Эдит Несбит

Дети железной дороги

Edith Nesbit THE RAILWAY CHILDREN

Иллюстрация Виктории Тимофеевой

© Иванов А., Устинова А., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Моему дорогому сыну Полу Бланду, за чьим знанием железных дорог уверенно прячется мое собственное невежество в этой области.

Глава первая. Самое начало

Сперва они не были детьми железной дороги. Подозреваю, в то время им даже не приходило в голову, что она может стать для них чем-то иным, кроме средства передвижения, которое им позволяло быстро добраться до мест, где выступали знаменитые иллюзионисты Маскелин и Кук, или до театра, или до зоологического сада, или до Музея восковых фигур мадам Тюссо. Обычные дети из пригорода, они жили с папой и мамой в обычном особняке с фасадом из красного кирпича, цветным витражом на входной двери, плиточным полом в прихожей, электрическими звонками, ванной с горячей и холодной водой, французскими окнами от пола до потолка, множеством белой краски и всеми прочими современными удобствами, как говорят про такие дома агенты по их продаже.

Детей было трое. Старшую звали Роберта. Разумеется, у мам нет любимчиков, но если мы все же предположили бы на секунду обратное, то это место принадлежало бы именно Роберте. Следующим по возрасту шел Питер, мечтавший скорее вырасти, чтобы стать инженером. Младшая, Филлис, пока никем не хотела стать, однако во всем, что ни делала, исходила из самых лучших намерений.

Их мама не относилась к числу тех скучных особ, которые тратят все свое время на скучные визиты к разным скучным леди, а затем сидят скучно дома, ожидая, когда эти скучные леди нанесут им ответный скучный визит. Она почти всегда была дома, в полной готовности затеять игру с детьми, прочесть им вслух интересную книжку или помочь с уроками. По утрам же, когда они находились в школе, она писала для них увлекательные истории, которые им читала после пятичасового чая. И еще она вечно придумывала смешные стишки по случаю дней их рождения и к прочим важным событиям, вроде крещения новых котят, смены обстановки в кукольном домике или благополучно перенесенной «свинки».

Эти везучие дети имели все, о чем только можно мечтать: красивую одежду; теплый уютный дом; великолепную детскую, оклеенную веселыми обоями с изображениями матушки гусыни и полную разнообразных игрушек; добрую и жизнерадостную няню и собственного пса по кличке Джеймс. И еще у них был идеальный отец, который на них никогда не сердился, ни разу не поступил с ними несправедливо и всегда включался в их игры, а в тех редких случаях, когда не включался, приводил столь веские аргументы и делал это настолько смешно и забавно, что дети вполне входили в его положение.

Вы, конечно же, думаете, что они должны быть очень счастливы, и они действительно были счастливы, только сами не знали насколько, пока прекрасная жизнь в доме со всеми современными удобствами вдруг не закончилась и они не оказались вынуждены жить совсем по-другому. Ужасные изменения настигли их неожиданно.

На десятый от роду день рождения Питер среди множества прочих подарков получил маленький паровозик с настоящим паровым двигателем. Ясное дело, что в десять лет о таком только можно мечтать. Другие подарки тоже ему понравились, но они блекли в сравнении с воплощенной мечтой. Ровно три дня он ощущал себя на вершине блаженства. Затем, то ли из-за оплошности самого Питера, то ли благодаря самым добрым намерениям Филлис, которые она в данном случае проявила весьма навязчиво, паровоз с оглушительным звуком взорвался. Джеймс пулей вылетел вон из детской, и потрясение его было так велико, что он не решался вернуться обратно в течение целого дня. Ехавшие в тендере фигурки людей из Ноева Ковчега разлетелись на кусочки, но больше никто не пострадал, кроме самого паровозика и чувств Питера. Ходила молва, будто он даже плакал, но это, конечно же, клевета: мальчики десяти лет не позволяют себе такого перед лицом ужасных трагедий. Да и сам Питер ведь объяснил: глаза у него покраснели просто из-за того, что он простудился. И это было совершеннейшей правдой, хотя простуда проявилась лишь день спустя после его заявления. Он до того скверно себя почувствовал, что был отправлен в постель. Мама уже готовилась к кори, но Питер, вдруг резко сев на кровати, воскликнул:

– Ненавижу кашу! Ненавижу ячменную воду! Ненавижу хлеб с молоком! Хочу встать и съесть настоящей еды!

– И что бы тебе хотелось? – спросила мама.

– Пирога с голубятиной, – жадно проговорил Питер. – Большого пирога с голубятиной. Самого большого из всех!

Мама поспешила к кухарке, которой немедленно было велено сделать именно такой пирог. И она его сделала. А когда сделала, испекла. И после того как он был готов, Питер съел солидную его часть, и насморк его, о чудо, если и не совсем прошел, то стал значительно меньше. Пока же целебное блюдо готовилось, мама, чтобы развлечь больного, сочинила стихи. Во вступлении к ним говорилось о замечательном, но невезучем мальчике Питере, а далее следовало:

Ни одну свою игрушку

Так он не любил,

Но чудесный паровозик

Случай злой сгубил.

Клапан, подлый, не сработал,

И котел ба-бах!

Паровозик погибает

На его глазах.

«Мама горю не поможет,

Паровоз пропал!» —

Все ж, собрав его обломки,

Ей их показал.

Пассажиров очень жалко,

Но ведь ясно ей:

Паровозик всех игрушек

Был ему милей.

С горя полною душою

Питер слег в кровать.

Попросил пирог испечь он,

Чтобы скорбь унять.

В одеяло завернулся, —

Надо бы поспать.

Раньше это помогало

Грусть ему прогнать.

От простуды нос припухший

И в глазах тоска.

Не откажется, однако,

Он от пирога.

Впрочем, Питер еще надеялся на возрождение паровозика. Папа во время аварии был в отъезде, но его вот-вот ожидали домой, а он обладал поистине золотыми руками и мог починить самые разнообразные вещи. Особенно он прославился в роли хирурга-ветеринара для деревянной лошадки-каталки и однажды вообще спас ей жизнь, когда ее состояние представлялось всем остальным безнадежным и несчастное существо считали уже навсегда для этого мира потерянным. Даже плотник, растерянно разведя руками, сказал, что вряд ли здесь чем-нибудь может помочь. Именно папа починил колыбель для кукол, когда никому это больше не удалось. И не кто иной, как он, вооружившись клеем, кусочками дерева и перочинным ножом, заставил крепко стоять на тонюсеньких ножках животных из Ноева Ковчега, после чего это стало у них выходить даже лучше, чем когда они только что появились в детской.

И вот папа вернулся. Питер повел себя с поистине героическим бескорыстием, даже не намекнув о произошедшей трагедии, пока тот обедал и курил послеобеденную сигару. Идея о бескорыстии принадлежала маме, но воплотил-то ее Питер самостоятельно, и это потребовало от него большого терпения.

Наконец мама сказала папе:

– Ну, а теперь, дорогой, если ты уже достаточно отдохнул с дороги и хорошо себя чувствуешь, мы, пожалуй, расскажем тебе о великой железнодорожной аварии и попросим твоего совета.

– Ладно, валяйте, – ответил он.

Только лишь после этого Питер его посвятил в суть ужасного происшествия, а потом принес все, что осталось от бедного паровозика.

– Хм-м, – внимательно изучил его папа.

Дети следили за ним, затаив дыхание.

– И что, никакой надежды? – выдавил наконец из себя дрожащим и хриплым голосом Питер.

– Надежды? – переспросил папа. – Наоборот, ее здесь полно. Я бы даже сказал, что ее здесь целые тонны. Однако помимо нее нам потребуется еще кое-что. Кусок олова. Припой. Паяльник. И новый клапан. Я полагаю, мы это дело оставим до первого же дождливого дня. Хотя нет, – увидел он, что Питеру очень не терпится. – Посвящу-ка я ему вечерок в субботу, а вы все будете мне помогать.

– Разве девчонки могут помочь чинить паровоз? – одолели большие сомнения Питера.

– Разумеется, могут, – заверил папа. – Девочки столь же умны, как и мальчики. Не забывай никогда об этом. Вот ты не хотела бы стать машинистом, Фил? – повернулся он к младшей дочери.

– Очень мне нужно ходить всегда с грязным лицом, – брезгливо поморщилась та. – Да к тому же я обязательно что-нибудь там поломаю.

– А я бы очень хотела, – вмешалась Роберта. – Как ты думаешь, папа, когда я вырасту, у меня получится? Ну, если не машинистом, то хоть кочегаром.

– Кочегаром? – сосредоточенно ковырялся в нутре паровозика папа. – Если, когда ты вырастешь, это желание у тебя не пройдет, постараемся, чтобы ты овладела этой профессией. Вот, помню, когда я был мальчиком…

Громкий стук во входную дверь заставил его недовольно воскликнуть:

– Ну, кого там еще принесло? Конечно, как говорится, дом каждого англичанина – его крепость, но мне порой хочется, чтобы вокруг вот этого дома и впрямь была крепостная стена, а за ней еще ров с водой и подъемный мост.

В комнате появилась рыжеволосая горничная по имени Рут.

– Два джентльмена пришли и хотят повидаться с хозяином, – объявила она. – Я провела их в библиотеку, сэр.

– Видимо, от тебя снова что-нибудь нужно викарию или церковному хору, – предположила мама. – Постарайся от них поскорее избавиться, дорогой. Так хочется провести этот вечер с тобой в тишине. Да и детям скоро пора ложиться.

Папа пообещал очень скоро вернуться, однако джентльмены почему-то не уходили.

– Я тоже теперь мечтаю, чтобы у нас были ров и подъемный мост, – сказала Роберта. – Вот представляете, мы, как сейчас, например, не хотим, чтобы к нам приходили. Достаточно поднять мост, и никто к нам не попадет. Если они еще хоть ненадолго задержатся, папа забудет, о чем нам начал рассказывать, когда он был мальчиком.

Филлис и Питер тоже очень хотели скорее послушать папин рассказ, и мама старалась отвлечь всех троих своей новой сказкой про принцессу с зелеными глазами. Дети, однако, никак не могли на ней сосредоточиться, потому что из библиотеки до них доносились голоса отца и двух джентльменов, и папин голос звучал все громче и совсем другим тоном, чем тот, которым обычно он разговаривал с людьми типа викария и подобными посетителями. Но вот наконец послышался звон колокольчика, и все облегченно вздохнули.

– Уходят, – сказала Филлис. – Папа позвонил горничной, чтобы она проводила их.

Но Рут не пошла провожать посетителей, а почему-то опять появилась в комнате, и дети сразу заметили, что она очень странно выглядит.

– Пожалуйста, мэм, – начала она. – Хозяин желает вас видеть в библиотеке. Он просто кошмарно выглядит, мэм. Сдается мне, скверные у него новости, и уж лучше бы вам подготовиться к худшему. Может, кто помер в вашей семье, или банк ваш лопнул, или…

– Достаточно, Рут, ты можешь идти, – спокойно, но твердо перебила ее мама и направилась в библиотеку.

Вскоре голос ее присоединился к трем мужским. Затем опять прозвенел колокольчик, и Рут направилась за кебом. Из дома на улицу протопали каблуки тяжелых ботинок. Они по ступенькам спустились к кебу, и он отъехал. Входную дверь заперли. В комнату вошла мама. Лицо ее было сейчас белее кружевного воротничка. Глаза казались гораздо больше обычного и блестели. Привычное очертание ее алых красивых губ словно стерлось, рот растянулся в тонкую бледную нить.

– Пора спать, – коротко бросила она детям. – Рут вас уложит.

– Но ты обещала, что разрешишь нам сегодня подольше посидеть с папой, – напомнила Филлис. – Мы так соскучились по нему.

– Папу вызвали. По делу, – столь же отрывисто продолжила мама. – Идите-ка, дорогие, скорее в постели.

Им оставалось только поцеловать ее и направиться к двери. Роберта в последний момент задержалась, чтобы ее обнять.

– Мама, надеюсь, у нас не плохие новости? – тихо спросила она. – Никто из семьи не умер?

– Нет. Не умер, – чуть ли не оттолкнула ее от себя мама. – Но больше сегодня тебе не могу ничего сказать, милая. Иди.

И Роберта последовала за сестрой и братом.

Рут расчесала девочкам волосы, помогла им раздеться (обычно и то и другое почти всегда делала мама) и, погасив газовые светильники, пожелала спокойной ночи. Питер, как выяснилось, еще не ложился и даже не раздевался. Выйдя от девочек, горничная обнаружила, что он сидит на ступеньке лестницы.

– Слушай, Рут, что случилось? – немедленно попытался выяснить он.

– Не задавай вопросов, и я тебе не совру, – отрезала она. – Скоро сам все узнаешь.

Ближе к ночи мама на цыпочках поднялась в спальни к детям поцеловать их. Никто не проснулся, кроме Роберты, но и она прикинулась спящей. «Мама плачет, ей не хочется, чтобы мы это видели, значит, нам и не нужно видеть», – лежа тихо, как мышка, подумала старшая девочка.

Когда наутро они спустились к завтраку, выяснилось, что мамы нет дома.

– В Лондон уехала, – коротко бросила Рут, покидая столовую.

– По-моему, что-то очень плохое случилось, – яростно стукнул ложкой по скорлупе вареного яйца Питер. – Рут мне вчера перед сном сказала: мы скоро все сами узнаем.

– Ты… ее… спросил? – возмутилась Роберта.

– Ясное дело, спросил, – сердито откликнулся Питер. – Это ты можешь спать спокойно, когда мама настолько встревожена, а я, например, не могу.

– Все равно нам не следует узнавать у прислуги то, что нам мама не говорит, – стояла на своем Роберта.

– Вот чего мне сейчас не хватает, так это нотаций от нашей такой-всей-правильной мисс! – задиристо выкрикнул Питер.

– Я, конечно, не очень уж правильная, – вмешалась Филлис. – Но в данном случае с Бобби согласна.

– Ну, конечно, она у нас вечно права, – буркнул Питер. – С ее точки зрения.

– Ой, прекратите, пожалуйста! – Ложка в руках Роберты замерла в воздухе на полпути ко рту. – Давайте не будем друг другу говорить гадости. Я уверена, что случилась какая-то катастрофа. Так не делайте еще хуже.

– А кто, интересно, начал? – сердито зыркнул на нее Питер.

– Наверное, я, – нашла в себе силы признать Роберта, – но…

– Вот именно! – торжествующе перебил ее Питер, однако перед уходом в школу дружески хлопнул ее по плечу и посоветовал не особо пока расстраиваться.

В час дня, когда дети пришли из школы домой пообедать, мамы все еще не было. И чай в пять часов им тоже пришлось пить без нее. Стрелки часов подошли к семи, когда она наконец вошла в дом и выглядела столь измученной и усталой, что ни один из троих детей не решился ее ни о чем спросить. Она без сил опустилась в кресло. Филлис вытащила длинные булавки из ее шляпы, Роберта сняла с ее рук перчатки, а Питер, расстегнув у нее на ботинках пуговицы, принес ее мягкие бархатные шлепанцы.

Мама выпила чашку чая, а Роберта натерла ей одеколоном виски, потому что у нее страшно разболелась голова.

– Теперь, мои дорогие, вы должны кое-что узнать, – наконец проговорила она. – Люди, которые к нам вчера приходили, принесли очень плохие новости, из-за них папы какое-то время с нами не будет. Я сильно этим встревожена и надеюсь, вы мне поможете и не станете мне доставлять огорчений.

– Ну, конечно, не станем, мама! – крепко прижала ее руку к своей щеке Роберта.

– Вы мне очень поможете, – продолжала она, – если в мое отсутствие будете хорошо себя вести и обойдетесь без ссор.

Роберта и Питер обменялись украдкой виноватыми взглядами.

– А уезжать мне придется часто, – уточнила мама.

– Мы не будем ссориться. Конечно, не будем, – заверили совершенно искренне трое детей.

– Тогда у меня к вам просьба: не задавать мне вопросов о том, что случилось, – вздохнула мама. – И никого другого тоже по этому поводу не расспрашивать.

Питер поежился и зашаркал ботинками по ковру.

– Ты можешь мне это пообещать? – внимательно посмотрела на него мама.

– Но я уже спрашивал Рут, – вынужден был признаться он. – Мне очень жаль, но ведь уже спросил, – виновато развел он руками.

– И что она тебе ответила? – насторожилась мама.

– Она сказала: я скоро сам все узнаю, – откликнулся сын.

– Вам нет никакой нужды знать о том, что произошло, – покачала головой она. – Это связано с папиной работой, а никто из вас ничего в ней не смыслит, ведь правда?

– Не смыслим, – немедленно подтвердила Роберта. И, зная, что папа работал в государственном учреждении, поинтересовалась: – Она как-то связана с государством?

– Да, – подтвердила мама и тут же перевела разговор на другое. – Теперь, дорогие мои, вам пора ложиться. И, пожалуйста, ни о чем не тревожьтесь. Уверена, в результате все образуется.

– Тогда и ты не тревожься, мама, – сказала Филлис. – А мы еще раз обещаем тебе быть хорошими.

Мама вздохнула и расцеловала их.

– Завтрашним утром нам первым делом следует быть хорошими, – с важностью произнес Питер, когда они поднимались по лестнице.

– А почему не прямо сейчас? – спросила Роберта.

– Потому что это сейчас совершенно бессмысленно. Мы же идем спать ложиться, глупышка. А во сне все хорошие, – уверенно произнес ее брат.

– А между прочим, и перед сном хорошие люди не обзываются, – покосилась на него с укором Филлис.

– Кто это обзывается? – возмутился Питер. – Бобби прекрасно знает: когда я ее называю глупышкой, это все равно что по имени.

– Ну-у, – с явным сомнением в справедливости его слов протянула Роберта.

– Но я совсем не имел в виду то, что тебе сейчас показалось, – принялся торопливо ей растолковывать Питер. – Я имел в виду… Ну, в общем, то самое, как иногда называет нас папа. Вот он говорит нам: «Как дела, букашки?» Но это же не обидно. И он совершенно не обзывается, а наоборот. Ну, ладно. Спокойной ночи.

Девочки перед сном сложили свою одежду куда аккуратнее, чем обычно, ибо считали, что именно так должны поступать хорошие люди.

– Ты, Бобби, раньше всегда говорила, что у нас какая-то скучная жизнь, – тщательно расправила складки на переднике Филлис. – Совсем не такая, как в книгах, которые мы читаем. А теперь вот и с нами что-то случилось.

– Но я не хотела, чтобы случилось то, что сделало маму несчастной. Это же ужас, – ответила ей Роберта.

И в течение нескольких недель все оставалось так же ужасно. Мамы почти никогда дома не было. Еда стала очень невкусной. Служанку на подхвате пришлось уволить, и еще к ним в гости приехала тетя Эмма. Она приходилась маме старшей сестрой, гораздо более старшей, и собиралась отправиться за границу, чтобы работать там гувернанткой. Этот план поглощал ее целиком, и она была занята исключительно подготовкой одежды к отъезду. Предметы ее гардероба, весьма безобразных фасонов и к тому же ужасных цветов, теперь валялись по всему дому. И швейная машинка ее стучала целыми днями и большую часть ночей. По мнению тети Эммы, дети должны были знать свое место, дети же полагали, что ей самой неплохо бы знать то же самое, и, отведя тете место там, где их самих нет, постарались свести с ней контакты до минимума, а время свое в основном проводили в компании слуг. С ними им было куда веселее. Кухарка, когда не злилась на что-нибудь, замечательно пела комические куплеты, а служанка, если они не выводили ее из себя, соглашалась изобразить курицу, которая только что снесла яйцо, бутылку шампанского, из которой с хлопком вылетает пробка, и мяукать, как две дерущиеся кошки. Впрочем, в общении с ними тоже имелась одна неприятная сторона. Слуги хоть и помалкивали насчет плохих новостей, которые принесли папе два джентльмена, однако нет-нет да и намекали, что могли бы вообще-то им многое на сей счет рассказать, и каждый раз, когда это происходило, детям делалось зябко.

Однажды Питер устроил над дверью ванной ловушку, которая великолепно сработала в тот момент, когда под ней проходила Рут. Горничная, изловив его, надрала ему уши с яростным восклицанием:

– Попомни мои слова, мерзкий неслух! Если не прекратишь такое свое поведение, для тебя это плохо закончится. Отправишься прямо туда, где твой драгоценный папочка!

Роберта в точности повторила ее слова маме, и Рут на другой день уволили.

Однажды мама, вернувшись домой, легла в кровать и оставалась там целых два дня, и к ней приходил доктор, а дети на цыпочках бродили по дому, и у всех троих было полное впечатление, что наступил конец света.

На третье утро мама спустилась к завтраку. Лицо ее было бледно, и на нем появились морщинки, которых дети раньше не замечали. Она улыбнулась им через силу и объявила:

– Ну, теперь я должна вам сказать, что все решено. Мы уедем из этого дома и будем жить за городом. В таком маленьком хорошеньком беленьком домике. Уверена, он вам понравится.

Сборы продлились неделю, и это были безумные сборы, потому что одно дело собрать в чемоданы одежду, когда вы решили отдохнуть у моря, и совсем другое, если вам требуется переехать на новое место. Поверхности столов и стульев заворачивали в мешковину, а ножки обматывали соломой. А кроме мебели, надо было еще увезти с собой кучу вещей, которые, разумеется, никто не взял бы с собой для поездки на отдых у моря. Посуда, одеяла, подсвечники, спинки кроватей, кастрюли, кочерги, решетки и прочие каминные принадлежности – все это скапливалось в огромные кучи поклажи, и дом постепенно стал походить на склад какого-нибудь магазина, что детям казалось весьма забавным.

Мама была очень всем этим занята, но все-таки находила время на разговоры с ними или на то, чтобы им почитать, и даже смогла сочинить смешной стишок для отвлечения Филлис, когда та упала с отверткой в руках, которая вонзилась ей в ладонь.

– А это ты разве не собираешься упаковывать, мама? – спросила Роберта, указывая на красивый секретер, инкрустированный красной черепахой и латунью.

– Но мы не можем взять с собой все, – отвечала она.

– И почему-то при этом берем с собой только все некрасивое, – удивилась старшая дочь.

– Нет, мы просто берем все самое нужное, – объяснила мама. – И нам придется теперь, дорогой мой цыпленок, какое-то время поиграть в бедных.

Когда все полезные некрасивые вещи упаковали и увезли в фургоне мужчины в фартуках из зеленой бязи, обеим девочкам, маме и тете Эмме пришлось спать в двух очень красиво обставленных спальнях для гостей, так как их собственные кровати уже уехали в маленький беленький домик, а Питера по той же причине устроили на диване в гостиной.

– Это ведь потрясающе! – в полном восторге вертелся он на своем новом ложе, пока мама старалась его получше укутать в теплое одеяло. – Вот было бы здорово каждый месяц куда-то переезжать.

– А мне не хотелось бы, – засмеялась мама. – Ну, Питеркин, спи. Спокойной ночи.

Когда она от него отвернулась, Роберта заметила выражение ее лица и поняла, что теперь никогда его не забудет.

– Ой, мама, – тихонько, чтобы никто не расслышал, шептала девочка, забираясь в постель, – какая же ты у нас храбрая и как я тебя люблю. Я бы, наверное, не смогла так весело засмеяться, когда мне так плохо.

С утра заполняли коробки, коробки и снова коробки, а во второй половине дня к дому подкатил кеб, чтобы всех отвезти на вокзал.

Тете Эмме казалось, будто она провожает их. По мнению же детей, все было наоборот. Это они ее провожали, чему очень радовались.

– Мне очень жалко несчастных иностранных детей, которых она собралась учить, – прошептала Филлис сестре и брату. – Ни за что на свете не захотела бы оказаться на их месте.

В вагоне они сперва с интересом смотрели в окно. Однако едва стемнело, глаза у них стали слипаться, и никто из троих не мог после сказать, долго ли или коротко они ехали, когда мама, с нежностью их потрясывая, объявила:

– Пора просыпаться, мои дорогие. Мы прибыли.

Вышли они из купе замерзшие, сонные и меланхоличные, а потом им пришлось дожидаться, дрожа от холода на продуваемой всеми ветрами платформе, пока их багаж вытаскивали наружу. Наконец паровоз, исторгая с громким пыхтением клубы пара, вновь принялся за работу и утащил за собою поезд, в котором они приехали. Дети его провожали взглядами до тех пор, пока огни последнего вагона не поглотила тьма.

Это был первый поезд, увиденный ими на этой железной дороге, которая позже им стала такой родной. Правда, тогда они еще не догадывались, что скоро полюбят ее и она станет центром их новой жизни, привнеся в нее удивительные и чудесные изменения. Все это им предстояло узнать потом, а пока они лишь дрожали на холоде и чихали, мечтая скорее найти от него спасение в новом жилище, путь к которому, как надеялся каждый, будет не слишком длинным. У Питера никогда еще до такой степени не замерзал нос. Шляпка Роберты помялась, резинка ее сильней, чем обычно, давила на подбородок. А у Филлис развязались шнурки на обоих ботинках.

– Ну, в путь, – скомандовала мама. – Кебов здесь нет, нам придется идти пешком.

Ни разу в жизни еще не ходили они по такой темноте и грязи! Фонарей вдоль дороги не было. Дети оскальзывались и спотыкались на ухабах и выбоинах неровной дороги, а Филлис даже упала в лужу, откуда ее извлекли очень мокрой и крайне расстроенной. Путь их к тому же шел в гору. Повозка с вещами ехала чуть впереди и, двигаясь в столь же медленном темпе, как и они, сопровождала и без того изнурительный их поход надрывным скрипом колес.

Когда их глаза немного привыкли к кромешной тьме, они сперва разглядели маячившую впереди груду коробок на повозке, а чуть погодя – широкие ворота. Возница их отворил, и они поехали через поле, которое шло под уклон. Наконец впереди, чуть справа, показались неровные очертания дома.

– Мы почти прибыли, – объявила мама. – Не понимаю только, зачем ей понадобилось закрывать ставни?

– Кому это ей? – полюбопытствовала Роберта.

– Женщине, которую я наняла вымыть дом, расставить в нем нашу мебель и приготовить нам ужин, – отозвалась мама.

Теперь они шли вдоль низкой стены, над которой виднелись деревья.

– Это сад, – объяснила мама.

– Больше всего похоже на сковородку, из которой торчат поджаренные капустные кочаны, – отметил Питер.

Миновав садовую стену, повозка свернула к дому. Колеса ее прогрохотали по вымощенному булыжником двору, и возница остановился у задней двери.

Все окна были темны. Дети и мама дружно заколотили в дверь, но ее никто не открыл. Возница высказал мнение, что миссис Вайни, видать, удалилась к себе домой.

– А причина вся в том, что поезд ваш, мэм, чересчур припозднился.

– Но у нее же ключ! – воскликнула мама. – Что мы теперь будем делать?

– Да она его, верно, оставила под порогом, – предположил возница. – В наших краях народ завсегда так делает.

Он снял с повозки фонарь, светя им, нагнулся к порогу и тут же выпрямился с ключом в руках.

– Ну, так и есть, – уже отпирал он дверь.

Войдя первым внутрь, он поставил фонарь на стол и осведомился:

– Свеча-то у вас хоть имеется?

– Я не знаю еще пока, что здесь и где, – тоном, гораздо менее жизнерадостным, чем обычно, откликнулась мама.

В свете тусклого фонаря было трудно что-либо разглядеть. Возница зажег спичку и после этого обнаружил свечу на столе. Когда она загорелась, дети увидели, что стоят в большой кухне с каменным полом. Занавески на окнах отсутствовали, не было и ковра возле очага. Посреди нее стоял стол из их старого дома. В одном углу сгрудились стулья, а в другом – сковородки, посуда и метлы. Огонь в очаге не горел, сквозь прутья решетки виднелись давно остывшие угли. Возница занес в дом коробки и уже собирался уйти, когда откуда-то из стены послышалось шебуршание и шуршание.

