более глубокие его переживания вы предоставляли матери, охотно поддерживавшей это. Эдмунд умеет больше, чем только шутить. Под своей веселой внешностью он скрывает теплые, даже страстные чувства, но их необходимо разбудить, а до сих пор это умела делать только мать. Укрепите за собой то, что принадлежит вам! На вашей стороне еще власть невесты, власть первой юношеской любви; когда этот ореол исчезнет, может быть, будет слишком поздно.

Гедвига слушала молча, опустив голову. Несколько месяцев тому назад подобное предупреждение она сочла бы оскорблением или едко высмеяла бы его. Освальд был прав – она чувствовала это; но почему эти советы были сказаны именно его устами?

– Вы молчите? – спросил Освальд, тщетно ожидавший ответа. – Вы отвергаете мое непрошеное вмешательство?

– Нет, – ответила Гедвига с глубоким вздохом. – Благодарю вас, потому что знаю, что значит такое предупреждение из ваших уст.

– А чего оно мне стоит!.. – невольно вырвалось у Освальда, но он не докончил фразы.

Ласточки перекликались наверху, собираясь стаями к отлету на юг. Они прощались с природой, с людьми, прощались с солнцем, с родиной, со счастьем.

Гедвига первая нарушила тягостное молчание, наступившее вслед за последними словами Освальда.

– Ласточки также хотят покинуть нас, – сказала она, указывая наверх. – Они отлетают.

– И я с ними, – закончил Освальд. – Лишь с той разницей, что я уезжаю навсегда.

– Навсегда? Вы же будете иногда приезжать в Эттерсберг?

– Не думаю, чтобы это было возможно. У меня будет мало времени, да и вообще тому, кто, как я, окончательно порывает со своим кругом, лучше всего держаться от него подальше и полностью окунуться в новую атмосферу. Эдмунд, конечно, не хочет понять этого. Он как раз не знает, что такое обязанности.

– И все-таки он больше думает о вас и вашем будущем, чем вы полагаете, – проронила Гедвига.

Освальд презрительно улыбнулся.

– Пусть он оставит эти заботы! Я не принадлежу к тем, кто берется за то, что им не по силам, и затем на полпути малодушно опускает руки. То, что я начал, я обязательно закончу и таким образом избавлюсь от оков зависимости.

– Неужели эти оковы так тяжко гнетут вас?

– Пригибают к самой земле!

– Вы несправедливы к своим родственникам!

– И неблагодарен, – с вырвавшейся горечью добавил Освальд. – Вы довольно часто слышали это от моей тетки, не правда ли? Со своей точки зрения она, может быть, и права. Мне следовало бы терпеливо играть роль, уготованную судьбой. Но я не могу. Вы не представляете себе, что значит постоянно подчиняться чужой воле, подчиняться в каждом своем чувстве, каждом движении, никогда не сметь прекословить. Я знаю, что мое будущее полно преград и терний, несомненно, что на него я должен положить все силы, но это – мое будущее, моя жизнь, которая принадлежит только мне и не будет больше зависеть от чужих благодеяний. И если я даже и погибну на избранном мной жизненном пути, то у меня все же останется право своего собственного выбора.

Освальд выпрямился и глубоко вздохнул. Казалось, что вместе с прошлым душа молодого человека освобождалась от так долго давившей его тяжести. Он смело смотрел в будущее, и по его лицу было видно, что он был в состоянии бороться со светом и победить в этой борьбе, как бы ни были все враждебно к нему настроены.

Гедвига впервые поняла, что должен был вытерпеть этот гордый, непреклонный характер в тех условиях, которые другим представлялись столь завидными, потому что были неразделимы с блеском эттерсбергского дома.

– А теперь я должен проститься с вами, – снова начал Освальд, и его голос сразу стал едва слышным. – Я ведь приехал проститься.

– Эдмунд ждет вас в декабре, хотя бы на несколько дней, – тихим, прерывающимся голосом сказала Гедвига. – Он надеется, что вы будете присутствовать на нашей свадьбе.

– Я знаю это, а также и то, что он сочтет неделикатным с моей стороны, если я не приеду. Пусть так, я должен примириться с этим.

– Значит, вы не приедете?

– Нет!

Освальд не прибавил ни слова, никакого предлога в оправдание своего отказа, да ему все равно не поверили бы. Только его взгляд остановился на глазах Гедвиги, давая объяснение этому кратко звучавшему «нет». И он был понят – это он видел по ответному взгляду. Как ни больно отзывалась в сердцах обоих горечь разлуки, словами они ее не выразили.

– Тогда прощайте! – Гедвига протянула Освальду руку.

Он нагнулся; горячие, трепещущие уста на миг прижались к судорожно вздрагивавшей руке. Почти сразу же он выпустил руку и отступил назад.

– Не забывайте меня совсем! Прощайте!

Он ушел, и Гедвига осталась одна. Ее руки невольно схватились за кусты, чтобы раздвинуть их и еще раз взглянуть на Освальда, но было слишком поздно – он уже исчез за деревьями. Когда ветви кустарника снова сомкнулись, первые блеклые листья упали на девушку, и она вздрогнула, точно от первого предостережения. Да, наступала осень, хотя все кругом еще было залито солнечным светом. Тот суровый, бурный весенний день был так богат обещаниями со своей незримой могучей жизнью, со своими тысячами таинственных голосов, шептавших со всех сторон. Теперь все звуки затихли; жизнь отцвела и медленно приближалась к угасанию. Повсюду было пусто и тихо.

Гедвига стояла безмолвно, облокотившись о перила беседки; она не плакала, не двигалась; только ее взгляд с бесконечной грустью устремился на горную вершину, а затем поднялся к облакам, где стаями собирались перелетные птицы. Сегодня ласточки не спускались к земле с приветом и с обещанием счастья, как тогда; в недосягаемой вышине они летели в голубую даль, и внизу был слышен их прощальный привет, как последний отзвук с болью произнесенных здесь слов: «Прощайте, прощайте!»

Глава 9

Наступил следующий день, последний, который Освальду предстояло провести в Эттерсберге. Граф Эдмунд еще не вернулся с охоты, но его ждали с часу на час, зато из столицы около полудня прибыл барон Гейдек. Он нашел для себя удобным не присутствовать на праздновании совершеннолетия племянника, соединенном с официальным объявлением его помолвки; лишь теперь, более чем через два месяца, он решился посетить Эттерсберг. Несмотря на то что помолвка племянника состоялась и отменить ее уже было нельзя, у него с сестрой по этому поводу произошел, по-видимому, очень серьезный разговор. Больше часа они оставались на-едине, но упреки Гейдека не привели ни к какому результату, хотя графиня в глубине души уже и сама сожалела о своей «поспешности».

Наконец графиня, явно расстроенная, ушла к себе в комнату. Усевшись за письменным столом, она открыла сейф. Разговор с бароном, должно быть, разбередил или пробудил старые воспоминания, и то, что она вынула из сейфа, было связано с ними. Это был довольно большой, старинной работы медальон, по-видимому, с портретом внутри; он, вероятно, долгие годы лежал нетронутый, так как пожелтел от времени. Графиня открыла медальон и стала внимательно его рассматривать. На ее лице появилось какое-то странное выражение, не свойственное ей. Это были смутные, почти полубессознательные грезы, заставляющие человека забывать настоящее и уносящие в давно прошедшее, где снова просыпаются воспоминания, давно забытые радости и страдания и воскресают образы, долгие годы находившиеся в забвении.

Графиня не замечала времени и вздрогнула наполовину от испуга, наполовину от недовольства, когда вдруг неожиданно открылась дверь. Быстрым движением захлопнув медальон, она прикрыла его рукой и в то же время с недовольством взглянула на того, кто нарушил ее уединение. Это был старый слуга Эбергард. Он был очень взволнован и, не дожидаясь вопросов своей госпожи, прерывающимся голосом начал свой доклад:

– Его сиятельство господин граф только что возвратились.

– Ну так где же он? – спросила графиня, привыкшая, что по возвращении сын прежде всего являлся к ней.

– У себя в комнате, – доложил Эбергард. – Когда подъехал экипаж, господин фон Эттерсберг был случайно внизу на лестнице и проводил господина графа наверх.

Графиня побледнела.

– Проводил наверх? Что это значит? Разве что-нибудь случилось?

– Да, мне кажется, – запинаясь, промолвил старый слуга. – Кучер говорит о несчастном случае на охоте. Ружье господина графа нечаянно разрядилось и ранило его…

Эбергарду не удалось закончить свой доклад, так как графиня с громким криком ужаса откинулась назад, а затем, ничего больше не спрашивая и не слушая, бросилась в покои сына. Старый слуга хотел было поспешить за ней, но в этот момент в салон с другой стороны вошел Освальд.

– Где тетя? – быстро спросил он.

– Вероятно, уже у господина графа, – ответил Эбергард, указывая на открытую дверь. – Графиня очень испугалась, когда я принес им известие о несчастье.

– Как можно быть таким неосторожным! – недовольно передернул плечами Освальд. – У графа небольшая рана на руке, и больше ничего. Из-за этого вовсе не надо было так пугать графиню. Теперь ступайте и сообщите обо всем барону Гейдеку, чтобы и он не испугался этого известия!

Эбергард ушел исполнять приказание; Освальд намеревался также покинуть комнату, но вдруг его взгляд, рассеянно и равнодушно скользнувший по письменному столу, упал на лежавший медальон.

Любопытство не было пороком Освальда, и он счел бы нескромным рассматривать что-нибудь хотя бы лежавшее и открыто в комнате его тетки; но в данный момент им управляло очень простительное заблуждение. Он еще вчера просил графиню отдать ему портрет покойного отца, находившийся некогда у его брата и, вероятно, валявшийся где-нибудь в вещах. Графиня обещала посмотреть, и Освальд, решив, что она, вероятно, нашла то, что он просил, схватил медальон и открыл его.

В медальоне действительно находился портрет, писанный по слоновой кости, но не тот, который рассчитывал увидеть Освальд. Уже при первом взгляде на него молодой человек остолбенел и, казалось, чрезвычайно изумился.

– Портрет Эдмунда? – вполголоса промолвил он. – Странно, что я до сих пор никогда не видел его!.. Да ведь он никогда не носил формы.

С возрастающим изумлением смотрел он то на портрет молодого графа, то на старомодный потускневший медальон, в котором он, очевидно, находился давно. Дело было в высшей степени загадочным.

«Что это значит? – задумался Освальд. – Портрет старый, и все же на нем Эдмунд такой, какой теперь. Хотя сходство все же неполное: здесь есть какая-то совершенно чужая черточка и… Ах!»

Словно молния, молодого человека осенило сознание истины и разрешило загадку. Он порывисто подошел вплотную к большому портрету графа Эдмунда, написанному масляными красками и висевшему на стене, и с открытым медальоном в руках стал сличать оба. На обоих портретах были одни и те же черты, те же линии, даже темные волосы и глаза, только выражение лица на большом портрете было не таким, как на маленьком, так обманчиво похожем на Эдмунда, словно он сам позировал для него, и в то же время изображавшем другого, совершенно другого!

– Итак, значит, я был прав в своем подозрении! – глухо вырвалось у Освальда.

В этом восклицании не было ни торжества, ни злорадства; наоборот, в нем слышался непритворный ужас. Но когда его взгляд упал на письменный стол и все еще открытый сейф, всякое другое чувство уступило место прорвавшейся горечи.

– Совершенно верно! – пробормотал Освальд. – Она тщательно запрятала это, и посторонний глаз никогда не увидел бы его, если бы страх за Эдмунда не ослепил ее сознание. И нужно же было попасть этому как раз в мои руки… здесь более чем случай. Я все-таки думаю, – здесь Освальд гордо и грозно выпрямился, – что имею право спросить, кто изображен на этом портрете, и до тех пор не выпущу его из рук, пока мне не будет дан ответ. – Сунув медальон в боковой карман, он быстро вышел из комнаты.

Страшное известие, принесенное Эбергардом графине, оказалось в действительности более чем преувеличенным. Несчастный случай с Эдмундом не был столь серьезным. При неосторожном прыжке через кочку его ружье разрядилось, но выстрел задел, к счастью, только левую руку, причем это была скорее царапина, чем рана. Несмотря на это, все в замке заволновались; барон Гейдек тотчас же поспешил к племяннику, а графиня не успокоилась до тех пор, пока спешно вызванный доктор не заверил ее, что нет ни малейшей опасности и что от царапины через несколько дней не останется и следа.

Сам Эдмунд относился к происшествию с юмором. Он высмеивал и вышучивал все заботы матери, энергично протестовал против того, чтобы с ним обращались как с раненым, и едва подчинился предписанию доктора не вставать с дивана.

Наступил вечер. Освальд был один у себя в комнате, которой не покидал со времени своего открытия. Горевшая на столе лампа слабо освещала большую и мрачную комнату с темными обоями. На столе лежали различные письма и бумаги, которые Освальд перед отъездом хотел привести в порядок. Но теперь он больше не думал об этом, а неутомимо ходил по комнате, причем сильная бледность лица и высоко вздымавшаяся грудь выдавали его глубокое волнение. То, что смутным, мучительным подозрением долгие годы таилось в его душе, что он часто-часто всеми силами отгонял от себя, с полной очевидностью обнаружилось теперь. Хотя связь событий и история портрета оставались для него загадкой, но они превращали в уверенность долго тлевшее подозрение и вызывали в нем целую бурю противоречивых чувств.

Наконец Освальд остановился перед письменным столом и снова взял роковой портрет, лежавший там среди бумаг.

– В конце концов, что пользы из всего! – горько сказал он. – Мне не надо теперь никакого другого доказательства, но у меня не хватает подтверждения, а единственный человек во всем мире, кто может дать его, будет молчать. Она скорее умрет, чем выскажет признание, которое уничтожит одновременно и ее, и сына, а заставить сделать это признание я не могу. Я не смею отдать на поругание честь нашего рода, даже если бы речь шла о владении Эттерсбергом. И все-таки я должен иметь уверенность, да, во что бы то ни стало!

Он медленно закрыл медальон и снова положил его на стол, в мрачной задумчивости глядя перед собой.

– Есть, может быть, единственный путь. Что, если я покажу этот портрет Эдмунду и попрошу его выяснить это? Он добьется правды у матери, если очень захочет, а он захочет, когда я зароню в его душу подозрение; в этом отношении я знаю его. Конечно, удар жестоко поразит Эдмунда с его легко ранимым чувством чести, с его честным, открытым характером, никогда не знавшим никакой лжи. Он будет вырван из безмятежного спокойствия, из полноты счастья, заклеймен позорным убеждением, что был орудием обмана!.. Я думаю, поняв это, он погибнет.

Любовь к другу юности вспыхнула в душе Освальда с прежней силой, но вместе с ней проснулись и другие, враждебные чувства. Они грозно указывали на неслыханный обман и шептали молодому человеку лукавые речи:

«Неужели ты действительно смолчишь и откажешься от мести, которую тебе вручает сама судьба! Неужели ты молча уйдешь отсюда в темное, зыбкое будущее, подчинишься посторонним, будешь с трудом пробивать себе дорогу и, может быть, погибнешь в напрасной борьбе, между тем как можешь стать господином на той земле, которая по праву принадлежит тебе? Неужели эта женщина, бывшая всегда твоим лютым врагом, должна торжествовать, предоставляя сыну все блага жизни, в то время как тебя, униженного, изгоняют из земли твоих предков? Кто спрашивает тебя о твоих чувствах, о твоей борьбе? Употреби оружие, посланное тебе случаем! Ты знаешь место, где оно поразит наверняка».

Эти обвинительные голоса были правы и находили слишком громкий отклик в сердце Освальда. Все унижения, все обиды, испытанные им в течение многих лет, снова встали перед ним, терзая его душу. Все чувства превратились в ненависть. Графиня задрожала бы от ужаса, если бы увидела теперь лицо племянника. Он не мог выступить против нее с открытым обвинением, но знал, чем легко было ее уязвить.

– Другого пути у меня нет! – решительно проговорил он. – Мне она не уступит ни шага, будет бороться до последнего дыхания. Только Эдмунд способен вырвать у нее тайну. Так пусть же он узнает! Я не желаю больше быть жертвой предательства.

Легкие шаги в коридоре прервали ход его мыслей. Он быстро спрятал медальон под бумаги, лежавшие на столе, и бросил недовольный взгляд на дверь, но вздрогнул, увидев входившего, и воскликнул:

– Эдмунд, ты?

– Ну, не пугайся же так, словно ты видишь перед собой привидение! – промолвил молодой граф, тщательно закрывая за собой дверь. – Я еще пока живой и даже пришел собственной персоной показать тебе, что ты, вопреки моей так называемой ране, не имеешь никакой надежды на майорат.

Эдмунд не подозревал, как поразили двоюродного брата его появление и непринужденная шутка именно в этот момент. Освальду пришлось приложить невероятное усилие, чтобы овладеть собой, и он почти сурово ответил брату:

– Как можно быть таким неосторожным и идти по длинному холодному коридору! Тебе ведь нельзя сегодня покидать своей комнаты.

– Я очень мало обращаю внимания на мудрые предписания доктора, – легкомысленно заметил Эдмунд. – Неужели ты думаешь, что я позволю обращаться с собой как с тяжело раненным из-за того, что у меня оцарапана рука? Ради матери я выдержал несколько часов, а теперь довольно. Мой слуга получил строгий наказ говорить всем, что я сплю, а я пришел к тебе поболтать. Я не могу обойтись без тебя, Освальд; ведь сегодня ты проводишь в Эттерсберге последний вечер.

В последних словах было столько теплоты, что Освальд невольно отвернулся.

– Тогда пойдем, по крайней мере, к тебе в комнату, – поспешно предложил он.

– Нет, здесь безопаснее, – стоял на своем Эдмунд, опускаясь в кресло. – Мне нужно много рассказать тебе… например, как я получил эту знаменитую рану, взволновавшую весь Эттерсберг, хотя о ней не стоило бы говорить.

Освальд беспокойно взглянул на бумаги, под которыми лежал спрятанный медальон.

– Как это случилось? – рассеянно спросил он. – Мне сказали, что, когда ты прыгал через кочку, твое ружье разрядилось?

– Да, так мы рассказали прислуге, и мама с дядей также не узнают ничего другого. Но перед тобой мне нечего скрывать. Я дрался на дуэли с одним из приглашенных на охоту гостей, бароном Занденом.

– С Занденом? – насторожился Освальд. – Что же произошло между вами?

– Он позволил себе оскорбительное выражение в мой адрес. Я потребовал у него объяснений; слово за слово разгорелся спор, и в конце концов мы решили наутро свести наши счеты. Как видишь, обошлось довольно благополучно. Мне придется самое большее с неделю носить руку на повязке, а Занден отделался такой же царапиной на плече.

– Значит, из-за этого ты оставался там лишнюю ночь?! Почему же ты не вызвал меня нарочным?

– Как секунданта? Это было лишнее, эту услугу мне оказал наш хозяин, а в качестве огорченного родственника ты все равно явился бы слишком поздно.

– Эдмунд, не говори так легкомысленно о серьезных вещах! – с недовольством промолвил Освальд. – Во время любой дуэли на карту приходится ставить жизнь.

– Боже мой! По-твоему, мне надо было бы сначала составить завещание, торжественно вызвать тебя для прощания и оставить трогательное «прости» Гедвиге. К таким вещам следует относиться как можно проще и полагаться на свое счастье.

– Как видно, слова противника были для тебя далеко не так безразличны. Чем он, собственно, так оскорбил тебя?

– Речь зашла о старом процессе из-за Дорнау. Меня дразнили тем, что я проникся практической идеей закончить процесс свадьбой. Я беспечно ответил на эту шутку. Тут Занден произнес такую фразу: «Так как Дорнау переходит к Эттерсбергу, то все предыдущие старания в этом отношении были совершенно напрасны».

– Ты ведь знаешь, что твоя невеста отказала барону, – пожимая плечами, сказал Освальд. – Естественно, что при каждом удобном и неудобном случае он готов уколоть тебя.

– Да, но его фраза была направлена против моей матери, – проворчал Эдмунд. – Ведь ни для кого не тайна, что она решительно восстала против брака своей двоюродной сестры с Рюстовом и всегда была на стороне разгневанного отца. Она очень высокого мнения о своем происхождении и своих сословных правах и считала своей обязанностью со всей энергией вступаться за них. Именно поэтому я так высоко ценю жертву, которую она приносит мне. Но свои слова барон Занден произнес так, будто завещание было внушено дяде Францу из корыстных целей, чтобы Дорнау досталось мне. Неужели я должен терпеть это?

– Ты заходишь слишком далеко. Не думаю, чтобы Занден думал именно так.

– Все равно, я понял это именно так. Почему же он не отрицал, когда я потребовал у него объяснения? Может быть, я и погорячился, но в этом отношении я очень щепетилен. Ты часто упрекаешь меня в легкомыслии, но есть границы, за которые оно не переходит, и тогда я смотрю на вещи серьезнее, чем ты.

– Я знаю это, – медленно сказал Ос-вальд. – В двух случаях ты можешь чувствовать глубоко и серьезно: когда затрагиваются твое чувство чести и твоя мать!

– И они составляют одно целое! – почти грозно воскликнул Эдмунд. – И кто оскорбит их хоть тенью подозрения, тот будет иметь дело со мной!

Он вскочил и гордо выпрямился. Обычно веселое и беспечное выражение его лица сменилось глубокой серьезностью, а глаза горели страстным волнением.

Освальд замолчал; встав около письменного стола, он приготовился отбросить бумаги и вынуть портрет, но, услышав последние слова графа, невольно остановился. Почему в этот момент должен был состояться именно такой разговор?

– Я никогда не подозревал, что это завещание могло дать повод к такому толкованию, – снова начал Эдмунд. – В противном случае уже тогда, когда умер дядя, я отказался бы от наследства и никогда не допустил бы процесса. Если бы Гедвига осталась мне чужой и судьба присудила мне Дорнау, мне кажется, клеветники не побоялись бы сделать меня пособником обмана.

– Можно быть и жертвой обмана, – глухо проговорил Освальд.

– Жертвой? – повторил граф, быстро оборачиваясь к брату. – Что ты хочешь этим сказать?

Рука Освальда лежала на бумагах, скрывавших роковой медальон, но он холодно ответил:

– Ничего! Я не думал сейчас о Дорнау. Нам ведь известно лучше, чем кому бы то ни было, что дядя Франц действовал по своей воле. Но завещание составлено в твою пользу, в ущерб дочери; в таких случаях есть место клевете, и она толкует о постороннем влиянии. В данной ситуации, что вполне естественно, могли подумать, что мать требовала всего в интересах сына.

– Тогда это было бы мошенничеством, – снова вспыхнул Эдмунд. – Я не понимаю тебя, Освальд. Как ты можешь с таким равнодушием говорить о таком позоре? Или как ты это назовешь, когда законного наследника отстраняют, а его место занимает другой, ему достается все имущество? Я называю это обманом, поступком бесчестным, и одна мысль о том, что нечто подобное можно связать с именем Эттерсбергов, заставляет закипать во мне кровь.

Рука Освальда медленно скользнула по столу, и он отошел в угол комнаты, куда не падал свет лампы.

– Подобное подозрение к тебе было бы жестокой несправедливостью, – сказал он с ударением. – Но свет всегда судит зло; правда, ему часто приходится делать неприятные открытия. Как раз в нашем кругу подчас разыгрываются темные семейные драмы, долгие годы скрывающиеся от всех. Но вдруг по воле случая они становятся известны, и кто-нибудь, занимающий блестящее положение, таит в себе сознание вины, которая, если бы открылась, уничтожила бы его.

– Ну, я не был бы способен на это, – ответил граф, поворачивая к брату свое прекрасное открытое лицо. – Я должен смотреть на свет и на себя честными глазами, должен свободно дышать и иметь возможность презирать всякое преступление, всякий обман, иначе для меня нет больше жизни. Темные семейные драмы! Конечно, их бывает больше, чем полагают, но я не потерпел бы такой тени на моем роде и сам вывел бы все на чистую воду.

– А если бы ты вынужден был молчать ради семейной чести?

– Тогда я, вероятно, умер бы, потому что не мог бы жить с сознанием, что на мне и на моем имени клеймо позора.

Освальд провел рукой по лбу, покрытому холодным потом, между тем как его взгляд напряженно следил за каждым движением брата. Быть может, теперь вовсе не требовалось помощи с его стороны, случай снимал с него тяжелую обязанность, которая все-таки должна быть выполнена. Эдмунд подошел к письменному столу и, продолжая возбужденно говорить, перебирал бумаги, не глядя на них. Еще немного, и он мог увидеть медальон, старомодная форма которого должна будет обратить на себя его внимание, и тогда катастрофа неминуема.

– По крайней мере, теперь знают, как я отношусь к такого рода намекам, – продолжал он, – а урок, полученный Занденом, послужит на пользу и другим. Для клеветы нет ничего святого; своим жалом она поражает и то, что для другого составляет высокий и чистый идеал.

– Идеалы падают в грязь, – проронил Освальд. – Ты, конечно, этого еще не испытал.

– Я говорил о моей матери, – с глубоким чувством промолвил молодой граф.

Освальд ничего не ответил, он, к счастью, стоял в тени, поэтому собеседник не видел, как мучил его этот серьезный разговор. Крайне редко случалось, чтобы Эдмунд был серьезен, и как раз сегодня он был в таком состоянии, как раз сегодня выказывал всю глубину своих чувств. При этом правой рукой он продолжал машинально перебирать бумаги, приближаясь к роковому месту. У Освальда дрожали руки, он хотел отвлечь от стола ничего не подозревавшего брата, но ничего не придумал, и молодой человек остался на своем месте.

– Ты понимаешь теперь, почему я не сказал маме об этой дуэли, несмотря на ее благоприятный исход, – снова начал Эдмунд. – Она спросила бы о причине, и это оскорбило бы ее. Пока я жив, ни малейшее оскорбление не должно ее коснуться. Я скорее лишусь жизни, чем допущу, чтобы ее оклеветали.

Лист за листом перекладывал он отдельные бумаги и взялся уже за последний, под которым лежал медальон; но в тот же миг Освальд схватил его за руку и помешал откинуть лист в сторону.

– Что это значит? – удивленно спросил Эдмунд. – Что с тобой?

Вместо ответа Освальд, обняв его, отвел в сторону.

– Пойдем, Эдмунд! Сядем лучше на диване.

– Почему ты насильно уводишь меня от своего письменного стола? У тебя такой вид, словно он сейчас взорвется. Не положил ли ты туда мины?

– Может быть! – со странной улыбкой ответил Освальд. – Оставь бумаги и пойди сюда!

– О, тебе нечего бояться нескромности с моей стороны, – с волнением заметил граф. – Для этого вовсе не надо было с таким строгим видом класть руку на бумаги. Я и не взглянул бы на них; я взял их в руки совершенно случайно. По-видимому, у тебя имеются там секреты, и я вообще мешаю тебе приводить в порядок твои бумаги. Тогда я лучше уйду.

Он сделал было движение, как бы желая уйти, но Освальд крепко схватил его за руку, воскликнув:

– Нет, Эдмунд, так ты не смеешь уйти от меня. Во всяком случае, не смеешь сегодня.

– Да, правда… ты ведь проводишь здесь последний вечер, – наполовину ворчливо, наполовину уже примирительно промолвил Эдмунд. – Ты делаешь все, что только возможно, чтобы показать мне, как ты равнодушен к этому.

– Ты не прав! Разлука для меня тяжелее, чем ты думаешь. – Голос Освальда задрожал так заметно, что Эдмунд с изумлением взглянул на него, и всю его обидчивость как рукой сняло.

– Боже мой, что с тобой? Ты бледен как смерть. Вообще, ты был крайне странен весь вечер. Впрочем, я догадываюсь. В старых бумагах и письмах ты нашел что-нибудь такое, что вызвало воспоминания о твоих родителях, и эти воспоминания тяжелы.

– О да, очень тяжелы! – с глубоким вздохом промолвил Освальд. – Но теперь я справился с ними. Ты прав, меня расстроили старые воспоминания. Теперь я навсегда покончу с ними.

– В таком случае я уйду, – заявил Эдмунд. – Я забыл, что тебе еще многое необходимо привести в порядок, а рано утром мы еще увидимся. Спокойной ночи, Освальд!

– Спокойной ночи, Эдмунд! Часто я был резким и холодным по отношению к тебе, в то время когда ты так тепло относился ко мне. Но я все-таки очень любил тебя, и глубину этого чувства я понял только теперь, в этот час.

– В час разлуки! – упрекнул Эдмунд, сердечно отвечая на его объятие. – Иначе это признание никогда не сорвалось бы с твоих уст. Несмотря на это, я все-таки знал, что значу для тебя.

– И все же не совсем. Я сам узнал это только с сегодняшнего дня. Но теперь ступай! Тебе все-таки не следует долго оставаться на ногах с твоей раной. Иди и ложись в постель!

Положив руку на плечо двоюродного брата, он проводил его за дверь и по коридору. Там они расстались, но, прежде чем граф успел вернуться к себе в комнату, Освальд снова стоял у письменного стола с портретом в руках. Он еще раз глянул на него, а затем решительно закрыл медальон, проговорив вполголоса:

– Он умер бы из-за этого; такой ценой я не хотел бы стать владельцем майората.

Глава 10

На следующее утро за завтраком, так как отъезд Освальда был назначен до полудня, сошлись только трое мужчин. Граф Эдмунд и сегодня очень мало обращал внимания на предписания доктора, заставлявшие его оставаться в комнате. Он явился с перевязанной рукой, но бодрый и веселый, и смеялся над упреками барона Гейдека, советовавшего ему беречься. Зато графиня сегодня совсем не показалась. Она жестоко страдала от нервного припадка, вероятно, вследствие испуга от первой преувеличенной вести о несчастье с сыном.

Эдмунд, побывавший уже у матери, нашел ее в страшнейшем нервном возбуждении и на вопрос, может ли Освальд прийти проститься к ней, получил ответ, что она слишком страдает, чтобы видеть кого-либо, за исключением сына. Молодой граф чувствовал себя крайне неловко, сообщая это двоюродному брату; он понимал, как неделикатно было отказать в прощании уезжавшему, и думал, что мать сможет все-таки побороть себя, чтобы хоть на несколько минут принять племянника.

К известию о том, что он больше не увидит тетки, Освальд отнесся очень спокойно и без всякого удивления. Он догадался, какая связь существовала между бесследным исчезновением медальона и нервным припадком. Графиня, конечно, узнала от Эбергарда, что сразу же после ее ухода из своей комнаты туда пришел ее племянник и оставался там некоторое время один.

Разговор за завтраком не отличался оживлением. Барон Гейдек не выказывал особенной сердечности племяннику, который сделал такой решительный поступок наперекор его воле. Эдмунд был расстроен разлукой, почувствовав всю ее тяжесть именно теперь, когда она была так близко, и только Освальд сохранял серьезное спокойствие. Когда встали из-за стола, молодого графа вызвали к приехавшему доктору. Барон Гейдек хотел пойти за ним, чтобы уговорить доктора быть построже с легкомысленным пациентом, но его остановил тихий голос Освальда. Как только они остались вдвоем, последний вынул из бокового кармана небольшой, тщательно сложенный и запечатанный сверток и произнес:

– Я надеялся перед отъездом еще переговорить с тетей, но так как это невозможно, то я прошу вас передать ей от меня последний привет. При этом я убедительно прошу вручить этот пакет в собственные руки графини, и лишь тогда, когда она будет одна.

– Что это за таинственное поручение? – удивился Гейдек. – И почему ты выбрал меня, а не Эдмунда?

– Едва ли тетушка пожелала бы, чтобы Эдмунд узнал что-нибудь о передаче или содержании этого свертка. Повторяю мою просьбу: передать ей это наедине.

Ледяной холод этих слов и гордый, грозный взгляд, сопровождавший их, были единственной местью, которую позволил себе молодой человек. Гейдек не понял его, но ему стало ясно, что здесь речь шла о чем-то необычном, и он, взяв сверток, произнес:

– Хорошо, я выполню твое поручение.

– Благодарю! – сказал уходя Освальд.

Разговор дальше продолжаться не мог, так как в комнату в сопровождении доктора вошел Эдмунд, пожелавший, чтобы врач навестил его мать, состояние здоровья которой очень его беспокоило.

Мнение доктора относительно обоих пациентов было весьма успокоительным. Рана графа заживала, а графиня страдала обычным нервным расстройством, явившимся следствием вчерашнего испуга. Обоим был предписан покой, а Эдмунд даже выпросил позволение проводить брата до экипажа.

Прощание Освальда с бароном Гейдеком было очень коротким и холодным, зато при расставании до крайности был расстроен Эдмунд. Он очень просил Освальда во что бы то ни стало приехать на свадьбу в Эттерсберг, а сам обещал вскоре приехать в столицу. Освальд слушал его с печальной улыбкой; он знал, что ни того, ни другого не будет – графиня, несомненно, найдет средство удержать сына от обещанного посещения. Еще одно последнее объятие, и экипаж укатил, поднимая клубы пыли.

Возвратившись в замок, Эдмунд почувствовал пустоту от разлуки с другом детства.

Прошло более двух часов после отъезда Освальда, и лишь тогда барон Гейдек отправился к сестре исполнить принятое на себя поручение. Он не торопился, так как при существовавших натянутых отношениях между Освальдом и теткой едва ли можно было предположить, чтобы этот «последний привет» был приятен. Поэтому он сначала решил отложить его до следующего дня, но взгляд и тон Освальда при передаче пакета показались ему такими значительными, что он решил покончить с делом сегодня же. По его желанию графиня выслала камеристку с приказанием никого не пускать, и брат с сестрой долгое время оставались одни.

Бледная и взволнованная графиня сидела на кушетке. Было видно, сколько она выстрадала со вчерашнего вечера и страдала еще теперь, безмолвно выслушивая упреки брата, который с открытым пакетом стоял перед ней.

– Итак, ты действительно не могла расстаться с этим несчастным портретом! – произнес он, правда, пониженным, но очень возбужденным голосом. – Я думал, он уже давно уничтожен. Что за безумие хранить его!

– Не брани меня, Арман! – прерывающимся от слез голосом воскликнула графиня. – Это единственное воспоминание, которое я сохранила. Я получила его с последним приветом, когда он погиб.

– И ради этой сентиментальности ты не боялась навлечь на себя и сына такую страшную опасность? Разве черты лица не достаточно красноречивы? Когда Эдмунд был еще ребенком, сходство не было таким ярким; теперь же, когда он в том же возрасте, в каком был тот, оно прямо поразительно. Ты знаешь, в чьих руках находился портрет?

– Я знала это со вчерашнего вечера. Боже мой, что после этого может произойти?

– Ничего! – холодно проговорил Гейдек. – Доказательством тому служит возвращение. Освальд слишком опытный юрист, чтобы не смог понять, что простой портрет еще не представляет собой доказательства и что на нем нельзя обосновать никакого обвинения. Несмотря на это, он все же поступил великодушно, возвратив его. Другой употребил бы его для шантажа. Этот портрет не должен больше существовать.

– Я уничтожу его, – тихо пролепетала графиня.

– Нет, это сделаю я, – возразил брат, тщательно пряча медальон в карман. – Ты опять поддашься романтическим мечтам. Однажды мне уже пришлось спасать тебя от опасности, Констанция, теперь я должен сделать то же самое. Прах погребен несколько лет назад, не дай ему воскреснуть снова, а то он легко может разрушить все счастье в Эттерсберге. Этот несчастный медальон должен исчезнуть сегодня же. Того, что находится в нем, Эдмунд совершенно не должен знать, так же как этого не подозревал твой муж…

Последние слова он произнес невольно повышенным тоном, но вдруг замолчал, так как в ту же минуту открылась дверь соседней комнаты, и на пороге появился Эдмунд.