– Ой, что это? – разом вскрикнули девочки.

– Всего лишь крысы, – бросил небрежно возница, и дверь за ним с шумом захлопнулась.

Ветер, ворвавшийся на мгновение с улицы, задул пламя свечи.

– О боже! Зачем мы только сюда приехали! – воскликнула Филлис и опрокинула стул.

– Всего лишь крысы, – раздался из темноты голос Питера.

Глава вторая. Угольная шахта Питера

– Ну до чего же весело! – воскликнула мама, пытаясь нашарить во тьме на столе коробок со спичками. – Насчет крыс я совершенно не верю, а вот бедные мышки очень, наверное, нас испугались!

Она чиркнула спичкой. Свеча загорелась. Неровно мерцающее ее пламя выхватило из мрака тесно сбившихся в кучку детей.

– Вы давно ведь мечтали о каком-нибудь необычном событии, – с прежней бодростью продолжала мама. – Вот оно и случилось. Чем вам не приключение? Но миссис Вайни должна была по моей просьбе купить нам хлеба, мяса и всякой разной другой еды и приготовить нам ужин. Подозреваю, она накрыла его в столовой. Пойдемте посмотрим.

В столовой, куда привела их дверь прямо из кухни, оказалось при свете единственной их свечи гораздо сумрачнее, чем там. Кухня ведь целиком была выкрашена белилами, а здесь по стенам от пола до потолка тянулись панели из темного дерева, да и вдоль потолка шли массивные черные балки. Здесь царил совершеннейший хаос, и им пришлось пробираться сквозь лабиринт мебели и других предметов из их комнаты для завтраков. Комнаты для завтраков в их прежнем доме, в котором, как им казалось теперь, они жили очень-очень давно, и время это ушло от них далеко-далеко. В столовой нашлись и стол, и стулья, но не нашлось и намека на ужин. Ужин определенно отсутствовал.

– Давайте поищем его в других комнатах, – предложила мама, и они пошли искать.

В каждой комнате наблюдался такой же хаос из мебели вперемежку с каминными принадлежностями и посудой. И пол был устлан самыми разнообразными вещами. Еды, однако, не наблюдалось нигде. Даже в кладовке они обнаружили только пустую жестянку из-под пирога да тарелку с остатками белой сахарной пудры.

– Мерзкая старушенция! – в сердцах воскликнула мама. – Как ей только не стыдно уйти с моими деньгами, ничего не купив нам поесть!

– Значит, у нас вообще сегодня не будет никакого ужина? – охватило отчаяние Филлис, и, попятившись, она наступила на мыльницу, которая тут же с жалобным хрустом треснула.

– Почему это? Будет, – заверила мама. – Только для этого нам придется вскрыть ящик, который убрали в подвал. Фил, умоляю тебя, когда идешь, смотри под ноги. А ты, Питер, держи свечу.

Вернувшись на кухню, они отворили дверь в подвал. За ней оказались пять деревянных ступенек, ведущих вниз. Собственно, это был не совсем подвал, а скорей углубление. Спустившись вниз и задрав вверх голову, вы видели все тот же кухонный потолок, а под ним – перекладину, на которую подвешивался бекон. В самом же подвале хранились уголь, дрова и стояли большие ящики, вывезенные из прежнего дома.

Питер держал свечу, мама пыталась вскрыть ящик, но крышка его была слишком крепко прибита гвоздями.

– А где молоток? – спросил Питер.

– Боюсь, он именно в этом ящике и лежит, – вздохнула мама. – Зато здесь стоят кочерга и угольная лопата.

Именно этими инструментами она и пыталась отодрать крышку от ящика.

– Дай-ка я, – не выдержал Питер, предполагая, что лучше справится с этой задачей.

А разве всем остальным в этом мире не кажется, что у них выйдет лучше, когда они видят, как кто-то никак не может разжечь огонь, или вскрыть непокорный ящик, или распутать узлы на веревке!

– Мама, дай я, – следом за братом сказала Роберта. – Иначе ты повредишь себе руки.

– Жалко, что папы здесь нет, – не смолчала и Филлис. – Он бы в два счета это открыл. Бобби, зачем ты меня пинаешь?

– Тебе показалось, – сказала неправду Роберта.

Тут первый из длинных гвоздей с треском вылез из крышки, и дело пошло на лад. Сперва поднялась одна планка, затем – вторая, и вот все четыре уже встали дыбом, ощерившись остриями длинных гвоздей, сиявших под светом свечи, как зубы какого-нибудь чудовища.

– Ура! – победоносно провозгласила мама. – А вот и свечи! – заглянув в недра ящика, обрадовалась она. – Ох, как же они нам нужны сейчас! Зажгите их, девочки, а потом разыщите блюдца. В каждое нужно накапать воска и прилепить свечи к донышкам.

– А сколько их надо зажечь? – спросила Роберта.

– Да сколько хотите, – откликнулась весело мама. – Самое главное, нам сейчас быть жизнерадостными, а в темноте это могут лишь совы да мыши.

Девочкам очень хотелось скорее стать жизнерадостными, и они начали зажигать свечи. Раскаленная головка первой же спички прижгла Филлис палец. Роберта, однако, ее заверила, что это попросту пустяковый ожог, а если она считает, что ей очень больно, то ей полезно бы вспомнить о муках несчастных людей, которых во времена инквизиции сжигали заживо на кострах.

Когда столовая озарилась светом четырнадцати свечей, Роберта принесла из подвала дрова и уголь, и вскоре в камине ее стараниями весело затрещал огонь.

– Сегодня для конца мая выдался необычайно холодный день, – с солидным видом проговорила она, чувствуя, что произносит по-настоящему взрослую фразу.

Пламя свечей и огонь в камине совершенно преобразили столовую, и дети вдруг увидали, что стены ее обшиты не просто деревом. По всей поверхности панелей были разбросаны изящно вырезанные веночки и вензеля.

Девочки быстренько навели порядок. Стулья выстроились теперь вдоль стены, а разбросанные по всему полу вещи были собраны в угол и заставлены широким кожаным креслом, в котором папа любил отдыхать после обеда.

– Браво! – появилась в столовой мама с подносом в руках, уставленным самой разнообразной снедью. – У нас просто с вами чудо-столовая! Сейчас только скатерть достану и…

Она лежала в коробке с настоящим замком, который не требовал применения кочерги и лопаты, поэтому ею моментально покрыли стол, а на нее была выложена масса вкусной еды.

Все они страшно устали за весь этот день, однако при виде разнообразного и забавного ужина мигом приободрились. Чего только не было на столе! Печенье «Мария» и домашнее печенье. Сардины. Консервированный имбирь. Изюм. Цукаты из апельсиновых корок. И джем.

– Удачно, что тетя Эмма запаковала все, что еще оставалось в нашей кладовке.

– Фил, не вздумай класть ложку из джема в сардины.

– Да, мама, конечно, не буду, – ответила та, бухнув ложку с остатками джема в вазочку, где лежало печенье «Мария».

– Нам надо поднять бокалы за тетю Эмму, – вдруг призвала всех Роберта. – Что бы мы сейчас делали, не упакуй она всю эту замечательную еду для нас. За здоровье тети Эммы!

И они пригубили в ее честь имбирное вино пополам с водой, которое, так как бокалы еще не нашлись, было разлито по чашкам с ивовым рисунком.

Все дети разом почувствовали, что отнеслись к тете Эмме не совсем справедливо. Жить с ней было, конечно, не столь уютно, как с мамой, и такой добротой, как мама, тетя не обладала, но вот ведь сообразила же, что надо упаковать для них всю оставшуюся еду.

И еще она просушила им все белье, и теперь его можно было сразу же постелить на кровати, собранные людьми, которые привезли их сюда. И именно так они и сделали после ужина.

– Спокойной ночи, цыплята, – сказала мама. – Уверена, никаких крыс здесь нет, но все-таки оставляю дверь в свою спальню открытой. Если появится мышка, вам стоит только мне крикнуть, и я моментально приду и выскажу ей без обиняков все, что думаю.

С этим она удалилась к себе. Дети почти моментально уснули, однако Роберту через какое-то время разбудил бой маленьких походных часов, который всегда ей казался похожим на звук церковного колокола, если его услышать очень издалека. Было два часа ночи, но мама еще не спала, а тихо ходила по своей комнате.

Рано утром Роберта начала дергать Филлис за волосы. Делала она это достаточно нежно, но очень настойчиво и не оставляла своего занятия, пока сестра не проснулась.

– В чем дело? – пробормотала она, еще ничего не соображая спросонья.

– Ну-ка, скорей поднимайся, – распорядилась Роберта. – Ты разве не помнишь? Мы в новом доме, и никаких слуг у нас больше нет. Вставай, и займемся вместе делами. Нам надо тихо, как мышкам, прокрасться вниз, чтобы не разбудить маму. Пока она спит, приготовим завтрак. Проснется, а все на столе. Питера я разбудила, и он уже одевается.

Девочки совершенно бесшумно и быстро оделись. Воды у них в комнате не было. Умываться пришлось на улице под очень забавным краном, в который ручкой накачивалась вода. Один качал ее, другой мылся. Сопровождалось это большим количеством брызг, зато было весело.

– Куда веселее, чем умываться в ванной, – сказала Роберта. – Как же красиво блестят сорняки меж камней! А на крыше здесь мох. Ой, и еще цветы!

Скат тростниковой крыши, над кухней спускавшийся круто вниз почти до земли, густо порос мхом, над которым пышно взошли травы, заячья капуста, желтофиоли, а в уголке даже облюбовал себе место кустик ярко-лиловых ирисов.

– Это гораздо-гораздо лучше и намного-намного красивее, чем наш прежний дом! – бурно выразила свое восхищение Филлис. – Пойдемте скорее посмотрим на сад!

– Нам совершенно некогда это делать сейчас, – решительно возразила Роберта. – Дома нас ждет работа.

Они разожгли огонь в очаге и поставили в него чайник. Накрыли стол всем, что было необходимо для завтрака. Здесь, правда, не все предметы в точности соответствовали своему назначению. Например, папина пепельница превратилась в замечательную солонку, а относительно новая форма для выпечки пирогов вполне могла исполнять роль хлебницы, если, конечно, у них был бы хлеб.

Проделав все это, они с чувством выполненного долга снова вышли на улицу в объятия свежего солнечного утра.

– Самое время отправиться в сад, – принял решение Питер.

Сад, однако, не пожелал им себя обнаружить. Они обошли вокруг дома, попали на задний двор, а за ним – к конюшням и еще каким-то хозяйственным помещениям. С трех остальных сторон простиралось поле. И ни намека на сад, словно его здесь и не было. Но вчера ночью-то они отчетливо видели садовую стену!

Местность здесь изобиловала холмами. Внизу протянулось железнодорожное полотно и чернел зев туннеля. Высокий арочный мост, казалось, бежал по краю низины, станция же терялась вдали, и отсюда ее видно не было.

– А наплевать нам на этот сад, – махнул рукой Питер. – Спустимся лучше к железной дороге. Может, по ней сейчас даже поезд пройдет.

– Тогда мы сможем его и отсюда увидеть, – рассудительно проговорила Роберта. – Давайте сядем и подождем.

И они дружно плюхнулись на широкий и плоский серый валун – один из великого множества, словно рукой великана щедро раскиданных по всему травяному склону холма. Здесь и были они обнаружены мамой, когда она в восемь часов утра отправилась на их поиски. Они крепко спали на валуне, распаренные солнышком, безмятежно сбившейся кучкой.

Перед уходом они действительно развели отличный огонь и очень правильно поставили греться чайник. Сделано это было около половины шестого. К восьми часам все дрова прогорели, огонь погас, но за то время, пока он горел, вода из чайника выкипела, и донышко у него, расплавившись, отвалилось. И еще дети как-то не догадались, что, прежде чем ставить посуду на стол, ее надо вымыть.

– Но, в общем, все это не имеет значения, – сказала им мама. – Я имею в виду немытые чашки и блюдца. Потому что я обнаружила еще одну комнату. Совершенно вчера забыла о том, что она существует, и это, по-моему, настоящее волшебство. А о чайнике не горюйте. Я вскипятила воду в кастрюле.

Дверь в забытую комнату тоже была на кухне. Просто вчера в темноте и волнениях все почему-то решили, что это стенной шкаф. На самом же деле за ней оказалась маленькая квадратная комната с совершенно готовым к еде столом, где стояли кусок холодного ростбифа, хлеб, масло, сыр и пирог.

– Пирог на завтрак! – воскликнул Питер. – Это же обалденно здорово!

– Только он не с голубятиной, а всего лишь яблочный, – внесла ясность мама. – Короче, это тот самый ужин, который мы с вами должны были съесть вчера. Здесь еще и записка от миссис Вайни нашлась. Она придет к нам сегодня в десять утра, а вчера была вынуждена уйти домой раньше времени, потому что ее зять сломал руку.

Никогда прежде они не начинали день с холодного яблочного пирога, но все четверо решительно предпочли его ростбифу, и этот завтрак им показался великолепным.

– Видите ли, это для нас получился скорее обед, чем завтрак, – обосновал свои действия Питер, протягивая тарелку, чтобы ему положили еще кусок пирога. – Мы же так рано сегодня встали.

Целый день они помогали маме раскладывать вещи, и шесть маленьких ног до боли набегались по всему дому, пока их обладатели переносили из ящиков и коробок одежду, посуду и множество разных других вещей на их новые места. И только когда наступил уже вечер, мама сказала:

– Ну, на сегодня, пожалуй, хватит. Пойду-ка теперь на часок прилягу и встану к ужину свеженькой, как огурчик с грядки.

Дети посмотрели друг на друга, и на каждой из трех выразительных физиономий весьма отчетливо отразилось одно и то же стремление. Оно было двойным и состояло из вопроса и ответа, как в гиде к знаниям для детей. Вопрос: «Куда мы сейчас пойдем?» Ответ: «На железную дорогу».

Туда-то они и направились. И как только пустились в путь, вдруг выяснилось, где от них утром спрятался сад. Дверь в высокой его стене была за конюшней.

– Ой, да ну его, этот сад, – отмахнулся Питер. – Тем более мама мне утром уже рассказала, где он находится. Подождет нас до завтра. А сейчас скорее пошли на железную дорогу.

Путь к ней пролегал по склону холма, густо поросшему ярко-зеленой короткой травой, мягкость которой самым досадным образом нарушали кусты колючего дрока да серые и желтые камни, торчащие словно натыканные в пирог апельсиновые цукаты.

Это была пробежка со свистом в ушах вниз по крутому склону, и она в результате уперлась в забор, и за ним-то как раз начиналась железная дорога с манящим сиянием рельс, телеграфными столбами, проводами и разноцветными сигналами семафоров.

Едва трое детей забрались на забор, как раздавшийся вдруг нарастающий грохот словно скомандовал им обратить свои взгляды к черному зеву туннеля, который зиял на угрюмой физиономии скалистого утеса. Как только они успели повернуть туда головы, туннель выплюнул из своего нутра поезд, и тот с хрипом и воплями пронесся мимо. Гравий на шпалах гремел и подпрыгивал. Детей окатило жаркой воздушной волной.

– Ух-х-х, – выдохнула Роберта. – Это был словно огромный дракон. И он обмахнул нас своими горячими крыльями. Вы ощутили?

– И этот туннель ужасно похож на пещеру дракона, ведь правда? – блестели глаза у Филлис.

А Питер воскликнул:

– Даже и не мечтал когда-нибудь подобраться так близко к поезду! Это же обалдеть как здорово!

– Гораздо лучше, чем играть в комнате с игрушечным паровозом, – поглядела на брата Роберта.

(Знаете, мне вдруг решительно надоело ее называть полным именем. Совершенно не понимаю теперь, зачем это делала, когда никто из домашних к ней таким образом не обращается. Ведь если они зовут ее Бобби, то, верно, и мне такое позволено.)

– Это совершенно разные вещи, – откликнулся Питер. – Но я и не думал, что поезд такой высокий, пока сейчас не увидел его целиком.

– Потому что раньше мы его видели только возле платформы, и она закрывала от нас весь низ, – объяснила Филлис. – Этот поезд, наверное, в Лондон поехал, – сделался у нее вдруг задумчивый вид, – а там ведь остался наш папа.

– Вот мы на станции и узнаем, куда и зачем этот поезд поехал. Нечего больше нам здесь сидеть. Пошли, – поторопил сестер Питер.

И они пошли.

Они вышагивали по шпалам, слушая, как гудят наверху телеграфные провода, и с удивлением убеждаясь, что столбы, их державшие, оказались насажены вдоль путей совсем не так часто, как кажется из окна вагона, когда они просто мелькают мимо и их даже трудно пересчитать. Пешком от столба до столба нужно было еще дойти.

Наконец они добрались до станции.

Раньше они приходили на станцию только лишь для того, чтобы сесть там в поезд или еще перед этим немного его подождать. И всегда их сопровождали взрослые. А взрослые, как известно, совсем не интересуются станциями и считают их таким местом, откуда следует поскорее убраться.

Никогда еще в жизни Питеру, Бобби и Филлис не было так интересно на станции. Они смогли подойти вплотную к сигнальной будке, разглядели там множество проводов и услыхали, как механизм, таинственно пошуршав и пощелкав, вызывающе и решительно звякнул. И шпалы, к которым крепились рельсы, им очень понравились. По ним ведь можно было идти, как по камешкам вброд, и Бобби тут же изобрела замечательную игру под названием «Переправа через бурлящий поток».

И какой радостью было попасть на станцию не через главный вход, предъявив билет контролеру, а вскарабкавшись по крутой насыпи прямиком на платформу.

И просто дух у них захватило, когда они заглянули в комнату для носильщиков с переносными фонарями, железнодорожным календарем на стене и даже самым что ни на есть настоящим носильщиком, который спал, прикрывшись развернутой газетой. На этой станции оказалось множество пересекающихся друг с другом путей, и некоторые из них, добежав до сортировочного отсека, там и заканчивались, словно вконец усталые от работы люди, которые жаждут уйти на покой. Здесь по одной стороне простиралась целая стена из угля, и представляла она собой не наваленную как попало рыхлую кучу, а словно здание, сложенное из больших черных кубиков, которое своим видом напоминало Питеру, Бобби и Филлис Содом и Гоморру с картинки из «Библейских историй для детей». По верху угольного строения отчетливо протянулась белая полоса. Громкий удар станционного гонга вызволил носильщика из комнаты, и тогда Питер к нему обратился:

– Как поживаете, сэр? – после чего торопливо спросил, зачем нужно было прочерчивать белую полосу на угле.

– Мы этим способом отмечаем количество убывания, – принялся объяснять ему тот. – Если кто уголь сворует, мигом заметим. Так что я вам, юный джентльмен, не советую даже пытаться его утащить в карманах.

Ответ носильщика, хоть и довольно строгой, но вполне дружелюбной наружности, показался в тот момент Питеру просто веселой шуткой, и только гораздо позже он понял, что означали его слова.

Если вам приходилось когда-нибудь видеть миску с тестом для хлеба, поставленным у огня, чтобы оно поскорей подошло, и в вас тогда еще не угас огонь любопытства по отношению ко всему, что вы видите, то, бьюсь об заклад, вы не смогли удержаться и ткнули пальцем в мягкий кругаль, свернувшийся в миске, словно гигантский гриб. И вы, разумеется, помните, что ваш палец оставил на тесте дырку, но она на ваших глазах начала затягиваться, и вскоре даже следа от нее не осталось, ну, может быть, только черное пятнышко на поверхности от чересчур грязных рук.

Вот то же самое произошло и с горем, которое охватило детей, когда папа внезапно исчез из дома, а мама так сильно расстраивалась. Оно прочертило глубокий след в их сознании, но он уже начал затягиваться.

Они достаточно скоро привыкли жить без отца, хотя помнили и любили его, не ходить больше в школу и редко видеться с мамой, которая целыми днями сидела теперь запершись в своей комнате и там писала, писала, писала, чтобы, спустившись к пятичасовому чаю, прочесть им только что сочиненную замечательную историю.

Камни, холмы, деревья, канал и, в первую очередь, железная дорога принесли для них столько нового и так нравились им, что прежнюю свою жизнь в особняке со всеми современными удобствами они вспоминали словно далекий сон.

Мама уже не однажды им говорила, что они стали теперь совсем бедными, но они считали, что это всего лишь фигура речи. Взрослые, даже мамы, часто ведь что-нибудь говорят, ничего особенного не имея в виду. Ну, как бы просто, чтобы сказать. К тому же еда у них в доме всегда была, а носили они свою прежнюю хорошую одежду, которой у бедных людей не бывает.

Но однажды в июне случились подряд целых три мокрых дня. Прямые струи дождя лились, не переставая. Нечего было даже и думать выйти на улицу, а в доме настал жуткий холод. Зябко ежась, дети стали стучаться в мамину комнату.

– Что случилось? – спросила она.

– Я хочу, чтобы ты разрешила мне разжечь в камине огонь, – объяснила ей Бобби. – Я это сумею.

Мама ответила:

– Нет, дорогой мой утеночек, мы не можем себе позволить в июне топить камин. Уголь так дорог. А если вам холодно, бегите-ка на чердак и побеситесь там от души. Это наверняка вас согреет.

– Мама, но для камина нужно совсем немного угля, – попыталась ее убедить Бобби.

– И все равно это больше, чем мы себе можем позволить, – с веселым видом проговорила мама. – Ну же, бегите, мои дорогие. Я ужасно сейчас занята.

– Мама вечно теперь занята, – шепнула Филлис на ухо Питеру, но он ей ничего не ответил, а просто пожал плечами. Он думал.

Процесс этот, правда, вскоре прервался игрой в разбойничье лежбище на чердаке. Питер, естественно, был главарем, Роберта одновременно играла роль его верной подручной, всех остальных членов шайки и матери Филлис. А Филлис изображала прекрасную деву, взятую шайкой в заложницы, за которую вскоре был выплачен щедрый выкуп в виде большого количества конских бобов.

К чаю они спустились, раскрасневшиеся от беготни и жизнерадостные, как горные разбойники, которым досталась большая добыча.

Филлис намазала маслом хлеб и собиралась уже водрузить сверху солидную порцию джема, но мама воскликнула:

– Или джем или масло, милая. И то и другое вместе нельзя. Мы не можем себе позволить подобную роскошь.

Филлис без возражений съела уже намазанный маслом кусок, после него – еще один, с джемом, а Питер перемежал глубокие размышления глотками слабого чая.

Когда они вновь поднялись на чердак, он объявил сестрам:

– У меня появилась идея.

– Какая? – с вежливым видом поинтересовались они.

Ответ брата привел их в сильное замешательство:

– Я вам не скажу.

– Замечательно, – протянула Бобби.

А Филлис обиженно бросила:

– Не хочешь, не надо.

– Ох, эти девчонки, – устало выдохнул Питер. – Вечно они торопятся с выводами.

– Интересно узнать бы про мальчиков, – смерила его высокомерным взглядом Бобби. – А идеи твои дурацкие меня вообще не волнуют.

– Настанет день, и вы все узнаете, – с таинственным видом проговорил Питер. – Если бы вы сейчас сразу не начали ссориться, я бы успел объяснить, что только из чистого благородства не позволяю себе посвятить вас в свой великий замысел. Но теперь я вам ничего не скажу. Вот так.

И, конечно же, девочкам долго пришлось его уговаривать, прежде чем он хоть немного сменил гнев на милость, однако и после этого им удалось вытянуть из него не слишком-то много.

– Причина, из-за которой я не хочу вам рассказывать, заключается в том, что то, что я собираюсь осуществить, возможно, нехорошо, и я не хочу вас втягивать в это.

– Если нехорошо, то не делай, Питер, – сказала Бобби. – Давай лучше я это сделаю.

А Филлис подхватила:

– Если вы собрались сделать что-то нехорошее, я тоже с вами хочу.

– Нет, – решительно возразил Питер, хотя его и растрогала преданность девочек. – Я должен это осуществить один. И пусть даже мои надежды вообще напрасны, все же попробую. А к вам у меня только просьба не проболтаться, если мама вас спросит, где я.

– Для того чтобы проболтаться, надо хоть что-то знать, – пожала плечами Бобби.

– Вы и так чересчур много знаете, – Питер растопырил пальцы, и горсть бобов, которую он держал, просыпалась на пол. – Такую тайну, как я вам доверил, хранить обычно клянутся жизнью. Вам известно, что мне предстоит одинокое и опасное приключение, и некоторым людям оно может даже показаться нехорошим, хоть сам я придерживаюсь иного мнения. В общем, если мама вас спросит, где я, скажите, что я играю в шахтера.

– Какого еще шахтера? – уставились на него сестры.

– Просто скажите: «В шахтера».

– Но нам-то ты можешь признаться? – спросила Бобби.

– Ладно уж. В угольного шахтера, – внес некоторую ясность брат. – Но заклинаю: пусть лишнее слово не просочится сквозь ваши уста даже под страхом пыток.

– Ты бы лучше нас не запугивал, а позволил помочь, – сказала Бобби. – Уверена, что мы обе можем тебе быть полезны.

– Вот если шахту сумею найти, тогда и поможете уголь таскать, – снизошел до обещания Питер.

– Ну и держи свой секрет при себе, – отвернулась от него Филлис.

– Если, конечно, удержишь, – добавила Бобби.

– Можешь не сомневаться. Я свой секрет сохраню, – заверил брат.

То был отрезок времени между обедом и пятичасовым чаем, когда даже в самых прожорливых семьях никто не думает о застолье. Миссис Вайни, как и обычно, ушла домой, а мама работала у себя в комнате, и Питер не сомневался, что никто не может сейчас подслушать их с сестрами.

Два вечера спустя он под покровом уже сгустившихся сумерек поманил за собой с таинственным видом девочек.

– Берите Римскую колесницу и следуйте за мной, – шепотом распорядился он.

Римской колесницей они назвали очень старую детскую коляску, которая, выйдя давно на пенсию, коротала дни на чердаке над каретным сараем. Дети не пожалели масла на ее подагрические суставы и оси, и она в благодарность стала передвигаться бесшумно, словно велосипед с надувными шинами, и вновь обрела маневренность лучших лет своей цветущей молодости.

– Вперед за своим бесстрашным главарем! – С этим призывом Питер начал спускаться по склону холма в направлении станции.

Над выступом, нависавшим прямо над зданием вокзала, словно толпа зевак, наблюдающих за происходящим внизу, торчало много высоких камней. А в небольшой впадинке между тремя из них была словно бы невзначай набросана кучка валежника и соломы.

Питер, отбросив валежник мыском ободранного ботинка, торжественно объявил:

– Вы видите первый уголь, добытый в шахте Святого Питера, и сейчас мы его доставим домой в колеснице. Пунктуальность и быстрота – наш девиз. Приказы должны выполняться неукоснительно. Как говорится, клиент всегда прав и любое его желание должно для вас быть законом.

Колесница была под завязку забита углем, но ее почти тут же пришлось разгрузить, ибо подъем такой тяжести на вершину холма оказался им не под силу даже после того, как Питер впряг себя в колесницу подтяжками и принялся изо всех сил тянуть ее вперед, придерживая рукой за пояс норовящие спасть с него брюки, а сестры толкали груз сзади. Транспортировка домой добычи из шахты Питера потребовала целых три ездки. Когда же она наконец успешно объединилась с маминой кучей угля в подвале, Питер с таинственным видом опять ушел. Возвратился он столь же таинственный, но к тому же еще очень черный и с торжественным видом сообщил сестрам:

– Я вновь побывал у себя на шахте, и завтра мы привезем в колеснице еще одну порцию «черного золота».