– Что я не должен знать? – резко и быстро спросил он. Молодой граф не допускал и мысли, что приказ графини никого не принимать относился также и к нему. Чтобы не беспокоить матери, он тихонько прошел через соседнюю комнату. При закрытых дверях и пониженном тоне разговора ему трудно было услышать что-нибудь, кроме последних слов дяди. Об этом говорило и выражение его лица, на котором было написано изумление, но не ужас. Несмотря на это, графиня вздрогнула, и для того, чтобы заставить ее овладеть собой, потребовалось безмолвное, но многозначительное предупреждение барона, с силой сжавшего ее руку.

– Что я не должен знать? – повторил Эдмунд, подойдя ближе и обращаясь к барону.

– Неужели ты подслушивал нас? – спросил тот, чувствуя, как у него захватывает дух при одной мысли о возможности подобного.

– Нет, дядя, – с недовольством возразил молодой граф, – я не способен на такую низость. Я слышал только твои последние слова, когда намеревался открыть дверь. Весьма понятно, что я хочу знать, что они означают и что именно скрывали до сих пор от меня так же, как от моего отца.

– Ты ведь слышал, что я просил сестру не говорить тебе об этом, – ответил барон, овладевший собой. – Дело касается одного печального обстоятельства из времен нашей юности, которое нам лучше оставить в покое. Ты ведь знаешь, что наша юность была суровее и гораздо тяжелее, чем твоя. Нам приходилось подчас бороться из-за того, о чем ты не имеешь ни малейшего понятия.

Объяснение было очень правдоподобным, и Эдмунд, по-видимому, поверил ему, но в тоне его обращения к матери, несмотря на всю нежность, послышался горький упрек:

– До сих пор я никак не предполагал, мама, что от меня у тебя есть тайна.

– Не мучай маму! – заметил Гейдек. – Ты видишь, как она расстроена.

– Именно поэтому ты должен пощадить ее и не пробуждать сегодня мрачных воспоминаний, – с легким раздражением ответил Эдмунд. – Я пришел сообщить тебе, мама, что только что приехала моя невеста с отцом. Я ведь могу привести к тебе Гедвигу? Если ты здорова настолько, что в состоянии говорить с дядей, то, вероятно, сможешь принять и ее?

– Конечно, голубчик! – поспешно согласилась графиня. – Я чувствую себя значительно лучше. Сейчас же приведи Гедвигу ко мне!

– Я пойду за ней. – Уходя, Эдмунд обернулся еще раз, и его странный, испытующий взгляд скользнул по матери и дяде.

Граф еще накануне послал в Бруннек нарочного с известием, что на охоте он слегка повредил себе руку и потому не может приехать, и просил не беспокоиться из-за этого. Тем не менее Рюстов с дочерью на следующий день поехал в Эттерсберг, но вид Эдмунда, как всегда веселого, рассеял их опасения. Почти одновременно с ними навестить больного приехал с сыном сосед-помещик, в усадьбе которого приключился несчастный случай.

Таким образом, первая встреча барона Гейдека с новым родственником прошла гораздо непринужденнее, чем можно было ожидать. Красота молодой невесты, конечно, повлияла на строгого дядюшку, который, несмотря на свои аристократические предубеждения, не мог не одобрить выбора племянника. Лишь по отношению к советнику Гейдек сохранил несколько холодный, хотя безупречно вежливый тон.

Присутствие посторонних делало разговор оживленным и общим, только Эдмунд был не-обыкновенно молчалив и рассеян, но ни за что не хотел сознаваться, что это каким-либо образом связано с его раной, а объяснял свое расстройство разлукой с Освальдом. Может быть, он не хотел признаться даже самому себе, что его угнетало нечто другое.

Гости оставались недолго, а через несколько часов и Рюстов с дочерью уехали в Бруннек. Эдмунд проводил невесту до коляски и нежно простился с ней. Затем он вернулся к себе в комнату, но ему было не по себе; его терзало какое-то странное беспокойство. Наконец он лег на софу и попробовал читать, но не понимал смысла прочитанного. На обычно ясном челе молодого графа сегодня собирались крупные морщины, какая-то навязчивая мысль сверлила его мозг, все время возвращаясь к тем словам, которые он услышал в комнате матери. Что он не должен был знать? Что так тщательно скрывалось от него?

Эдмунд вовсе не привык чувствовать себя чем-нибудь недовольным, задумываться над чем-либо загадочным, и такое состояние было для него невыносимо. В конце концов он бросил книгу, встал и направился к дяде.

Барон Гейдек, приезжая к сестре, обычно поселялся в комнатах для гостей, находившихся на верхнем этаже, и вскоре после отъезда гостей ушел к себе. Он стоял перед камином, старательно растапливая его. При виде племянника он изумился, но его изумление, казалось, было не из приятных.

– Я помешал тебе? – спросил Эдмунд, заметивший это.

– О, нисколько, но, по-моему, с твоей стороны крайне легкомысленно, что ты не обращаешь ни малейшего внимания на свою рану и бродишь по замку, вместо того чтобы спокойно лежать у себя на диване.

– Мне же позволено выходить из комнаты, – возразил Эдмунд, – а я хотел поговорить с тобой. Ты приказал затопить камин? Тебе не будет жарко при сегодняшней погоде?

– Я нахожу, что здесь очень прохладно, в особенности к вечеру, – ответил барон, опускаясь в стоявшее у камина кресло и жестом приглашая племянника сесть против него.

Но Эдмунд остался стоять.

– Я хотел просить тебя объяснить мне те слова, которые случайно услышал при входе к маме, – без лишних слов начал он. – В присутствии мамы я не хотел настаивать на этом, она действительно очень расстроена. Но теперь мы одни, а эти слова не дают мне покоя! Что они означают?

Гейдек нахмурился:

– Я уже сказал тебе! Я говорил об отношениях в нашей семье, которые, впрочем, уже давно разрешены и забыты, однако могут больно задеть тебя.

– Но я уже не ребенок, – с необыкновенной серьезностью промолвил Эдмунд, – и, вероятно, могу попросить, чтобы меня посвятили в наши семейные дела. Речь шла о тайне, которая могла бы разрушить счастье здесь, в Эттерсберге. Сейчас я – владелец Эттерсберга, следовательно, дело касается меня, и я имею право спросить об этом. Раз и навсегда, дядя, я хочу знать, в чем дело!

Требование было выражено так энергично, что вовсе было не свойственно характеру молодого графа, но барон Гейдек только пожал плечами.

– Оставь меня в покое со своими вопросами, Эдмунд! – нетерпеливо ответил он. – Как ты можешь с таким упрямством привязываться к слову? Ведь это были просто слова, которые сплошь и рядом встречаются в разговоре и не имеют никакого значения.

– Но ты говорил очень возбужденным тоном.

– А ты, несмотря на свое отвращение к подслушиванию, все же стоял некоторое время у двери.

– Если бы я хотел настолько унизиться, то знал бы теперь больше и мне не нужно было бы просить у тебя объяснения, – раздраженно возразил Эдмунд.

Гейдек закусил губы. Он мог предполагать, что случилось бы, если бы племянник действительно унизился до подслушивания, но осознавал необходимость отклонить его дальнейшие вопросы и потому ответил с холодной решимостью:

– Это обстоятельство касается главным образом меня, и потому я не желаю подробно разбирать его. Думаю, что этого более чем достаточно для тебя и тебе нечего больше осаждать вопросами мать. А потому перестань говорить об этом!

На такое объяснение, данное с полной решительностью и всем авторитетом бывшего опекуна, ничего нельзя было возразить. Эдмунд замолчал, но чувствовал, что ему не только не сказали правды, но, наоборот, даже старались отвлечь от нее. Тем не менее он видел, что от дяди ничего не добьется и что ему нужно отказаться от дальнейших расспросов.

Гейдек, по-видимому, хотел совсем уйти от разговора. Он схватил кочергу и с шумом стал мешать ею дрова в камине. Его движения выражали крайнюю степень беспокойства и с трудом сдерживаемого волнения. При этом он неосторожно нагнулся слишком низко, и когда огонь вдруг вспыхнул и вырвался из камина, Гейдек с подавленным стоном отдернул руку назад.

– Ты обжегся? – спросил Эдмунд, очнувшись.

Гейдек смотрел на руку, на которой появилась красная полоса ожога.

– Удивительно глупо сделан этот камин! – воскликнул он, давая выход своему раздражению, и быстро выхватил из кармана носовой платок, чтобы приложить его к обожженной руке.

Но вместе с платком вылетел и другой предмет, упавший на пол и покатившийся к самым ногам Эдмунда, Гейдек сразу же наклонился за ним, но было уже поздно – племянник опередил его и поднял раскрывшийся медальон, ослабевший замок которого при падении не смог удержать крышку. Какой-то рок висел над этим несчастным портретом! Перед самым уничтожением он попал в руки именно того, кто никогда не должен был его видеть!

– Мой портрет? – с величайшим изумлением спросил Эдмунд. – Откуда он у тебя, дядя?

С лица барона сбежала вся краска, но только на один миг. Он знал, что здесь было поставлено на карту. Страшным напряжением воли ему удалось сохранить самообладание, и он ответил, стараясь воспользоваться ошибкой племянника:

– Ну да! Почему бы мне и не иметь твоего портрета? – Вместе с тем он сделал попытку взять медальон из рук графа, однако тот отступил от него и не возвращал своей добычи.

– Но я никогда не позировал для него. И что значит форма, которой я никогда не носил?

– Эдмунд, отдай мне медальон! – кратко и повелительно приказал Гейдек, снова пытаясь завладеть медальоном.

Его старания были тщетны. Не будь предыдущего разговора в комнате графини, Эдмунд, вероятно, удовлетворился бы любым объяснением, потому что подозрение и недоверчивость были вовсе не свойственны его открытому характеру. Но теперь и то и другое было внушено ему, теперь он знал, что за этим скрывается какая-то тайна. Инстинкт подсказывал ему, что это было связано с этим портретом, и он настойчиво искал ответ на свой вопрос, не подозревая, чем это может закончиться.

– Откуда у тебя этот портрет, дядя? – снова спросил он, но уже повышенным тоном.

– Я тебе скажу, когда ты мне возвратишь его, – резко возразил барон.

Вместо ответа Эдмунд подошел к окну, где было еще совсем светло, и начал тщательно разглядывать портрет.

Последовала долгая, томительная пауза… Гейдек судорожно сжимал спинку кресла, с которого вскочил. Ему приходилось молча смотреть, так как он считал, что всякое насилие с его стороны может все испортить; но то, что он испытывал, было мучительно.

– Ну, рассмотрел? – спросил он по прошествии нескольких минут. – Получу я наконец медальон?

Эдмунд обернулся.

– Это не мой портрет, – медленно проговорил он. – Здесь только невероятное, неслыханное сходство, которое с первого взгляда вводит в заблуждение. Кто здесь изображен?

Барон Гейдек уже предвидел этот вопрос и приготовился к нему, поэтому ответил без запинки.

– Родственник, умерший много лет тому назад.

– Один из Эттерсбергов?

– Нет, член нашей семьи.

– Вот как! Почему же я никогда не слышал об этом родственнике и об этом удивительном сходстве?

– Случайно, должно быть! Ах, боже мой, да перестань ты все время смотреть на портрет! Такого рода сходства очень часто случаются между родственниками.

– Часто? – машинально повторил Эдмунд. – Может быть, именно здесь и скрывается «несчастное воспоминание», которое еще сегодня должно было исчезнуть? Оно должно исчезнуть, поэтому-то ты и велел затопить камин?

Смертельно бледный молодой граф шаг за шагом приближался к пропасти, о глубине которой даже не догадывался. Гейдек видел это и сделал последнюю отчаянную попытку спасти его.

– Эдмунд, мое терпение кончилось! – воскликнул он. – Не можешь же ты серьезно требовать, чтобы я отвечал тебе на подобные дикие вопросы?

– Я требую, чтобы мне объяснили тайну этого портрета! – выходя из себя, крикнул Эдмунд. – Я хочу знать, кто на нем изображен. Дядя, ты дашь мне ответ! Сейчас, сию минуту!.. Не доводи меня до крайности!

Гейдек напрасно ломал себе голову, придумывая выход. Он не умел лгать и, кроме того, чувствовал, что племянник не даст больше обмануть себя. Единственное, что ему оставалось, – это выиграть время.

– Ты узнаешь это впоследствии, – уклонился он от прямого ответа. – Теперь ты слишком взволнован и еще не оправился от последствий раны.

– Значит, ты не желаешь мне отвечать? – возмутился Эдмунд. – Ты не можешь и не хочешь? Тогда я пойду и спрошу мать; она должна будет дать мне ответ!

Он вихрем вылетел из комнаты и стремительно сбежал с лестницы. Дядя не успел удержать его и поспешил за ним, но напрасно. Когда барон подошел к комнате сестры, Эдмунд успел уже запереть за собой дверь. Невозможно было также услышать, что происходило за закрытыми дверями. Гейдек видел, что ему придется отказаться от всякого вмешательства.

– Да, это большое несчастье, – глухо промолвил он. – Бедная Констанция! Боюсь, что возмездие тяжелее, чем того заслуживает твой грех!

Глава 11

На следующий день была неприятная осенняя погода. Туман и косой дождь заволокли всю окрестность, и на цветах и кустарниках показались следы первого ночного мороза.

В Эттерсберге слуги ломали головы и спрашивали себя, что случилось; а что что-то случилось, было несомненно. Вчера после обеда, когда приезжали господа из Бруннека, все было нормально; но с того момента, как молодой граф вышел из комнаты матери, происходило что-то непонятное. Граф заперся и не выходил из своей комнаты, графиня, как уверяла ее горничная, серьезно заболела, но никого не пускала к себе и даже не велела звать доктора. Наконец, барон Гейдек сегодня уже два раза напрасно пытался попасть к племяннику, но и для него дверь оставалась закрытой.

Время близилось уже к полудню. Гейдек только что в третий раз попытался попасть к племяннику, но и на этот раз безуспешно. Старик Эбергард удрученно стоял рядом с бароном, решительно заявившим ему:

– Во что бы то ни стало я должен пройти к племяннику. Не может быть, чтобы он не слышал моего зова и стука. Там, наверное, что-то случилось.

– Я все время слышал, как его сиятельство ходили взад и вперед по комнате, – ответил Эбергард. – Только с полчаса там все стихло.

– Все равно! – заявил Гейдек. – От раны у него могла произойти потеря крови, с ним мог случиться обморок. Ничего не поделаешь, придется взломать дверь.

– Может быть, есть другое средство, – нерешительно промолвил Эбергард. – Маленькая дверь, ведущая из гардеробной в спальню графа, вероятно, не заперта; если бы мы…

– И это вы говорите только теперь? – раздраженно перебил его Гейдек. – Почему вы не сообщили мне об этом еще сегодня утром? Сейчас же покажите мне вход!

Старый слуга молча выслушал упрек. Он не верил ни в обморок, ни в потерю крови, которыми барон хотел прикрыть свое насильное вторжение; он прекрасно слышал шаги молодого барина, а также чувствовал, что тот во что бы то ни стало хотел остаться один. Теперь ему ничего не оставалось, как показать вход. Он оказался не закрытым.

Гейдек знаком приказал слуге уйти, а сам прошел к племяннику, тщательно закрыв за собой маленькую дверь гардеробной. Спальня была пуста, кровать не смята. Быстрыми шагами барон прошел в соседнюю комнату, и облегченный вздох невольно вырвался из его груди, когда он увидел Эдмунда.

– Эдмунд, это я, – промолвил он вполголоса.

Ответа не последовало; молодой граф, казалось, не слышал приближавшихся шагов, не слышал слов, обращенных к нему. Он лежал на диване, уткнувшись лицом в подушки, в позе смертельно уставшего человека.

– Как ты можешь так пугать нас! – с упреком проговорил Гейдек. – Три раза я напрасно стоял у твоих дверей и наконец почти насильно вошел к тебе.

И на этот раз Эдмунд не пошевелился. Дядя подошел ближе и склонился над ним:

– Ответь же мне, по крайней мере! Вчера ты убежал, как сумасшедший, ничего не слушая, ни на что не обращая внимания. Надеюсь, теперь ты стал спокойнее и можешь хотя бы выслушать меня. Я только что вернулся от твоей матери.

Последнее слово произвело, наконец, некоторое действие. Эдмунд вздрогнул и поднялся; но при взгляде на него барон с ужасом отступил назад.

– О боже, что с тобой? Как ты можешь так убиваться? – Действительно, черты лица молодого графа так изменились, что его трудно было узнать. Открытие, поразившее его, уничтожило в нем всю силу, все мужество; об этом говорили его потухшие глаза и выражение полного бессилия в голосе и позе.

– Что я могу еще услышать?

– Да ведь ты же не знаешь никаких подробностей. Неужели тебе не о чем спросить меня?

– Нет!

Барон с беспокойством взглянул на племянника; вспышка гнева была бы для него приятнее, чем такая полная апатия. Он сел с ним рядом и схватил его за руку. Эдмунд не оказывал никакого сопротивления, по-видимому, он едва ли осознавал, что происходит вокруг него.

– Вчера я принимал все меры к тому, чтобы скрыть от тебя истину, – продолжал барон, – потому что, может быть, отчасти и я виноват в этом несчастном деле. Тогда я единолично и насильно вмешался в судьбу двух человек, и это тяжко отразилось на всех. Мои намерения, конечно, были самые лучшие. Я знал, что молодой офицер, который любил мою сестру и с которым она тайно обручилась, был так же беден, как она сама. Он не мог дать ей никакого будущего, мог повести ее к венцу только через несколько лет, а я слишком горячо любил Констанцию, чтобы дать ей увянуть в заботах и печали. Разрушив их брак, я заставил Констанцию принять предложение графа Эттерсберга; я делал это в твердом убеждении, что здесь было только мимолетное романтическое влечение, которое кончится вместе с замужеством сестры. Если бы я мог предположить, как глубока была эта страсть, то никогда не вмешался бы. Лишь через год, когда я узнал, что полк, в котором служил возлюбленный Констанции, расположился по соседству с Эттерсбергом, у меня появилось предчувствие опасности; Увы! уже первое мое посещение превратило это предчувствие в уверенность. Старая любовь при первом же свидании вспыхнула с новой силой и превратилась в страсть, разрушившую все преграды. Когда я узнал об этом и попытался заставить их вспомнить о своем долге, было уже слишком поздно.

Гейдек замолчал и, казалось, ждал ответа. Эдмунд вырвал у него свою руку и, встав с места, упавшим голосом сказал:

– Дальше!

– Мне больше нечего прибавить; после разлуки все было кончено. Я же говорил тебе вчера, что на портрете изображен давно умерший. Он погиб через год, став жертвой вспыхнувшей тогда войны. Моя сестра никогда больше его не видела. Теперь тебе известно все. Попытайся же овладеть собой! Я понимаю, что удар был для тебя слишком жестоким, но ты должен принять его как веление судьбы.

– Да, судьбы! – повторил Эдмунд. – Ты видишь, что меня она уже поразила.

– Не следует пасовать перед первыми жизненными препятствиями, – серьезно промолвил Гейдек. – Ты должен приучить себя нести свой крест. А теперь успокойся и перестань безуспешно ломать голову над тем, чего невозможно изменить. Пойдешь ты наконец к матери?

Молодой граф вздрогнул от ужаса.

– Нет, дядя! Не требуй от меня этого!

– Эдмунд, будь благоразумен! Не можешь же ты вечно сидеть взаперти у себя в комнате?

– Я покину ее еще сегодня. Через два часа я уезжаю.

– Ты уезжаешь? Куда?

– В город, к Освальду.

– К Освальду! – воскликнул Гейдек, вскакивая с места. – Ты с ума сошел?

– Неужели вы думаете, что я стану со-участником обмана? – Неестественное спокойствие Эдмунда сменилось лихорадочным возбуждением. – Неужели вы действительно могли думать, что я буду молчать и продолжать разыгрывать роль владельца майората, между тем как законный наследник, изгнанный из дома своих предков, будет вести жизнь, полную лишений? Вы могли так поступать, но я не могу! Как я перенесу весь этот ужас и вообще смогу ли его перенести, этого я не знаю. Но знаю одно: я должен ехать к Освальду, должен сказать ему, что его обманули, что он законный наследник Эттерсберга. Он должен знать все, а со мной пусть будет что будет!

Гейдек слушал его с ужасом. Он боялся всего, но такого оборота не предполагал. Если Эдмунду станет известно, что Освальд уже знает тайну или, по крайней мере, подозревает о ней, то объяснение между ними будет неизбежно, и тогда все пропало. Дядя лучше своего племянника понимал последствия такого несчастья и во что бы то ни стало решил предотвратить его.

– Ты забываешь, что здесь речь идет не только о тебе, – сказал он с ударением. – Подумал ли ты, против кого будет направлено твое признание?

Эдмунд вздрогнул, и горячая краска, только что заливавшая его лицо, сменилась мертвенной бледностью.

– Освальд всегда был врагом твоей матери, – продолжал Гейдек. – Он всегда ненавидел ее, и она никогда не заблуждалась в его чувстве. И ты хочешь признаться ему, пойти к нему с повинной, которая уничтожит твою мать? Он будет торжествовать, увидев ненавистную женщину уничтоженной, когда ее собственный сын…

– Дядя, замолчи! – с диким воплем перебил его Эдмунд. – Я не вынесу этого.

– Я не думал, что ты хоть один миг будешь выбирать между матерью и Освальдом, – мрачно произнес барон. – У тебя в данном случае вообще нет выбора; ты обязан покориться судьбе.

Эдмунд упал в кресло и закрыл лицо руками; тихий стон вырвался из его груди.

– Ты думаешь, мне легко было молчать и поддерживать то, что ты называешь обманом? – снова заговорил дядя после недолгого молчания. – Но, повторяю, у тебя нет другого выхода. Майорат передавать нельзя, ведь он принадлежит тебе как графу. Ты должен или остаться владельцем Эттерсберга, или открыть тайну всему миру, и тогда честь и Эттерсбергов, и Гейдеков погибнет навсегда. Другого выхода нет. То же самое я говорил своей сестре, когда она намеревалась все открыть своему мужу, и это же я говорю теперь тебе. Ты должен молчать! Хотя при этом будет принесено в жертву все будущее Освальда, мы не в силах ничего изменить. Честь рода выше, чем его право.

Барон говорил с ледяным спокойствием, но тем сильнее действовали его слова, и Эдмунд понимал, насколько они справедливы. Это была отчаянная борьба между чувством долга и необходимостью, которую так настойчиво ему навязывали. В глубине его души еще звучал вопрос Освальда: «А если бы ты вынужден был молчать ради чести семьи?» Он был, конечно, далек от мысли придавать этому вопросу более глубокий смысл или подозревать, что Освальд знает всю правду. Тот разговор произошел неожиданно и был вполне понятен. Тогда молодой граф был страшно возмущен тем, что нашелся человек, осмелившийся бросить упрек его матери в корыстных расчетах. Он гордо, презрительно заявил тогда, что не потерпит в своей жизни ни лжи, ни тени подозрения, что он смело и прямо должен смотреть в глаза всему свету. Это было всего два дня назад, а теперь…

Барон Гейдек не терял времени, чтобы довершить свою победу. Он решил использовать последнее и самое действенное средство.

– А теперь ступай к матери! – мягко промолвил он. – Ты не знаешь, в каком она состоянии со вчерашнего вечера. В смертельной тоске она ждет от тебя вести, ласкового слова из твоих уст. Ступай!

Эдмунд прошел с дядей несколько шагов, но у двери вдруг остановился.

– Не могу!

Гейдек, успевший уже открыть дверь, не обратил никакого внимания на его колебание и старался заставить племянника войти; но тот оказывал решительное сопротивление.

– Я не могу видеть мать. Не заставляй меня, дядя, не принуждай!.. Иначе тебе придется пережить вчерашнюю сцену! – Он вырвался из рук барона и позвонил. Вошел Эбергард. – Прикажите оседлать мою лошадь! – приказал Эдмунд.

– Да неужели же все мои слова были напрасны? – с отчаянием воскликнул Гейдек, когда Эбергард ушел. – Неужели же ты еще можешь думать об отъезде?

– Нет, я останусь, но чтобы не задохнуться, мне надо на волю, на воздух. Пусти меня, дядя!

– Сперва дай мне слово, что ты не сделаешь никакого безумства! Сейчас ты способен на все! Что мне сказать матери?

– Что угодно. Я только хочу часа два побыть на свежем воздухе. Может быть, после этого мне будет лучше!

С этими словами Эдмунд стремительно сбежал вниз.

Барон не пытался больше удерживать его. Он видел, что здесь не помогут ни уговоры, ни советы. Может быть, лучше дать буре стихнуть…

Проходил час за часом, уже наступил вечер, а молодой граф все не возвращался. Беспокойство в замке увеличивалось с каждой минутой. Барон Гейдек только упрекал себя за то, что отпустил племянника в таком состоянии, но не смел выказывать беспокойство, а вынужден был утешать сестру, терявшую от страха голову. Она ходила из комнаты в комнату, от окна к окну и вовсе не слушала барона, утешавшего ее. Она отлично знала, чего ей следовало бояться.

– Бесполезно, Констанция, рассылать гонцов, – сказал Гейдек, становясь рядом с ней у окна. – Мы даже приблизительно не знаем, в каком направлении уехал Эдмунд, а пересудов среди прислуги от этого будет больше. Наверное, он вдоволь наскакался и теперь, несомненно, возвращается домой, ведь уже смеркается.

– Или он все-таки уехал, – прошептала графиня, не отрывая взгляда от аллеи, ведущей к замку.

– Нет! – уверенно заявил Гейдек. – После того как я объяснил ему, кому повредит его откровенность, этого бояться больше не следует. К Освальду он не поедет ни в коем случае…

Взглянув на графиню, он запнулся. Теперь и он начал бояться какого-нибудь безумного шага от племянника, какого-нибудь решения, которое было бы еще хуже, чем признание Освальду.

Снова наступило горестное молчание. Вдруг графиня слегка вскрикнула и высунулась из окна. Гейдек, последовавший ее примеру, ничего не мог увидеть, но материнский глаз, несмотря на туман и сумерки, узнал сына, показавшегося в конце аллеи. Больше сдерживать себя графиня не могла; не думая о том, что прислуга считала ее еще больной, не спрашивая себя, как ее встретит сын, она бросилась к нему навстречу, с одним желанием только увидеть его.

Барон еле поспевал следом.

Внизу им еще пришлось ждать несколько минут, так как молодой граф, ускакавший из дома бешеным галопом, возвращался шагом. Его лошадь, покрытая пеной, дрожала всем телом. По-видимому, она едва держалась на ногах, но в таком же состоянии находился и всадник. Он, обычно с легкостью соскакивавший с лошади, с трудом слез с нее, и, по-видимому, ему стоило немалых усилий подняться на несколько ступенек на крыльцо.

Графиня стояла на том же месте, где когда-то встречала его после возвращения из путешествия, когда он, сияя счастьем, бурно упал в ее объятия. Сегодня он даже не заметил матери.

Его платье насквозь промокло от дождя, мокрые волосы падали на лоб, и он медленно, не поднимая глаз, направился к лестнице.

– Эдмунд!

Восклицание графини было полно мольбы, но оборвалось на полуслове. Эдмунд поднял глаза и только теперь заметил мать. Больше она не сказала ни слова, но в ее глазах он прочитал всю смертельную муку, весь ужас последних часов, и, когда она простерла к нему руки, он не отшатнулся, а склонился к ней. Его губы едва коснулись ее лба и прошептали лишь ей одной понятные слова:

– Будь спокойна, мать! Ради тебя я попробую нести свой крест.

Глава 12

Освальд уже почти два месяца жил в столице и нашел там самый радушный прием. Среди тамошних ученых-юристов адвокат Браун занимал одно из ведущих мест и во всех отношениях был полезен сыну своего покойного друга. Он вполне понимал молодого человека, решительно отказавшегося от удобств и блеска из-за того, что не мог принимать благодеяния из чужих рук и ради этого быть в полной зависимости.

Адвокат и его жена были бездетны, и молодой гость был принят ими почти как сын. Освальд со страстной энергией взялся за работу; предстоящий экзамен совершенно не оставлял ему времени думать о тех, кого он покинул в Эттерсберге; тем не менее его очень удивляло, что он не получал оттуда никаких известий. На его первое очень подробное письмо Эдмунд ответил ему, правда, всего несколько строк, написанных, по-видимому, с большой неохотой. Краткость своего ответа он объяснял еще не зажившей раной. А на второе письмо и вообще не было ответа, хотя прошло уже несколько недель.

Освальд, конечно, знал, что, возвращая портрет, он разрывал с графиней все отношения и что она предпримет все меры к тому, чтобы разрушить связь, еще соединявшую его с ее сыном; но нельзя было предположить, чтобы Эдмунд так быстро поддался ее влиянию. Как ни легкомыслен был молодой граф, он всегда был верен своей дружбе с двоюродным братом и за несколько недель не мог забыть друга юности. Вероятно, было нечто другое, что мешало ему писать.

Было начало декабря. Освальд блестяще выдержал экзамен и тотчас же хотел начать свой новый жизненный путь; но Браун решительно воспротивился этому, потребовав, чтобы он хоть немного отдохнул от занятий и считал себя гостем в его доме. Освальд согласился, чувствуя, что в страстном стремлении к самостоятельности он слишком положился на свои силы и теперь нуждается в отдыхе.

Браун только что кончил свои дела, когда к нему в кабинет вошел Освальд с письмом в руках и положил его в почту, отправляемую обычно в это время слугой.

– Вы написали в Эттерсберг? – спросил его адвокат. Освальд ответил утвердительно; он извещал Эдмунда об удачно сданном экзамене. Должен же, наконец, последовать ответ на это письмо; такое продолжительное молчание начинало действительно беспокоить его.

– Я только что говорил о поместьях вашего двоюродного брата, – заметил адвокат. – Один из моих клиентов намеревается закупить там большую партию леса и приходил ко мне для обсуждения некоторых пунктов договора.

Освальд насторожился.

– Большую партию леса? Здесь какое-то недоразумение. В Эттерсберге в последние годы вырублено так много леса, что о дальнейших порубках не может быть и речи. Эдмунд знает это и никоим образом не мог согласиться на подобный шаг.

Адвокат пожал плечами.

– Однако могу вас уверить, что дело обстоит именно так. Правда, мой клиент ведет переговоры не с самим графом, а с его управляющим; но тот, должно быть, имеет доверенность.

– В недалеком будущем управляющий оставит свое место, – заметил Освальд. – Об этом ему было объявлено еще летом. Поэтому он уже не может иметь очень больших полномочий. Я думал, что Эдмунд, вступив во владение имуществом, отобрал у него доверенность; не-ужели он не сделал этого?

– Это было бы непростительной небрежностью со стороны молодого графа, – проговорил адвокат. – Безумие оставлять такого рода полномочия в руках служащего, которого он увольняет и которым недоволен. Неужели вы считаете это возможным?

Освальд промолчал; он знал невероятную беззаботность и равнодушие Эдмунда к своим делам и был убежден, что именно так и было в действительности.

– Продажная сумма очень значительна, – продолжал адвокат, который понял это молчание, – тем не менее цена, как признает и сам покупатель, очень низка, так как уплатить потребовали немедленно наличными.

– Боюсь, что здесь нечто худшее, чем простая нерадивость управляющего, – с беспокойством заметил Освальд. – До сих пор его считали честным, но теперь, когда он потерял место, он, может быть, поддался искушению мошенническим образом извлечь последнюю выгоду. Мой брат, конечно, не мог дать согласие на такое опустошение своих лесов; я убежден, что ему ничего не известно об этом деле.

– Весьма возможно. Но если доверенность не уничтожена, ему придется признать договор, заключенный от его имени. Вам следовало бы послать телеграмму; может быть, необходимо своевременно предупредить вашего брата.

– Конечно, если только телеграмма придет своевременно. Когда должен быть заключен договор?

– На этих днях… может быть, даже послезавтра.

– В таком случае я должен сам ехать в Эттерсберг, – решительно заявил молодой человек. – Телеграмма не принесет никакой пользы. Здесь надо действовать решительно, потому что, как мне кажется, тут необходимо предупредить обман. Эдмунд, к сожалению, в таких делах чрезвычайно доверчив и легко поддается всяким уговорам. Я сейчас свободен и через три дня могу возвратиться обратно. Во всяком случае, лучше, если я сам введу Эдмунда в курс дела и уговорю его действовать без промедления.

Адвокат согласился. Ему нравилось, что молодой человек, почти порвавший со своей родней всякие отношения, так решительно старался оградить ее от больших убытков.

Освальд еще вечером приготовился к отъезду. Эттерсберг был недалеко; уехав с утренним поездом, он к полудню мог уже быть на месте. Под любым предлогом ему нетрудно было ограничить свое пребывание там одним-двумя днями, а свадебные торжества, избежать которых он хотел во что бы то ни стало, должны были состояться лишь на святках.

В Эттерсберге, конечно, не предполагали о его предстоящем визите. Там было по горло дел с приготовлениями к свадьбе и с отделкой комнат для молодых. Кроме того, надо было подготовить Шенфельд к приезду графини-матери, которая хотела переселиться туда сразу же после свадьбы.

Решение графини покинуть Эттерсберг после свадьбы сына было совершенно неожиданным. Она, правда, все время говорила об этом, но никто, а меньше всех она сама, не придавал серьезного значения ее словам, и она весьма охотно согласилась на страстные уговоры Эдмунда, не желавшего и слышать о разлуке. Но теперь, по-видимому, оба изменили свои взгляды. Однажды графиня заявила, что переселится в Шенфельд, оставленный ей покойным мужем, и Эдмунд ни слова не возразил на это. В Бруннеке, конечно, очень удивились такому внезапному решению, но охотно согласились с ним. Рюстов все время боялся совместной жизни дочери со свекровью, и неожиданный ход событий был слишком приятен для него, чтобы заставлять раздумывать над его причинами.

Вообще, за последние два месяца события разворачивались чрезвычайно быстро. Передача и устройство Дорнау, приготовления к блестящим свадебным торжествам, многочисленные приглашения и визиты со всех сторон не давали опомниться. Повсюду происходили большие охоты, которые чередовались с веселыми балами. С сентября все жили в каком-то чаду развлечений, и если выдавался день, когда приходилось сидеть дома и без гостей, то находилось столько тем для разговоров и советов, что о спокойном времяпрепровождении не было и речи. Рюстов уже не раз заявлял, что долго так не выдержит, и желал, чтобы свадьба состоялась поскорее, чтобы обрести себе наконец долгожданный покой. Срок был уже назначен, венчание должно было состояться в Бруннеке через три недели, и молодые планировали затем переселиться в свое будущее гнездышко.

Когда в салоне эттерсбергского замка, где обычно собиралась вся семья, никого не было, сюда приходила графиня с книгой и читала или, по крайней мере, делала вид, что читает. Гедвига, приехавшая, как это часто случалось, на несколько дней к свекрови, стоя у окна, смотрела на покрытый снегом ландшафт.

– Эдмунда все еще нет, – нарушила она царившее молчание. – Что за удовольствие кататься в такую погоду!

– Ты ведь знаешь, что он делает это ежедневно, – ответила графиня, не отрываясь от книги.

– Да, но только с недавних пор. Раньше он был очень чувствителен к непогоде, и дождь сразу же загонял его в дом. Теперь же, наоборот, он, кажется, больше всего любит скакать в бурю и непогоду и целыми часами носится по полям.

В этих словах слышалась нескрываемая тревога. Однако графиня ничего не ответила; она перевернула страницу, но если бы кто внимательно наблюдал за ней, то увидел бы, что она и не думала читать.

Гедвига отвернулась от окна и подошла к свекрови.

– Ты не находишь, мама, что за последнее время Эдмунд сильно изменился?

– Изменился? В чем же?

– Во всем.

Графиня оперлась головой на руку, промолчав и на этот раз. Она, видимо, хотела избежать объяснений, но девушка стояла на своем.