Неделю спустя миссис Вайни поделилась с мамой своим восхищением по поводу редкостного угля, который вроде все время и жжешь, а куча при этом совершенно не убавляется. Дети, подслушав их разговор, принялись обниматься и корчиться от беззвучного хохота. Все трое теперь совершенно забыли о сомнениях Питера, хороша ли на самом деле добыча угля.

А потом наступил ужаснейший вечер, когда начальник станции, обув старые теннисные туфли, которыми пользовался обычно во время отпуска на море, бесшумно прокрался к сортировочному отсеку, где высилась куча угля, похожая на Содом и Гоморру. Начальник вел себя словно кошка, подстерегающая добычу возле мышиной норы. А на вершине горы, там, где была прочерчена белая линия, царапалось и гремело среди угля темное маленькое существо. Начальник укрылся в тени тормозного вагона с короткой железной трубой на крыше и белой надписью на борту: «Незамедлительно возвратить на запасной путь “Белый ветер”».

В этом убежище он и таился, пока маленькое и чумазое существо, прекратив скрестись и греметь, не подошло к краю угольного сооружения и не спустилось оттуда вниз с какой-то ношей. Рука начальника станции вцепилась ему в воротник. И Питер почувствовал, что его очень крепко держат за курточку. А в дрожащих руках у него была зажата старая плотницкая сумка, наполненная углем.

– Ну, наконец-то ты мне попался, маленький вор, – сказал начальник станции.

– Я не вор, а шахтер, – твердо, как мог в таких обстоятельствах, возразил ему Питер.

– Рассказывай это морской пехоте, – сурово бросил начальник станции.

– Кому бы ни рассказал, это будет правдой, – упорствовал Питер.

– По правде, тебе бы лучше заткнуться, наглый разбойник, – не отпускал его воротник мужчина. – Пошли-ка со мной на станцию.

– О, нет! – раздался из темноты трагический вопль, и это вопил не Питер.

– Только не в полицию! – прорезал вечернюю тьму еще один голос.

– Пока не в полицию, а просто на станцию, – уточнил начальник. – Вас, как я понимаю, здесь целая шайка. А ну выходи, кто еще тут есть!

– Да только вот мы, – показались Бобби и Филлис из-за еще одного вагона, на котором было написано мелом: «Разыскивается на дороге номер один».

– Кто вас просил шпионить за мной? – разозлился Питер.

– По-моему, за тобой надо было гораздо раньше шпионить, – вмешался начальник станции. – Попрошу всех пройти со мной.

– Ой, а может, не надо никуда проходить? – взмолилась Бобби. – Давайте лучше вы прямо здесь и решите, как с нами поступите. Только учтите: мы виноваты не меньше Питера, потому что ему помогали уголь носить и знали, откуда он у него.

– Нет, не знали! – выкрикнул Питер.

– А вот и знали, – продолжила Бобби. – Просто тебе не сказали, иначе ты стал бы злиться.

Слова ее стали каплей, которая переполнила чашу отчаяния Питера. Он так старался! Сперва искал уголь! Потом добывал его! А теперь вот все разом рухнуло. Мало того что он пойман, так еще сестры врали ему, чтобы его не злить.

– Перестаньте меня держать! – прокричал он начальнику станции. – Никуда я не убегу!

Тот, отпустив его воротник, чиркнул спичкой и осветил ею всю компанию.

– Это же надо! – вырвался у него изумленный возглас. – Дети из Дома-с-тремя-трубами! И так прекрасно одеты! Скажите же мне на милость, как вы могли до такого дойти? Разве вы в церкви никогда не были? Катехизиса не читали или еще чего-нибудь в этом роде, где говорится, что воровать грешно?

Он произнес это гораздо мягче и дружелюбнее прежнего, и Питер ответил:

– Я не думал, что это воровство. Я был почти уверен, что это не воровство. Я думал, что воровство – это если взять уголь из внешней стены, где белая полоса, а если достать его изнутри, это вроде бы все равно как добыть. Вам же весь этот уголь тысячу лет нужно жечь, прежде чем доберетесь до места, где я его брал.

– Ну, может, и не совсем так, – выслушал с интересом его объяснение начальник станции. – Ты для чего это делал-то? Шутки ради или еще по какой причине?

– Хороша шутка, таскать эту тяжесть в гору! – возмутился Питер.

– Так что же тогда? – еще несколько потеплел голос начальника станции.

И Питер решился сказать:

– Вы помните те дождливые дни? В общем, нам мама сказала, что мы слишком бедные и не можем себе позволить разжечь камин. А у себя в прежнем доме мы всегда его разжигали, когда было холодно и…

– Не смей, – прервала его шепотом Бобби.

– Ну что же, – с задумчивым видом потеребил подбородок начальник станции. – Вот вам мое решение. В этот раз я о вас забуду. Но помните, юный джентльмен: воровство есть воровство, и хоть назовите его добыванием, все равно, что мое, то не ваше. А теперь марш домой.

– Вы хотите сказать, что ничего нам не сделаете? Вот молодец! – похвалил его Питер.

– Вы очень милый, – сказала Бобби.

– Да вы просто лапочка, – сказала Филлис.

– Ладно уж вам, – засмущался начальник станции.

И на этом они расстались.

– Не трудитесь со мной разговаривать, – сказал сестрам Питер, когда они взбирались по склону холма. – Вы шпионы и предатели, и по-другому то, что вы сделали, не назовешь.

Но девочки были так рады, что он идет сейчас рядом с ними, а не сидит в полицейском участке, что даже не возмутились его словам.

– Но мы же ему признались, что виноваты не меньше тебя, – напомнила примирительным тоном Бобби.

– Это не так, – буркнул Питер.

– Это было бы именно так, если бы нас отвели судить в настоящий суд, – с уверенностью проговорила Филлис. – И прекрати на нас рявкать. Мы совершенно не виноваты, что раскрыть твой секрет ничего не стоило.

Она взяла его за руку, и он ей это позволил.

– Зато у нас теперь уйма угля в подвале, – чуть погодя нарушил молчание он.

– Ой, не напоминай! – воскликнула Бобби. – Не думаю, что нам стоит этим гордиться.

– Да кто его знает, – уже немного приободрился к этому времени Питер. – Я как-то даже сейчас не совсем уверен, что добывать уголь – действительно преступление.

Но девочки были абсолютно уверены в этом, а также и в том, что он сам абсолютно уверен, хоть и не станет им признаваться.

Глава третья. Старый джентльмен

После истории с шахтой Питера дети сочли разумным держаться подальше от станции. Однако они не хотели и не могли держаться подальше от железной дороги. Вся их предыдущая жизнь прошла на улице, по которой денно и нощно с грохотом проезжали кебы, омнибусы, тележки пекарей, мясников и мастеров, которые изготовляют подсвечники. (Самой мне не приходилось видеть тележки мастеров по изготовлению подсвечников, а вам?) В прежнем доме они постоянно слышали какой-нибудь из подобных грохотов, здесь же дремотную тишину сельской местности нарушал только грохот летящего мимо поезда, и им казалось, что это единственная их связь с прошлым.

Они спускались к железной дороге настолько часто, что шесть их ног протоптали в короткой траве тропинку, которая протянулась по склону холма от стоявшего на вершине Дома-с-тремя-трубами до самых путей. Вскоре они уже знали время, когда пронесется мимо очередной поезд, и каждый из них нарекли именем. Поезд в девять пятнадцать у них назывался Зеленым Драконом, в десять ноль семь – Змеем-из-Уонтли, а полуночный городской экспресс, порой будивший их своим жутким криком, – Ужасом-в-ночи. И это Питер ему придумал такую кличку, увидев однажды сквозь занавеси на окне, как он несется в призрачном свете звезд.

Зеленый Дракон был тем самым поездом, на котором ездил всегда старый джентльмен. Старый джентльмен обладал приятной наружностью, и детям что-то подсказывало, что он к тому же и просто приятный джентльмен, а это ведь далеко не всегда совпадает. Лицо его было свежим и гладко выбритым, а шевелюра – совсем седой. Воротнички он носил до странности необычной формы, да и фасон цилиндра его несколько отличался от тех, которые дети видели на головах у других джентльменов. Конечно, они не сразу в нем все разглядели и сперва заметили от него одну только руку.

Это случилось однажды утром, когда они, оседлав забор, ожидали Зеленого Дракона, который, согласно времени на часах Питера, полученных им среди прочих подарков на последний день рождения, опаздывал уже на целых три с четвертью минуты.

– Зеленый Дракон едет туда, где находится папа, – сказала Филлис. – Вот был бы он настоящим драконом, мы могли бы остановить его и попросили бы передать от нас папе привет.

– Драконы не так относятся к людям, чтобы приветы передавать, – знал толк в подобных вещах Питер.

– Ошибаешься, – возразила Филлис. – Драконы прекрасно себе служат людям. Конечно, сперва их нужно как следует приручить. Зато потом они все что хочешь берут и приносят, и их даже можно кормить из рук, как каких-нибудь спаниелей. Мне вот интересно, почему папа нам никогда не пишет?

– Мама сказала, что он пока слишком занят, но скоро уже напишет, – откликнулась Бобби.

– А давайте, когда Зеленый Дракон будет проезжать мимо, помашем ему, – предложила Филлис. – Вдруг он окажется настоящим и передаст привет папе. А если нет, ведь от нас не убудет из-за того, что мы зря помахали.

И вот, когда наконец Зеленый Дракон вырвался с шумом и криком из темного своего убежища, которым ему служил туннель, все трое, встав на забор, принялись изо всех сил махать ему носовыми платками. И, конечно же, никому из троих не пришло в голову задуматься, чистые они у них или нет, а они были очень даже нечистые.

Из окна вагона первого класса показалась рука и помахала им в ответ. На редкость чистая, заметим, рука с газетой, принадлежавшая старому джентльмену.

С того самого дня у детей и поезда в девять пятнадцать обмен махательными приветствиями превратился в традицию.

Дети, особенно девочки, очень хотели бы верить, что старый джентльмен встречается по делам с их папой, и сколь бы туманно ни представляли они себе их эти дела и встречи, им словно виделось наяву, как он рассказывает папе о трех его детях, которые, встав на забор в сельской местности, машут ему про свою любовь, не пропуская ни одного утра, выдалось ли оно сухим или мокрым.

Потому что теперь им разрешалось гулять в любую погоду, что было просто немыслимо, пока они жили на прежнем месте. Возможность с удобством гулять в дождь и слякоть им предоставила тетя Эмма, к которой они теперь за это испытывали запоздалую благодарность, а заодно и немного стыдились, что были к ней не совсем справедливы, пусть она им и казалась тогда не особенно симпатичной. Как же они смеялись над ней, когда она покупала для них непромокаемые куртки и длинные гамаши. И только теперь вот поняли, сколь и то и другое необходимо.

Мама все время была по-прежнему занята своими писаниями и отправкой по почте множества длинных голубых конвертов, в которые вкладывала написанные истории. В ответ приходили конверты различных цветов и размеров. Иногда, открыв их, она говорила с тяжелым вздохом:

– Еще одна история возвратилась домой на насест. О боже, что же теперь мне делать!

И детям ее становилось ужасно жалко.

Но случалось и так, что она, размахивая конвертом в воздухе, восклицала с улыбкой:

– Ура! Ура! Мне попался разумный издатель! Он принял мою историю и даже прислал уже гранки!

Сначала дети считали, что гранки – это письмо, которое маме прислал разумный издатель. Скоро, однако, они уже выяснили, в чем дело. Гранками назывались длинные полосы бумаги, на которых набрали типографским шрифтом мамины истории.

Когда издатель оказывался разумным, к чаю у них всегда появлялись булочки.

Питер как раз шел за ними в деревню, чтобы отпраздновать с мамой и сестрами разумность издателя журнала «Детский мир», когда ему повстречался начальник станции.

Питеру стало ужасно неловко. К этому времени он успел хорошо обдумать случай с угольной шахтой и теперь опасался желать начальнику станции доброго утра, хоть это и полагается, если поутру на пустой дороге встретил знакомого. Все лицо Питера, вплоть до вдруг заалевших ушей, охватил жар предчувствия, что начальник в ответ не станет приветствовать человека, который крал уголь. «Крал», разумеется, очень противное слово, но Питеру было ясно теперь, что поступок его по-иному не назовешь. Поэтому он уставился себе под ноги и хотел просто молча прошествовать мимо.

Однако начальник станции не стал смотреть себе под ноги, а, поравнявшись с Питером, пожелал ему доброго утра, и Питер тогда ему пожелал того же, а про себя произнес: «Видимо, он при свете дня не узнал меня, иначе с чего бы ему быть со мной таким вежливым?»

Чувство, которое вызвала в нем эта мысль, ему совсем не понравилось, и он, даже толком не понимая, зачем это делает, кинулся вслед за начальником станции. Тот, услыхав хруст гравия у себя за спиной, остановился и обернулся. Питер к нему подбежал, запыхавшийся и с пылающими ушами, и выкрикнул:

– Я не хочу, чтобы вы со мной обходились вежливо, если меня не узнали, когда увидели!

– Ты это о чем? – вытаращился на него начальник станции.

– Ну, я подумал, может быть, вы не узнали, что это я взял уголь? Ну, когда мне сказали сейчас: «Доброе утро». Но ведь именно я его взял. К сожалению. Вот.

– Если ты о добыче черных сокровищ, то я давно уже выкинул это из головы, – улыбнулся начальник станции. – Как говорится, что ушло, то прошло. А ты куда так торопишься?

– Иду покупать к чаю булочки, – объяснил ему Питер.

– А я думал, вы очень бедные, – удивился начальник станции.

– Да, бедные, – подтвердил Питер. – Но если какой-нибудь умный издатель берет у мамы ее историю, или стихи, или еще что-нибудь, у нас всегда образуется к чаю несколько пенни.

– О-о-о, – с уважением протянул начальник станции. – Значит, мама твоя сочиняет истории?

– Самые потрясающие, которые вы когда-либо читали! – пылко заверил Питер.

– Ты должен гордиться такой умной мамой, – сказал начальник.

– Я, конечно, горжусь, – отозвался Питер. – Только раньше, когда ей еще не пришлось постоянно быть такой умной, она куда больше с нами играла.

– Ну, мне, пожалуй, уж пора дальше идти, – заторопился начальник. – Заглядывай к нам на станцию. А что до углей… – И, на мгновенье умолкнув, он быстро проговорил: – А давай-ка мы больше вообще не будем о них вспоминать.

– Спасибо, – с большим облегчением выдохнул Питер. – Я очень рад, что теперь между нами нет недомолвок.

И он поспешил по мосту над каналом в деревню, и несся теперь вперед с такой легкостью, словно избавился вдруг от тяжелого груза, который давил на него с той самой поры, как возле стены угля рука начальника станции ухватилась за воротник его куртки.

На следующее утро, после того как все трое промахали Зеленому Дракону очередной привет папе, а старый джентльмен, конечно, махнул им в ответ, Питер позвал сестер на станцию.

– Стоит ли? – сильно засомневалась Бобби.

– Она имеет в виду историю с углем, – пояснила Филлис.

– Я встретил вчера начальника станции, – бросил с подчеркнуто равнодушным видом Питер, – и он особо настоятельно приглашал нас заходить в любое удобное для нас время.

– После истории с углем? – повторила Филлис. – Погодите минуточку, у меня опять развязался шнурок на ботинке.

– Вечно он у тебя опять развязывается, – проворчал Питер. – А начальник станции, к твоему сведению, гораздо больший джентльмен, чем ты, Фил, когда-нибудь будешь. Ты вот этим углем уже все мозги мне засыпала, а он просто сказал: «Не будем больше о нем вспоминать».

Филлис справилась со шнурком и молча пошла вперед, но плечи ее подрагивали, а потом с ее носа на рельсы упала большая слеза. Бобби это заметила и, обняв за плечи, спросила:

– Ну, что такое случилось, миленькая?

– Он сказал, я веду себя не по-джентльменски, – перемежала слова со всхлипами Филлис. – А я вот ни разу еще не сказала ему, что он ведет себя не как леди, даже когда он мою любимую куклу Кларинду привязал к дровам и сжег на костре, как святую во времена инквизиции.

И ведь она говорила правду: Питер два года назад действительно совершил этот акт вандализма!

– Но ты ведь первая… Ну, сама начала… Про уголь и все такое прочее, – справедливости ради отметила Бобби. – Знаешь, мне кажется, вам обоим лучше бы просто считать, что с тех пор, как мы помахали Зеленому Дракону, вы вообще ничего друг другу не говорили. Тогда честь никого из вас не будет задета.

– Я согласна, если он тоже согласен, – шмыгнула носом Филлис.

– Ну ладно, согласен, – сменил гнев на милость Питер. – Честь не задета. А если ты потеряла платок, то возьми вот мой. Не понимаю, что только ты с ними делаешь?

– Последний я, между прочим, тебе отдала, чтобы ты привязал им дверь кроличьей клетки! – накатила опять на Филлис волна возмущения. – Правильно в одной книжке написано: неблагодарные дети хуже, чем змеи!

– Ну хорошо, хорошо, извини, виноват, – хотелось теперь как можно скорее унять ее Питеру. – Теперь, наконец, мы можем идти?

И они дошли до станции, где провели замечательные два часа в обществе носильщика. Человеком он оказался достойным, крайне контактным и совершенно не уставал отвечать на вопросы со словами «почему», которые так раздражают обычно взрослых людей, занимающих более высокое положение в обществе.

Он перед ними раскрыл целый мир, о котором они раньше даже и представления не имели. Кто, например, из них мог подумать, что стык вагонов называется сцепкой, а рычаги, нависающие над ними, как змеи, существуют не просто так, а для экстренной остановки поезда.

Говорил носильщик о поездах столь нежно и уважительно, словно были они не просто конструкциями из металла и дерева, а живыми и симпатичными существами, и дети начали относиться к ним так же.

– Вот он, сердешный, бежит во всю прыть, торопится, – объяснял им их собеседник, как действуют эти «змеи». – А за рычаг если дернуть, он враз остановится. Такие же штуки есть и внутри вагонов. Да вы, верно, сами видали. Возле них еще надпись есть: «За необоснованное применение – штраф пять фунтов». Потому как вы дернули, может, необоснованно, а поезд-то все равно встал.

– А если дернуть обоснованно? – поинтересовалась Роберта.

– Тоже, конечно, встанет, – ответил носильщик. – Но это же если кто, например, в вагоне дал дуба или еще чего нехорошее там случилось, ну, вроде того, что вас кто-то убить собирается. Вот ехала одна старая леди. Кто-то из пассажиров в шутку ее убедил, что по стоп-крану можно в вагон-ресторан позвонить. А леди сильно проголодалась и тут же за рычажок дернула. Поезд остановился как вкопанный. К ним в вагон прибежал проводник, который уж, бедный, думал, что кто-то в вагоне доживает свои последние минуты. А старая леди ему и скажи: «Ох, пожалуйста, мистер, доставьте мне прямо в купе булочку и стаканчик крепкого портера». И поезд из-за нее опоздал на целых семь минут.

– И что проводник сказал старой леди? – интересно было узнать Питеру.

– Сам-то я не присутствовал, – отозвался носильщик, – но, полагаю, что слов было много, и все такие, что старая леди не скоро забудет.

Это была потрясающая беседа, и время за ней летело слишком уж быстро.

Несколько раз им являлся из своего святилища позади билетных касс сам начальник станции, и был он с ними очень приветлив.

– Будто с углем вообще ничего не случилось, – шепнула Филлис сестре.

Начальник вручил каждому из троих детей по апельсину и с торжественным видом дал обещание как-нибудь, когда будет не очень занят, сводить их в сигнальную будку.

Пока они были на станции, на ней останавливалось несколько поездов, и Питер сделал открытие, что на каждом из паровозов, как в городе на кебах, имеется номер. Он поделился своим наблюдением с носильщиком.

– Ясное дело, – покивал тот. – Это ж у них наподобие как у нас с вами имя. Знавал я одного молодого джентльмена. Вот ему паровоз повстречается, он его имя мигом себе и запишет в зеленый кожаный блокнотик с серебряными уголками. Папаша-то у него процветал по части оптовой торговли всякими разными канцтоварами.

Питер тут же подумал, что сам он хоть и не сын процветающего оптового торговца канцтоварами, но тоже может записывать номера паровозов. Зеленого кожаного блокнотика с серебряными уголками у него не было, зато носильщик ему подарил желтый конверт, на котором он тут же вывел карандашом:

379

663

И как только это произошло, Питер почувствовал, что, возможно, это начало великолепной коллекции.

Уже дома за ужином он спросил у мамы, не найдет ли она для него случайно зеленого кожаного блокнотика с серебряными уголками. Она ответила, что такого у нее нет, однако, узнав, зачем он ему понадобился, вручила ему блокнотик в черной обложке.

– Несколько страничек из него вырвано, – предупредила она, – но все равно в нем еще достаточно места для множества цифр. А когда ты его до конца заполнишь, получишь другой. Я так рада, что вам нравится железная дорога. Только прошу: не ходите по путям.

– Даже когда мы идем поездам навстречу и можем сразу увидеть их издали? – полюбопытствовал Питер после того, как в молчании обменялся с сестрами взглядами, полными безнадежной тоски.

– Да. Совершенно категорически, да, – отрезала мама.

И тогда Филлис спросила:

– А разве сама ты, когда была маленькая, не ходила по железнодорожным путям?

Мама считала честность одним из важнейших качеств, поэтому ей пришлось тяжело вздохнуть и ответить:

– Ходила.

– Так я и думала, – с укором произнесла Филлис.

– Но, милая, вы же знаете, как вы мне дороги! – воскликнула мама. – Не переживу, если кто-то из вас пострадает!

– Но разве ты в нашем возрасте была меньше дорога бабушке? – продолжила Филлис. Бобби пыталась знаками заставить ее замолчать, но Филлис всегда в упор не видела знаков, какими бы выразительными они ни были.

Мама встала из-за стола, наполнила чайник водой и только потом ответила:

– Никому в целом свете не была я так дорога, и никто меня так не любил, как моя мама.

Она опять замолчала, и лицо у нее стало грустным, а Филлис получила под столом весьма ощутимый пинок ногой от Бобби, которой была совершенно понятна причина маминой грусти. Мама ведь сейчас задумалась не только о собственном детстве, когда была для своей мамы всем и могла прибежать к ней с любыми своими горестями. Бобби уже догадывалась, что и взрослым тоже порой очень хочется поделиться с мамами своими тревогами, и мама, наверное, этого очень хотела бы, если бы ее мама была жива. Но их бабушка, а ее мама, уже умерла, и она, разумеется, не могла вспоминать об этом без грусти. А заставила вспоминать ее Филлис, за что Бобби и пнула ее ногой. И Филлис, конечно, тут же громко осведомилась:

– Зачем ты меня пинаешь, Боб?

Мама невесело усмехнулась.

– Ладно уж, будь по-вашему, – выдохнула она. – Только сперва убедитесь наверняка, что идете по стороне встречного поезда. И не ходите по рельсам возле туннеля и близко от поворотов.

– Поезда, точно так же как кебы и остальной транспорт, держатся левой стороны[1], – солидно произнес Питер. – Значит, если мы будем ходить по правой, то всегда только навстречу поезду.

– Молодец, – похвалила мама.

Полагаю, многие посчитают, что она не должна была уступать. Но ведь ей вспомнилось время, когда сама она была девочкой, и она уступила. И ни дети ее, ни кто-либо вообще в этом мире не смогут понять, чего ей стоило согласиться с ними. Разве очень чутким натурам, вроде таких, как Бобби, станут ясны ее чувства, да и то не совсем.

А на другой день маме пришлось лечь в постель. Голова и горло у нее страшно болели, руки были горячие-прегорячие, и есть она ничего не могла.

– Я бы на вашем месте, мадам, послала за доктором, – посоветовала ей миссис Вайни. – Нынче в нашей округе куча всякой заразы ходит. Старшенькая моей сестры точно так же вот простыла, а после инфекция ей в нутро пробралась, и уж два года теперь в себя не может прийти.

Мама сперва о враче не желала и слышать, но к вечеру почувствовала себя настолько хуже, что Питер был послан в деревню, где находился дом, возле ворот которого росли три дерева под названием «золотой дождь», а на самих воротах блестела начищенная медью табличка: «У. У. Форрест – доктор медицины».

У. У. Форрест – доктор медицины моментально отправился на вызов и по дороге вел оживленный и содержательный разговор с Питером, которому показался не только очаровательным, но и редкостно здравомыслящим человеком. Его интересовала не всякая там занудная ерунда, а действительно важные вещи, и в пути они обсуждали железные дороги и кроликов.

Маме доктор поставил диагноз: грипп.

Выйдя из ее комнаты, он обратился в прихожей к Бобби:

– Ну, леди самая серьезная, полагаю, у вас нет возражений побыть здесь старшей медсестрой?

– Разумеется, – подтвердила она.

– Тогда позвольте мне дать вам кое-какие рекомендации. Маме нужно тепло, поэтому не давайте огню в камине погаснуть. Приготовьте ей крепкий горячий бульон, чтобы сразу ей дать его, как только у нее снизится температура. Пока же ей можно давать виноград, бульон послабее, содовую воду и молоко. Неплохо бы и немного бренди, только дешевое не покупайте, потому что оно опасней отравы.

Бобби со свойственной ей обстоятельностью попросила доктора все это записать и, когда он ушел, показала рекомендации маме. Она прочитала и засмеялась совсем не тем звонким веселым смехом, который привыкла Бобби слышать у мамы, а каким-то чужим, очень тихим и хриплым.

– Глупости, – глухо проговорила она, откинувшись на подушку, и глаза у нее блестели, как две огромные бусины. – Я не могу позволить себе всю эту совершенно излишнюю ерунду. Пусть миссис Вайни попросту сварит два фунта бараньей шеи. Мясо вам на обед пойдет, а я смогу съесть бульон. А сейчас, моя милая, принеси попить и оботри, пожалуйста, влажной губкой мне руки.

Бобби немедленно выполнила и то и другое и, когда маме стало немножечко легче, спустилась к сестре и брату и начала им рассказывать, что посоветовал доктор и что ответила мама, и щеки ее при этом пылали, губы были поджаты, а глаза блестели почти так же сильно, как мамины.

– И теперь, – продолжала она, – только мы с вами можем решить, как поступим дальше. У меня есть шиллинг на баранину.

– Да обойдемся мы запросто без этой дурацкой баранины, – заявил Питер. – Хлеба и молока совершенно достаточно для поддержания жизненных сил организма. Вот на необитаемом острове люди вообще на совершеннейшей ерунде выживали.

– Правильно, – согласилась Бобби и попросила миссис Вайни сходить в деревню, чтобы приобрести там на шиллинг как можно больше бренди, содовой воды и говяжьего бульона.

– А вот больше у нас все равно ни на что денег нет, даже если мы вовсе ничего есть не будем, – сказала Филлис.

– Да, – подтвердила Бобби. – Сэкономить нам больше не на чем. Значит, надо найти какой-нибудь другой способ. Давайте-ка изо всех сил подумаем.

И они сперва начали думать, а потом делиться друг с другом своими мыслями. А когда Бобби опять отправилась подежурить возле мамы на случай, чтобы быть рядом, если ей что-то понадобится, Питер и Филлис, оставшиеся внизу, посвятили себя очень важному делу с участием белой простыни, ножниц, кисточки и банки черного брунсвикского лака, который миссис Вайни применяла обычно для подновления каминных решеток. С первой попытки они не смогли воплотить задуманное, а для второй им понадобилась еще одна простыня, и, вынимая ее из шкафа, они не задумались, что постельное белье тоже стоит немалых денег. Им тогда было просто не до того, потому что они осуществляли потрясающую… Впрочем, о том, какая идея их осенила, речь пойдет несколько позже.

Кровать Бобби перетащили в мамину комнату. Несколько раз в течение ночи она поднималась. То надо было подбросить уголь в камин, то напоить маму молоком с содовой. Мама часто что-то произносила, но это были бессвязные речи, и обращалась она не к Бобби, а словно к кому-то невидимому. Однажды она открыла глаза и начала громко звать:

– Мама! Мама!

Бобби, конечно, сразу же поняла, что это она зовет их бабушку, что совершенно бессмысленно, ибо бабушка их давно умерла.

К утру жар у мамы немного понизился, и она, очнувшись, позвала дочь. Выскочив из кровати, Бобби к ней подбежала.

– Наверное, я очень долго спала, – сказала она. – Воображаю, как ты устала, мой бедный утеночек. Мне очень жаль, что я доставляю тебе так много хлопот.

– Хлопот! – Бобби не удержалась и всхлипнула.

– Нет уж, плакать тебе совершенно не надо. Через день, в крайнем случае, через два я буду в полном порядке, – заверила мама.

– Конечно, – кивнула Бобби и даже смогла заставить себя улыбнуться.

Тому, кто привык спать десять часов подряд, весьма нелегко вскакивать несколько раз за ночь с кровати к больному. И пусть он даже сразу же после этого вновь засыпает, наутро начнет ощущать себя так, словно и вовсе не смыкал глаз. Бобби почти ничего не соображала, глаза у нее были красные и болели, однако, собравшись с силами, она прибралась в комнате и навела там к приходу доктора полный порядок.

Доктор явился к ним в половине десятого.

– Ну, маленькая медсестра, все в порядке? Тебе удалось добыть бренди? – полюбопытствовал он, едва только она впустила его во входную дверь.

– Удалось, – отвечала Бобби. – В маленькой плоской бутылочке.

– А вот винограда и говяжьего бульона что-то не вижу, – осуждающе произнес он.

– Виноград вы увидите завтра, – твердо проговорила Бобби. – А говядина для бульона уже томится в духовке.

– Откуда ты знаешь, что именно так нужно делать бульон? – удивился доктор.

– Помню, как делала мама, когда у Фил была «свинка».

– Молодец, – похвалил ее доктор. – Теперь пускай ваша служанка подежурит в комнате с мамой, а ты хорошенько позавтракай, потом сразу же отправляйся в кровать и поспи до обеда. Нам нельзя, чтобы старшая медсестра заболела.

Это и впрямь был очаровательный и здравомыслящий доктор.

Когда в девять пятнадцать утра поезд вылетел из туннеля и в вагоне первого класса пожилой джентльмен опустил газету, чтобы поприветствовать трех детей на заборе, их оказалось не трое, а всего лишь один, а именно – Питер.

И Питер не сидел, как обычно, на заборе, а стоял перед ним, приняв весьма эффектную и выразительную позу, словно служащий зоопарка, представляющий посетителям какое-нибудь редкое животное, или священник в воскресной школе, который, водя указкой по картинке из волшебного фонаря, объясняет детям изображенный на ней библейский сюжет.

Питер водил и тыкал, но не указкой, а пальцем в крепко прибитую гвоздями к забору большую белую простыню, на которой чернели огромные буквы. Некоторые из них расплылись, потому что Филлис переусердствовала с черным лаком, но все-таки надпись было легко прочесть, и она призывала: «Смотрите на станции».

И многие вскоре стали смотреть на станции, однако не обнаружили там ничего примечательного. И старый джентльмен выглянул из вагона и в свою очередь увидал лишь гравий подсвеченной солнцем платформы да желтофиоли и незабудки на станционных клумбах. Паровоз уже запыхтел, выражая намерение устремиться в дальнейший путь, когда перед старым джентльменом остановилась, пыхтя от быстрого бега, Филлис.

– Ой! – выдохнула она. – Я боялась, что вас уже не застану. Шнурки у меня постоянно развязывались. Я даже два раза на них наступала и падала. Вот. Возьмите.

Она сунула ему в руку теплый влажный конверт, и миг спустя поезд тронулся.

Старый джентльмен, опустившись в кресло, открыл конверт. И вот что он прочитал:

«Дорогой мистер. Мы Не Знаем Вашего имени!

Мама больна. И доктор сказал, что мы должны ей давать много разных вещей, которые будут в конце письма. Но она говорит, что мы не можем это себе позволить и должны купить для себя баранину, а она съест от нее бульон. Мы никого, кроме вас, здесь не знаем. Потому что папы нет, и адреса его у нас тоже нет. Папа Вам заплатит. А если он вдруг потерял все свои деньги или еще что-нибудь, Питер заплатит Вам, когда вырастет. В этом мы можем поклясться Вам честью.

Расписка за все вещи, которые нужны маме. Подписываю: Питер.

Посылку, пожалуйста, передайте начальнику станции, потому что мы не знаем, каким поездом Вы вернетесь. Скажите, что это для Питера, которому жаль насчет угля, и начальник станции все поймет правильно.

Роберта, Филлис и Питер».

Далее следовал список продуктов, рекомендованных доктором.

По мере его изучения брови у старого джентльмена поднимались все выше на лоб. Снова перечитав весь перечень, он слегка улыбнулся. А потом прочитал еще раз. И, наконец, отправив письмо в карман, вернулся к чтению «Таймса».

Стук в заднюю дверь раздался примерно в шесть вечера. Трое детей стремглав устремились к ней и открыли. На пороге стоял тот самый носильщик, который столько всего интересного рассказал им про поезда и железную дорогу. Войдя на кухню, он опустил на плиточный пол корзину с крышкой.

– Старый джентльмен срочно просил доставить ее непосредственно к вам, – объяснил носильщик.

– Спасибо большое, – поблагодарил его Питер и, так как носильщик замешкался, словно бы ожидая чего-то, быстро добавил: – Мне очень жаль, что я в данный момент не располагаю двумя пенсами и не могу вам их дать, как это обычно делает папа, но…

– Ох, и зря ж ты сказал про это, – с обидой его перебил носильщик. – У меня-то и в голове даже не было никаких двух пенсов. А намерен я был сказать еще, что сочувствую. Жаль мне очень, что мама у вас не в порядке. И с пожеланием, чтобы ей чуток получшало, принес я ей роз-эглантерий. Уж очень они хороши на запах. А ты про два пенса, – с укором добавил он, вынимая из шляпы букетик мелких, но очень душистых розочек.

– Прямо как фокусник, – позже отметила Филлис.

– Большое спасибо вам! – прямо тогда же воскликнул Питер. – И извините меня, пожалуйста, за два пенса.

– Без обид, – уходя, отозвался носильщик, но было видно, что он значительно покривил душой.

Оставшись одни, дети тут же открыли корзинку. Сверху лежала солома, под ней оказались стружки, а под ними уже – во множестве все, что им требовалось, и еще много того, чего они даже и не просили: персики, портвейн, два цыпленка, картонная коробка с розами на длинных стеблях, высокая узкая бутылка лавандовой воды и три толстых флакончика потолще с одеколонами. А подо всем этим великолепием лежала записка:

«Дорогие Роберта, Филлис и Питер!

Вот все, что вам было нужно. Ваша мама, конечно, захочет узнать, откуда вы это взяли? Ответьте ей, что получили посылку от друга, который узнал, что она больна. А вот когда она выздоровеет, вы обязательно ей должны сказать правду. И если она вам ответит, что вам не следовало ничего просить, скажите, что, по моему мнению, вы поступили совершенно правильно, и я надеюсь, она не слишком на меня сердится за то, что я позволил доставить себе удовольствие».

Далее следовала подпись: «Г. П.». И еще какие-то завитушки, которые детям не удалось разобрать.

– Я полагаю, мы были правы, – сказала Филлис.

– Правы? Конечно, мы были правы, – сказала Бобби.

– И все же, – засунул руки в карманы брюк Питер, – мне бы совсем не хотелось сейчас рассказывать это маме.

– А нам и не надо, пока она не поправится, – вспомнила Бобби, что посоветовал старый джентльмен. – А когда поправится, мы будем так рады, что даже не обратим внимания, если даже она нас станет ругать. Вы только взгляните на эти розы! Мама должна их увидеть.

– И от носильщика тоже, – именно этот букет сейчас шумно нюхала Филлис. – Не забудь его, Бобби.

– Да как я могу! – воскликнула та. – Тем более мама недавно рассказывала, что, когда была маленькая, у них дома именно из таких роз состояла живая изгородь.

Глава четвертая. Паровозный заяц

Остатки второй простыни и черного лака пришлись очень кстати для изготовления нового плаката, содержащего следующую информацию:

«Она уже почти выздоровела!

Спасибо!»

Плакат был обнародован Зеленому Дракону приблизительно через две недели после прибытия замечательной корзины. Старый джентльмен, прочитав его, радостно помахал в ответ. И когда он вместе с Зеленым Драконом скрылся из виду, детям стало совершенно ясно: настал момент признаваться маме во всем, что они проделали за время ее болезни. И теперь, когда это уже нельзя было отложить, задача перестала казаться им такой легкой, как раньше. Но все равно они чувствовали себя обязанными поставить ее в известность. И они поставили. Мама страшно на них рассердилась. Вообще-то с ней редко такое происходило, однако сейчас она была так сердита, как ни разу еще на их памяти. Это было ужасно. И стало еще ужаснее, когда она неожиданно начала плакать. А плач, по моим наблюдениям, столь же заразен, как «свинка» или коклюш, и дети тут же его подхватили, причем в очень острой форме.

Мама сумела остановиться первой. Она вытерла глаза и сказала:

– Простите меня, мои милые. Не надо мне было на вас так сердиться. Уверена, что вы даже причины не поняли.

– Мы ведь совсем не хотели вести себя плохо, мама! – воскликнула сквозь рыдания Бобби, в то время как Питер и Филлис аккомпанировали ей громким пошмыгиванием носов.

– Теперь внимательно меня выслушайте, – продолжила мама. – Совершенно правда, что мы бедны, но у нас есть достаточно средств на жизнь, и вы не должны трезвонить на всю округу о состоянии наших дел. Это плохо. А еще хуже – выпрашивать что-либо у незнакомцев. Вам никогда, понимаете, никогда и ни под каким видом не следует так поступать. Надеюсь, отныне вы это запомните.

Дети ее дружно обняли и, потираясь заплаканными щеками о ее щеки, пообещали запомнить.

– А вашему старому джентльмену я отправлю письмо, – снова заговорила мама. – В котором скажу, что не одобряю… нет, конечно же, не его. Его я как раз поблагодарю за проявленную доброту. Это вашего поведения я, мои милые, не одобряю, а не старого джентльмена, который как раз проявил просто редкостную отзывчивость. Словом, я напишу ему, вы отнесете письмо начальнику станции для передачи старому джентльмену, и больше мы к этому возвращаться не будем.

Когда дети уже остались одни, Бобби произнесла с восхищением:

– Правда, ведь у нас потрясающая мама! Ни один больше взрослый на свете не попросил бы прощения у детей за то, что на них рассердился.

– Да, – кивнул Питер, – она потрясающая, но когда сердится, это ужас.

– Она становится как карающий и яркий меч из ирландской песни, – сказала Филлис. – Если бы мне не стало так страшно, я бы ею любовалась. Она ведь такая красивая в ярости.

Мама дала им письмо, и они отнесли его начальнику станции.

– А мне вроде помнится, вы говорили, у вас есть друзья только в Лондоне, – несколько озадачился он.

– Ну, мы с тех пор вот с ним познакомились, – объяснил Питер.

– И он что же, живет где-то рядом? – спросил начальник.

– Не знаю, – покачал головой Питер. – У нас с ним исключительно железнодорожное знакомство.

Начальник станции удалился в свое святилище за окошком билетной кассы, а дети направились в помещение для носильщиков и там вдоволь наговорились со своим другом, у которого почерпнули несколько важных сведений. Во-первых, что его зовут Перкс. Во-вторых, что у него есть жена и много детей. В-третьих, что лампы паровоза называются головными прожекторами, а те, которые светятся позади состава, – хвостовыми фонарями.

– И это мне только доказывает, что поезда в действительности совсем и не поезда, а замаскированные драконы, – прошептала Филлис, а после полюбопытствовала, похожи ли паровозы один на другой.

– Похожи? – переспросил носильщик по имени Перкс. – Что ты, моя дорогая юная мисс. В них меж собою сходства не больше, чем в нас с тобой. Вот видела, пробежал в одиночестве мимо нас малютка такой без тендера. Он называется бак и сейчас пошел маневрировать на другую сторону Мейдбриджа. Ну, будем, к примеру, считать, будто он ты и есть, маленькая мисс. А есть вот такие бодрые паровозы, большие и сильные, и с каждой у них стороны по три колеса, скрепленные тягами. Ну, так вот эти будто бы я. А паровозы с основных линий пусть будут нашим молодым джентльменом, когда, конечно, он подрастет и обставит у себя в школе всех остальных на спортивных соревнованиях. Эти вот, с основных линий-то, мало того что ребята сильные, так еще и бегут во всю прыть. Один из них и таскает поезд в девять пятнадцать.

– Зеленого Дракона! – воскликнула Филлис.

– Мы-то здесь меж собой его больше улиткой кличем, – поделился носильщик по имени Перкс. – Потому как он чаще других поездов здесь у нас припоздняется.

– Но паровоз-то зеленый, – заспорила Филлис. – Какая ж это улитка?

– Так ведь оно дело такое, улитки тоже в определенное время года зеленые, – ничуть не смутило ее замечание Перкса.

И по дороге домой, торопясь к обеду, дети сошлись во мнении, что обрели в лице Перкса замечательную компанию.

А на другой день Бобби исполнилось двенадцать лет. После обеда ей хоть и мягко, но беспрекословно велели не путаться под ногами вплоть до пятичасового чая.

– Ты не должна видеть то, что мы собираемся сделать, пока мы это не сделали, но потом это будет роскошный сюрприз, – объяснила ей Филлис.

И Бобби, всеми покинутая, направилась в сад. Она старалась, как только могла, испытывать благодарность, но все-таки предпочла бы весело провести время со всеми, а не слоняться часть собственного дня рождения в одиночестве, пусть даже ей там и готовят великолепный сюрприз.

Но в одиночестве у нее появилось время подумать, и она начала обдумывать то, что сказала однажды мама во время болезни, когда у нее были такие горячие руки и так блестели глаза.

А сказала она тогда вот что:

– Воображаю, какой нам выставит счет этот доктор!

И сейчас, нарезая круги по саду среди еще не зацветших роз, кустов сирени, жасмина и американской смородины, Бобби снова и снова мысленно повторяла мамину фразу, и чем больше она о ней думала, тем она меньше ей нравилась.

А потом Бобби вдруг приняла решение, которое побудило ее открыть боковую дверь в садовой стене и вскарабкаться по крутому полю к дороге, тянувшейся вдоль канала. И Бобби пошла вдоль него, пока не поравнялась с мостом, который вел к деревне. Здесь она в ожидании и остановилась. Как же было приятно облокотиться о разогретые ярким солнцем каменные перила моста, любуясь на отливающие лазурью воды канала! До того как они переехали в Дом-с-тремя-трубами, Бобби видела только лондонский Ридженс-канал. Но в нем вода была неприятно-грязного цвета, как, впрочем, и в Темзе, которой, по мнению Бобби, совсем бы не помешало умыть лицо.

Этот красивый канал дети, вполне вероятно, могли полюбить не меньше железной дороги, но железную дорогу они, во-первых, обнаружили первой, в первое же свое утро здесь, когда и дом, и земли, его окружавшие, и болота, и камни – все было для них еще внове, и о канале они еще попросту не имели понятия. А во-вторых, на железной дороге к ним сразу же отнеслись по-доброму и начальник станции, и носильщик, и старый джентльмен, всегда им махавший из поезда, а люди с канала были какими угодно, но только не добрыми.

Люди с канала – это, конечно же, барочники, направлявшие вверх или вниз по нему грузные неповоротливые баржи. Иногда они запрягали в них старых лошадей и шли рядом с ними по берегу, пока те, выбиваясь из сил, тянули за канаты тяжелое судно.

Питер однажды встретил такого барочника и спросил у него, сколько времени. Барочник с яростной бранью велел ему убираться с дороги, и Питер послушно исполнил приказ, даже не догадавшись ему заявить, что имеет такое же право на эту дорогу, как он. Достойный ответ грубияну пришел ему в голову только позже.

А еще одна неприятность произошла здесь с детьми, когда они вознамерились порыбачить в канале. Завидя их с удочками, какой-то мальчишка на барже начал метать в них куски угля, один из которых пришелся Филлис по шее, когда она, наклонившись, завязывала шнурки. Эффект был не слишком болезненным, но рыбу ловить после этого ей совсем расхотелось.

Впрочем, сейчас Бобби чувствовала себя в совершеннейшей безопасности и с удовольствием любовалась с моста на канал, зная, что, если какому-нибудь еще мальчишке вздумается затеять обстрел углем, ее надежно защитит каменный парапет. Впрочем, стоять ей пришлось здесь недолго. Вскоре послышался стук колес, ради которого она и предприняла это маленькое путешествие.

Колеса принадлежали двухместному экипажу, владельцем которого был, конечно же, доктор.

Заставив лошадь остановиться, он крикнул:

– Привет, старшая медсестра! Тебя куда-нибудь подвезти?

– Мне было нужно увидеться с вами, – ответила Бобби.

– Надеюсь, маме не хуже? – пролегла у него меж бровей тревожная складка.

– Н-нет, но…

– Ну-ка, запрыгивай внутрь и поехали покатаемся, – распорядился доктор.

После того как Бобби уселась в коляску, гнедую лошадь заставили развернуться. Это определенно ей не понравилось, потому что она уже вся была в предвкушении пятичасового чая, а вернее, пятичасового овса, который теперь от нее отдалялся.

– Как здорово! – воскликнула Бобби, когда коляска понеслась вдоль канала.

– Отсюда бы можно запросто засветить камешком в любую из ваших трех труб! – азартно блеснули глаза у доктора, когда они пролетали мимо их дома.

– Но чтобы попасть, нужно быть очень метким, – заметила Бобби.

– А может, я именно меткий и есть, – усмехнулся доктор. – Ну так зачем я тебе понадобился?

Она в смущении принялась ковырять какой-то крючок на внутренней обшивке экипажа.

– Давай же, выкладывай, – поторопил ее доктор.

– Видите ли, это довольно трудно выложить из-за того, что мама велела, – с усилием проговорила она.

– А что именно мама велела? – переспросил он.

– Не трезвонить по всей округе о том, что мы бедные, – пояснила она. – Но вы ведь не вся округа.

– Точно не вся, – с ободряющим видом подтвердил доктор. – Так что валяй преспокойно дальше.

– Ну, я знаю, что доктора слишком мно… Ну, то есть услуги их стоят дорого, – начала она. – А миссис Вайни вот говорит, лечение ей обходится всего за два пенса в неделю, потому что она член клуба.

– И? – вопросительно глянул доктор на Бобби.

– Видите ли, она перед этим еще сказала, какой вы хороший доктор. А я удивилась, что она может себе позволить у вас лечиться. Она ведь гораздо беднее, чем мы. Я бывала у нее дома и знаю. Вот тогда-то она мне и объяснила про клуб. И мне пришло в голову. Ну, чтобы мама не беспокоилась… Ой… В общем, не можем ли мы тоже быть членами клуба, как миссис Вайни?

Доктор молчал. Он был тоже совсем небогат и страшно обрадовался, когда Дом-с-тремя-трубами обрел новых жильцов, которые стали его пациентами. Поэтому сильно подозреваю, что, выслушав Бобби, он испытал весьма сложное чувство.

– Вы на меня не сердитесь? – очень тихо спросила она.

– Сержусь? – встрепенулся он. – Да как я могу сердиться на столь разумное маленькое создание! Значит, так: прочь тревогу. Обещаю, что мы с твоей мамой великолепно договоримся, пусть даже для этого мне для нее будет нужно открыть новый клуб. А теперь смотри в оба: здесь начинается акведук.

– Акве… что? Я не совсем расслышала, как вы это назвали.

– Акведук, – отчетливо проговорил доктор. – Мост, сквозь который течет вода.

Дорога и впрямь поднималась к мосту над каналом. По левую ее сторону высился каменистый обрыв, склоны которого поросли деревьями и кустарником. С него-то вода и перебегала на специально построенный для нее мост. Огромный арочный мост, пересекавший долину.

Совершенно завороженная этой картиной, Бобби шумно вздохнула.

– Прямо как на картинке из «Истории Рима».

– Ну да, – кивнул доктор. – Очень похоже. Древние римляне были просто помешаны на акведуках. Это ведь потрясающий образец инженерной мысли.

– А я думала, инженеры делают паровозы, – удивилась Бобби.

– Инженеры делают все, что угодно, – принялся объяснять ей доктор. – Дороги. Мосты. Туннели. И даже фортификации. Ну, нам с тобой пора возвращаться. И пусть больше тебя не волнуют счета от доктора. Иначе еще заболеешь. Вот тогда я действительно выпишу тебе счет длиной в акведук, – усмехнувшись, добавил он.

Доктор высадил ее на вершине поля, сбегавшего прямиком к Дому-с-тремя-трубами, и, спешно спускаясь вниз, она была далека от мысли, что поступила как-то неправильно, пусть даже мама считает совсем по-другому.

Бобби, наоборот, как, наверное, никогда еще в жизни была совершенно уверена в собственной правоте, и на подходе к дому все внутри у нее ликовало.

У задней двери ее повстречали Филлис и Питер, чистые и аккуратные до потери естественности. У Филлис даже алел в волосах свежий бант. Бобби кинулась спешно тоже себя приводить в порядок и к моменту, когда прозвенел колокольчик, успешно справилась с этим, тщательно под конец причесавшись и повязав волосы голубой лентой.

– Ну вот, – сказала ей Филлис. – Колокольчик тебе сообщил, что сюрприз готов. Теперь дождись, когда он опять зазвонит, и можешь входить в столовую.

И Бобби начала ждать. «Динь-динь» – наконец сказал ей маленький колокольчик, и она, немного смущаясь, вошла в столовую, за порогом которой ее окружил мир яркого света, цветов и пения. Мама, Питер и Филлис стояли в ряд у дальнего конца стола. Ставни были затворены, зато на столе сияли двенадцать ярких свечей, по одной на каждый прожитый Бобби год в этом мире. Стол устилал ковер из цветов. Около места Бобби, в центре толстенного венка из незабудок, лежали манящие свертки с подарками. А мама, Питер и Филлис пели на мелодию «Песни Святого Патрика» слова, сочиненные мамой в честь дня рождения Бобби. Она каждый ее день рождения сочиняла что-то на эту мелодию, начиная с того момента, когда ей сравнялось четыре года. Филлис тогда была еще несмышленым младенцем, а Бобби вот заучила мамины стихи, что стало очень приятным сюрпризом для папы. Сейчас она вдруг подумала: «Интересно, а мама-то помнит о тех своих давних словах?» Потому что сама-то Бобби прекрасно их помнила. И слова эти были такие:

Уж четыре года мне —

Лучший возраст на земле.

Старше стать я не хочу,

Только цифрами верчу.

Три плюс раз иль раз плюс три —

Мама, Питер, Филлис, ты…

Вас ужасно люблю я, —

Вот такая дочь твоя.

Три плюс раз – любовь твоя:

Мама, Питер, Филлис, я.

Это выучила я,

Поцелуй теперь меня!

А теперь мама, Филлис и Питер пели:

Прочь невзгоды, прочь печаль!

Мы с тобою, так и знай.

Бобби, гнусным силам тьмы

Не достать таких, как мы.

Вот двенадцать уже ей —

Свет двенадцати свечей

Освещает общий праздник

Самой лучшей из семей.

Мы подарки дарим ей.

Песня, лейся веселей!

Пусть сопутствует удача

На пути всей жизни ей!

Солнце, на небе сияй,

Нашу Бобби обожай

И счастливой ей судьбы

Вместе с нами пожелай.

Допев, они грянули:

– Троекратное «ура» нашей Бобби!

И они очень громко крикнули хором трижды «ура».

Бобби почувствовала, будто сейчас заплачет. Ну, вы же знаете ощущение, когда вам внезапно сдавливает переносицу, а веки одновременно покалывает. Но Бобби не дали заплакать, потому что она потонула в дружных объятиях и поцелуях мамы, Филлис и Питера. А потом мама сказала:

– Ну, разверни же подарки.

Подарки ей очень понравились. Зелено-красную подушечку для иголок Филлис сделала по секрету от Бобби совершенно самостоятельно. А уж мамина брошка из серебра в форме лютика была вовсе чудом. Бобби уже много лет восхищалась ею и даже представить себе не могла, что она когда-нибудь может стать ее собственной. И миссис Вайни не подкачала. Один из свертков был от нее, и в нем обнаружились две голубые стеклянные вазочки для цветов, которые однажды так восхитили Бобби в витрине деревенского магазина. И еще к каждому из подарков прилагалось по открытке с красивыми картинками и замечательными пожеланиями.

Увенчав темно-русую голову Бобби короной из незабудок, мама воскликнула:

– Посмотри на стол!

И Бобби увидела на столе сияющий белой глазурью пирог с надписью, выполненной розовыми конфетами: «Дорогая Бобби». А рядом расположились джем и свежие булочки. Но больше всего остального ее восхитило, что стол устилали цветы. Чайный поднос окружен был желтофиолями. Вокруг каждой тарелки тянулось кольцо незабудок. Пирог красовался в венке из сирени. А самую середину стола занимал весьма необычный рисунок, сделанный из цветов сирени, желтофиоли и «золотого дождя».

– Это же карта! Карта железной дороги! – принялся объяснять ей Питер. – Линии из сирени – рельсы. Коричневой желтофиолью обозначена станция. А «золотой дождь» – это поезд. Вот сигнальные будки и дорога к станции, – указал он на другую часть цветочной карты. – Три красные маргаритки – это мы с вами машем старому джентльмену. А вот и он сам, – ткнул Питер пальцем в анютину глазку, торчащую из «золотого дождя».

– Вот наши три трубы, мы их сделали из лиловых примул, – подхватила Филлис. – А маленький зеленый бутончик – это мама, когда мы опаздываем к чаю и она высматривает нас на улице. Сделать карту придумал Питер, цветы мы добыли на станции, и нам показалось, что ты будешь довольна.

– А вот тебе мой подарок! – И Питер вдруг плюхнул на стол обожаемый свой паровозик, тендер которого, выложенный чистейшей белой бумагой, был полон конфет.

– О, Питер, – в совершеннейшем потрясении от такой неслыханной щедрости проговорила Бобби. – Ты даришь мне свой паровозик? Но он же тебе самому так нравится.

– Не паровозик, а только конфеты, – поторопился внести ясность он.

И у Бобби как-то не получилось при этих его словах удержать на лице то же самое выражение. Дело тут было даже не в паровозике. Просто ее ужасно растрогало благородство Питера, а теперь она поняла, что сглупила и, наверное, показалась всем слишком жадной, раз рассчитывала кроме конфет и на сам паровозик. Потому-то лицо ее и утратило прежнее выражение, и Питер это заметил. Он колебался всего лишь минуту, а потом выражение изменилось и на его лице, и он внес поправку:

– Я просто имел в виду, что не весь паровозик, но, если хочешь, дарю тебе половину.

– Ну, ты кремень! – потрясло его мужество Бобби. – Это же дивный подарок!

Больше она ничего ему не сказала, однако подумала: «Питер сейчас проявил благородство и щедрость. Уверена, он совершенно не собирался мне свой паровозик дарить. Поэтому я сейчас выберу ту половину, которая сломана, потом ее починю, и она станет моим подарком на его день рождения».

– Мама, по-моему, мне пора нарезать пирог, – произнесла она вслух, и началось праздничное чаепитие.

Это был замечательный день рождения! После чая они затеяли игры, и мама, как прежде, в каждой из них принимала участие. В любой, которую они выбирали, и самой первой были, конечно же, жмурки, в процессе которых корона из незабудок скособочилась Бобби на одно ухо, где и осталась. А потом, когда время уже приближалось к ночи и надо быть чуть-чуть успокоиться, мама им прочитала великолепную новую сказку.