– Я уже давно хотела поговорить с тобой об этом, мама. Не могу не сказать, что поведение Эдмунда теперь часто беспокоит и даже пугает меня. Он стал совсем другим, чем раньше, таким импульсивным, изменчивым в настроении, даже в ласках. То он с лихорадочной поспешностью подгоняет приготовления к нашей свадьбе, то вдруг так равнодушен к ней, так безучастен, что у меня появляется мысль, не хочет ли он отказаться от всего.

– Успокойся, дитя мое! – сказала графиня участливым тоном, в котором звучала глубокая горечь. – Ты не утратила его любви, он по-прежнему нежен с тобой. Мне казалось, ты должна бы чувствовать это. Эдмунд немного утомился за последнее время, с этим я согласна. Он чересчур много сил тратит на развлечения, от которых, конечно, и мы не могли отказаться. От всех этих обедов, охот, празднеств голова идет кругом. В этом отношении ты слишком понадеялась на свои силы, и меня нисколько не удивляет, что ты тоже стала нервной от этой бурной жизни.

– Я с удовольствием отказалась бы от половины приглашений, – возразила Гедвига, – но ведь Эдмунд настаивал на том, чтобы мы их принимали. Начиная с сентября мы носимся с одного бала на другой, делаем визиты за визитами, а когда собираемся отдохнуть, Эдмунд является с новым предложением или приводит новых гостей. Создается такое впечатление, словно он часа не может остаться один здесь или в Бруннеке, будто одиночество для него – жестокая пытка.

Губы графини дрогнули, и, как будто случайно отвернувшись в сторону, она ответила, стараясь говорить спокойно:

– Глупости! Откуда у тебя такие мысли! Эдмунд всегда любил общество, и ты также раньше не знала большего наслаждения, чем оживленная светская жизнь. От тебя я меньше всего ждала жалоб на это. Неужели ты так быстро изменила свои привычки?

– Потому что боюсь за Эдмунда, – созналась будущая невестка, – потому что вижу, что и он не находит радости в этих удовольствиях, несмотря на то что неустанно ищет их. В его веселости есть теперь что-то такое дикое, лихорадочное, что мне до глубины души делается больно за него. Мама, не пытайся ничего отрицать! Невозможно, чтобы ты не заметила этой перемены. Боюсь, что втайне ты боишься не меньше меня.

– Чему может помочь мой страх? Эдмунд и не спрашивает об этом! – почти резко сказала графиня, но, словно спохватившись, что сказала слишком много, продолжала с деланым спокойствием: – Тебе следует приучиться, дитя мое, одной справляться с характером и настроениями твоего будущего мужа. Его не так легко укротить, как ты думала вначале. Но он любит тебя, следовательно, тебе нетрудно будет найти правильный подход. Я решила никогда не становиться между вами; ты видишь, что я даже отказалась от мысли жить вместе с вами.

От этих слов на Гедвигу повеяло холодом. Сколько раз она пыталась откровенно поговорить со свекровью и каждый раз встречала отпор. Со слов Освальда она знала, каким опасным противником для нее будет материнская ревность, но заметила, что этот отпор происходил не только от ревности. Между матерью и Эдмундом что-то произошло; Гедвига уже давно заметила это, как ни старались они сохранить видимость прежних отношений. В самом начале после помолвки сына графиня совсем не была склонна уступить невестке пальму первенства; откуда же вдруг такой поворот, вовсе не соответствовавший ее характеру?

За разговором дамы не услышали топота копыт скакавшей лошади. Они обернулись лишь тогда, когда открылась дверь и на пороге появился молодой граф. Он уже успел снять пальто и шляпу, но на его темных волосах оставалось еще несколько снежинок, а по разгоряченному лицу можно было догадаться, как быстро он скакал верхом. Эдмунд быстро вошел и стремительно, почти на ходу поцеловал невесту, поднявшуюся ему навстречу.

– Эдмунд, ты пропадал два часа, – с упреком обратилась к нему Гедвига. – Если бы метель началась до твоего отъезда, я ни за что не отпустила бы тебя.

– Ты хочешь изнежить меня? Я люблю именно такую погоду.

– С каких это пор? Раньше ты всегда любил солнце.

Лицо Эдмунда слегка нахмурилось.

– Это было раньше! – кратко ответил он. – Теперь все иначе.

С этими словами он подошел к матери и поцеловал ее руку. Теперь он не обнимал мать, как раньше, и как будто случайно не сел в кресло, стоявшее между дамами, а опустился на стул по другую сторону невесты. Его движения были какие-то беспокойные и торопливые, эта же торопливость и неуравновешенность чувствовалась в его голосе и манере разговора, так как он бесконечно перескакивал с одной темы на другую.

– Гедвига уже беспокоилась по поводу твоего продолжительного отсутствия, – заметила графиня.

– Беспокоилась? – повторил Эдмунд. – Что тебе вздумалось, Гедвига? Неужели ты боялась, что в такую погоду меня может занести снегом?

– Нет, я боялась только твоей бешеной скачки в такую погоду. С некоторых пор ты стал удивительно неосторожен.

– Перестань! Ты сама – страстная наездница и во время наших прогулок никогда ничего не боялась.

– Сопровождая меня, ты обычно бываешь осторожнее, один же пускаешься в такую безумную скачку, что даже смотреть страшно. Это же действительно опасно!

– Опасно! Мне не страшна никакая опасность, можешь быть в этом уверена.

Эти слова не были наполнены тем веселым, беспечным задором, как это было раньше; теперь же в них слышался как бы вызов судьбе.

Графиня медленно подняла глаза и тяжелым, мрачным взглядом посмотрела на сына, но тот, казалось, не заметил этого и продолжал еще более легкомысленным тоном:

– Завтра, надеюсь, погода для нашей охоты будет благоприятнее. Я жду нескольких человек, которые приедут, вероятно, уже сегодня после обеда.

– Ты только третьего дня собирал всех на охоту в Эттерсберг, – сказала Гедвига, – а послезавтра то же самое нам предстоит в Бруннеке.

– Неужели ты недовольна, что я пригласил гостей? – пошутил Эдмунд. – Впрочем, да!.. Ведь мне надо было сначала взять высокомилостивое разрешение дам, и я чрезвычайно огорчен, что упустил это из виду.

– Гедвига права, – заметила графиня. – Ты слишком полагаешься на наши силы. Вот уже несколько недель у нас постоянно или гости, или выезды. Я буду очень рада, когда поселюсь в своем тихом Шенфельде, предоставив вам одним вести веселую светскую жизнь.

Два месяца тому назад упоминание о предстоящей разлуке вызвало бы со стороны Эдмунда страстные мольбы, так как он всегда утверждал, что не может жить без матери, сегодня же он молчал.

– Боже мой, ведь гостей вы видите только за столом! – воскликнул он, как будто не расслышав последней фразы матери. – Целый день эти господа проводят в лесу.

– И ты с ними, – докончила Гедвига. – Мы хоть завтра надеялись провести день вместе с тобой.

Эдмунд громко расхохотался.

– Как это лестно для меня! Гедвига, вот ты действительно изменила свой характер. До сих пор я не замечал в тебе этой романтической склонности к одиночеству. Может быть, ты стала мизантропкой?

– Нет, я только устала. – Это было сказано тоном, действительно выражавшим крайнее утомление.

– Как можно говорить об усталости в восемнадцать лет, когда речь идет об удовольствиях! – насмешливо заметил Эдмунд и начал нежно, как бывало раньше, поддразнивать невесту.

Это был настоящий водопад шуток и острот, но ему недоставало прежней непринужденности, в которой граф был удивительно обаятелен. Гедвига не ошиблась – в его веселости было что-то дикое, лихорадочное. Его шутки часто превращались в насмешку, задор – в сарказм. При этом смех звучал так громко и резко, а глаза блестели таким огнем, что было больно смотреть и слушать его.

Старик Эбергард, остановившись на пороге, доложил, что нарочный, которого хотели послать в Бруннек, ждет приказаний; барышня хотела отправить с ним какое-то поручение господину советнику. Гедвига поднялась с места и вышла из комнаты. Почти следом за ней встал и Эдмунд, тоже намереваясь уйти, но графиня окликнула его:

– Ты также хочешь что-то передать нарочному?

– Да, мама. Я хотел сказать, чтобы он предупредил о нашем непременном участии в охоте послезавтра.

– Это уже известно в Бруннеке, и, кроме того, то же самое писала Гедвига. Поэтому ни к чему повторять одно и то же.

– Как прикажешь, мама!

Молодой граф нерешительно закрыл дверь и, казалось, не знал, вернуться ли на прежнее место или нет.

– Я не приказываю, – ответила графиня. – Я только думаю, что Гедвига вернется через пять минут, и поэтому тебе нечего искать причины, чтобы не оставаться со мной наедине.

– Я? – вздрогнул Эдмунд. – Я никогда…

Он замолчал, не докончив фразы, так как снова встретился с печальным, полным упрека взглядом матери.

– Ты никогда не говорил этого, – заметила графиня, – но я вижу и чувствую, как ты избегаешь меня. Я и теперь не задержала бы тебя, если бы не должна была обратиться к тебе с просьбой. Брось, пожалуйста, эту дикую погоню за развлечениями, эти продолжительные безумные скачки верхом! Ты изводишь себя. О своем страхе за тебя я уже не говорю, ты давно не обращаешь на это никакого внимания, но своей деланой веселостью тебе не удастся долго вводить в заблуждение и твою невесту. Только что, во время твоего отсутствия, я вынуждена была выслушать, как она боится за тебя.

Она говорила тихо; ее голос звучал утомленно и глухо, и тем не менее в нем слышалось скрытое страдание. Эдмунд медленно подошел ближе и остановился у стола против матери.

– Со мной ничего не случится! – ответил он, не поднимая глаз. – Вы совершенно напрасно беспокоитесь обо мне.

Графиня промолчала, но ее губы сейчас дрожали так же нервно, как и раньше, когда она видела беспокойство Гедвиги, и это говорило о том, что ее по-прежнему тревожит беспечность сына.

– Наша жизнь вообще полна беспокойств и волнений, – продолжал Эдмунд. – Будет лучше только тогда, когда Гедвига навсегда переселится в Эттерсберг.

– И когда я буду в Шенфельде! – с горечью добавила графиня. – Это случится очень скоро.

– Ты несправедлива, мама. Разве я виноват в твоем отъезде? Ты ведь сама настойчиво желаешь этой разлуки.

– Так как вижу, что она необходима нам обоим; ведь жить вместе так, как мы жили последние два месяца, невозможно. Ты ужасно расстроен, Эдмунд, и я не знаю, чем все кончится, если женитьба не изменит твоего настроения. Удастся ли Гедвиге сделать тебя снова спокойным и счастливым? Твоя любовь к ней – моя единственная надежда, потому что я больше не имею над тобой власти.

Должно быть, чаша терпения переполнилась, если гордая женщина, раньше так непоколебимо уверенная в любви сына, дошла до такого признания. В последних ее словах не было ни горечи, ни упрека, но тон был так трогателен, что Эдмунд в волнении подошел к матери и схватил ее за руку.

– Мама, прости меня! Я не хотел обижать тебя, конечно, не хотел. Ты должна быть снисходительна ко мне.

В его голосе слышались нотки прежней нежности, и этого было довольно, чтобы заставить графиню позабыть все. Она протянула к нему руки, как будто хотела привлечь к себе на грудь, но, словно подчиняясь какому-то внушению, Эдмунд отшатнулся, однако затем внезапно опомнился и, склонившись к матери, молча поцеловал ее руку.

Графиня побледнела, хотя уже давно знала, что сын избегает ее объятий и, чтобы не обидеть ее, с трудом пытается это скрыть. Так продолжалось уже два месяца, но мать не могла и не хотела понять, что утратила любовь сына.

– Подумай о моей просьбе! – проговорила она, овладев собой. – Пожалей себя ради Гедвиги!

С этими словами она поднялась и пошла из комнаты, однако на миг остановилась на пороге. Быть может, она надеялась, что Эдмунд удержит ее… увы! – напрасно. Эдмунд неподвижно стоял на месте, не поднимая глаз до тех пор, пока она не вышла из комнаты.

Лишь оставшись один, граф выпрямился. Его взгляд некоторое время был неподвижно устремлен на дверь, за которой скрылась мать, затем он подошел к окну и прижался горячим лбом к холодному стеклу.

Теперь, когда Эдмунд знал, что за ним не наблюдают, маска оживления спала с его лица, сменившись выражением мрачного, безнадежного отчаяния. Погруженный в тяжелые думы, он смотрел на непрерывно падавший снег и не слышал, как вернулась невеста; только когда шлейф ее платья прошуршал около него, он вздрогнул и обернулся.

– Ах, это ты. Ты написала папе, что мы приедем завтра?

Не отвечая на его вопрос, девушка положила ему руку на плечо и тихо спросила:

– Эдмунд, что с тобой?

– Со мной? Ничего! Я только что сердился на погоду – она и на завтра не обещает ничего хорошего. Пожалуй, из-за снега и тумана мы не сможем ехать в лес.

– Так отложи охоту! Ведь все равно ты в ней не находишь никакого удовольствия.

– Почему нет? – вызывающе спросил Эдмунд, нахмурив лоб.

– Этот вопрос я хотела бы задать тебе. Почему ты не находишь больше радости в том, что так любил прежде? Неужели я никогда не узнаю, что так тяготит и мучит тебя? Мне кажется, я первая имею на это право.

– Да это – настоящая пытка! – с хохо-том воскликнул Эдмунд. – Как ты можешь серьезно обращать внимание на случайное расстройство! А теперь при первом удобном случае говоришь таким грустным тоном. Если бы и я уподобился тебе, то мы представляли бы замечательно сентиментальную парочку, а сентиментальность всегда смешна.

Оскорбленная, Гедвига отвернулась. Уже не впервые Эдмунд отпугивал ее резкой насмешкой, когда она пыталась проникнуть в загадочную перемену его характера. Казалось, словно он перед целым светом и даже перед ней решил защищать эту загадку.

Что вообще случилось с радостной, сиявшей счастьем парочкой, считавшей вполне естественным, что жизнь и счастье осыпали ее своими дарами, и с беззаботностью взиравшей в безоблачное будущее? Они оба слишком скоро столкнулись с суровостью жизни.

Гедвига пошла к выходу, но не успела сделать и нескольких шагов, как Эдмунд обнял и удержал ее, спрашивая:

– Разве я оскорбил тебя? Брани меня, Гедвига, упрекай, но не уходи так от меня. Этого я не могу выносить.

В этой мольбе было столько горячности, столько искренности, что оскорбленное чувство не выдержало. Медленно склонив голову на плечо Эдмунда, Гедвига едва слышно ответила:

– Боюсь, что ты сам себе причиняешь страдание своими насмешками. Ты не знаешь, как горько и резко они звучат!

– Должно быть, я был очень несносен в последнее время? – спросил Эдмунд, пробуя снова отшутиться. – Тем нежнее я буду после свадьбы. Мы оставим тогда весь этот шумный вихрь светских удовольствий и заживем в замке вдвоем. Только теперь, теперь я не могу выносить одиночества. Но я с нетерпением ожидаю дня, когда мы соединимся с тобой навсегда.

– Это правда? – Гедвига не отрывала взгляда от его лица. – До сих пор мне казалось, что ты боишься этого дня.

Горячая краска, залившая лицо графа, как будто подтверждала справедливость этих слов, но ей противоречила страстная нежность, с которой он привлек к себе свою невесту.

– Боюсь? Нет, Гедвига! Мы ведь любим друг друга, и, не правда ли, твоя любовь принадлежит одному мне? Не владельцу майората, графу Эттерсбергу? Ты могла выбирать среди многих, которые предложили бы тебе то же, что и я, а ты выбрала меня.

– Господи боже мой, откуда у тебя такие мысли? – воскликнула испуганная и оскорбленная Гедвига. – Как ты мог предположить, что у меня могут быть подобные мысли?

– Да я этого и не делаю, – с глубоким вздохом промолвил Эдмунд, – ведь я искренне верю, что ты принадлежишь лишь мне одному. В твою любовь я еще верю; по крайней мере, она не ложь. Если бы и она обманула меня, если бы и в тебе мне пришлось сомневаться, тогда – лучше всему конец!

– Эдмунд, ты невыразимо пугаешь меня своими словами! – воскликнула Гедвига. – Ты нездоров, иначе ты не мог бы говорить так.

Эти слова заставили Эдмунда опомниться. Он попытался овладеть собой, и ему даже удалось улыбнуться.

– Ну, и от тебя я должен выслушивать то же самое! – произнес он. – Недавно и мама твердила мне, что я стал нервным, раздражительным, на самом же деле ничего этого нет; это пройдет, как вообще все проходит в нашей жизни. Не беспокойся и не бойся, Гедвига! А теперь мне надо взглянуть, все ли Эбергард приготовил к приему гостей. Я забыл дать ему необходимые приказания. Извини меня, через десять минут я снова буду здесь!

Эдмунд выпустил невесту из объятий и поспешно удалился. Это было обыкновенное бегство; он не хотел объяснений. Невозможно было найти решение загадки; как графиня, так и Эдмунд были одинаково недоступны в этом отношении.

Гедвига вернулась на прежнее место и, опершись головой на руку, погрузилась в мрачное раздумье. Эдмунд что-то скрывал от нее, и все-таки она не потеряла его любви; ей подсказывало это собственное сердце. Наоборот, казалось, что он любил ее даже страстнее, чем раньше, когда мать занимала в его сердце первое место. Но как странно, как устрашающе было поведение Эдмунда! Почему он так бурно требовал от нее уверений, что ее любовь принадлежит лишь одному ему? И чему он хотел «положить конец», если эта уверенность обманет его? Первое было так же загадочно, как и второе.

Гедвига, конечно, чувствовала, что она должна была бы броситься к жениху на грудь и добиться от него откровенности. Хотя он упрямо отмалчивается, но все же, несомненно, должен будет уступить ей, если она станет умолять его со всей искренностью любви; но именно этого-то она и не могла сделать. Словно тайное сознание своей виновности удерживало ее от того, чтобы употребить всю свою власть, но все же она так храбро боролась против грез, постоянно рисовавших перед ней образ другого, который был так далеко теперь и которого она, может быть, никогда больше не увидит!