– Ты сегодня не станешь работать допоздна, мама? – спросила Бобби, когда они все ей желали спокойной ночи.

Мама сказала, что только напишет быстренько папе и сразу ляжет.

Но, когда Бобби чуть позже, почувствовав себя неуютно из-за ночной разлуки с подарками, прокралась вниз забрать их с собой, оказалось, что мама не пишет папе, а неподвижно сидит, уронив руки на стол, а на руки – голову. И, по-моему, Бобби была совершенно права, когда, проскользнув бесшумно к себе, подумала: «Ей не хочется мне показывать, что она несчастна, и я не должна ее видеть такой». На сей грустной ноте и завершился этот веселый праздник.

Ближайшим же утром Бобби стала искать возможность тайно отремонтировать паровозик Питера, и она ей представилась еще день спустя. Мама собралась ехать в ближайший город. Она туда часто ездила за покупками и на почту, с которой, наверное, и отправляла письма папе, так как ни детям, ни миссис Вайни ни разу этого не доверила, да и сама никогда не ходила в деревню. На сей раз мама брала с собой в город детей. Бобби тщетно пыталась изобрести убедительную причину, чтобы не ехать, но на ум ей не приходило ничего путного. И вот, когда она уже почти сложила оружие, платье ее неожиданно зацепилось за гвоздь возле кухонной двери, и на юбке спереди образовалась солидных размеров дыра. Особо замечу, что Бобби ни в коей мере этому происшествию не способствовала, и оно может быть с полной определенностью отнесено к разряду непреднамеренных. Бобби все очень сочувствовали, однако времени ждать, пока она переоденется, уже не было. Они и так едва успевали на поезд.

Едва проводив их, Бобби надела свое повседневное платье и отправилась на железную дорогу. Минуя станцию, она прошла вдоль путей до конца платформы, где стоял большой цилиндрический бак с водой, от которого тянулся длинный и вялый кожаный шланг, напоминающий хобот слона, и где находил себе временное пристанище паровоз, когда вагоны выстраивались вдоль перрона. Бобби, крепко зажав под мышкой завернутый в коричневую бумагу игрушечный паровозик, спряталась за кустами, росшими по другую сторону от путей, и стала ждать.

Когда подошел поезд, она, покинув свое укрытие, пересекла путь и остановилась возле паровоза. Она никогда еще от него не стояла так близко, и он оказался куда массивней и больше, чем ей представлялось с более дальнего расстояния. Он сурово взирал на нее своими жесткими металлическими углами, и она вдруг себя ощутила мягкой и крохотной. «Именно так, наверное, себя чувствуют червяки шелкопряда», – пронеслось у нее в голове.

Машинист с кочегаром ее не видели. Высунувшись из окна с другой стороны кабины, они увлеченно рассказывали носильщику волнующую историю про собаку и баранью ногу.

– Будьте добры, – попыталась привлечь к себе их внимание Бобби, но паровоз в это время так громко выпустил пар, что они ее не услышали. – Будьте любезны, мистер инженер, – повторила она погромче, но паровоз снова заговорил еще громче, лишая тонкий ее голосок малейшего шанса достигнуть ушей машиниста и кочегара.

И она поняла: ей осталось только одно – забраться в кабину и легонько подергать их за одежду. К кабине снизу вздымалась лесенка, но даже самая нижняя ее ступенька была для Бобби слишком высокой, и, чтобы начать подъем, ей пришлось сперва упереться в нее коленом. Уже возле самой кабины она споткнулась и влетела в нее кубарем, приземлившись коленями на высыпавшуюся из тендера кучу угля. То есть ее появление было не слишком тихим. Но так как этот паровоз, подобно своим собратьям, производил куда больше шума, чем требовалось, то кочегар с машинистом вновь ничего не услышали, и машинист, как раз в тот момент, когда она приземлилась, взялся за пусковой рычаг. Паровоз дернулся и поехал. Не очень быстро пока для своих возможностей, но слишком быстро для Бобби, которая, несмотря на то что уже сумела подняться на ноги, не решалась из него выпрыгнуть.

Она содрогнулась от множества вмиг посетивших ее опасений. Ведь ей было известно, что есть поезда-экспрессы, которые могут без остановки нестись многие сотни миль. Вдруг она именно на одном из таких и едет? Когда же теперь ей удастся попасть домой? И как вообще она это сможет сделать? Денег-то у нее на обратную дорогу совершенно нет. Да и сейчас она не имеет права здесь находиться!

«Я паровозный заяц, – горя от стыда и отчаяния, заключила она. – И теперь, наверное, попаду за это в тюрьму!» А поезд тем временем, набирая ход, все быстрей и быстрей уносил ее прочь от дома.

Горе комом застряло у нее в горле и мешало ей говорить. Она уже дважды пыталась, но безуспешно. Оба мужчины стояли спинами к ней, колдуя над какими-то сооружениями, напоминавшими краны в ванной.

Набравшись решимости, Бобби вцепилась пальцами в ближайший к себе рукав. Мужчина вздрогнул и развернулся. Примерно с минуту оба в полном молчании смотрели то на нее, то друг на друга. Затем молчание было прервано восклицанием машиниста:

– Во, пар тебе в душу!

Роберта, не выдержав, разрыдалась.

А кочегар тоже сказал про пар, добавив что-то для Бобби совсем непонятное, и, как ей показалось, они были больше удивлены, чем сердиты.

– Нехорошая ты дувчонка, вот кто, – с каким-то странным акцентом проговорил кочегар.

– Наглая штучка, я бы назвал, – безо всякого акцента проговорил машинист.

Все-таки они усадили ее на металлическое сиденье, попросили больше не плакать, а объяснить, зачем ее дернуло подниматься на паровоз.

Плакать она перестала не сразу, но через какое-то время ей это все-таки удалось благодаря вдруг пришедшей в голову мысли, что Питер отдал бы наверняка оба уха за возможность оказаться на ее месте, то есть внутри настоящего паровоза, который к тому же на всех парах несется вперед. Дети уже ведь не раз мечтали найти машиниста с пылким отзывчивым сердцем, который бы согласился их покатать. И вот ведь теперь как раз эта мечта для нее воплотилась. Она вытерла слезы и громко шмыгнула носом.

– Ну, а теперь колись, – сказал кочегар. – С каким таким вопросом тебя сюда к нам принюсло?

– Пожалуйста, ой… – Бобби уже собиралась начать, но снова зашмыгала носом.

– Попытайся-ка еще раз, – подбодрил ее машинист.

И Бобби стала пытаться:

– Пожалуйста, мистер инженер. Я звала вас с путей, но вы меня не услышали. И мне просто пришлось подняться, чтобы потрогать вас за руку. Я это хотела сделать совсем легонько. Ну, так осторожно, чтобы вы просто меня увидели. А потом я упала на уголь. И мне очень жалко, если я вас испугала… Не сердитесь, пожалуйста… Пожалуйста, не сердитесь, – уже снова начав шмыгать носом, жалобно повторила она.

– Да мы не столько сердюмся, сколько нам интюресно, – с любопытством смотрел на нее кочегар. – Хочешь верь, хочешь нет, но к нам ведь сюда не каждый ведь день дувчонки падают словно бы с неба. Вот нам и охота узнать, по какой прючине.

– В том и вопрос, – поддержал его машинист. – Какая причина-то?

Тут Бобби пришлось обнаружить, что она еще не совсем покончила с плачем.

– Выше нос, приятель! – воскликнул немедленно машинист. – Не думаю, что все так уж паршиво.

– Я хотела… – вновь обрела дар речи она, сильно приободренная тем, что ее назвали «приятелем». – Я только хотела спросить, не окажетесь ли вы так добры починить мне вот это? – И, подняв с кучи угля коричневый сверток, Бобби дрожащими красными пальцами развязала бечевку.

Ноги ее овевало жаром от паровозной топки, а по плечам гулял леденящий ветер, который со свистом врывался в открытые окна кабины. Паровоз сотрясался на рельсовых стыках, дрожал и пыхтел. Когда же они влетели на мост, ей показалось, он крикнул басом ей прямо в уши.

Кочегар равномерно кидал уголь в топку.

Бобби развернула коричневую бумагу, явив взорам обоих мужчин паровозик Питера.

– Я подумала, что вы сможете это для меня починить, – с надеждой произнесла она. – Вы же ведь инженер.

– Чтоб мне лопнуть, коль в рай не попасть, – выдохнул машинист.

– Коль в рай уж попал, так не лопну, – подхватил кочегар.

После этого машинист взял в руки маленький паровозик и начал его разглядывать. Кочегар перестал кидать уголь в топку и тоже начал смотреть.

– С подобным нахальством я б уже весь ходил в серебре да в золоте, – присвистнул машинист. – Что тебя дернуло думать, будто мы станем возиться с какой-то несчастной игрушкой?

– Нет, это совсем не нахальство, с которым можно ходить в серебре да в золоте, – возразила Бобби. – Просто я знаю, что все на железной дороге добрые и хорошие и, наверное, мне не откажут. Ведь вы не откажете, правда?

Она заметила, как мужчины вполне добродушно переглянулись.

– Мое ремесло вообще-то водить паровоз, а не ремонтом его заниматься, особо ежели он такой недомерок, – потыкал машинист пальцем в игрушку Питера. – И как нам прикажешь обратно тебя возвращать льющим слезы родным и близким, чтобы от них тебе было все прощено и забыто?

– Если вы меня высадите на следующей остановке, – тихим и ровным голосом начала отвечать ему Бобби, хотя ее сердце бешено колотилось в прижатую к груди ладонь. – И одолжите мне денег на билет третьего класса, то, клянусь честью, я вам потом их верну. Я не мошенница на доверии, о которых пишут в газетах. И это чистая правда.

– Лопни мои глаза, да ты ж и взаправду юная леди! – совершенно капитулировал машинист по имени Билл. – В тебе прямо каждый дюйм говорит об этом. Уж будь спокойна, мы проследим, чтобы ты в безопасности добралась домой. А касаемо паровозика… Джим, – повернулся он к кочегару. – Не ведешь ли, случаем, ты знакомство с кем-то таким, кто в ладах с паяльником? Сдается мне, здесь, кроме этого, ничего и не нужно.

– Папа нам то же самое говорил, – радостно сообщила Бобби. – А что вот это такое?

Она указала на маленькое латунное колесо, которое в это время слегка повернул машинист.

– Инжектор, – откликнулся он.

– Ин… что? – переспросила Бобби.

– Инжектор, – повторил Билл. – С его помощью заполняют котел.

– О-о, – протянула Бобби, обещая себе запомнить, чтобы потом рассказать остальным. – Как же здесь интересно!

– А это автоматический тормоз, – польщенный ее вниманием, продолжил экскурсию Билл. – Чуть вот за эту ручечку тронешь, хоть одним пальцем, и поезд живенько остановится. Это одна из таких вещей, которые кличут в газетах силой науки.

А потом он еще показал ей два маленьких указателя, по виду напоминающих циферблат часов, один из которых определял давление пара, а другой – состояние тормозов.

К тому времени как Билл пустил в ход рукоять отключения пара, Бобби узнала и о паровозах, и об их работе массу такого, о чем раньше и представления не имела. А кочегар Джим к тому же пообещал, что брат жены его двоюродного кузена либо починит котел паровозика Питера, либо уж будет иметь дело с ним, Джимом. И еще, кроме этой удачи и множества интересных сведений, Бобби вынесла из своей поездки уверенность, что теперь они с Биллом и Джимом друзья на всю жизнь, и, без сомнения, они совершенно и навсегда ей простили незваный визит на кучу угля возле тендера.

Обменявшись взаимными заверениями в совершенном друг к другу почтении, они расстались на узловой станции Стеклпулл, где она была ими передана из рук в руки их приятелю-проводнику со встречного поезда. Там ей открылся еще один неизведанный континент под названием «комната проводника», и теперь она знала, что, если кто-то из пассажиров дернет за шнурок вызова, в этой таинственной, скрытой от посторонних взоров цитадели приходит в движение колесо, заставляющее звенеть колокольчик. Вагон очень сильно пах рыбой, и проводник объяснил, что причина в воде, которая натекла в углубления рифленого пола из множества ящиков, полных трески, камбалы, макрели, палтуса и корюшки, а подобные ящики им приходится перевозить каждый день.

Бобби вернулась домой абсолютно вовремя, и, когда к пятичасовому чаю уселась вместе со всеми за стол, голова ее просто лопалась от немыслимого количества нового, которое почерпнула она с тех пор, как рассталась утром с мамой, Филлис и Питером. Да благословен будет гвоздь, разорвавший ей платье!

– Где ты была? – накинулись на нее после чая с расспросами брат и сестра.

– Конечно, на станции, – отвечала им Бобби, ни словом пока не обмолвившись о своих приключениях.

И она стойко молчала до того самого дня и часа, когда с таинственным видом привела их на станцию прямо к прибытию транзитного поезда в три девятнадцать и гордо представила своим новым друзьям, Биллу и Джиму. Брат жены двоюродного кузена, полностью оправдав оказанное ему доверие, починил игрушечный паровозик, и он стал совершенно как новенький.

– До свидания, Билл! До свидания, Джим! – успела выкрикнуть Бобби еще до того, как крикнул свое оглушительное «до свидания» паровоз. – Я всегда буду вас любить! И брата жены двоюродного кузена, конечно, тоже!

И пока все трое шагали в гору домой, а Питер крепко прижимал к груди воскрешенный паровозик, Бобби с радостно прыгающим в груди сердцем рассказывала, как побывала зайцем на паровозе.

Глава пятая. Всем заключенным и узникам

Однажды мама уехала в Мейдбридж одна, но попросила детей встретить ее потом на станции. А так как они ужасно любили станцию, то и явились туда никак не менее чем за час до прибытия нужного поезда, даже если бы он подошел к перрону без опоздания, а это происходило с ним очень редко. Самый погожий денек со всеми его манящими прелестями вроде подсвеченных ласковым солнышком лесов, полей, рек и камней не заставил бы их хоть минутою дольше отсрочить поход на станцию. А день, заметим, выдался для июня необычайно холодный и скверный. Пронзительный ветер гонял по небу стада фиолетово-серых туч. «Они как слоны из ночных кошмаров», – сказала Филлис. Струи дождя, ледяные и острые, жалили лица. Большую часть пути к станции дети одолели бегом, а когда наконец достигли ее, дождь, припустившись с удвоенной силой, принялся косо стучаться в окна кассы и промозглого помещения с надписью «Зал ожидания».

– Прямо как в осажденном врагами замке, – заметила Филлис. – Поглядите, как стрелы врага в укрепления наши стучатся, – вспомнила она из «Робин Гуда».

– По-моему, больше напоминает гигантский садовый разбрызгиватель, – прибег к другому сравнению Питер.

Платформа, возле которой должен был остановиться мамин поезд, оказалась с подветренной стороны, и дождь заливал здесь даже под узенький козырек крыши, специально созданной как раз для защиты от дождя. Поэтому дети перебрались подальше от непогоды на другую платформу и стали ждать там.

Этот час им сулил интересные и значительные события, потому что до маминого приезда здесь должны были появиться еще целых два других поезда, которые прибывали с разных сторон.

– Может, конечно, дождик и прекратится, – сказала Бобби. – Но все равно я рада, что догадалась для мамы взять ее зонтик и плащ.

Они перешли в пустынную комнату под названием «Зал ожидания» и затеяли там игру в рекламу. Если она незнакома вам, то спешу сообщить: это практически то же самое, что шарады, только изображать и угадывать в ней надо не просто какую-нибудь любую вещь, а исключительно рекламные картинки.

Бобби, раскрыв мамин зонтик, уселась под ним с такой хитренькой рожицей, что Питер и Филлис тут же узнали Лисичку с известного рекламного плаката. Филлис хотела при помощи маминого плаща изобразить ковер-самолет из другой рекламной картинки, но плащ оказался чересчур мягким, чтобы повиснуть в воздухе твердым прямоугольником, как это свойственно настоящим коврам-самолетам, и никто ее замысла не распознал. Питер и вовсе, по общему мнению, сильно перестарался, когда, вымазав угольной пылью лицо, пауком заелозил по полу, заявив, что он – клякса с рекламы необычайно насыщенных сине-черных чернил.

Бобби уже собиралась изобразить сфинкса с рекламы какого-то деятеля, жаждавшего обогатиться организацией индивидуальных туров по реке Нил, когда резкий звонок возвестил о приходе поезда, и все трое ринулись на платформу, потому что он останавливался совсем ненадолго. В кабине паровоза сидели входящие в круг их лучших друзей Билл и Джим, с которыми они немедленно обменялись радостными приветствиями. Джим поинтересовался здоровьем игрушечного паровозика. А Бобби, не допуская с их стороны никаких возражений, вручила им промасленный сверток с большой ириской, сваренной ею совершенно самостоятельно.

Польщенный таким вниманием, Билл в ответ на ее просьбу покатать как-нибудь в скором времени Питера на паровозе благосклонно проговорил, что как следует это обдумает.

Они еще немного поговорили, а потом он вдруг крикнул:

– Два шага назад, приятели! Мы сейчас тронемся!

И поезд понесся дальше. Дети провожали взглядами его хвостовые огни до той самой поры, пока они не исчезли за поворотом, а потом, развернувшись, направились снова в пыльный зал ожидания навстречу радостям рекламной игры.

По их расчетам, от пассажиров, сошедших с отбывшего поезда, на станции к этому времени могли остаться лишь несколько человек, замешкавшихся при сдаче билетов на выходе. Платформа, однако, чернела густым пятном, являвшим собою толпу, которая упиралась в зал ожидания.

– Ой! – с воодушевлением выкрикнул Питер. – Там, наверное, что-то случилось! Бежим скорее!

Ринувшись со всех ног вперед по платформе, они уже вскоре были у цели, но ничего не смогли разглядеть, кроме плотно сгруппировавшихся по краю густой толпы отсыревших спин и локтей. Собравшиеся возбужденно что-то бубнили, из чего было ясно, что Питер прав.

– Да говорю ж, натурально сдвинутый, – произнес, как раз когда подоспели дети, массивный мужчина, похожий на фермера, чье красное, гладко выбритое лицо Питер сумел разглядеть в толпе.

– А если вы спросите мое мнение, то это клиент для полиции, – возразил молодой человек с черным портфелем.

– Скорей для больницы, – сказал еще кто-то в толпе.

Тут послышался голос начальника станции, уверенный и официальный:

– Попрошу разойтись. А этим делом позвольте уж мне заняться.

Толпа не послушалась и продолжала стоять на месте. Вдруг откуда-то спереди донеслась непонятная речь. Невидимый им человек говорил на каком-то совершенно им непонятном иностранном языке. Это был не французский, который они изучали в школе. И не немецкий (тетя Эмма знала его и время от времени с чувством затягивала песню на слова «Лорелеи» Гейне, где было что-то такое про «времена», «грехи» и «сожаления»). И это была не латынь, которой Питера в школе мучили целых четыре семестра.

Несколько утешало их то, что и остальные присутствующие не понимали ни слова.

– И чего это он там бормочет? – тяжело пробасил краснолицый фермер.

– Вроде звучит как французский, – не слишком уверенно отозвался начальник станции. – Я однажды провел целый день в Болонье, – добавил он, явно не видя разницы между французами и итальянцами, которые, собственно, и живут в этом городе, изъясняясь на итальянском.

– Нет, это не французский, – вмешался Питер.

– А какой же тогда? – осведомились сразу несколько человек из толпы.

Люди чуть расступились, а Питер, наоборот, поднажал, и ему удалось протиснуться в авангард.

– Не знаю уж, что это за язык, но точно знаю, что не французский. Уж можете мне поверить, – уверенней прежнего констатировал он.

Пробившись еще немного вперед, он смог наконец увидеть происходящее в центре толпы. Там стоял мужчина, и Питер не сомневался, что это и есть носитель неведомого языка. У него были длинные волосы, безумный взгляд и потрепанная одежда такого фасона, которого Питер ни разу в жизни и ни на ком не видел. Руки и губы у незнакомца дрожали. Увидав Питера, он снова заговорил.

– Нет, это не французский, – с еще большей уверенностью повторил Питер.

– А ты б сказанул ему все же что-нибудь по-французскому. Вдруг да поможет, – посоветовал краснолицый фермер.

– Парле ву франсэ? – послушно осведомился у незнакомца Питер.

И толпе тут же пришлось податься назад, потому что, услышав вопрос, незнакомец, сверкая безумным взором, отделился от стены, прижавшись к которой стоял все это время, кинулся к Питеру и, схватив его за руки, исторг поток слов. И, хоть Питер из них ничего не понял, звуки ему на сей раз показались знакомыми.

– Слышали? – повернулся Питер к толпе, в то время как незнакомец по-прежнему держал его за руки. – Вот это сейчас был французский, – с торжествующим видом добавил он.

– А что он сказал? – полюбопытствовали в толпе.

– Не знаю, – вынужден был признаться он.

– Ладно, – опять вмешался начальник станции. – Настоятельно прошу всех разойтись. Вы мне мешаете вникнуть в суть дела.

Несколько пассажиров, более робких или менее любопытных, чем остальные, с видимой неохотой направились восвояси. Филлис и Бобби, наоборот, сумели пробиться наконец к Питеру. Все трое проходили в школе французский. Как же им стало жалко сейчас, что они не удосужились его выучить! Питер, за неимением слов, дружески тряс головой, одновременно с огромной дружественностью потряхивая руки незнакомца и глядя на него исполненным дружелюбия взглядом. Кто-то в толпе, мешая родной английский с французским, с чудовищным произношением выкрикнул:

– Ноу компрене! (Не понимаю!) – И, застеснявшись своих бесполезных усилий, с зардевшимся от стыда лицом спешно покинул место событий.

– Отведите его, пожалуйста, в свою комнату, – прошептала начальнику станции Бобби. – На следующем поезде из Мейдбриджа приедет мама, и она может говорить по-французски.

Согласно кивнув ей, он совершенно по-доброму схватил незнакомца за руку, но тот, испугавшись резкости его жеста, вырвался и опять отступил к стене, прижавшись к которой начал, трясясь всем телом и кашляя, отпихивать от себя начальника станции.

– Не надо! – остановила его попытки вновь ухватиться за незнакомца Бобби. – Посмотрите, как он напуган. Ему, наверное, кажется, что вы собираетесь его арестовать. Я знаю, он именно это и думает. Посмотрите, какие у него глаза!

– Ровно как у лисы, коль в капкан угодила, – подал реплику краснолицый фермер.

– Ой, дайте-ка я попробую, – предложила Бобби. – Я знаю несколько слов по-французски. Вот только бы их сейчас вспомнить.

В мгновения крайней необходимости мы иногда оказываемся способны на многое из такого, чего обычно за нами не водится. Бобби отнюдь не принадлежала к числу лучших учеников французского класса, однако, видимо, все же, сама не подозревая об этом, что-то запомнила. Иначе не объяснишь, каким образом ей сейчас удалось, поглядев в безумные и затравленные глаза незнакомца, вспомнить и даже произнести несколько относительно связных французских слов. Если точно перевести ее речь, то она прозвучала так:

– Мы ждать. Моя мама говорите по-французски. Мы… Как по-французски «добрый»? – спросила она у присутствующих.

Никто не зал, кроме Филлис, которая подсказала:

– Бонг, – добавив к действительно существующему французскому слову никогда не существовавшую в нем букву «г».

– Мы быть добрыйг для вас, – радостно сообщила Бобби.

Трудно сказать, разобрался ли совершенно смятенный мужчина в этой абракадабре. Больше похоже на правду, что он почувствовал доброту рук Бобби, одна из которых касалась его ладони, а другая – потертого рукава. И вот таким образом она осторожно его потянула в сторону внутреннего убежища начальника станции. Едва они там оказались, начальник захлопнул дверь, преградив путь толпе, которая было ринулась следом за ними. Люди еще потоптались какое-то время возле билетной кассы, с надеждой косясь на закрытую дверь, и мало-помалу стали с ворчанием расходиться.

Бобби и в комнате начальника станции продолжала одной рукой сжимать ладонь незнакомца, а другой – поглаживать его по рукаву.

– Ну и субъект, – устало выдохнул начальник станции. – И билета в наличии у него не имеется, и куда ему надо, не знает. Предпочтительнее, конечно, было бы обойтись без полиции, но, боюсь, мой долг мне велит за ней и послать.

– Ой, не надо! – хором взмолились дети.

И Бобби вдруг самым решительным образом загородила собой незнакомца от остальных, потому что заметила, что он плачет.

По совершенно невероятному стечению обстоятельств у нее оказался в кармане платок. А по еще более невероятной случайности он был даже весьма-таки чистым. Она вытащила его из кармана и украдкой от остальных передала незнакомцу.

– Подождите до маминого приезда, – тем временем убеждала начальника станции Филлис. – Она замечательно говорит по-французски. Вот вы услышите, и вам самому понравится.

– Я уверен: он не сделал ничего такого, за что его надо посылать в тюрьму! – с жаром воскликнул Питер.

– Видок у него, вообще, соответственный, – покачал головой начальник станции. – Будто совсем не имеет средств к существованию. Но я совершенно не против рассматривать ваши сомнения в его пользу, пока ваша матушка не прибудет. Вот интересно только, какой он хоть нации обязан своим появлением на свет?

Тут Питера осенила идея. Он извлек из кармана конверт, наполовину заполненный иностранными марками, и объявил остальным:

– Сейчас мы ему их покажем.

К этому времени незнакомец как раз успел осушить слезы с глаз, а Бобби, радуясь, что ее платок оказался кстати, сказала:

– Совсем неплохая идея.

Дети продемонстрировали ему итальянскую марку, указав пальцем сперва на него, потом на нее, а потом в обратном порядке, после чего при помощи высоко поднятых бровей изобразили вопрос. Мужчина, похоже, их понял и отрицательно покачал головой. Вторым номером в ход пошла ординарная синяя марка Норвегии, и он вновь покачал головой. И увидав испанскую марку – тоже, после чего потянулся сам за конвертом. Питер ему передал его, и какое-то время он рылся с сосредоточенным видом в его содержимом, а после протянул им ответ. Марка, которую он держал, была русской.

– Он русский! – проорал на всю комнату Питер. – Как тот у Киплинга в «Человеке, который был»!

Звонок возвестил о прибытии поезда из Мейдбриджа.

– Я с ним побуду, пока вы пойдете за мамой, – решительно заявила Бобби.

– А ты не боишься, юная мисс? – внимательно посмотрел на нее начальник станции.

– О, нет, – заверила Бобби, глядя одновременно на незнакомца с таким выражением, какое у нас появляется при виде собаки, в нраве которой мы еще не уверены, а потому как бы спрашиваем, не причинит ли она нам вреда.

Она улыбнулась ему. Он ей ответил вымученной улыбкой и тут же зашелся от сильного кашля. Поезд с шумом и лязгом проехал мимо окна. Начальник станции, Питер и Филлис вышли встречать его на платформу. А Бобби так и держала за руки незнакомца, пока они не вернулись с мамой.

Увидев ее, он поднялся со стула и отвесил ей церемонный поклон.

Мама заговорила с ним по-французски. Русский начал ей отвечать. Сперва неуверенно и с запинками, но вскоре речь его полилась достаточно гладко, а ответы делались с каждым разом длинней.

Детям по выражению его и маминого лица было ясно: он говорит ей о чем-то таком, что заставляет ее одновременно сердиться, сочувствовать, возмущаться и сожалеть.

– Ну, мэм, в чем тут дело-то? – весь извелся уже от неведения начальник станции.

– О-о, не волнуйтесь, – протянула мама. – Все в порядке. Это действительно русский. Он потерял билет и к тому же, боюсь, не на шутку болен. Если не возражаете, я сейчас возьму его к нам домой. Он совершенно вымотан, так что нам лучше сейчас поскорее заняться им, а я зайду к вам завтра и тогда расскажу все подробности.

– Надеюсь, вам не придется потом обнаружить, что привели домой замороженного вампира, – с опаской оглядывал иностранца начальник станции.

– О, нет, – жизнерадостно возразила мама и улыбнулась. – Совершенно убеждена, что мы берем с собой не вампира. Он очень известен в своей стране. Он пишет книги. Прекрасные книги. Некоторые из них я читала. Но мне действительно лучше вам рассказать подробности завтра.

Она вновь перешла на французский, и на лице русского вмиг отразились сперва изумление, а затем радость и благодарность. Поднявшись, он вежливо поклонился начальнику станции и крайне галантным жестом предложил маме опереться на его руку. Она так и сделала. Впрочем, всем было ясно, что это скорее не он поддерживает ее, а она его.

– Девочки, бегите домой и разведите огонь в гостиной, – распорядилась мама. – А ты, Питер, пожалуйста, поспеши-ка за доктором.

Но за доктором поспешила Бобби.

Доктор нашелся в саду, где, бросив пиджак на газон и оставшись в рубашке, полол сорняки на цветочной клумбе.

– Мне совершенно не хочется вас расстраивать, – тяжело дыша после быстрого бега, начала Бобби, – но мама привела к нам домой очень потертого русского, и, боюсь, ему тоже придется стать членом вашего клуба. А нашли мы его на станции.

– Нашли? – потянулся за пиджаком доктор. – Он что, потерялся?

– Ну да, – радостно подтвердила Бобби. – Именно это с ним и произошло. Он рассказал по-французски маме очень печальную историю своей жизни, и она просила вам передать, не окажетесь ли вы так добры, что сразу пойдете к нам, если, конечно, окажетесь дома. У него ужасный кашель. И еще он плакал.

Доктор ухмыльнулся.

– Не надо! – взмолилась Бобби. – Пожалуйста, не надо! Вы бы не улыбались, если бы сами там были. Я еще никогда не видела, чтобы мужчина плакал. Вы просто не знаете.

И доктор Форрест очень теперь сожалел о своей улыбке.

К тому времени как они добрались до Дома-с-тремя-трубами, русский уже был усажен в папино кресло и, вытянув ноги к камину, где жарко пылали дрова, прихлебывал заваренный мамой чай.

– Похоже, его организм и душа до предела измождены, – поставил диагноз доктор. – Кашель его мне не нравится, однако не нахожу ничего такого, что нельзя вылечить. Сейчас ему надо немедленно отправляться в постель, и пусть в его комнате всю ночь не гаснет камин.

– Тогда устрою его у себя, – приняла решение мама. – Это у нас единственная спальня с камином.

Там немедленно был разведен огонь, и доктор помог незнакомцу дойти до постели.

В маминой комнате стоял большой черный сундук, который никто из детей ни разу еще не видел открытым. И вот теперь, едва как следует разгорелись дрова, мама, подняв тяжелую черную крышку, достала оттуда одежду – мужскую одежду, которую развесила проветриваться возле огня. Бобби как раз принесла новую порцию дров, и ей бросилась в глаза метка на ночной рубашке. Она заглянула в сундук. Все вещи, лежавшие там, оказались тоже мужскими, и на каждой имелась та же самая метка, что на ночной рубашке. Метка с папиным именем. Значит, одежду папа с собой не взял. И эта ночная рубашка ведь совсем новая. Бобби прекрасно помнила: ее сшили как раз перед днем рождения Питера. Как же папа обходится где-то там без нее и других вещей? Бобби выскользнула из комнаты. За спиной ее щелкнул замок сундука. Ей стало ясно, что мама снова его заперла. Сердце у Бобби бешено колотилось. Почему папа не взял ничего из своих вещей? Когда мама вышла из комнаты, она крепко ее обняла за талию и прошептала:

– Мама, а папа… он не умер?

– Милая, нет. Откуда такие кошмарные мысли?

– Сама не знаю, – пролепетала Бобби, очень сердясь на себя. Она ведь сейчас едва не нарушила твердо принятое решение не замечать ничего из того, что мама не хочет, чтобы они замечали.

Мама торопливо ее обняла.

– Папа вполне был здоров, когда я последний раз получила от него весточку, – сообщила она. – И он обязательно к нам вернется. Так что не надо себе напридумывать всяких ужасов.

Позже, когда русский гость уже был устроен со всеми удобствами на ночь, мама направилась в комнату к девочкам.

Она собиралась там ночевать на кровати Филлис, для Филлис же расстелили матрас на полу, а она еще никогда не спала на матрасе, расстеленном на полу, и считала это замечательным приключением.

Едва мама вошла, две белые фигуры выскочили из своих постелей навстречу ей с возгласами:

– Ну, мама, теперь расскажи нам про русского джентльмена!

В комнату моментально впрыгнула еще одна белая фигура, и это был, разумеется, Питер, волокший вслед за собой, как павлиний хвост, одеяло.

– Мы терпеливо и долго ждали, – заявил он. – Я даже кусал себя за язык, чтобы вдруг не заснуть. Но все равно я чуть не заснул, и тогда мне пришлось так сильно себя укусить, что язык мой теперь болит. Расскажи нам скорее, и пусть это будет хорошая длинная история.

– Длинную я сегодня рассказывать не могу, потому что слишком устала, – ответила мама.

Бобби по ее голосу сразу же поняла: она только что плакала, но Филлис и Питер об этом не догадались.

– Ну, тогда пусть она будет настолько длинной, насколько получится, – сказала Фил.

А Бобби обвила руки вокруг маминой талии и крепко прижалась к ней.

– Ну, в общем-то, это такая история, что на целую книгу хватит, – начала мама. – Сам он тоже пишет чудесные книги. Но в России, на его родине, цари запрещали рассказывать о пороках богатых или о том, что следует обеспечить бедным право на лучшую жизнь и счастье. Тех, кто решался к этому призывать, сажали в тюрьму.

– Но так же нельзя! – охватило негодование Питера. – Тюрьма существует только для тех, кто действительно сделал что-нибудь очень плохое.

– Или когда судьям кажется, что чей-то плохой поступок доказан, – уточнила мама. – Да, у нас, в Англии, именно так и заведено. В России же можно попасть в тюрьму просто за книгу, если она властям не понравилась. А он как раз написал прекрасную книгу про бедных людей, которым необходимо помочь. Я читала ее. Она полна доброты и любви к людям. И за это его посадили в тюрьму. Три года он просидел в ужасающей одиночной камере – сырой, холодной, почти без света. Представьте себе, целых три года.

Голос у мамы дрогнул. Она умолкла.

– Мама, но ведь такое не может происходить в наши дни, – произнес потрясенный Питер. – Прямо какой-то учебник истории про времена инквизиции.

– Но, к сожалению, это правда, – снова заговорила мама. – Сплошная и очень страшная правда. После трех лет тюрьмы он был отправлен в Сибирь на пожизненную каторгу, и его гнали туда, заковав в кандалы, вместе с теми, кто совершил действительно страшные преступления. Гремя кандалами, они шли и шли по этапу. Это длилось много недель, и ему в результате стало казаться, что скорбный путь его никогда не кончится. Охранники беспощадно их гнали вперед и вперед, готовые при малейшем поводе обрушить кнуты им на спины и плечи. Некоторые уже едва держались на ногах. Иные и вовсе падали, и если не могли встать, охранники их избивали, бросив затем на верную гибель. Да, мои милые, это ужасно! Наконец, он добрался до рудников, на которых должен был находиться до конца своих дней. Только за то, что осмелился написать великолепную книгу!

– Как же тогда он оттуда выбрался? – полюбопытствовал Питер.

– Когда началась война, в России позволили некоторым заключенным пойти добровольно в солдаты. Вот он и пошел. Но при первой возможности дезертировал и…

– Но дезертирство – это же трусость, – перебил Питер. – Особенно если идет война.

– А по-твоему, он был чем-то обязан стране и властям, которые так ужасно с ним обошлись? – внимательно посмотрела на него мама. – Вот что действительно волновало его, так это судьба жены и ребенка. Он совершенно не знал, какая судьба их постигла.

– Бедный! – воскликнула Бобби. – Выходит, что он не только сидел в тюрьме, но еще и за них волновался.

– Да, он очень за них волновался, – кивнула мама. – Их ведь тоже могли отправить в тюрьму. Такое в его стране случалось. Но, когда он уже работал на рудниках, друзья сумели ему сообщить, что жена с ребенком покинула Россию и живет в Англии. Он и из армии убежал только ради того, чтобы их найти. Поэтому оказался здесь.

– Он адрес-то их хоть знает? – практично подошел к вопросу Питер.

– Нет. Ему просто известно, что они в Англии, – пояснила мама. – Он собирался доехать до Лондона и посчитал, что ему надо сделать на нашей станции пересадку, но, сойдя со своего поезда, обнаружил, что потерял и билет, и бумажник с деньгами.

– И как ты считаешь, он их найдет? – спросил Питер. – Я имею в виду не билет и деньги, а жену и ребенка.

– Надеюсь. И молю Бога помочь ему их найти.

Теперь даже Филлис заметила, как дрожит ее голос, и, конечно, не преминула спросить:

– Тебе его что, так жалко, а, мама?

Мама какое-то время молчала, а потом коротко бросила:

– Да.

И в комнате вновь повисло молчание. Мама сидела, словно о чем-то задумавшись. Дети, набравшись терпения, ждали.

– Знаете, дорогие, – наконец сказала она. – Мне кажется, что, когда вы начнете молиться, вам надо попросить Господа о Милости ко всем заключенным и узникам.

– Чтобы Он явил Милость Свою ко всем заключенным и узникам, правильно, мама? – решила уточнить Бобби.

– Да, явил Милость Свою ко всем заключенным и узникам. Всем заключенным и узникам, – подчеркнула она.

Глава шестая. Спасители поезда

Русскому джентльмену на другой день значительно полегчало, еще лучше он ощутил себя день спустя, на третий же день у него уже оказалось достаточно сил, чтобы выйти в сад. Ему там поставили удобное плетеное кресло, и он в нем сидел, облаченный в одежду папы, которая сперва была ему длинновата, но когда мама подогнула и подшила ему рукава и брюки, стала выглядеть на нем вполне прилично. Лицо его, после того как с него ушли испуг и усталость, оказалось приятным и добрым и при виде детей всегда озарялось улыбкой, а они ужасно жалели, что русский гость не может с ними поговорить по-английски. Мама отправила несколько писем людям, которые, как ей казалось, располагают сведениями, где можно отыскать в Англии жену и ребенка русского джентльмена. Эти письма адресовались совсем не тем, кто был знаком ей до переезда в Дом-с-тремя-трубами (им она вовсе теперь никогда не писала), а каким-то таким специфическим людям, вроде членов парламента, главных редакторов газет и секретарей разных обществ.

Свои истории она писать почти прекратила и в основном только, сидя на солнышке рядом с русским, правила гранки, время от времени отвлекаясь от них на разговоры с ним.

Дети старались изо всех сил показать свое доброе отношение к человеку, отправленному в тюрьму и сосланному в Сибирь лишь за то, что он написал прекрасную книгу о бедных людях. Они могли ему улыбаться, и именно это и делали. Но если улыбка не сходит у вас с лица, то как бы к нему приклеивается, становясь не более дружелюбней и искренней, чем улыбка гиены. Поэтому вскоре они нашли еще один способ и стали ему выражать свою доброту букетами, в результате чего крайне непродолжительное время спустя место, где он сидел, окружала толща увядающих букетов клевера, роз и кентерберийских колокольчиков.

А чуть погодя у Филлис возникла идея. Она поманила с таинственным видом вслед за собой Бобби и Питера и, когда они оказались на заднем дворе, в скрытом от посторонних глаз месте между водяным насосом и бочкой для дождевой воды, сказала:

– Помните, Перкс обещал мне однажды самую первую клубнику из своего сада? – Перксом, если вы помните, звали их друга-носильщика. – Так вот, – продолжала она, – я считаю, что эта клубника уже созрела. Надо срочно пойти и выяснить.

Тут надо сказать, что на станции дети не были с той поры, как встретились с русским джентльменом. Мама, верная данному слову, сходила туда на другой же день и в подробностях рассказала начальнику историю русского узника. Детей же даже очарование станции не могло оторвать от соседства с гостем.

И вот, спустя долгих три дня разлуки, они вновь поспешили туда.

И, к своему потрясению, были до крайности холодно приняты Перксом.

– Спасибочки вам за большую честь, – обиженно пробубнил он, когда они заглянули в комнату носильщиков.

И уткнулся в свою газету.

Повисла неловкая пауза.

– Ой, – выдохнула Бобби. – По-моему, вы рассердились.

– Я? Да ничуть. Для меня это все ничто, – бросил небрежно Перкс.

– Что для вас все ничто? – с тревогой переспросил Питер.

– Что случается здесь или в каком другом месте. Хотите иметь секреты, ну и пожалуйста. Вот так я вам и скажу, – с еще большей обидой изрек носильщик.

И вновь наступила пауза, во время которой тайные отделения трех сердец были изучены всесторонне тремя их владельцами, и три головы покачались в решительном отрицании, после чего Бобби вслух подвела итог:

– У нас нет от вас и не может быть никаких секретов.

– Да с какой стороны поглядеть. Может, так, а может, и по-другому. Но мне это все ничто, – продолжал дуться Перкс. – Желаю вам славненького денька. – И он сделал вид, будто сосредоточенно углубился в чтение.

– Ой, не надо! – в отчаянии простерла к нему руки Филлис. – Это какой-то кошмар! Пожалуйста, расскажите нам, что бы это ни было! Мы же совсем не нарочно!

Ответа не последовало. Перкс, перевернув страницу газеты, принялся изучать другую ее полосу.

– Слушайте, так нечестно, – вмешался Питер. – Даже людей, которые совершили преступление, не наказывают без объяснений, за что. Даже в России.

– А лично мне ничего про эту Россию неизвестно, – сердито бросил Перкс.

– Как раз очень даже известно, – возразил Питер. – Мама же ведь специально сюда приходила рассказывать вам и мистеру Гиллсу все, что произошло с нашим русским.

– А он вот, по-вашему, так прямо и разбежался ко мне. Заходи, мол, присаживайся с удобствами и послушай, что нам сейчас ее светлость расскажет, – фыркнул сердито Перкс.

– То есть вы вообще ничего не слышали? – изумился Питер.

– Ни полвздоха, – отрезал носильщик. – А когда я потом заикнулся свой интерес проявить, он меня живо заткнул. Не положено, говорит, тебе, Перкс, вникать в такие дела, потому как они государственные. Я-то все вас ожидал, когда прибегут да расскажут. Ведь как самим понадобится чего от старины Перкса, вы тут как тут.

Филлис вспомнила про клубнику, и лицо ее сильно зарделось.

– Сведения там про паровозы или сигналы, или другое все такое прочее, – тем временем продолжал бубнить оскорбленный Перкс.

– А мы не знали, что вы не знаете!

– А мы думали, мама вам рассказала!

– А мы хотели вам рассказать, но думали, это будут уже для вас не свежие новости!

Все трое выкрикнули это разом.

Перкс пробурчал, что это, конечно, все хорошо, однако из-за газеты по-прежнему не показывался. Тогда Филлис, вдруг резко вырвав ее у него из рук, бросилась ему на шею.

– Давайте-ка поцелуемся и снова станем друзьями, – предложила она. – Если хотите, мы можем даже сперва попросить прощения. Только мы правда не знали, что вы не знали!

– Мы просим прощения! – подхватили немедленно остальные.

И Перкс наконец сменил гнев на милость.

А потом они упросили его выйти с ними на улицу, сесть на горячий от яркого солнца газон и выслушать там потрясающую историю русского узника, которую излагали то по очереди, то хором.

– Ну, я вам скажу! – воскликнул Перкс, но больше к этому ничего не добавил.

– Ужасно, не правда ли? – светски проговорил Питер. – Ясное дело, вам любопытно было узнать про этого русского.

– Мне было не любопытно, а скорей интересно, – уточнил носильщик.

– А по-моему, мистеру Гиллсу надо было вам рассказать о нем, – убежденно проговорила Бобби.

– Да я на него не в обиде, мисси, – заверил носильщик. – С чего бы. У него-то свои резоны. Он как-никак начальство. Стало быть, человек государственный. А тут такая оказия. Иностранное государство, можно сказать, человека обидело. А государственный человек обязан всегда за своих стоять. Вот это, чтобы вы знали, зовется политикой. И я точно так же бы поступил, если бы этот ваш русский был бы японцем.

– Но японцы не совершают таких жестоких вещей, – заметила Бобби.

– Может, и нет, а может, и да, – не слишком уверенно отозвался Перкс. – С этими иностранцами точно-то ведь никогда не скажешь. Все они одним миром мазаны.

– Зачем же тогда вы на стороне японцев? – не понял Питер.

– Ну, понимаешь, всегда нужно взять чью-то сторону, – покивал с важным видом носильщик. – Вроде как с либералами и консерваторами. Уж кого из них выбрал, того и держись, чего бы там ни случилось.

Громкий звонок возвестил о приходе поезда.

– Три четырнадцать подбегает, – сказал носильщик. – Вы тут покуда побудьте, пока не пройдет. А после пошли ко мне поглядеть, не созрела ли там клубничка, какой я вас угостить обещался.

– А если созрела и вы ее нам подарите, – сделала ударение на последнем слове Филлис, – то не будете возражать, если мы отдадим ее несчастному русскому?

Перкс, прищурившись, на нее глянул, и его брови медленно поползли вверх.

– Стало быть, вы за ней, за клубничкой моей, сегодня-то и пожаловали.

И Филлис пережила очень трудный момент в своей биографии. Ответ «да» прозвучал бы новой обидой для Перкса. Ведь получилось бы, что он был прав и они к нему ходят, только когда им что-то понадобится. В то же время она понимала, что, сказав «нет», станет очень потом собой недовольна. И, глядя не на него, а на собственные ботинки, она ответила:

– Да. За ней.

– Ну, ну, – протянул носильщик. – Скажи правду, потом позора…

– Но мы обязательно бы гораздо раньше пришли, если бы знали, что вы не смогли услышать историю, – не дала договорить ему Филлис.

– Я верю, мисси, что ты сказала чистую правду, – откликнулся он и сиганул через пути всего в каких-нибудь шести футах перед подъезжающим поездом.

Девочкам такой риск пришелся не по душе, а Питера лихость Перкса, наоборот, восхитила.

Русский джентльмен до того обрадовался клубнике, что дети принялись сразу же думать над новым сюрпризом, но сколь ни ломали головы, на ум им пришла только дикая вишня. Идея о ней возникла на следующее утро. Весной они видели, где она цвела, и теперь надеялись там собрать созревшие ягоды.

Вишневые деревья росли на вершине и вдоль склона каменистого утеса, в котором чернел зев туннеля. Там вообще было много разных деревьев: берез, буков, небольшого размера дубов, орешника и уже упомянутых вишен, цветы которых весной сияли, как снег, отливающий серебром.

Путь от их дома до зева туннеля занимал достаточно времени, поэтому мама им разрешила не возвращаться к обеду, и они захватили еду в корзине, которую собирались наполнить потом вишневыми ягодами, если, конечно, им повезет их набрать. И еще мама им одолжила свои серебряные часики, чтобы они не опоздали к чаю, ибо часы «Уотерберри» Питера имели наглость остановиться после того, как он испытал их купанием в бочке для дождевой воды. Достигнув обрыва, дети перегнулись через забор и глянули вниз на железнодорожные пути.

– Вот если бы их здесь не было, то это бы стало очень похоже на ущелье в горах, где еще не ступала нога человека, – сказала Филлис.

На самом же деле именно люди это ущелье и вырубили в центре естественной узкой долины, чтобы железнодорожный путь шел вровень с туннелем, и по прошествии времени его неровные каменистые склоны поросли травой и цветами, а птицы, великие сеятели природы, разнесли по расщелинам семена кустарника и деревьев, которые здесь теперь произрастали во множестве. От забора к туннелю спускались ступени из грубого бруса, втрамбованного в поверхность склона. Перила отсутствовали, и это сооружение смахивало на приставную лестницу.

– Лучше всего спуститься, – сказал Питер. – Уверен, что со ступенек нам будет очень легко собрать вишню. Мы ведь таким же образом срывали с нее цветы на могилу умершего кролика.

И они двинулись вдоль ограждения к узкой калитке, которая выводила к ступенькам. Уже почти возле нее Бобби вдруг прошептала:

– Тихо. Остановитесь. Что это?

Звук, который сперва услышала только она, а потом, замерев, уловили и Бобби с Питером, был до странности необычен. Этот мягкий, но очень настойчивый шум отчетливо пробивался сквозь шелест ветра в ветвях деревьев и гул телеграфных проводов. Будто что-то тихонечко погрохатывало и одновременно шипело. Чуть погодя звук вроде затих, но почти сразу же возник снова.

И теперь он делался все отчетливее и громче и уже гораздо сильней грохотал и шипел.

– Смотрите! – неожиданно бросилось в глаза Питеру. – Вон то дерево! Там!

Палец его указывал на одно из деревьев с шершавыми серо-зелеными листьями и белыми цветами, чьи ярко-алые ягоды, придя на смену цветам, сулят вам сплошной обман, ибо, пока вы их донесете до дома, они почернеют. Но Питер сейчас указывал на него совершенно не из-за цветов или ягод, а потому что оно двигалось. Это было совсем другое движение, чем когда просто ветви шевелятся от дуновения ветра. Дерево, словно какое-нибудь животное, шло вниз по склону.

– Оно спускается! – вырвался изумленный возглас у Бобби. – Глядите-ка, и другие тоже! Прямо как лес у Шекспира в «Макбете»!

– Настоящее волшебство, – с придыханием прошептала Филлис. – Всегда знала, что эта железная дорога заколдована.

И это действительно было очень похоже на настоящее волшебство. Площадь приблизительно ярдов в двадцать на противоположной от той, на которой стояли дети, стороне склона вдруг словно бы ожила, и росшие там деревья дружно двинулись вниз к железнодорожному полотну. Шествие их замыкало дерево с серыми листьями, словно старый пастух, погонявший отару овец.

– Ой-ой-ой! – в панике восклицала Филлис. – Для меня это как-то уж слишком волшебно. Пойдемте лучше скорее домой.

Но Бобби и Питер крепко вцепились в ограду, с затаенным дыханием наблюдали за происходящим, и Филлис не захотела без них пускаться в обратный путь.

Деревья все шли и шли. На рельсы валились с грохотом камни и комья земли.

– Скоро все они будут внизу, – хотел сказать Питер, но обнаружил, что голос его не слушается, и в этот самый момент шагающие деревья, встретив на своем пути огромный камень, поддели его.

Камень чуть накренился, но с места пока не двинулся. Деревья тоже застыли в полупоклоне, мгновение будто о чем-то подумали, а затем вместе с камнем, травой и кустами соскользнули стремительно на пути, подняв такой оглушительный грохот, что его, наверное, можно было услышать и за полмили от этого места. В воздух взметнулось огромное пыльное облако.

– О-о! – громко протянул Питер. – Это очень похоже на то, когда уголь в подвал к нам ссыпают, если, конечно бы, сверху не было крыши и мы могли бы увидеть.

– Поглядите, какой получился огромный завал, – охнула Бобби.

– Да-а, – перегнулся через ограду Питер. – Да-а, – повторил он, вглядевшись как следует вниз.

А потом он стремительно выпрямился.

– Поезд в одиннадцать двадцать девять еще не пришел. Мы должны обязательно сообщить им на станцию, иначе случится ужасная катастрофа.

– Побежали! – кинулась было уже в направлении станции Бобби.

Но Питер, взглянув на серебряные мамины часики, крикнул:

– Назад!

Лицо его побелело гораздо сильнее, чем сестры когда-либо видели, и он был до крайности собран и деловит.

– Мы не успеем, – скороговоркой произнес он. – Сейчас уже больше одиннадцати, а до станции нужно отсюда пройти две мили.

– А не могли бы мы, – начала, задыхаясь, Филлис, – забраться на телеграфный столб и как-то по проводам сообщить?

– Мы не знаем, как это делается, – развел руками Питер.

– Но как-то ведь это делали во время войны, – сказала Филлис. – Я знаю. Я слышала.

– Во время войны их всего лишь срезали, – был больше ее в курсе Питер. – А от этого нам сейчас никакого толка. Да мы бы и этого не смогли с вами сделать, если бы даже и залезли. А мы и залезть не сможем. Вот нам бы что-нибудь красное. Встали бы с ним на путях и махали поезду.

– Но поезд нас не увидит, пока не завернет за угол, а когда завернет, то увидит завал и без нас, – сказала Филлис.

– Если бы у нас было что-нибудь красное, мы бы зашли за угол и махали бы оттуда, – объяснил Питер.

– Но мы и без красного можем оттуда махать, – предложила Бобби.

– Тогда они просто подумают, что мы, как обычно, поезду машем. Мы же это все время делаем, – возразил Питер. – Спускаемся.

Они двинулись друг за другом по крутым ступенькам лестницы. Бобби была бледна и дрожала. У Филлис, наоборот, лицо раскраснелось, и все ее тело покрыла испарина.

– Уф, как жарко, – посетовала она. – Мне-то казалось, мы можем замерзнуть. Не надо нам было надевать наши… – Она осеклась и совсем другим тоном воскликнула: – Наши фланелевые нижние юбки!

Бобби, стоявшая у подножия лестницы, обернулась:

– О, да! Они красные, эти наши нижние юбки! Давай же скорей их снимем!

Что они тут же и сделали и, засунув их в свернутом виде под мышки, поспешили вперед по путям, прыжками одолевая груды камней, земли и искореженных деревьев, многие из которых вырвало прямо с корнями. Они неслись во весь дух. Впереди Питер, за ним по пятам Бобби и Филлис. Вот, наконец, завал остался за поворотом, а перед ними простерся к станции совершенно прямой отрезок железной дороги.

– Пора, – Питер взял в руки нижнюю юбку размером побольше.

– Ты не… – начала было Филлис, потом на мгновение осеклась, но все же добавила: – Ты не собираешься их порвать?

– Замолчи, – строго прикрикнул он на нее.

– Да, – поддержала Бобби. – Конечно, их надо порвать. Разве ты, Филлис, не понимаешь? Если нам не удастся их вовремя предупредить, произойдет настоящая страшная катастрофа. Это ведь ужас. Люди погибнут. Нет, Питер, вместе с поясом она не разорвется.

Выхватив у него нижнюю юбку, она оторвала от нее пояс, потом то же самое сделала со второй.

– Вот это правильно, – вновь завладел юбками Питер и начал полосовать их вдоль, чтобы из каждой вышло по три куска красной ткани. – А теперь надо сделать древки, и у нас получатся флажки, – сказал он.

Почему-то складные ножи, которые преподносят в подарок мальчикам, всегда изготовлены из моментально тупящейся стали, и Питер смог срезать своим только самые молодые побеги, а точнее, только один побег, потому что два остальных просто выдрались вместе с корнями, а листья с них дети ободрали.

– Теперь прорезаем во флагах дырки и насаживаем на древки, – сказал Питер.

Для красной фланели нож оказался достаточно острым. Два флага воткнули в гравий, насыпанный между шпалами. По одному взяли в руки Бобби и Филлис, готовясь размахивать ими, едва покажется поезд.

– А два других возьму себе я, – объявил им Питер. – Потому что идея махать чем-то красным – моя.

– Но юбки-то наши, – тут же заспорила Филлис, но Бобби оборвала ее:

– Какая разница, кто из нас сколькими флагами будет махать. Главное – поезд спасти.