Со дня своего отъезда Освальд фон Эттерсберг, казалось, почти пропал без вести. Графиня никогда не говорила о своем племяннике и на вопросы Рюстова отвечала холодно и кратко, что Освальд прекрасно чувствует себя в столице, но что он очень редко пишет своим родственникам. Очевидно, она не желала касаться этой темы и потому всегда старалась избегать ее. Но странно было то, что Эдмунд никогда не упоминал имени своего двоюродного брата, к которому всегда питал горячее чувство, что напоминание о нем было неприятно и ему. Вероятно, перед отъездом Освальда между ним и Эдмундом произошла новая ссора, и разрыв стал окончательным.

Утомленная раздумьем и грезами, Гедвига откинулась в кресле. Она хорошо слышала, как открылась дверь соседней комнаты, как раздались приближавшиеся шаги, но, полагая, что это возвратился Эдмунд, не переменила позы, и только когда пришедший вошел в комнату, устало повернула голову в его сторону.

Девушку словно поразило громом. Вспыхнув горячей краской, вся трепеща, она вскочила с места, глядя на дверь. Что она испытывала, она не знала, не отдавала себе отчета, но имя, бессознательно сорвавшееся с ее уст, и тон, которым она произнесла его, выдали все:

– Освальд!..

На пороге действительно стоял Освальд. Отправляясь в Эттерсберг, он должен был подготовиться к возможности свидания с Гедвигой, однако и для него эта встреча была совершенно неожиданной. В первый момент он стоял в нерешительности, но когда услышал свое имя из уст любимой девушки, осмелел. В один миг он очутился рядом с ней и воскликнул:

– Гедвига, я испугал вас?

Действительно, Гедвига была почти без чувств. Но все же она нашла в себе силы произнести:

– Вы явились так неожиданно, так внезапно…

– Мне некогда было известить о своем приезде. Дело касается одного очень важного обстоятельства, по поводу которого мне необходимо лично переговорить с Эдмундом.

Освальд произносил слова, не давая себе отчета в том, что говорит; он не отрываясь смотрел на девушку. Один миг свидания уничтожил все, что с громадным трудом было достигнуто в течение двухмесячной разлуки.

Гедвига хотела была повернуться и уйти.

– Я… я позову Эдмунда, – пролепетала она.

– О моем приезде ему уже доложено. Не бегите так от меня, Гедвига! Неужели вы не хотите подарить мне хотя бы одну минуту?

Девушка остановилась. Этот упрек приковал ее к месту, но она не посмела ничего на него ответить.

– Я приехал не ради своих интересов, – продолжал Освальд. – Завтра я уже уеду. Я не мог предполагать, что сейчас вы находитесь в Эттерсберге, иначе я избавил бы нас обоих от этого свидания.

«Нас обоих»! Сквозь горечь этих слов словно прорвался луч счастья. Ее неосторожное восклицание дало ему, наконец, уверенность в том, о чем он до сих пор только подозревал, и хотя Освальд не мог и не должен был связывать с этим никаких надежд, ни за какие сокровища он не отказался бы от этой уверенности. Во время прощания молодой человек еще владел собой, но теперешнее неожиданное свидание грозило сорвать с его уст печать молчания. Долго скрытая страсть готова была вспыхнуть ярким пламенем. Гедвига заметила это по глазам Освальда и постаралась овладеть собой.

– В таком случае, по крайней мере, сократим свидание, – тихо, но твердо сказала она и отвернулась.

Но молодой человек пошел следом за ней:

– Итак, вы хотите уйти от меня? Неужели я не могу сказать вам ни одного слова?

– Боюсь, что мы уже слишком много сказали друг другу. Пустите меня, господин фон Эттерсберг, прошу вас.

Освальд отступил назад, чтобы пропустить Гедвигу. Она была права, и хорошо еще, что хоть она сохранила самообладание, между тем как он чуть было не потерял головы. Он молча, печально смотрел ей вслед, но больше не делал попытки удержать.

Едва Гедвига скрылась в комнатах графини, с другой стороны вошел Эдмунд. О приезде двоюродного брата ему было доложено, но на его лице вовсе не было радостного изумления. Наоборот, молодой граф, казалось, был очень взволнован, почти встревожен. Когда Освальд поспешил к нему навстречу и с прежней сердечностью хотел протянуть ему руку, Эдмунд отшатнулся, и его приветствие прозвучало удивительно странно и натянуто:

– Какая неожиданность, Освальд! Вот не предполагал, что ты посетишь нас в Эттерсберге!

– Тебе это неприятно? – Освальд, оскорбленный совершенно неожиданным приемом, опустил протянутую руку.

– Вовсе нет! – поспешно воскликнул Эдмунд. – Напротив! Но ведь ты мог бы написать мне о приезде.

– Письма я должен был ждать от тебя, – с упреком ответил Освальд. – На мое первое письмо ты прислал всего несколько строк, а на второе и вовсе ничего не ответил. Я так же мало мог объяснить себе это молчание, как теперь твой прием. Ты был болен или что-то случилось?

Молодой граф расхохотался; это был опять тот же громкий смех, часто срывавшийся теперь с его уст.

– С чего ты взял? Видишь, я совершенно здоров. Просто у меня не было времени писать.

– Не было времени? – обиженно сказал Освальд. – В таком случае у меня, несмотря на мои усиленные занятия, нашлось для тебя больше времени. Я приехал единственно ради того, чтобы избавить тебя от больших убытков, а не в гости. Скажи, пожалуйста, ты не отобрал у своего управляющего доверенности?

– Какой доверенности? – рассеянно спросил Эдмунд, по-прежнему избегая взгляда брата.

– Старой доверенности, которую выдал ему барон Гейдек, как твой опекун, от твоего имени, она уполномачивала его совершенно самостоятельно управлять Эттерсбергом. Неужели он по-прежнему пользуется ею?

– Да, вероятно, потому что я не потребовал ее обратно.

– Как можно быть таким неосторожным и оказывать доверие человеку, которого ты сам считаешь ненадежным! По всей вероятности, он постыднейшим образом злоупотребил им, или, может быть, тебе известно, что треть твоих лесов должна быть вырублена и продана?

– Вот как? Когда же это будет? – спросил Эдмунд все так же рассеянно.

По-видимому, это известие не произвело на него никакого впечатления.

– Да опомнись же! – воскликнул Ос-вальд. – Если тебе ничего не известно об этом, если это происходит без твоего согласия, так ведь обман налицо. Покупная сумма – настоящая насмешка – должна быть выплачена наличными деньгами, и, прежде чем все откроется, управляющий надеется присвоить их. Я узнал об этом совершенно случайно и тотчас же поспешил сюда, чтобы предупредить тебя о страшных убытках.

Эдмунд провел рукой по лбу, словно ему было трудно собраться с мыслями.

– Да, это очень мило с твоей стороны. Так ради этого ты и приехал? Ну, мы можем поговорить об этом в другое время.

При виде такого полного безразличия изумление Освальда росло, но еще больше вызывало недоумение застывшее выражение лица молодого графа, который со своими мыслями, видимо, витал где-то совсем в другом месте.

– Эдмунд, разве ты не слышал, о чем я говорил тебе? Дело в высшей степени важное и не терпит ни малейшего отлагательства. Ты немедленно должен объявить доверенность недействительной, иначе тебе придется признать договор, который совершенно опустошит твои леса и принесет майорату непоправимый ущерб.

– Майорату? – повторил Эдмунд, из всей речи Освальда, казалось, уловивший только одно это слово. – Да, конечно, здесь не должно быть причинено убытков. Освальд, возьмись за это дело сам, все равно ты уже начал им заниматься.

– Я? Как я могу распоряжаться в твоем имении, когда ты сам находишься здесь? Я при-ехал предупредить тебя и открыть глаза на обман, но действовать должен ты; ведь ты – владелец Эттерсберга.

Лицо графа дрогнуло, словно от скрытой муки, и его глаза со страхом опустились перед изумленным и вопрошающим взглядом двоюродного брата. Он крепко сжал губы и промолчал.

– Ну что же? – после некоторого молчания спросил Освальд. – Ты велишь позвать управляющего?

– Если ты находишь необходимым.

– Конечно же! И даже немедленно.

Эдмунд подошел к столу и хотел позвонить, однако Освальд, последовавший за ним, внезапно положил руку ему на плечо и спросил серьезным, настойчивым тоном:

– Эдмунд, что ты имеешь против меня?

– Против тебя? Ничего абсолютно! Ты должен извинить меня, если я сейчас немного рассеян. У меня в голове бог знает что – неприятности со служащими. По одному этому случаю с управляющим ты можешь представить, какие вещи приходится узнавать.

– Нет, это не то, – уверенно проговорил Освальд. – Твое недовольство относится только ко мне. Как сердечно ты прощался со мной и как теперь встречаешь! Что произошло?

С последними словами он обнял графа и попытался заглянуть ему в глаза, но тот вырвался из его объятий.

– Да не мучь же меня все время подобными подозрениями! – пылко воскликнул он. – Неужели я должен отдавать тебе отчет в каждом слове, в каждом взгляде?

Освальд отступил на шаг и скорее изумленно, чем оскорбленно посмотрел на него. Эта вспышка, для которой не было никакого повода, была ему совершенно непонятна.

В это время снизу донеслись шум подъехавших экипажей и громкий лай собак. Эдмунд глубоко вздохнул, словно избавившись от нестерпимой муки.

– А, наши гости! Прости, Освальд, что я оставляю тебя. Я поджидал несколько человек на охоту, которая состоится завтра. Ты, конечно, также примешь в ней участие?

– Нет, – холодно ответил Освальд. – Я приехал не для удовольствия и завтра же должен уехать.

– Так скоро? Это очень неприятно для меня, но тебе лучше знать, как располагать своим временем. Я прикажу приготовить тебе комнату. – Эдмунд был уже на пороге, но обернулся еще раз. – Да, еще одно, Освальд! Объяснись, пожалуйста, с управляющим! У меня нет ни умения, ни терпения. Что бы ты ни сделал, я на все заранее согласен. До свиданья!

В последних словах снова слышалась торопливость, стремительно сменившая прежнюю безучастность. Затем граф исчез так быстро, словно у него земля горела под ногами.

Оставшись один, Освальд не знал, сердиться ли ему на такой прием или беспокоиться. Что, собственно, произошло? Освальд мог только одним объяснить странное поведение двоюродного брата – Эдмунд вошел в салон почти сразу после того, как оттуда вышла Гедвига. Может быть, он пришел раньше и слышал из соседней комнаты их краткий, но такой многозначительный разговор. Хотя при этом и не было произнесено ни одного слова, указывавшего на признание, все же этого было достаточно, чтобы открыть глаза Эдмунду, показать, что было между Освальдом и невестой молодого графа, достаточно, чтобы зажечь в нем пламя ревности. Этим объяснилось и то, что он отшатнулся, когда Освальд протянул ему руку, а также его равнодушие к грозившим ему убыткам, его взволнованность и расстройство.

– Так вот что это! – вполголоса проговорил Освальд. – Вероятно, он что-то слышал. Ну, в таком случае он должен был слышать, насколько неожиданной для нас была эта встреча, и если мне придется говорить с ним, я все ему объясню.

Глава 13

Погода для предстоящей охоты оказалась благоприятнее, чем можно было ожидать; метель прекратилась, а также исчез густой туман, и наступившее утро обещало хотя и хмурый, но прекрасный день для охоты.

Было еще очень рано, когда Освальд покинул свою комнату и направился в помещение, занимаемое Эдмундом. Из гостей еще никого не было видно, но прислуга во дворе уже готовила все необходимое к отъезду, намеченному сразу после завтрака.

К своему удивлению, Освальд нашел комнату брата запертой, хотя обычно у него никогда не было этой привычки. Лишь на повторный стук Эдмунд открыл дверь.

– Ах, Освальд! Что так рано?

В его голосе звучало неприятное удивление. Тем не менее Освальд вошел к нему и произнес:

– Ты уже одет, как я вижу, значит, я не помешаю тебе своим ранним визитом?

Граф на самом деле уже переодевался в охотничий костюм; он был чрезвычайно бледен, и его глаза лихорадочно блестели.

Его лицо носило отпечаток бессонной ночи. Видно было, что со вчерашнего вечера он не имел ни сна, ни покоя.

– Очевидно, ты передумал и пришел мне сказать, что примешь участие в охоте? – спросил Эдмунд, избегая, однако, пытливого взгляда Освальда и делая вид, что ищет что-то на письменном столе.

– Нет, – ответил Освальд, – ты ведь знаешь, что после обеда я уеду. Может быть, ты к тому времени еще не вернешься, поэтому я сейчас хотел проститься с тобой.

– Разве это необходимо сделать с глазу на глаз?

– Несомненно, потому что я должен переговорить с тобой кое о чем важном. Раньше, Эдмунд, ты никогда не избегал меня так, как теперь. Вчера я тщетно старался хоть минуту побыть с тобой. Ты был так занят гостями и вообще так возбужден, что я отказался от намерения поговорить с тобой о делах.

– О делах? Ах да, ты имеешь в виду этот случай с управляющим. Ну, ты поговорил с ним, как я тебя просил?

– Я был вынужден сделать это, так как, несмотря на мои неоднократные предостережения, ты ничего не предпринял. Дело обстояло именно так, как я и думал, а так как управляющий увидел, что я очень хорошо осведомлен обо всем, то перестал отнекиваться. Я предоставил ему выбор: или отвечать за все перед судом, или сегодня же покинуть Эттерсберг. Он, конечно, предпочел второе. Вот все доверенности, которые он передал мне, но ты хорошо сделал бы, если бы официально объявил об их уничтожении. На всякий случай я записал адрес покупателя и по телеграфу сообщил ему, что сделка не может быть заключена, так как доверенность, выданная управляющему твоим опекуном, уничтожена и переговоры велись без твоего согласия.

Освальд рассказывал все это спокойно и деловито, не подчеркивая, что все сделано именно благодаря его энергичному вмешательству. Однако Эдмунду нетрудно было почувствовать, как многим он был обязан вмешательству своего двоюродного брата, хотя это, казалось, даже удручало его.

– Я очень благодарен тебе, – кратко сказал он. – Я ведь знал, что в таких делах ты способен действовать энергичнее, чем я.

– В данном случае действовать следовало бы тебе, – с упреком заметил Освальд.

– Я ведь уже говорил тебе вчера: я был не в настроении.

– Я видел это и понял твое настроение, потому что знаю его причину.

Эдмунд вздрогнул и быстро обернулся к нему:

– Ты знаешь? Что это значит? Что ты знаешь?

– Причину твоего странного приема, твоего почти враждебного отношения ко мне, и именно поэтому я и пришел сюда. Между нами должно быть все ясно, Эдмунд. К чему это умалчивание, скрытность? При тех отношениях, какие связывают нас с тобой, откровенность лучше всего.

Молодой граф ухватился за стол, чтобы не упасть. Он ничего не ответил, а только побледнел как смерть и неподвижно уставился на говорившего.

Между тем Освальд спокойно продолжал:

– Тебе не стоит держать в себе объяснения, я смело их выслушаю. Я люблю Гедвигу и не боюсь признаться тебе в этом; я честно боролся с этой страстью и уехал, поняв, что не справлюсь с ней. Мы никогда не сказали друг другу о наших чувствах ни единого слова, и если я увлекся вчера до намека, так это было в первый и последний раз. Неожиданное свидание помутило мой рассудок, но лишь на миг, и я сразу же поборол себя. Если ты сочтешь это виной, я думаю, что могу взять на себя ответственность за нее.

Смелое, открытое признание оказало совершенно неожиданное действие. Полное ужаса изумление, охватившее Эдмунда раньше, постепенно исчезало, но граф, по-видимому, не мог еще понять двоюродного брата.

– Ты любишь Гедвигу? – воскликнул он. – Ты? Это невозможно!

– Разве для тебя это еще тайна? – спросил озадаченный Освальд. – Что же, если не ревность, встало между нами с самой первой минуты после моего приезда?

Эдмунд не обратил внимания на этот вопрос; его горящие глаза были устремлены на лицо Освальда.

– А Гедвига? – через силу спросил он. – Она отвечает на твое чувство? Она любит тебя?

– Я уже сказал тебе, что мы не объяснялись.

– Зачем объясняться? Ты знаешь, ты должен знать, любим ли ты. Это чувствуется в каждом взгляде, в каждом движении. Я же чувствовал, что между нами не было настоящей любви; нашим чувствам мешало нечто постороннее. Был ли ты этим «нечто»? Говори! Во что бы то ни стало я хочу знать правду!

Освальд опустил глаза и тихо ответил:

– Гедвига, как и я, будет свято чтить данное слово.

Этот ответ был достаточно красноречив. Несколько минут царило тягостное молчание; слышалось только короткое, прерывистое дыхание молодого графа.

– Значит, и это также! – промолвил он наконец.

Освальд озабоченно взглянул на него. Он приготовился к бурной сцене, к горьким упрекам, и его крайне удивило это покорное спокойствие, вовсе не соответствовавшее характеру Эдмунда.

– Мы переживем это, – снова заговорил Освальд. – Мы никогда не думали о возможности брака между нами; если бы даже Гедвига была свободна, я не должен был бы питать никакой надежды. Я всегда презирал тех ловкачей, которые всем обязаны богатству своих жен, между тем как сами ничего не могут им дать. Меня такие отношения страшно удручали бы, и я не мог бы их вынести. А моя карьера еще только должна начаться. Долгие годы мне придется трудиться, чтобы заработать только на свою жизнь, в то время как ты уже сейчас можешь полностью обеспечить Гедвигу.

Эти слова вырвались у Освальда безо всякого намека. Они должны были только успокоить Эдмунда, но произвели совершенно обратное действие. Намек на богатство вывел Эдмунда из себя; он вздрогнул, его голос изменился, и невыразимая горечь, страшная боль слышались в его словах, с которыми он обратился к Освальду:

– Не завидуешь ли ты мне за это блестящее положение, данное мне судьбой? Я ведь дитя счастья, мне все удается, все! Ты ошибся в своих предсказаниях, Освальд! Мы поменялись ролями. Я думал, что обладаю, по крайней мере, любовью Гедвиги; одну ее я еще считал своей. Но и это у меня отнимают. Ты отнимаешь… О, это уже чересчур!

– Эдмунд, ты не владеешь собой, – проговорил обеспокоенный Освальд. – Опомнись! Мы спокойно…

– Оставь меня одного! – с бешенством прервал его Эдмунд. – Сейчас меня все раздражает, а твое присутствие больше всего. Уходи, уходи!

Освальд хотел подойти к нему, успокоить, но напрасно. В крайнем возбуждении, граничившем почти с безумием, граф оттолкнул его, воскликнув:

– Я хочу побыть один, говорю тебе! Разве я не хозяин у себя в комнате? Или мне надо ударить тебя, чтобы заставить уйти?

– Нет, этого не надо, – сказал оскорбленный Освальд. – Я никак не ожидал, что мое откровенное и честное признание будет принято таким образом, иначе промолчал бы. Ты скоро поймешь, как был несправедлив ко мне, но, пожалуй, уже будет слишком поздно, чтобы сохранить нашу дружбу. Прощай!

Освальд ушел, даже не взглянув на друга.

После его ухода граф упал в кресло. Удар, только что поразивший его, был, может быть, не самый тяжелый, но он переполнил чашу терпения и сразил его.

Час спустя все общество собралось в столовой. Мужчины были в превосходном настроении, так как погода предвещала удачную охоту. Графиня со свойственным ей умением поддерживала разговор. Несмотря на все, что удручало ее и камнем лежало на сердце, она была слишком светской дамой, чтобы выдать себя перед посторонними. Гедвига точно так же принуждала себя быть веселой.

Разговор был очень оживленный; молчалив и замкнут был только Освальд, однако это не удивляло никого из присутствовавших, так как все уже привыкли видеть его таким.

Граф Эттерсберг явился к гостям очень поздно, сославшись на то, что ему надо было еще сделать необходимые распоряжения по подготовке к охоте, и старался загладить свою вину за опоздание удвоенной любезностью.

Эдмунд уже не был таким бледным, как час назад. Наоборот, на его щеках играл лихорадочный румянец, во всех его движениях была торопливость. Он сразу же завладел разговором и увлек всех. Шутки, остроты, охотничьи рассказы так и сыпались. Казалось, он старался убедить всех в своем превосходном настроении, и это ему вполне удалось. По мнению пожилых мужчин, молодой граф никогда не был так любезен, как сегодня. Молодые охотники тоже увлеклись его настроением и вторили ему. Время за столом пролетело незаметно, пока хозяин не подал знака вставать.

Освальд продолжал молчать, но не переставал с волнением наблюдать за двоюродным братом. После всего, что произошло, он нисколько не удивлялся, что Эдмунд еще больше, чем вчера, старался избегать его, он даже не обращался к нему в разговоре, но именно поэтому его обеспокоило это лихорадочное оживление. После сцены, происшедшей сегодня утром, только крайнее отчаяние могло быть причиной такого неуемного веселья. Только теперь, когда улеглось чувство оскорбленной гордости, Освальду припомнилось, как расстроен и взволнован был Эдмунд еще до его признания. Значит, он действительно ничего не подозревал о его любви, значит, не ревность вызвала его странное, непонятное поведение. Так что же тогда?

Между тем все поднялись из-за стола и стали готовиться к отъезду. Мужчины прощались с хозяйкой дома и с Освальдом. Все жалели, что из-за скорого отъезда он не мог принять участия в охоте.

Эдмунд уже простился с невестой с той же самой бурной веселостью, которая, казалось, ни на минуту не покидала его сегодня. Двоюродному брату он на ходу крикнул: «Прощай, Освальд!» – но так поспешно и кратко, что тот ничего не успел ответить ему; он по-прежнему демонстративно продолжал избегать Освальда и не хотел даже протянуть ему руку. Затем он подошел к матери, разговаривавшей с одним из гостей, и сказал:

– Я хотел проститься с тобой, мама!

Эти слова были произнесены поспешно, но в них чувствовался прежний сердечный тон, и ухо матери тотчас же уловило его. Она взглянула в глаза сыну и впервые за последнее время прочитала в них не слепой ужас, так невыразимо мучивший ее; сейчас в них было что-то другое, неизъяснимое, но упрека не было. Рука графини, протянутая сыну, слегка дрожала. Эдмунд уже давно не проявлял по отношению к ней никакой ласки, а только холодно, официально целовал ее руку. Он и теперь склонился к ней, но вдруг мать почувствовала жаркие объятия сына, и его трепещущие губы прижались к ее устам. Это было первое объятие с того дня, как он узнал ужасную тайну.

– Эдмунд! – прошептала графиня, и в ее голосе послышались и боязнь, и нежность.

Граф ничего не ответил; он лишь на одно мгновение крепко прижал мать к себе, но она почувствовала, что в этот миг в нем снова вспыхнула вся его прежняя любовь. Он еще раз крепко поцеловал ее, а затем быстро, но решительно высвободился из ее объятий, сказав:

– Прощай, мама! Надо ехать, пора!

Он присоединился к гостям, сразу же окружившим его, и в шумных возгласах прощания и отъезда у графини не было никакой возможности сказать ему еще хоть одно слово.

Мужчины поспешно удалились. Никто не заметил короткой сцены между сыном и матерью, никто не нашел ничего необычного в их объятиях. Только Освальд не спускал глаз с обоих и испытующе следил за графиней, когда она выходила из комнаты. Должно быть, ей не хотелось оставаться наедине с племянником, что, несомненно, произошло бы, так как Гедвига спустилась вниз проводить жениха и стояла у подъезда, глядя на отъезжающих.

Во дворе замка царила оживленная суета. Несколько саней стояли наготове, чтобы принять охотников и отвезти их к довольно отдаленному месту охоты. Слуги сновали взад и вперед; егерь графа, державший свору собак, едва мог обуздать их нетерпение, застоявшиеся лошади рыли копытами снег и нетерпеливо ржали.

Беспокойнее всех были два великолепных рысака, запряженные в маленькие сани, в которых можно было поместиться только двоим. Это были те же самые неукротимые лошади, с которыми случилось несчастье на Гиршберге, где чуть было не погибла графиня. С тех пор она никогда на них не выезжала и с удовольствием бы продала, но Эдмунду очень нравились эти великолепные кони. Он и сегодня приказал запрячь их в свои сани и, так как правил ими всегда сам, взял вожжи из рук конюха.

Все было готово, но отъезд задержался. Какая-то фраза Эдмунда вызвала спор, и в нем оживленно участвовали мужчины; Освальд слышал громкий смех и говор, но закрытые окна мешали расслышать слова. Эдмунд спорил горячее всех, некоторые из пожилых мужчин кивали головами и, казалось, отговаривали от чего-то. Но вот все смолкли и приготовились к отъезду. Эдмунд также сел в свои сани. Но он почему-то ехал один; место рядом с ним осталось свободным, кучер по его знаку также остался на месте. Охотники послали последний прощальный привет находящимся у подъезда, где стояла невеста хозяина. То же самое сделал и Эдмунд, но затем бросил взгляд на окна матери. Графиня, вероятно, стояла у окна, так как глаза сына некоторое время были устремлены туда. Он кивнул головой и туда, и это последнее «прости» было гораздо горячее и страстнее, чем то, которое предназначалось невесте. В этот миг сквозь наигранное веселье Эдмунда прорвалось долго скрываемое мучительное страдание. В прощальном взгляде, обращенном к матери, можно было прочитать немую и страстную мольбу. Затем его бич со свистом прорезал воздух, и горячие кони рванули вперед, поднимая копытами тучу снега и скрывая в ней легкие сани. Освальд в ужасе отшатнулся от окна.

– Это было очень похоже на последнее прощание! – пробормотал он. – Что это значит? Что задумал Эдмунд?

Он бросился к выходу, но в соседней комнате встретился с Эбергардом, возвращавшимся со двора.

– Из-за чего произошла задержка перед отъездом? – торопливо спросил Освальд. – Что там случилось и почему граф поехал один?

– Они заключили пари, – с сокрушенным видом ответил старый слуга. – Господин граф хотел ехать через Гиршберг…

– Через крутой Гиршберг? Сразу после метели? Ведь это же очень опасно!

– То же самое толковали и господа, но его сиятельство посмеялся над их боязливостью и сказал, что если он поедет через Гиршберг, то, по крайней мере, на полчаса раньше других попадет в лес. Тут не помогли никакие уговоры, никакие просьбы, даже просьбы барышни – пари состоялось. Ну, да все бы ничего, если бы не эти отчаянные кони!

– Но кто же именно сегодня приказал заложить их в сани брата? – перебил его Освальд. – Он ездит обычно на других лошадях.

– Таков был строгий приказ самого графа. Для этого он сам спускался вниз перед завтраком.

– А кучер? Почему остался он?

– Также по приказанию его сиятельства! Граф пожелал непременно ехать один.

Освальд не сказал ни слова и немедленно поспешил в комнаты тетки. Графиня все еще стояла у окна, хотя охотничий поезд уже давно скрылся из виду. Она ничего не знала о сцене, происшедшей утром у сына, но, должно быть, что-то предчувствовала, чего-то боялась, потому что была страшно бледна, а глаза были полны слез.

Она испуганно вздрогнула, когда Освальд так внезапно явился к ней. Впервые со дня его отъезда они оказались одни. Графиня не могла ожидать никакой пощады от человека, имевшего теперь повод быть ее злейшим врагом. Хотя он великодушно выпустил из рук свое самое опасное оружие, но все-таки знал о нем, и одно это уже давало ему силу. Однако графиня все же приготовилась к решительному отпору.

Но того, чего она ждала и боялась, из уст Освальда она не услышала. Быстро подойдя к ней, он спросил ее подавленным голосом:

– Что произошло с Эдмундом?

– С Эдмундом? Что ты хочешь сказать?

– Он ужасно изменился с тех пор, как я расстался с ним. Несомненно, случилось что-то такое, что выводит его из себя и по временам даже грозит лишить его рассудка. Вначале мне казалось, что я нашел причину, но теперь вижу, что глубоко ошибался. Что случилось, тетя?

Графиня не проронила ни единого звука. Она лучше всех видела страшную перемену в сыне, но не могла признаться в этом Освальду.

– Прости, что я должен задать тебе неприятный вопрос, – продолжал он, – но когда надо предотвратить смертельную опасность, не нужно бояться мелких неприятностей. Перед отъездом я передал твоему брату пакет, причем настойчиво предупреждал его, что он предназначается тебе одной, а Эдмунд ничего не должен знать о его содержании. Может быть, он все-таки…

Очевидное беспокойство и волнение обычно холодного и рассудительного племянника убедили графиню в существовании опасности, которую до этого она только предчувствовала.

– Почему Эдмунд поехал один? – со страхом спросила она вместо ответа. – Что означал тот поклон, который он послал мне? Ты знаешь это, Освальд?

– Я не знаю ничего, но после того, что произошло сегодня утром, опасаюсь всего. Эдмунд заключил безумно смелое пари, заявив, что в такую погоду поедет через крутой перевал Гиршберга. По его настойчивому приказанию в сани заложены бешеные рысаки, а кучер остался дома. Видишь, я должен знать правду. Эдмунду известно содержание того свертка?

Из уст графини вырвалось сдавленное «да». Одним этим словом она призналась во всем, всецело отдавая себя в руки племянника, но сейчас она не думала об этом. Речь шла о жизни и смерти сына; могла ли мать в такой момент думать о себе самой?

– Боже мой, тогда он задумал нечто ужасное! – воскликнул Освальд. – Теперь мне понятно все.

Графиня вскрикнула; она поняла смысл прощального привета сына.

– Мне надо ехать за ним, – решительно заявил Освальд, хватаясь за колокольчик. – Нельзя терять ни минуты.

– Я… я поеду с тобой, – прошептала графиня, намереваясь подойти к нему, но покачнулась и, если бы племянник не поддержал ее, могла упасть.

– Нельзя, тетя, ты не перенесешь этого. Кроме того, все сани заняты на охоте, а в коляске нельзя проехать из-за снега. Я верхом поеду за ним следом; это единственный выход! – торопливо произнес Освальд, а затем обернулся к вошедшему Эбергарду: – Прикажите оседлать Вихря! Только как можно скорее!.. Я поеду за графом.

Старый слуга бросился выполнять приказание. Он понял, что молодого барина хотели уберечь от опасности.

Освальд снова подошел к бледной и трепещущей графине и, пытаясь успокоить ее, произнес:

– Мужайся! Еще не все потеряно. Вихрь – один из лучших скакунов, и если я поеду через Нейенфельд, то сокращу дорогу почти наполовину. Я должен догнать Эдмунда!

– Если ты даже догонишь его, – с отчаянием воскликнула графиня, – он все-таки не послушает тебя, как не послушал меня и своей невесты.

– Меня он послушает, – серьезно сказал Освальд, – потому что только я могу разрешить несчастный спор. Если бы сегодня утром я знал, что разделяло нас, до такой развязки дело не дошло бы никогда. Невозможно, чтобы друзья детства не смогли преодолеть это недора-зумение. Мужайся, тетя, я возвращу тебе сына!

Энергичная решительность молодого человека немного успокоила встревоженную мать. Она цеплялась за надежду, которую подавал ей племянник, цеплялась за ненавистного Освальда как утопающий за соломинку. Она не могла выговорить ни слова, но во взгляде, обращенном к нему, было столько мольбы, столько отчаянной муки, что, глубоко потрясенный, Освальд крепко пожал ей руку. В смертельном страхе за того, кого они любили с одинаковой нежностью, угасла долгая вражда, были забыты ненависть и злоба.

Освальд обнял почти падающую графиню и нежно посадил ее в кресло, а затем бегом бросился к выходу. Надежда на возможность спасения придала ему мужество и уверенность, но мать, которая не могла ничего сделать и в отчаянии вынуждена была остаться дома, почти умирала от страха. Она знала, что гнало ее сына на смерть, и это чувство было причиной ее мук в течение последних недель. Барон Гейдек был прав: бедная женщина несла более тяжкое наказание, чем был ее грех.

Эбергард действовал быстро: когда Освальд вышел из замка, лошадь была уже подана; он вскочил в седло и помчался со двора.

Можно было с уверенностью сказать, что Эдмунд выберет обычную проселочную дорогу. Самая короткая дорога через Нейенфельд шла большей частью лесом и была такой неудобной и узкой, что на санях почти нельзя было про-ехать. Для всадника же она не представляла никаких трудностей, а Вихрь был действительно великолепным скакуном; его копыта почти не касались земли, покрытой снегом. Так он летел вперед по скованному морозом лесу, по покрытым снегом лугам, по словно вымершей деревне, и все же слишком медленно для нетерпеливого всадника.

Освальд ни минуты не сомневался, что отчаянному решению Эдмунда надо было помешать; но было всего одно средство разрешить этот несчастный спор. Если он, Освальд, не обвинял и не требовал никаких объяснений вообще, то никто не имел права делать этого. В обществе можно было промолчать, как молчали до сих пор, и похоронить неприятную тайну. Но среди всех этих надежд и предположений снова звучали слова Эдмунда, произнесенные им в разговоре вечером накануне отъезда Освальда:

«Я не мог бы жить с сознанием, что на мне лежит пятно. Смело, с открытым лицом должен я смотреть на весь свет и на себя самого».

Лесная дорога соединялась с проезжей, и с нее хорошо просматривались окрестности. Всадник на миг придержал коня и осмотрелся. Но он не увидел ничего, кроме широкой белой равнины и темных елей Гиршберга вдали. Кругом было пустынно, ни одного живого существа. Надежда обогнать и встретить здесь Эдмунда не оправдалась; он был уже далеко впереди – следы его саней отчетливо виднелись на снегу. Впервые у Освальда дрогнуло сердце, поколебалась уверенность, но он не хотел слушать то, что нашептывали ему дурные предчувствия, а, дав шпоры коню, понесся еще быстрее вперед, пока не достиг подошвы Гиршберга и подъем в гору не замедлил его галопа.

Не очень высокий, но очень крутой Гиршберг считался весьма неудобным перевалом, и его все старались избегать. Зимой его покрытые льдом и снегом обрывы были крайне опасны; это испытал на себе Освальд, лошадь под которым не раз спотыкалась. К счастью, конь был столь же ловок, сколь осторожен всадник, и это помогало ему; он решил во что бы то ни стало догнать Эдмунда.

Фыркая и тяжело дыша, Вихрь поднялся на вершину и снова поскакал по ровному месту. Немного дальше гора так же круто опускалась книзу. Следы саней все еще были видны, но не дальше как в ста шагах, как раз на краю самого опасного обрыва, снег был взрыт копытами вздыбившихся лошадей. Низкий кустарник, росший вдоль дороги, был сломан и помят, молодые ели пригнуты к земле, как будто над ними пронесся ураган, а внизу, на дне обрыва, виднелась темная неподвижная масса – лошади и сани, разбившиеся при страшном внезапном падении.

Увидев это, Освальд забыл об осторожности. Он не думал больше о собственной безопасности и изо всех сил погнал лошадь вниз. Спустившись, он соскочил с лошади и пробрался в овраг.

Сани были разбиты вдребезги, лошади лежали под их обломками, а в нескольких шагах неподвижно распростерся на земле Эдмунд. При падении его далеко выбросило из саней; толстый слой снега смягчил удар, но каменистое дно оврага не спасло его от гибели. Из ранки на затылке сочилась тонкая струйка крови, окрашивая белый снег.

Освальд упал перед братом на колени, стараясь остановить кровь и привести его в чувство. Вначале все его усилия были тщетны. Наконец, после долгих томительных минут, Эдмунд открыл затуманенные глаза, но, казалось, ничего не видел. Лишь при звуке голоса Освальда сознание постепенно вернулось к нему.

– Освальд! – едва слышно проговорил он.