То ли Питер неправильно рассчитал время, которое нужно поезду в одиннадцать двадцать девять, чтобы добраться от станции до того места, где они сейчас находились, то ли поезд просто задерживался, но затянувшееся ожидание показалось им вечностью.

Первой признаки нетерпения обнаружила Филлис.

– Наши часы, наверное, просто врут, и поезд уже прошел, – предположила она.

Питер временно вышел из героической позы, в которой уже изготовился сигналить флажками поезду.

А Бобби от напряжения даже стало подташнивать. Она пребывала в страшной тревоге, минуты тянулись для нее, как часы, и ей вдруг стало казаться, что они совершенно напрасно здесь ждут со своими дурацкими красными флажками, ибо поезд их все равно не заметит и с равнодушием на огромной скорости пронесется мимо прямо в этот ужасный завал, где случится авария и все погибнут. Руки у нее сделались ледяными и так тряслись, что она еле удерживала древко флага. Вдруг издали послышался шум. Загудели рельсы. Вдали появилось облако белого пара.

– Стойте твердо, – скомандовал Питер. – И машите, как бешеные. Как только он поравняется с тем вот большим кустом, прыгайте в стороны, но махать не переставайте. И не стой на путях, Бобби!

Поезд, стуча колесами, стремительно приближался.

Рельсы и шпалы дрожали. Два маленьких флажка на линии затряслись, и один, накренившись, упал. Бобби, прыгнув вперед, подхватила его и размахивала теперь двумя. Руки у нее уже не тряслись. А поезд был совсем рядом.

– Они нас не видят! Они нас не увидят! Это все бесполезно! – вырвался вопль отчаяния у Бобби.

– Убирайся с путей, глупая кукушка! – яростно проорал Питер.

– Бесполезно! – не слыша его, вопила свое она.

– Отходи! – рявкнул Питер и, схватив ее за руку, поволок в сторону.

– Рано! Рано! – сопротивлялась Бобби, продолжая размахивать флажками прямо перед паровозом.

На нее надвигалось чудовище с черной огромной мордой, и голос его был резок и оглушителен.

– Остановитесь! Остановитесь! Остановитесь! – кричала Бобби.

Но ее не было слышно. Во всяком случае, Питер и Филлис не слышали. Голос ее утонул в накатившей на них волне из множества оглушительных звуков поезда. После, однако, Бобби стало казаться, что паровоз ее все же услышал. И, наверное, так оно и случилось. Он ведь вдруг резко принялся тормозить и остановился за двадцать ярдов от места, где она размахивала флажками. И она видела, что огромный черный паровоз уже никуда не едет, но у нее самой почему-то не получалось остановиться, и она все размахивала и размахивала флажками. И даже когда машинист с кочегаром вылезли из кабины и Питер и Филлис обрушили на них животрепещущую информацию об ужасном завале за поворотом, Бобби все продолжала размахивать, только флажки у нее в руках теперь двигались как-то медленней и судорожней, чем прежде.

А когда машинист с кочегаром и Питер с Филлис к ней обернулись, она уже лежала поперек путей, но руки ее все равно были простерты вверх, крепко сжимая два красных флажка.

Машинист подхватил ее на руки, отнес в купе первого класса и бережно там уложил на мягкий диван.

– Натуральный обморок, – с большим сочувствием констатировал он. – Как, бедняга, разволновалась-то. Да оно и понятно. Ща я только одним глазком сбегаю глянуть на этот завал, а после поедем обратно на станцию, и там уж ей правильную заботу окажут.

Было ужасно смотреть на затихшую, неподвижно лежащую бедную Бобби с посиневшими резко губами и приоткрытым ртом.

– Наверное, именно так и выглядят люди, когда уже умерли, – прошептала Филлис.

– Прекрати! – рявкнул на нее Питер.

Они сидели рядышком с Бобби на голубых подушках дивана, а паровоз задним ходом вез поезд обратно к станции. Еще прежде чем они прибыли, Бобби вздохнула, открыла глаза и, перекатившись на живот, начала плакать. Питера с Филлис это ужасно обрадовало. Потому что они уже много раз в своей жизни видели, как она плачет, но ни разу еще ни ее, ни кого-то другого не видели в обмороке. Когда она вдруг потеряла сознание, они просто терялись в догадках, чем могут помочь, а против плача у них уже много лет были выработаны средства. И они тут же начали дружно ее похлопывать по спине и уговаривать, чтобы она перестала, как и всегда поступали в подобных случаях. И вскоре она действительно до того перестала, что все втроем смогли весело посмеяться и над ее обмороком, и над напрасными страхами, которые привели к нему.

Едва поезд остановился на станции, платформа заполнилась его взволнованными происшествием пассажирами, и трое детей немедленно превратились в героев.

На них пролился поток восторгов, который кому угодно вскружил бы голову. А уж такие слова, как «оперативность действий», «феноменальная гениальность решения» и «редкостное здравомыслие», лились на них щедрым потоком. Филлис купалась в лучах снизошедшей славы. Она еще никогда не была настоящим героем, и ощущение это сочла потрясающим. Питер, стоя с пылающими ушами, тоже испытывал от похвал удовольствие. И только Бобби хотелось скорей улизнуть домой.

– Полагаю, компания вскорости с вами по этому поводу свяжется, – сказал им начальник станции.

Но Бобби вообще больше никогда в жизни не хотелось об этом слышать.

– Ой, пойдем же отсюда, пойдем, – подергала она Питера за полу пиджачка. – Мне надо домой.

И они пошли. И как только это произошло, со станции донесся до них шум овации, которую им устроили начальник станции, машинист, кочегар и многочисленные пассажиры спасенного поезда.

– Ой, а ведь это для нас! – подпрыгнула от восторга Филлис.

– Именно, – подтвердил с достоинством Питер. – И я рад, что сообразил помахать им чем-нибудь красным.

– И нам очень всем повезло, что мы с Бобби сегодня надели красные нижние юбки, – подхватила Филлис.

Бобби молчала. Она думала об ужасном завале и поезде, который доверчиво несся ему навстречу.

– Это мы их спасли, – нарушил было повисшую тишину Питер.

– Иначе они бы погибли, да, Бобби? – повернулась к ней Филлис.

– А вот вишню мы так ведь и не собрали, – ответила Бобби.

И брат с сестрой посчитали ее слова бестактными.

Глава седьмая. За доблесть

Надеюсь не вызвать у вас особенных возражений своим слишком пристальным вниманием к Роберте. Дело в том, что она как-то сразу мне полюбилась, и чем больше я наблюдаю за ней, тем сильнее люблю. Мне нравятся многие ее качества.

Например, эта странная девочка старается сделать людей счастливыми. Стойко хранит не только свои, но даже чужие тайны, а таким достижением могут похвастаться очень немногие. И еще она обладает способностью молчаливо сочувствовать. Может быть, это перечисление вам показалось довольно скучным, но, уверяю, встретить подобного человека в реальной жизни совсем не скучно. Ведь это значит, что, если вам плохо, он не станет вас изводить понапрасну никчемными восклицаниями вроде «бедненький, как я вам сочувствую!», а проявит без лишних слов заботу и доброту. Именно такова наша Бобби. Увидев, что мама несчастлива, но не хочет им ничего говорить о своем состоянии и его причине, она попросту стала любить ее еще больше прежнего. И старалась при этом, чтобы ее любовь и забота не заставили маму подозревать, будто она догадывается, как ей плохо, и хочет узнать причину. Уметь это – истинный дар. И доступен он далеко не каждому.

Что ни случилось бы в жизни детей, а случалось у них очень много приятных событий, от пикников до булочек к чаю, Бобби не в силах была забыть, как мама несчастлива. «Она несчастлива, а вот почему, я не знаю, – крутилось у нее в голове. – Ей не хочется, чтобы я знала, и я не стану пытаться у нее выяснить. Но она же несчастлива. Почему? Я не знаю. Она же не хочет…» И мысли эти в ее голове крутились и повторялись, подобно мелодии, конец которой вам неизвестен.

Русский джентльмен по-прежнему оставался в центре внимания обитателей Дома-с-тремя-трубами. Все редакторы газет, и ученые секретари обществ, и члены парламента ответили маме на письма с той вежливостью, на которую только были способны, однако никто из них не смог сообщить, где находятся жена и ребенок мистера Шестпанского (а именно эту фамилию и носил русский джентльмен).

Бобби же обладала еще одним свойством, которое разные люди расценивают по-разному. «Сует нос не в свои дела», – скажут по сему поводу вам одни. «Каждой хромой собаке готова помочь», – презрительно бросят другие. И лишь очень немногие назовут это «подлинной добротой и участием». На самом же деле это стремление помочь ближнему.

У Бобби уже голова шла кругом от мыслей о том, как помочь русскому джентльмену найти жену и ребенка. А он за то время, пока жил у них, уже научился немножечко говорить по-английски и теперь мог сказать «доброе утро» и «доброй ночи», «пожалуйста» и «спасибо», «очаровательно» (когда дети преподносили ему цветы) и «очень хорошо» (в ответ на вопрос детей, как он спал). Акцент его представлялся Бобби ужасно милым, и застенчивая улыбка казалась очаровательной. Поэтому, думая, как помочь ему, она вызывала в памяти его лицо, надеясь, что хоть оно натолкнет ее на какое-нибудь решение. Но, увы, даже его светлый образ пока не особенно ей помогал, и радовало ее лишь одно: каждый день его пребывания в доме поднимал настроение мамы, которая теперь заметно повеселела.

«Она умеет быть доброй не только по отношению к нам, – размышляла Бобби. – Наверное, она не с очень большим удовольствием отдала ему папины вещи, но то, что она сумела этим ему помочь, принесло ей радость, иначе она бы такого не сделала».

Бобби, после того как они вместе с Филлис и Питером, размахивая на путях красными флажками, спасли от аварии поезд, много ночей подряд просыпалась, крича и дрожа от одной и той же ужасной картины. На рельсах высился огромный завал, а милый, добрый, доверчивый паровоз, убежденный, что путь свободен, а он выполняет свой долг, несется прямо к своей погибели. Но, пробудившись, она убеждалась, что это лишь страшный сон, и тогда на нее накатывала волна счастья, а лицо озарялось улыбкой. И она вспоминала, как их с Филлис красные нижние юбки предотвратили страшную катастрофу.

Однажды утром пришло письмо, и адресовано оно было Питеру, Бобби и Филлис. Они не слишком-то часто получали письма на свое имя, поэтому вскрыли конверт, трепеща и сгорая от любопытства.

И вот какое в нем оказалось письмо:

Дорогой сэр и дорогие леди!

Предлагаем вам принять участие в презентации, организованной в честь Ваших своевременных и героических действий, направленных на предупреждение поезда, который мог, попросту выражаясь, попасть в ужасающую аварию. Презентация состоится на станции в три часа дня тридцатого числа сего месяца при условии, что эти место и время окажутся Вам удобны.

Искренне Ваш,

Джейбез Инглвуд – секретарь Великой Северо-Южной железнодорожной компании.

У наших троих детей за всю жизнь еще не было повода так гордиться собой. Они мигом ринулись с письмом к маме, и она в свою очередь испытала большую гордость за них, после чего они еще больше обрадовались.

– Только если под словом «презентация» подразумеваются деньги, вам нужно сказать: «Большое спасибо, но этого мы принять не можем», – предупредила она. – А мне придется сейчас же затеять стирку ваших платьев из индийского муслина, – посмотрела она на Бобби и Филлис. – На таком мероприятии вы должны выглядеть аккуратно.

– Мы с Фил и сами можем их выстирать, – сказала Бобби. – Если только ты, мама, потом их выгладишь.

Если вам еще не приходилось стирать, то знайте: это процесс весьма интересный. В данном случае он разворачивался в той части кухни, где пол был выложен каменными плитами, а в углу, под окном, находилась большая каменная мойка.

– Давай поставим на нее таз, – предложила Филлис. – Тогда получится, будто мы такие уличные прачки, которых мама во Франции видела.

– Но они ведь стирали в холодной реке, – засунув руки в карманы, внимательно наблюдал за действиями сестер Питер. – А это не то же самое, что стирать на кухне в горячей.

– Ну, пускай тогда это будет горячая река, – не смутило его замечание Филлис. – Ты лучше будь милым и добрым зайчиком и помоги мне поставить таз.

– Интересно бы поглядеть, как зайчик тебе помогает с тазом, – хихикнул он, однако помог.

– А теперь стирать, тереть и скрести, – пропела Филлис, припрыгивая вокруг сестры, которая осторожно несла тяжелый чайник с кипятком.

– Да ты что! – потрясенно уставилась она на Филлис. – Муслин никогда не трут. Надо растворить мыло в горячей воде, взбить пену, потом опустить в нее наши платья и осторожненько отжимать, пока не сойдет вся грязь. А тереть можно только грубые вещи, вроде скатертей и простыней.

Они принялись за дело, а ласковый бриз за окном легонько раскачивал ветви сирени и дижонские розы, носящие имя Глория.

– Этот день просто создан для сушки выстиранной одежды, – отметила с удовольствием Бобби, которая ощущала себя сейчас очень взрослой. – Вот мне интересно, мы испытаем какие-то потрясающие чувства, когда оденемся в платья из индийского муслина?

– Мне тоже интересно, – отозвалась Филлис, орудуя в корыте с муслином, словно заправская прачка.

– Теперь выжмем мыльную воду, – скомандовала Бобби. – Нет, нет, не выкручивай, это нельзя. Потом надо будет прополоскать. Я их подержу, пока ты и Питер выльете мыльную воду из таза и наполните его свежей.

– Презентация. Значит, там будут преподносить презенты, то есть подарки, – произнес задумчиво Питер, пока его сестры, промыв бельевые прищепки и протерев веревку, аккуратно развешивали на ней мокрые платья. – Интересно, какими же эти презенты окажутся?

– Да какими угодно, – сказала Филлис. – Мне-то вообще всегда очень хотелось маленького слоненка. Но думаю, что они об этом не догадаются.

– А вдруг это золотые модели паровозов? – предположила Филлис.

– Или большая модель предотвращенной катастрофы, – разыгралось воображение у Питера. – С маленьким поездом и куклами, которые одеты, как мы, машинист, кочегар и пассажиры.

– А тебе вообще нравится, – начала с таким видом Бобби, будто бы сомневалась. – Тебе нравится, что нас будут награждать? – договорила она, вытирая насухо руки грубым кухонным полотенцем.

– Естественно, нравится, – без тени сомнения отозвался Питер. – И вот, пожалуйста, не пытайся меня убедить, что тебе не нравится. Все равно не поверю.

– Да, мне это нравится, – хоть и с сомнением, но подтвердила она. – Только разве мы не должны быть просто довольны тем, что нам удалось это сделать, а не просить себе что-то еще?

– А кто, интересно, просит, глупыш? – удивился брат. – Солдаты, которые награждены крестом ордена Виктории, тоже его не просили, но получить были рады. А вдруг и нам с вами тоже медали дадут? – загорелся он. – Тогда я, когда доживу до глубокой старости, буду показывать их своим внукам и объяснять: «Мы тогда всего-навсего выполнили свой долг». И они станут мной ужасно гордиться.

– Но тогда тебе непременно придется жениться, – сказала Филлис. – Иначе откуда же внуки?

– Ну, жениться, наверное, все равно когда-то придется, даже если сегодня медаль не дадут, – вздохнул Питер. – Я только вот не хотел бы, чтобы жена всегда была рядом. Поэтому лучше жениться на такой леди, которая впадает в трансы и выходит из них не чаще чем пару раз в год.

– И только для того, чтобы, когда очнется, сказать тебе, что ты – свет ее жизни, а потом сразу снова заснуть, – прыснула Бобби. – Замечательно ты все придумал.

– А я, когда выйду замуж, наоборот, хочу, чтобы он хотел, чтобы я вообще не спала и могла постоянно слышать, как он мне говорит, какая я замечательная, – с мечтательным видом проговорила Филлис.

– А я думаю, было бы хорошо выйти замуж за кого-нибудь очень бедного, – сказала Бобби. – Тогда всю работу придется делать самой. А он будет ужасно меня любить. И ему каждый вечер, когда он с работы домой возвращается, будет виден синий древесный дымок, который идет из нашего очага и вьется между деревьями. Слушайте, а ведь на письмо-то надо ответить. Ну, что нас с вами место и время устраивает. Вот тебе мыло, Питер. Мы-то с Фил чистенькие. А ты, – повернулась она к сестре, – принеси-ка ту розовую коробочку с письменными принадлежностями, которую получила на день рождения.

Некоторое время ушло на переговоры и споры, что именно они должны написать. Мама в последнее время вновь принялась за свои истории, как раз в это время была занята, и, прежде чем дети пришли к соглашению по поводу текста и формы ответа, несколько листков розовой бумаги с резной позолоченной окантовкой и зелеными трилистниками с четырьмя листочками в верхнем углу оказались безнадежно загублены. Затем они написали три одинаковые копии, по одной на каждого.

Текст этого тройного послания гласил:

Дорогой Джейбез Инглвуд, большое Вам спасибо. Мы не хотели, чтобы нас наградили, а хотели только спасти поезд, но мы рады, что вы так подумали, и спасибо Вам большое.

Ваш преданный маленький друг

Далее шло имя.

А после – P. S.

Большое Вам спасибо.

– Стирать куда легче, чем гладить, – сказала Бобби, снимая с веревки высушенные платья. – Я так люблю, когда вещи становятся чистыми. Ох, как бы скорее дождаться, когда мы узнаем, какие презенты нам сделают на этой презентации!

И время стало тянуться медленно и томительно, но все-таки этот день в результате настал. И трое детей поспешили к нужному часу на станцию. И то, что увидели там, было так необычно, что показалось им сном. Начальник станции вышел их встретить.

– В парадной форме! – шепнул с придыханием Питер.

Начальник отвел их в зал ожидания – тот самый, в котором они еще совсем недавно играли в рекламные шарады, но как же чудесно сейчас он преобразился! Пол застелили ковром. На каминной полке и подоконниках стояли горшки с цветущими розами. А развешанные в рамках по стенам рекламные плакаты бюро путешествий Кука, красот Девона и Парижско-Лионской железной дороги украсили зелеными ветвями, напоминающими венки лавра и остролиста на Рождество. Кроме их друга-носильщика здесь находилось довольно много весьма представительной публики. Служащие станции, несколько леди в очень красивых платьях и группа джентльменов в сюртуках и цилиндрах. Дети узнали нескольких пассажиров спасенного поезда. А больше всего их обрадовало, что здесь находился их собственный старый джентльмен, шляпа, сюртук и воротничок которого отличались сегодня от тех, что носили другие, даже сильнее обычного.

Он пожал детям руки, после чего все присутствующие опустились на стулья, и один джентльмен в очках (впоследствии выяснилось, что это районный суперинтендант) начал произносить очень длинную и очень умную речь. Не собираюсь ее здесь воспроизводить. Во-первых, по той причине, что она вам покажется очень скучной, а во-вторых, потому что дети, пока ее слушали, раскраснелись до пламенеющих ушей, и мне вместе с ними хочется поскорее разделаться с этим. И в-третьих, сей джентльмен умудрился потратить столь много слов на совсем небольшое количество мыслей, что мне просто лень их записывать. А посвящена его речь была храбрости и самообладанию троих детей, и, когда он закончил и сел, все хором воскликнули:

– Ну да. Так и есть.

И после этого старый джентльмен поднялся со стула и тоже стал говорить, и все это было очень похоже на то, как чествуют победителей. Вызвав по имени одного за другим троих детей, старый джентльмен вручил каждому великолепные золотые часы на золотых цепочках, и на этих часах под крышками были выгравированы имена владельцев, а под ними такая надпись:

От совета директоров Северо-Южной железной дороги с благодарностью и признательностью за своевременные и героические действия, предотвратившие катастрофу.

1905 год.

И, конечно же, эти часы отличались самыми превосходными свойствами и намного превосходили своими достоинствами даже такие великолепные экземпляры, которые возникают в вашем воображении. И лежали они в футлярах из синей кожи, где могли отдыхать, если вы их оставили дома.

– Ну вот и настало время произнести речь тебе, – шепнул на ухо Питеру начальник станции. – Сперва скажешь «леди и джентльмены», а потом поблагодари всех за доброту. – И он легонько его подтолкнул вперед.

В общем-то, каждый из них троих уже произнес по «большому спасибо», и Питер, услышав, что нужно еще, тихо охнул, однако сопротивляться не стал.

– Леди и джентльмены, – сипло выдавил из себя он, и наступила длинная пауза, во время которой он слышал, как сердце его бьется в горле. – Леди и джентльмены! – быстро повторил он. – Вы так добры, и мы будем эти часы беречь всю оставшуюся жизнь. На самом-то деле мы их не заслужили, потому что ничего уж такого особенного не сделали. Но по-любому все это было очень захватывающе. А что еще вот хочу сказать: спасибо, спасибо большое всем!

И зал аплодировал Питеру гораздо громче и дольше, чем районному суперинтенданту. Потом все бросились пожимать детям руки. А потом они, выждав время, когда это стало вежливо, удалились со станции и, крепко держа в руках коробки с часами, побежали вверх по холму к Дому-с-тремя-трубами.

Это был восхитительный день, какие нечасто случаются в жизни, да и то у очень немногих, потому что у большинства вообще никогда не случаются.

– Я хотела поговорить с нашим старым джентльменом совсем о другом, – сказала Бобби. – Но для этого он мне был нужен наедине, а там публики набралось, как в церкви.

– И что же тебе понадобилось ему сказать? – заинтересовалась Филлис.

– Вот я еще хорошенько над этим подумаю, тогда и узнаешь, – ответила Бобби.

И вот, хорошенько подумав, она написала письмо:

«Мой дорогой старый джентльмен! – начала она и продолжила: – Мне очень надо Вас кое о чем спросить. Будет неплохо, если бы Вы смогли сойти с поезда, а потом продолжить свой путь на следующем. Я не собираюсь просить, чтобы Вы мне что-нибудь дали. Мама сказала: мы не должны это делать, а нам к тому же сейчас ничего и не нужно. Мне только надо с Вами поговорить про заключенного и узника. Ваш любящий маленький друг

Бобби».

Она попросила начальника станции передать письмо старому джентльмену и на другой же день после этого отправилась вместе с Филлис и Питером снова туда, к тому самому времени, когда прибывает поезд, на котором он ездил. Брат и сестра уже знали, в чем состоит ее план, и он вызывал у них полное одобрение.

Перед выходом они тщательно вымыли руки и лица и вообще постарались, насколько могли, привести себя в аккуратный вид. Но невезучая Филлис опрокинула на себя кувшин с лимонадом, который залил ей спереди платье. Времени переодеваться не оставалось, а на станции ветер принес от стены для угля облако серой пыли, которая тут же осела на сладкие пятна, и Филлис, по словам Питера, стала напоминать дитя трущоб.

Тогда они все решили, что она по возможности должна держаться за спинами Бобби и Питера.

– Да старый джентльмен, может, вообще ничего не заметит, – с надеждой произнесла Бобби. – Пожилые ведь часто слабы глазами.

Однако у старого джентльмена, легко соскочившего с поезда, никакой слабости ни в глазах, ни в других частях тела не обнаруживалось.

Зато трое детей, завидя его, вдруг впали в полнейший ступор, от которого уши горят и краснеют, руки становятся влажными и горячими, а кончик носа – розовым и блестящим.

– Ой, – выдохнула Филлис. – У меня сердце стучит, как паровоз. И прямо под поясом.

– Чушь, – сказал Питер. – Сердце у человека находится не под поясом, а совсем в другом месте.

– Мне наплевать, что у человека, но у меня лично оно сейчас под поясом, – стояла на своем Филлис.

– Ну да, поэт Роберт Бернс тоже в одних своих стихах сам стоял внизу, а сердце его было в горах, – проворчал Питер. – Так вот, если так, то мое сердце сейчас во рту.

– А у меня, если хотите знать, сердце сейчас в ботинках, – призналась Бобби. – Но все же давайте пойдем. А то он решит, что мы полные идиоты.

– И не сильно ошибется, – сумрачно бросил Питер.

И они двинулись навстречу старому джентльмену.

– Здравствуйте, – улыбнулся он им и по очереди пожал руки. – Очень рад нашей встрече.

– Это очень любезно было с вашей стороны вылезти из поезда, – проявляя вежливость и покрываясь испариной, пролепетала Бобби.

Он взял ее за руку и повел в зал ожидания – тот самый, где их недавно чествовали. Филлис и Питер последовали за ними.

– Ну? – вопросительно глянул на нее старый джентльмен, когда они оказались там, и, прежде чем отпустить, легонько тряхнул ее руку. – В чем дело?

– Ой, мне, пожалуйста… – начала Бобби и осеклась.

– Да? – продолжал на нее смотреть вопросительно он.

– То, что я хотела сказать… – Бобби опять умолкла.

– Ну и? – подбодрил ее старый джентльмен.

– Это все, конечно, хорошо… – выдавила она из себя и вновь осеклась.

– Но? – снова подбодрил ее старый джентльмен.

– Мне хотелось бы кое-что сказать, – наконец сумела произнести она что-то внятное.

– Ну так и говори, – улыбнулся он.

– В общем, так, – начала она, и ее наконец прорвало историей русского джентльмена, который там у себя, в России, написал прекрасную книгу о бедных людях, а его за это отправили в тюрьму и в Сибирь. – А мы больше всего на свете хотим найти для него жену и ребенка, – продолжала она. – Только не знаем как. Но вы же, наверное, очень умный, иначе бы не были управителем на железной дороге. И если вы знаете как и станете искать, мы предпочли бы это всем другим благам мира. Мы даже и без часов своих обойдемся, если вы сможете их продать и на вырученные деньги найти его жену.

Остальные тоже это подтвердили, хотя и с гораздо меньшим воодушевлением.

– Хм-м, – протянул старый джентльмен, одернув белый жилет с золотыми пуговицами. – Как, вы сказали, его фамилия? Франгланский?

– Ой, нет, – резко мотнула головой Бобби. – Давайте я лучше вам ее напишу. А то она произносится совершенно не так, как пишется. У вас не найдется огрызочка карандаша и какого-нибудь ненужного конверта?

Старый джентльмен извлек из кармана карандаш в золотом футляре и прекрасный, пахнувший чем-то сладким блокнотик в обложке из зеленого сафьяна, который открыл на чистом листке.

– Напиши вот здесь.

И она написала «Шестпанский». А потом объяснила:

– Так этот джентльмен пишется, а говорится Шепанский.

Старый джентльмен, достав очки в золотой оправе и нацепив их на нос, прочел фамилию, и лицо его изумленно вытянулось.

– Боже милостивый! Да ведь это тот самый! Я читал его книгу. Она переведена на все современные языки. Прекрасная, полная благородства книга! Выходит, что ваша мама стала для него доброй самаритянкой и приютила его в вашем доме. Только очень хорошие люди, скажу я вам, на такое способны.

– Конечно, она у нас очень хорошая, – не допускала иного мнения Бобби. – И вы тоже очень хороший человек, – ужасно смущаясь, но твердо решив отдать ему должное, добавила она.

– Ты мне льстишь, – галантно приподнял шляпу он. – И единственное, что мне теперь остается, – высказать свое мнение о тебе.

– Ой, не надо, пожалуйста! – воскликнула Бобби.

– Почему? – не понял старый джентльмен.

– Ну, я даже точно не знаю почему, – пролепетала она. – Просто если вы хотите сказать плохое, то я не хочу, чтобы вы говорили, а если хорошее, то лучше не стоит.

Старый джентльмен рассмеялся.

– Тогда я скажу по-другому: я очень рад, что ты обратилась ко мне по этому поводу. Очень рад, – повторил он. – И не особенно удивлюсь, если в весьма скором времени что-нибудь выясню. Я знаю в Лондоне многих русских. И каждому из них известна фамилия вашего русского джентльмена. Ну, а теперь расскажите-ка мне о себе.