Вся горечь, все волнение последних часов исчезли, и его мертвенно-бледное лицо было спокойно.

– Эдмунд, почему ты не доверился мне? – с горьким упреком спросил Освальд. – Почему я только теперь должен был узнать, что заставило тебя искать смерти? Я гнался за тобой, но приехал слишком поздно.

Затуманенный взгляд Эдмунда несколько просветлел и вопросительно устремился на говорившего.

– Ты знаешь? – прошептал он.

– Все!

– В таком случае ты поймешь меня, – устало произнес Эдмунд. – Больше всего я страдал оттого, что должен был лгать тебе; я больше не мог выносить твой взгляд. Теперь все кончилось… ты станешь владельцем Эттерсберга.

– Ценой твоей жизни! – с горечью воскликнул Освальд. – Я ведь давно знал эту тайну; злополучный портрет был в моих руках до того, как ты увидел его. Я делал все, что мог, чтобы он не попал в твои руки, так как знал, что ты не переживешь этого. И твоя жертва принесена напрасно. Скажи ты мне сегодня утром откровенно хоть одно слово, и все было бы хорошо.

Эдмунд болезненно улыбнулся:

– Нет, Освальд, я никогда не смог бы вынести ни вечной лжи, ни вечного стыда перед людьми и перед самим собой. Неделями, месяцами я пытался пересилить себя. Ты не знаешь, что я выстрадал с того ужасного часа. Теперь все хорошо, мать будет чиста… Все это можно было разрешить только таким образом!

Освальд держал умирающего в своих объятиях. Он видел, что всякая помощь ему бесполезна. Невозможно было остановить кровь, невозможно было удержать уходившую жизнь; он мог лишь принять последние слова из уст умирающего:

– Моя мать… скажи ей, что я не смог бы нести этот крест. Прощай!

Эдмунд замолчал; его прекрасные темные глаза, подернутые туманом смерти, угасли; еще несколько мгновений – и Освальд, склонившись перед усопшим, прижался устами к его лбу.

– Боже всемогущий! Неужели это должно было так кончиться? – с отчаянием воскликнул он.

Глава 14

С тех пор как могильный холм покрыл останки Эдмунда фон Эттерсберга, уже дважды прилетали и улетали ласточки. Теперь они в третий раз принесли с собой весну, и когда земля после льда и снега снова оделась в пышный наряд, из слез, пролитых над его могилой, выросла новая счастливая жизнь.

Смерть молодого графа Эттерсберга вызвала у всех величайшее сожаление и участие. О страшной тайне никто даже не подозревал. Эдмунд добился того, чего хотел: его мать осталась вне всяких подозрений, а настоящий наследник вступил в свои права.

В самом Эттерсберге за последние два года многое изменилось. Теперешний владелец майората, граф Освальд, к которому вместе с поместьями перешел и титул покойного двоюродного брата, очень серьезно отнесся к исполнению своих новых обязанностей. Перемена, происшедшая в его судьбе, была так внезапна, как редко бывает в жизни. Его юридическая карьера окончилась, не успев начаться.

У Освальда появились другие, более значительные задачи, и он принялся за них со всем пылом своего энергичного характера.

Заброшенные и запущенные имения он спас от окончательного упадка как раз вовремя. Почти все служащие были заменены, управление организовано совершенно по-другому; значительные суммы, прежде уходившие на поддержание блеска графского дома, в последние два года расходовались исключительно на его благоустройство.

Новый помещик вел пока одинокий и замкнутый образ жизни, не предпринимая никаких шагов к женитьбе. Это обстоятельство очень удивляло его соседей. Они считали, что графу в его возрасте не только пора, но и нужно подумать о браке, так как он был единственным и последним отпрыском рода Эттерсбергов. Заботливые мамаши ломали себе головы, как бы заполучить такого завидного жениха для своих засидевшихся дочек, но все их ухищрения и старания были тщетны.

Совершенно такие же планы строили и по отношению к Бруннеку, но уже со стороны женихов. Гедвига снова стала свободной. Как ни искренне было всеобщее участие к невесте покойного графа, все понимали, что восемнадцатилетняя девушка не вечно будет горевать о погибшем женихе, и многие снова стали питать приятные надежды.

Но и здесь все было напрасно, так как Гедвига еще до конца траура покинула Бруннек, чтобы сопровождать мать Эдмунда в Италию. С момента смерти сына графиня тяжело заболела, и болезнь, несмотря на все принимаемые меры, так прогрессировала, что врачи видели спасение только в продолжительном пребывании на юге. А Гедвига во что бы то ни стало хотела покинуть дом, чтобы уйти от соблазна замужества, так как это казалось ей преступлением по отношению к умершему.

Почти полтора года дамы провели на юге. Напрасно советник Рюстов уговаривал дочь вернуться домой, она не обращала на это никакого внимания и ссылалась на состояние здоровья графини, которую и не хотела, и не могла покинуть.

Наконец путешественницы возвратились домой вместе с Рюстовым, который встретил их и поехал с дочерью в Бруннек, в то время как графиня отправилась к себе в Шенфельд, где она поселилась после смерти Эдмунда.

На следующий день после приезда дам Рюстов по обыкновению сидел со своей родственницей у себя в столовой. Он был очень рад и доволен, что после долгой разлуки его дочь снова дома и прекрасно выглядит. Он без устали твердил, что она стала гораздо красивее, умнее и милее прежнего, и излияние своей отцовской гордости закончил торжественным уверением, что он никогда и никуда не отпустит от себя своей любимицы.

Старушка Лина на этот раз была такого же мнения, но, услышав последние слова, покачала головой.

– Не следовало бы вам говорить это с такой уверенностью, Эрих, – сказала она с ударением. – Кто знает, не будут ли у вас в Бруннеке оспаривать право на исключительное обладание Гедвигой.

– О, этого я не допущу, – возмутился Рюстов. – Я не сомневаюсь, что графиня с удовольствием целыми неделями держала бы ее в Шенфельде, но из этого ничего не выйдет. Я слишком долго был лишен своей дочурки, чтобы уступить свои отцовские права на нее.

– Граф Эттерсберг, вероятно, был на станции, когда вы третьего дня приехали с дамами? – перевела Лина разговор на другую тему.

– Конечно. С его стороны было очень любезно, что он сам приехал за теткой, чтобы отвезти ее в Шенфельд. Попутно он хотел повидаться и с Гедвигой.

– Да, попутно! – насмешливо улыбаясь, вполголоса проговорила Лина.

– Раньше граф не очень-то ладил с теткой, – продолжал советник, – но после несчастья, сломившего ее, он удивительно внимателен и нежен с ней. Он вообще очень любезен, а что касается его хозяйничанья в Эттерсберге…

– Да, он – настоящий хозяин, – подтвердила Лина. – Это вы поняли еще тогда, когда никто еще даже не подозревал, что он станет владельцем майората.

– Да, было бы в высшей степени несправедливо, если бы судьба сделала из такого человека юриста, – торжественно провозгласил Рюстов. – Я и теперь еще с удовольствием вспоминаю, как он принялся хозяйничать в Эттерсберге, как за три месяца вышвырнул оттуда весь балласт, долгие годы высасывавший из имений все соки. Я никогда не предполагал, чтобы хозяйство могло так подняться за такой короткий срок. Собственно, меня это должно бы злить, так как до сих пор во всей округе лишь Бруннек считался образцовым хозяйством, а теперь Эттерсберг оспаривает у него пальму первенства.

– Боюсь, что он будет оспаривать еще кое-что другое. Но вы будете терпеливо взирать на это, Эрих, так как граф Освальд всегда был вашим любимцем.

– Да он и остался им, но у него есть большой недостаток; он ни за что не хочет жениться. Кругом все только и говорят об этом. Я как-нибудь серьезно поговорю с ним.

– Лучше не делайте этого! – заметила старушка. – Это совершенно ни к чему, тем более вам.

Рюстов не понял скрытого смысла слов и, приняв их за недоверие к своим дипломатическим способностям, жестоко оскорбился.

– Вы, вероятно, полагаете, что сватовством умеют заниматься только женщины? Я докажу вам, что тоже знаю в этом толк. Граф Освальд очень прислушивается к моим советам.

– В этом отношении, конечно. Я даже убеждена, что он не женится, не спросив вашего согласия. Да сидите вы спокойно, Эрих! Я говорю это совершенно серьезно, а кроме того, вижу коляску графа; смотрите, она уже подъехала. Я знала, что он приедет сегодня.

– Откуда вы могли это знать? Вы ведь даже и не видели мою новую паровую машину.

– Какую паровую машину?

– Совершенно новое и в высшей степени практичное изобретение, которое я недавно выписал из города. Вы, по обыкновению, не интересуетесь этим, но граф, которому я рассказывал о ней третьего дня, горит желанием посмотреть на нее. Вы видите, как он аккуратен.

У старушки, по-видимому, были свои взгляды на такую аккуратность и усердие, так как она многозначительно пожала плечами, в то время как советник поспешил навстречу гостю, вместе с которым вскоре вернулся в комнату.

Внешне Освальд не изменился и все-таки производил совершенно другое впечатление, чем раньше. Глубокая складка вокруг рта пропала, равно как и ледяная холодность. Правда, у него не было той открытой веселой любезности, которой когда-то покорял сердца Эдмунд, но его серьезное, уравновешенное спокойствие, его чувство собственного достоинства при всей простоте в обращении показывали, что новый владелец Эттерсберга умел лучше властвовать и повелевать, чем его покойный брат.

Граф приехал, конечно, единственно ради замечательной паровой машины, и вследствие большого волнения, которое он тщетно старался скрыть, его интерес к этому полезнейшему изобретению был прямо-таки страстным. Однако он рассеянно слушал восторженные отзывы советника и не спускал глаз с дверей. По-видимому, он ждал кого-то с минуты на минуту, пока, потеряв, наконец, терпение, не обратился к старушке с самым невинным вопросом:

– Фрейлен Гедвига, вероятно, в парке? Мне показалось, что, проезжая мимо, я видел ее там.

Старушка взглянула на него так, словно хотела сказать: «Тогда ты наверняка не был бы здесь!» – но вслух ответила с полной непринужденностью:

– Вы ошиблись, граф! Моей племянницы, к сожалению, совсем нет дома, она пошла прогуляться и после долгой разлуки взглянуть на свои любимые места.

Любимые места своей родины! Граф Освальд сейчас же принял это к сведению. Внезапно он вспомнил, что у него очень мало времени и что ему необходимо как можно скорее вернуться в Эттерсберг, но это мало ему помогло. Рюстов принял это заявление как новый комплимент своей машине, которую его гость хотел посмотреть несмотря на то, что у него даже нет свободного времени, и безжалостно потащил его к ней. Освальду битый час пришлось выслушивать восторженные объяснения помещика, в то время как он еле сдерживался от нетерпения, пока ему, наконец, не удалось распрощаться.

Слегка разочарованный таким необычайно кратким и спешным визитом, хозяин вернулся в дом.

– Графа сегодня словно подменили, – сердито начал он. – Он был чрезвычайно рассеян и почти не смотрел на машину; сейчас он вихрем мчится назад в Эттерсберг. Ради такого короткого посещения не стоило так далеко ехать.

– Зато вы ужасно мучили бедного графа, – насмешливо улыбнулась старушка. – Почти целый час вы удерживали его около своей скучной машины, а ведь приехал он не ради нее и вовсе не возвращается сейчас в Эттерсберг.

– Куда же он в таком случае поехал? – спросил Рюстов, от удивления даже не обративший внимания на оскорбление, нанесенное его машине эпитетом «скучный».

– Вернее всего, что он и не едет, а, отослав экипаж, отправился в лес, или в горы, или еще куда-нибудь. Откуда я знаю, где бродит теперь Гедвига.

– Гедвига? Это еще что такое? Не думаете ли вы…

– Я думаю, что Гедвиге суждено стать графиней Эттерсберг, и на этот раз она непременно станет ею. Можете мне поверить!

– Лина, мне кажется, вы не в своем уме! – воскликнул Рюстов. – Гедвига и Освальд? Они никогда не выносили друг друга! Это невозможно, совершенно невозможно! Это опять одна из ваших романтических выдумок!

– Ну, так подождем, пока они вернутся оба, – ответила Лина, – но приготовьтесь тогда благословить их, потому что вашего благословения они потребуют в любом случае. Граф Освальд не захочет терять время, а он ждал достаточно долго. По-моему, Гедвига была уж слишком деликатна; она оставила даже отца и уехала, чтобы на определенное время сделать невозможной всякую попытку к сближению с Освальдом.

– Что? Ради этого она поехала с графиней в Италию? – воскликнул советник, словно свалившись с луны. – Не станете же вы утверждать, что эта взаимная симпатия существовала уже при жизни Эдмунда?

– Здесь речь идет не о простой симпатии, а о непобедимой страсти, стоившей немалых страданий им обоим. Гедвига, конечно, ни разу и не намекнула мне об этом; она замкнулась в себе, но я все-таки видела, как она мучилась от того, что необдуманно, не зная ни себя, ни своего сердца, дала слово другому. Не сомневаюсь, что она сдержала бы его, но что было бы при этом с ней и Освальдом, знает только Бог.

Сложив руки как на молитву, советник с глубоким изумлением смотрел на свою двоюродную сестру.

– И все это вы видели? Лина, я считаю, что вы удивительно умны!

– Вы действительно так считаете? – с довольным видом спросила почтенная старушка. – Поздно же вы стали замечать мои способности!

Рюстов ничего не ответил, но его лицо прояснилось при мысли о том, что его любимец, его гений по сельскому хозяйству станет в будущем его зятем. От радости он бурно обнял свою родственницу и воскликнул:

– Я согласен на все, что вам угодно, Лина! Но так быстро, как вы думаете, это произойти не может. Граф так же мало знает, где Гедвига, как и мы с вами.

Старушка со смехом высвободилась из его объятий.

– Это уж его дело; из-за этого нам не стоит ломать голову. Влюбленные в таких случаях испытывают необыкновенное счастье. Я также не думаю, что граф Освальд знает, где Гедвига, потому что тогда ему незачем было бы приезжать в Бруннек, но он найдет ее, если она даже сидит в дремучем лесу или на самой вершине горы. Они вернутся домой вместе, даю вам слово, Эрих!

Это предположение исполнилось почти буквально. Освальд действительно доехал только до деревни, отпустил коляску и пешком направился в горы. Внутреннее чутье, вероятно, было развито у него очень сильно, потому что, ни минуты не мешкая и не колеблясь, он пошел по тропинке к заветной лесной возвышенности. Он догадался, куда прежде всего направится Гедвига.

Ласточки снова прилетели в старые любимые гнезда. Легкими взмахами крыльев рассекали они – первые гонцы весны – напоенный солнечными лучами воздух, огибали горы и леса и снова приветствовали родные места.

И для тех двоих, что стояли на залитой солнцем вершине, наступила весна. Долго им пришлось ждать ее, но вот она явилась во всем своем великолепии.

– Как долго я должен был страдать! – сказал Освальд, и в страстной нежности его слов слышался скрытый упрек. – Как бесконечно долго! Больше года я не видел тебя и даже не смел писать. Иной раз я думал, что ты совсем забыла меня.

Гедвига сквозь слезы улыбнулась.

– Нет, Освальд, этого ты не мог думать. Ты знал, что я так же жестоко мучилась, как и ты, но обязана была молчать ради памяти Эдмунда и страданий его матери. Ты ведь видел ее по приезде, и ее вид должен был объяснить тебе, почему у меня не хватало решимости стать счастливой, пока я была с ней.

– Она очень изменилась. Значит, пребывание на юге не улучшило ее состояния?

– Нет. Боюсь, что она приехала сюда умереть.

– Да, я знал, что она не перенесет этого удара.

– Можно выучиться переносить страдания, – тихо покачала головой Гедвига, – а время – лучший доктор, но то, что снедает эту жизнь, настолько тревожно, мучительно и беспокойно, что я посчитала это возмездием за вину. Когда-то ты взял с меня обещание не приставать с вопросами и просьбами к опасно больной тогда женщине. Я сдержала обещание и ни одним словом не коснулась того, что так тяжко угнетало меня. Для меня так много непонятного и загадочного во всем, что предшествовало и сопровождало смерть Эдмунда! Я подозреваю только одно – он искал смерти. Почему? Это осталось для меня тайной до сих пор. Но между нами, Освальд, не должно быть никаких тайн. Ты должен сказать мне всю правду, если я спрошу тебя сейчас. Я не хочу видеть тебя омраченным.

Освальд крепко сжал ее в своих объятиях.

– Да, Гедвига! Между нами не должно быть секретов, у нас все должно быть ясно и открыто. Но не теперь и не здесь я могу открыть тебе ужасные сплетения обмана и греха. Своей невесте я не могу еще сказать этого. Но когда ты станешь моей женой, сразу узнаешь, что заставило Эдмунда искать смерти и так неудержимо влечет за ним мать. Никакая тень не должна омрачать сейчас наше счастье, о котором я так много мечтал с того момента, когда впервые увидел твое милое личико среди снежной бури. Оно было как внезапно оживший весенний день. Тогда я не смел надеяться, что эта мечта осуществится.

Гедвига взглянула на него с очаровательной улыбкой.

– Почему же нет? Ведь когда мы впервые встретились, надвигалась весенняя буря; здесь, на этом самом месте, ты так мрачно говорил о жизни, о прошлом, и тогда я сказала тебе: «Наступит же наконец весна!»

Словно в ответ на ее слова, с выси, из поднебесья, раздались тихие, приветственные крики ласточек, кружившихся над горой. Но сегодня они купались в ярком солнечном свете, а не в сером тумане пасмурного дня. Они поднимались все выше и выше, пока не потонули в необозримой синеве весеннего неба. Маленькие крылатые гонцы, после долгого томительного зимнего сна принесшие земле обещание новой жизни, на этот раз, после долгой борьбы и ожиданий, принесли людям новую весну счастья и любви.

Сноски

1

Мезальянс – неравный в социальном или имущественном отношении брак.

Content

Элизабет Вернер
Первые ласточки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Сноски