Он повернулся туда, где стояли остальные, но увидел только Питера, потому что Филлис куда-то исчезла.

– Итак, я вас слушаю, – посмотрел на него старый джентльмен, и Питер, естественно, онемел.

– Ладно. Тогда давайте устроим экзамен, – решил старый джентльмен. – Вы сядете за стол, а я – на скамейку. И начну задавать вам вопросы.

И он начал их задавать. Они назвали ему свои имена, сказали, сколько им лет, как зовут их папу и чем он занимается, как давно живут они в Доме-с-тремя-трубами и еще многое, многое другое.

Их беседу прервал резкий удар ботинка в дверь зала ожидания. Когда же она распахнулась и ботинок возник в проеме, все тут же заметили, что шнурки на нем развязываются, а следом увидели Филлис, которая шла осторожно и очень медленно, держа в одной руке большую жестяную банку, а в другой – толстый кусок хлеба с маслом.

– Пятичасовой чай, сэр! – гордо провозгласила она и протянула банку и хлеб старому джентльмену, который их взял с восклицанием:

– Боже милостивый!

– Да, – сказала Филлис.

– Очень предупредительно с твоей стороны. Очень, – улыбнулся ей старый джентльмен.

– Могла бы хоть принести тарелку и чашку, – осуждающе покачала головой Бобби.

– Но Перкс всегда пьет из банки, – покраснела Филлис. – По-моему, и без тарелок и чашек ужасно мило с его стороны, что он мне это дал.

– Совершенно согласен с тобой, – кивнул старый джентльмен, откусив хлеб с маслом и отхлебнув чай из банки.

А потом подошел поезд, следующий в его направлении, и он сел в него под пожелания хором счастливого пути и другие добрые напутствия детей.

– Ну, – начал Питер, когда хвостовые огни поезда скрылись за поворотом. – Мне кажется, мы сегодня зажгли свечу истины, совсем как тот праведник Латимер, когда его обрекли сожжению на костре. Думаю, нашего русского джентльмена вскорости ожидает праздничный фейерверк.

Так оно и случилось.

Не прошло с той поры и десяти дней, как дети, сидевшие на самом большом валуне из всех, которыми изобиловала вершина склона, и наблюдавшие, как поезд в пять пятнадцать отходит от станции в сторону долины, увидели нескольких сошедших с него пассажиров. Эта группка какое-то время шествовала по дороге к деревне, а потом вдруг один из них свернул с нее и отворил калитку, ведущую в поле, а по нему можно было подняться лишь к Дому-с-тремя-трубами, и никуда больше.

– Кто это? – выкрикнул Питер, вскочив с валуна.

– Давайте пойдем и посмотрим, – следом за ним вскочила и Филлис.

И они побежали смотреть. И когда подбежали на достаточно близкое расстояние к путнику, им стало ясно: это не кто иной, как старый джентльмен. Золотые пуговицы его жилета, отражая лучи послеполуденного солнца, пускали яркие зайчики, а сам жилет на фоне зеленой травы выглядел еще белее обычного.

– Здравствуйте! – закричали они, размахивая руками.

– Здравствуйте! – Он помахал им шляпой.

И тогда все трое бросились наперегонки ему навстречу, а когда добежали, у них едва хватило дыхания, чтобы выговорить:

– Как ваши дела?

– Отличные новости, – тут же ответил он. – Я обнаружил жену и ребенка вашего русского. И не совладал с соблазном доставить себе удовольствие принести ему это известие лично.

Однако увидев, какое у Бобби стало лицо, он вдруг подумал, что, наверное, все-таки сможет совладать с соблазном, и быстро проговорил:

– Знаешь, беги-ка вперед и сама расскажи ему, а остальные пускай мне покажут дорогу.

И она кинулась вихрем вперед. Но когда, задыхаясь, выпалила необычайную новость, и лицо мамы вспыхнуло изумительным светом, и она излила на русского добрую полудюжину быстрых и звучных французских фраз, Бобби уже сожалела, что сама принесла эти вести. Русский вскочил с таким страшным криком, что сердце ее сперва высоко подскочило в груди, а потом затряслось, ибо в этом ужасном вопле, какого она себе даже раньше не представляла, звучали словно бы в унисон неимоверной силы любовь и немыслимая тоска. Взяв с нежностью и признательностью мамину руку, он запечатлел на ней поцелуй, а затем, опустившись в плетеное кресло и зарыв в ладони лицо, разрыдался. А Бобби тихонько скрылась с места событий. В этот момент ей совсем не хотелось видеться с остальными.

Потом же, когда завершился каскад непрерывных французских слов, Бобби стала не менее весела, чем все остальные. Питер сбегал в деревню за булочками и пирожными, а они с Филлис приготовили чай и накрыли его в саду.

Старый джентльмен был крайне галантен и весел. Выяснилось, что он умеет говорить по-английски и по-французски одновременно, да и у мамы то же самое выходило почти не хуже. Чаепитие удалось на славу. Мама настолько старалась сделать приятное старому джентльмену, что даже без колебаний сказала «да», когда тот спросил, позволит ли она ему подарить маленьким друзьям недурную вкусняшку. Выражение это для детей было новым, однако они немедленно догадались, что речь идет о конфетах, и жизнь подтвердила их правоту. Их старший друг достал из портфеля три перевязанные зелеными ленточками большие розово-зеленые коробки, таившие в своих недрах несколько слоев волшебно-прекрасных шоколадных конфет.

Немногочисленные вещи русского джентльмена были весьма быстро уложены в чемодан, и все проводили его на станцию. Когда же он отбыл, мама сказала старому джентльмену:

– Просто не знаю, как мне вас благодарить за все. Я получила огромное удовольствие от знакомства с вами. Но так как живем мы уединенно и тихо, мне очень жаль, что я не имею возможности снова просить вас нанести нам визит.

Детей поразили ее слова, и они глубоко задумались. Им-то самим, обретя столь верного старшего друга, как раз очень хотелось, чтобы он вновь наносил им визиты, и чем чаще, тем лучше.

Какие мысли возникли по сему поводу у старого джентльмена, дети не знали. Они только слышали, что он ответил:

– Я расцениваю как большую свою удачу, мадам, что удостоился чести однажды быть принятым в вашем доме.

– Ах, – выдохнула мама. – Я, вероятно, кажусь вам невежливой и неблагодарной, но…

– Вы никогда не покажетесь мне никем, кроме полной очарования и любезности леди, – с поклоном перебил ее он.

И когда они повернулись, чтобы пуститься вверх по холму, Бобби увидела ее лицо.

– Ты, наверное, очень устала, мама. Обопрись на меня.

– Это моя, а не твоя обязанность предложить маме руку, – запротестовал Питер. – В отсутствие папы я здесь глава семьи.

– Как же все здорово! – разрезвилась и прыгала Филлис. – Ты только, мама, представь, с какой радостью наш милый русский обнимает свою давно утерянную жену! А ребенок его, должно быть, сильно подрос с тех пор, как они виделись в последний раз.

– Да, – коротко подтвердила мама.

– Интересно, а папа тоже удивится, как я выросла? – еще резвее запрыгала Филлис. – Я ведь уже подросла, правда, мама?

– Да. О, да, – отозвалась она.

И Бобби с Питером ощутили, как сжались у нее пальцы на их руках.

– Бедная мамочка, ты и правда устала, – тут же отреагировал Питер.

А Бобби вдруг крикнула:

– Ну-ка, Фил, бежим наперегонки до калитки!

И первой помчалась, хотя совершенно на самом деле этого не хотела. Но вам же понятно, почему она так поступила. А вот маме показалось, что Бобби просто наскучило идти медленно. Потому что даже мамы, при всей любви к нам, не всегда понимают причину наших поступков.

Глава восьмая. Пожарные-любители

– И какая же славненькая на вас брошечка, мисс, – залюбовался носильщик Перкс. – Я прям и не знаю: ну, вылитый лютик, хоть и не из лютика совсем сделанный.

– Ну да, – польстило и взволновало его одобрение Бобби. – Я сама всегда думала, что она больше похожа на лютик, чем даже сам настоящий лютик. И я никогда даже не мечтала, что она станет моей собственной, пока мама не подарила ее мне на день рождения.

– Ой, а у тебя был день рождения? – спросил с таким видом Перкс, словно он есть не у всех, а лишь у немногих избранников судьбы.

– Был, – подтвердила Бобби. – А у вас, мистер Перкс, когда день рождения?

Дети пили вместе с ним чай в комнате для носильщиков среди ламп и железнодорожных календарей. Они захватили из дома чашки и пирожки с вареньем, а он заварил чай в жестяной банке, и всем было очень уютно, а Питер, Бобби и Филлис к тому же ощущали себя причастными к тайной жизни носильщиков, которая скрыта от глаз прочих смертных.

– Мой день рождения? – меланхолично переспросил Перкс, наливая темно-коричневую заварку из банки в чашку Питера. – Да я прекратил обращать на него внимание еще до того, как вы родились.

– Но вы же все-таки должны были когда-то родиться, – задумчиво проговорила Филлис. – Даже если это случилось двадцать, тридцать, шестьдесят или семьдесят лет назад.

– Ну, не так уж давно, мисси, – ухмыльнулся Перкс. – Если уж вы и вправду хотите знать, это случилось тридцать два года назад пятнадцатого числа аккурат сего месяца.

– А почему же тогда вы прекратили обращать внимание? – задала новый вопрос Филлис.

– У меня есть другое, на что его обращать вместо всяких там дней рождения, – бросил он.

– Ой, а на что? – оживилась Филлис. – На какие-то тайны? Или на кроликов?

– Нет, – отвечал ей Перкс. – На супругу и на потомство.

После этого разговора дети сперва глубоко задумались, а потом начали обсуждать. Перкса они считали лучшим из всех друзей, которых им здесь удалось обрести. Может, конечно, он был не столь импозантным, как начальник станции, зато отличался большей доступностью, не мог потягаться влиятельностью со старым джентльменом, зато не знал себе равных в задушевных и доверительных разговорах.

– Мне кажется, просто ужасно, если совсем никто не помнит его дня рождения, – с большим сожалением проговорила Бобби. – Но мы-то с вами разве не можем что-нибудь сделать?

– Давайте пойдем на мост над каналом и там как следует обмозгуем это, – предложил Питер. – Мне сегодня как раз почтальон подарил отличную леску для удочки. Это он в благодарность за букет роз, который я ему дал для его любимой, потому что она заболела.

– Мог бы тогда просто так послать ей цветы, без обмена, – с укором глянула на него Бобби.

– А между прочим, он так и сделал, – торопливо проговорила Филлис. – Как только мы с ним услышали, что она заболела, сразу собрали для нее розы и потом дождались почтальона возле калитки. Это было, когда ты поджаривала тосты к завтраку. А он нам несколько раз сказал «спасибо за розы», гораздо больше, чем было нужно, вытащил из кармана леску и отдал ее Питеру. И совсем не в обмен, а от чистого благодарного сердца.

– Тогда извини меня, Питер, мне очень жаль, что я понапрасну тебя обвинила, – сказала Бобби.

– Проехали, – ответил ей он. – Я и не сомневался, что тебе будет жаль.

И они двинулись к мосту над каналом. Им хотелось поудить с него рыбу, но леска Питера была чересчур коротка и до воды не достала.

– Ну и ладно, – сказала Бобби. – Давайте просто здесь постоим и полюбуемся на окрестности. Они отсюда такие красивые.

И посмотреть действительно было на что. Солнце в красном великолепии подсвеченных облаков закатывалось за серо-лиловые холмы. Гладь канала поблескивала в тени. Вода казалась сейчас неподвижной и, лишенная даже малейшей ряби, походила на широкую длинную ленту из серого сатина, которую протянули по темно-зеленому шелку долин, окаймлявших ее по двум берегам.

– Все это замечательно, – сказал Питер. – Но на меня красота почему-то действует лучше, когда я чем-нибудь занят. Давайте спустимся вниз к бечевнику и поудим оттуда.

Филлис и Бобби немедленно вспомнили о мальчишках, метавших в них угли с баржи, и поделились своими воспоминаниями с Питером.

– Глупости, – отмахнулся он. – Во-первых, сейчас здесь нет никаких мальчишек с баржи. А если возникнут, я их побью.

Сестры Питера великодушно не стали напоминать Питеру, что в прошлый раз он почему-то не стал бить мальчишку, который кидал в них с баржи куски угля.

– Ладно, – попросту согласились они и начали осторожно спускаться по крутому берегу к дороге, которая шла вдоль канала.

Насадив на крючок наживку, дети в течение получаса терпеливо, но совершенно безрезультатно рыбачили. Рыба мало того что решительно не желала ловиться, но даже не надкусила наживку, а гладкие воды канала изо всех сил прикидывались, будто ее в них и нет, пусть даже и самой крохотной.

Громкий окрик раздался так неожиданно, что все трое подпрыгнули.

– Эй! – обратился к ним этот окрик весьма неприятным тоном. – Отваливайте отсюда!

В полудюжине ярдов от них по дороге шла пожилая белая лошадь, тащившая на канате баржу. Дети вскочили на ноги и спешно вскарабкались вверх по берегу.

– Подождем, когда они уплывут, и вернемся, – сказала Бобби.

Но, к их досаде, баржа не уплыла, а в свойственной баржам манере остановилась под мостом.

– Очень приятно, – проворчал Питер. – По-моему, она собирается здесь бросить якорь.

Но никакого якоря баржа не бросила, потому что они вообще никогда такого не делают. Барочник попросту привязал ее борт от кормы до носа несколькими канатами к столбам и аншпугам, специально для этой цели вбитым на берегу.

– Ну и чего вы на меня вылупились? – проорал злобно барочник детям.

– Мы не вылупились, – ответила ему Бобби. – Мы не такие невоспитанные.

– Невоспитанные, чтоб вам! – проорал барочник. – Отваливайте отсюда!

– Сами отваливайте! – обозлился Питер, потому что, во-первых, пообещал сестрам побить мальчишек, а во-вторых, находился на полпути к вершине крутого берега и ощущал себя в совершенной безопасности. – Мы имеем полное право здесь находиться, как и любой другой.

– Да ну? – злобно уставился на него барочник. – Зазря ты мне это сказал.

Он пересек палубу в явном намерении сойти с баржи на сушу.

– Ой, Питер, пошли скорее! Пошли! – хором взвыли обе сестры.

– Только не я, – заартачился он. – А вам действительно лучше, наверное, будет уйти.

Бобби и Филлис, вскарабкавшись вверх по откосу, остановились в полной готовности продолжать отступление, как только им станет ясно, что брату не угрожает опасность. Путь домой лежал под гору, бегать они умели достаточно быстро, по виду же краснорожего, грузного и весьма-таки плотного барочника трудно было предположить выдающиеся достижения в этой области.

Впрочем, едва он поставил ногу на палубу, им пришлось с ужасом убедиться, что внешность часто бывает обманчива.

Всего лишь одним прыжком вверх по берегу он достиг Питера, поймал его за ногу, стянул его вниз, встряхнув, вернул в вертикальное положение и свирепо осведомился:

– Ну и чего ты мне там пищал? Заруби себе на носу: эти воды охранные, и никакого тебе нет права здесь рыбу ни ловить, ни вообще торчать!

Питер впоследствии с неизменной гордостью вспоминал, что, пока злобные пальцы барочника все сильнее клещами сжимались на его ухе, а свирепая багряная рожа все ниже нависала над его лицом и он уже ощущал шеей жаркое дыхание противника, у него хватило мужества сказать совершенную правду:

– Я не поймал у вас здесь ни одной рыбы.

– Ну, в том, убежден, не твоя заслуга, – и барочник крутанул ухо Питера не так чтобы очень сильно, но ощутимо.

Питер и впрямь не мог утверждать, что это его заслуга. Тем временем Бобби и Филлис, вцепившись в ограду наверху берега, прыгали от волнения. Вдруг Бобби, скользнув под жердь, кинулась вниз с такой скоростью, что Филлис, последовавшая за ней в куда более медленном темпе, не сомневалась: спуск сестры обязательно завершится в водах канала. И это, конечно, произошло бы, не отпусти барочник вовремя Питера, чтобы схватить ее возле самой воды и поставить на ноги.

– Это кого ж ты толкаешь-то, а? – уставился он на Бобби.

– Ой, – задыхаясь, проговорила она. – Я вообще никого не толкаю. То есть это я не нарочно. Пожалуйста, не сердитесь на Питера. Конечно, если это ваш канал, то мы больше не будем. Но мы же не знали, что он ваш.

– Отваливайте отсюда, – коротко бросил барочник.

– Да, да, мы сейчас уйдем, – не стала с ним спорить Бобби. – Но мы действительно просим у вас прощения и действительно не поймали ни одной рыбы. Иначе бы я обязательно вам сказала. Честное слово.

Она продемонстрировала ему пустые ладони, а Филлис вывернула маленький карманчик на своем платье, показывая, что и в нем нет рыбы.

– Ну-у, – уже несколько мягче протянул барочник. – Отваливайте тогда, и чтобы больше такого не было.

Дети, снова карабкаясь по крутому берегу, услыхали, как барочник крикнул:

– Брось мне пиджак, Мария!

Из двери каюты вышла, держа на руке ребенка, рыжеволосая женщина в зеленом клетчатом платье. Она ловким движением бросила ему пиджак, и он, облачившись в него, поднялся к мосту.

– Как уложишь ребенка, валяй в «Розу и корону». Там меня и найдешь, – крикнул он с моста женщине и двинулся по дороге, ведущей к деревне.

Дети, выждав момент, когда он исчез из виду, вернулись на мост. На этом, конечно же, настоял Питер, который решительно произнес:

– Канал ему, может, и принадлежит, хотя я и в это не очень верю, но мост-то уж точно всехний. Доктор Форрест мне говорил, что это общественная собственность. И я заявляю вам с полной ответственностью: ни какому-то барочнику, ни вообще никому другому я не позволю себя выгонять с моста.

Ухо у Питера еще побаливало, но несильно, а вот чувства были оскорблены до предела.

Девочки подчинились ему и пошли, словно преданные солдаты, которые по приказу любимого командира бросаются в безнадежный бой.

– Мне бы вообще-то хотелось, чтобы ты это не делал, – все же сказали ему по очереди и та и другая.

– Если боитесь, идите домой, – ответил им он. – Можете бросить меня одного. Потому что я не боюсь.

Звук тяжелой поступи барочника сперва еще доносился издалека, а затем затих, и теперь безмятежную тишину вечера не нарушало ничто, кроме тихого пения птиц в камышах да голоса рыжеволосой женщины, убаюкивавшей дитя колыбельной, слова которой были грустны и трагичны. Там то ли девушка, то ли жена молила какого-то Билла Бейли вернуться домой, а он совершенно этого делать не собирался.

Дети стояли, облокотившись на парапет моста. Было приятно и даже необходимо попросту постоять спокойно, потому что все их три сердца до сих пор бились гораздо сильнее обычного.

– И не прогонит меня отсюда никакой наглый барочник, – хрипло опять завел свое Питер.

– Ну конечно, – поторопилась подтвердить Филлис. – Ты ведь ему не поддался. Но сейчас, может, все же пойдем домой?

– Нет, – отказался Питер.

И они продолжали стоять в молчании. Сперва просто так, а потом наблюдая, как женщина сошла с баржи, поднялась по крутому берегу и ступила на мост. Там она поглядела на спины детей и крикнула, чтобы привлечь их внимание:

– Эй!

Питер не шелохнулся, а девочки оглянулись.

– Вы на Билла-то моего особо внимания не обращайте, – начала она. – Он у меня как такие псы, которые много лают, да не кусаются. А тут еще по дороге на Фарли к нему прицепились ребята из местных, паршивые, и ну орать: «Кто под мостом Марлоу сожрал пирог со щенками?»

– А кто же его на самом-то деле сожрал? – заинтересовалась Филлис.

– Да трудно сказать, – пожала плечами женщина. – Но только слова эти для любого барочника словно отрава. Слыхала я: в стародавние времена возле моста Марлоу был постоялый двор. Барочники в кладовку к хозяину лазить повадились и мели там все что ни попадя. Ну, он однажды им в назидание и испек пирог со щенками, а они-то, не разобравшись, его и слопали, подумав, что это крольчатина. А уж взаправду так было иль нет, никто теперь и не знает. В общем, на моего-то особо не обращайте внимания. Он еще два часа там пробудет. За это время можете рыбы достаточно наловить. Тем более ведь еще светло.

– Спасибо. Вы очень добры, – сказала ей Бобби. – А где ваш ребенок?

– Спит в каюте. Да с ним будет полный порядок, – заверила женщина. – Он никогда до полуночи не просыпается. Часы по нему проверять могу.

– Жалко, – сказала Бобби. – Мне так бы хотелось увидеть его.

– И лучшего бы никогда не увидели, мисс, пусть даже это я вам как мать говорю, – просветлело от гордости лицо женщины.

– А вы не боитесь его оставлять одного? – спросил Питер.

– Нет, дорогуша, чего тут бояться-то? – удивилась женщина. – Такого кроху навряд кто обидит. Да и Спот его охраняет – наш пес. Ну, бывайте здоровы, – и она быстрым шагом пошла к деревне.

– Может, теперь-то нам наконец можно домой? – спросила Филлис.

– Если вам надо, пожалуйста. А я лично собираюсь рыбу ловить, – отозвался Питер.

– Но мы ведь пришли сюда обсудить день рождения Перкса, – напомнила Филлис.

– День рождения Перкса потерпит, – отрезал Питер.

Они снова спустились к дороге, которая шла вдоль канала. Питер закинул леску с наживкой в воду, но рыба по-прежнему не клевала.

Начало постепенно темнеть, девочки сильно устали, ибо, по замечанию Бобби, давно уже минул час, когда они обычно ложатся спать. Вдруг Филлис с криком:

– Что там такое? – резко простерла руку в сторону баржи.

Все это время в теплом вечернем воздухе мягко курчавился дым, поднимавшийся из трубы над каютой. Но теперь дети видели, что дым клубами идет и из двери.

– Горит, вот и все, – спокойно отреагировал Питер. – Так этому Биллу и надо.

– Да как ты можешь! – вскричала Филлис. – Подумай о бедном чудесном псе!

– Ребенок! Там же ребенок! – возопила Бобби.

И дети кинулись со всех ног к барже.

Барочник натянул канаты не слишком сильно, и небольшой ветерок то прибивал корму к берегу, то чуть относил от него. Бобби в прыжке встала точно на палубу. Питер, последовавший за ней, поскользнулся и ухнул в канал по самое горло. Дна его ноги не доставали, зато он успел ухватиться за край баржи, а Филлис вцепилась ему в волосы. Это было весьма-таки больно, зато помогло ему выбраться, и вскоре он уже прочно стоял на палубе, а Филлис там оказалась следом за ним.

– Не ты! – проорал Питер Бобби. – А я! Потому что я мокрый!

Настигнув ее возле самой двери каюты, он резким и грубым движением отшвырнул ее в сторону. Позволь он себе такое во время игры, Бобби бы разрыдалась от боли и ярости. Сейчас же, свалившись на палубу и ободрав о край люка, ведущего в трюм, колено и локоть, она позволила себе лишь тихонько вскрикнуть.

– Нет, не ты, а я! – мигом опять поднялась она на ноги.

Но Питер уже спустился на две ступеньки в каюту, и его скрыло густое облако дыма. Потоптавшись немного на месте, он быстро повспоминал все, что ему когда-либо приходилось слышать или читать о пожарах, и, достав из кармана промокший носовой платок, прежде чем плотно прижать его к носу и рту, громко проговорил:

– Все в порядке! Даже огня почти нет.

Он, конечно, соврал, но все равно был уверен, что поступает правильно, ибо надеялся таким образом остановить Бобби. Но, конечно же, это не помогло, и она ринулась следом за ним.

Каюта сияла от красных всполохов, и в этом оранжевом мареве преспокойно себе продолжала гореть на столе парафиновая лампа.

– Эй! – крикнул Питер, отняв на мгновение платок ото рта. – Эй, ребенок, где ты? – и он закашлялся.

– Ой, дай мне пройти! – раздался за самой его спиной голос Бобби.

Питер еще грубее, чем прежде, оттолкнул ее к выходу и двинулся в глубь каюты.

Не знаю уж, как бы все обернулось, если бы ребенок вдруг не заплакал. Но он заплакал, и Питер, ощупью пробираясь вперед в непроглядном дыму, пошел на звук его голоса. И обнаружил нечто маленькое, теплое и живое. Он подхватил его на руки и попятился, едва не споткнувшись о Бобби, стоявшую прямо за ним. Пес собирался тяпнуть Питера за ногу и залаять, но захлебнулся дымом.

– Ребенок у меня, – хрипло выдохнул Питер, отбрасывая платок и выбираясь на палубу.

Бобби снова услышала предупредительный лай и принялась шарить руками там, откуда он раздавался. Ладони ее ощутили широкую гладкошерстную спину. Пес развернулся и прихватил ее за запястье, однако с такой осторожностью, словно хотел сказать: «Когда незнакомцы входят в мой дом, я обязан кусаться и лаять. Но мне понятно, что ты пришла нам помочь, и по-серьезному не укушу».

Бобби отдернула руку.

– Успокойся, хороший пес, уже все в порядке, – стараясь не наглотаться дыма, проговорила она, выбегая наружу. – Питер, отдай мне ребенка, а то ты такой мокрый, что он от тебя простудится.

И Питер с большим облегчением передоверил заботам сестры этот странный орущий кулек, который в его руках извивался, словно поставив перед собой цель непременно выскользнуть.

– Теперь скорее беги к ним в «Розу и корону» и расскажи, – принимая ребенка, быстро проговорила она. – А мы с Филлис останемся здесь с драгоценным. Тихо, миленький, не надо так плакать, лапочка, дорогой, – склонилась она над кульком. – Ну же, Питер, беги! – перевела она взгляд на брата.

– Бежать в этих мокрых вещах невозможно, – уверенно возразил он. – Я вместе с ними вешу сейчас, наверное, целую тонну и способен идти только очень медленно.

– Тогда я побегу, – приняла решение Бобби. – Филлис, сядь где-нибудь на берегу, и я передам тебе маленького.

Орущий кулек был бережно передан с рук на руки, и Филлис немедленно принялась его успокаивать. Питер тем временем, не удосужившись снять одежду, пытался из нее выжать как можно больше воды. Бобби же, миновав мост, мчалась по длинной белеющей в сумерках и совершенно пустой дороге к «Розе и короне».

«Роза и корона» была такой старомодной и симпатичной харчевней, где барочники и их жены распивали по вечерам свое ужинное пиво и поджаривали свой ужинный хлеб с сыром над пышущей углями жаровней, которая гордо расположилась под куполом вытяжки и выглядела гораздо уютнее, чем любой очаг. Уж не знаю, как вы, но я за всю жизнь не видала еще огня притягательней.

Вокруг жаровни расположилась приятная компания людей с барж. Вам бы, может, их сборище столь уж приятным не показалось, однако сами они считали, что оно такое и есть, ибо все, сидевшие здесь, были между собою друзьями и знакомыми. Они придерживались одних и тех же суждений, у них были общие вкусы, и выражениями они в разговоре пользовались одинаковыми, а это и есть залог любой приятной компании. Барочник Билл, который так не понравился детям, считался среди своих отличнейшим парнем, и сейчас остальные с большим интересом внимали ему, а он говорил о постигшей его неприятности, что само по себе, конечно же, было захватывающе и к тому же касалось проблемы с баржей.

– Ну, он мне и пишет: покрась ее целиком, а в какой цвет, не сказал. Я это и обзавелся зеленой краской, и покрыл ею баржу целиком от кормы до носа. Вышло ну прям загляденье. А он явился и спрашивает: «Чего это ты ее в один цвет-то покрасил?» Потому что, ему отвечаю, она так, по-моему, смотрится прямо люкс. А она это так в самом деле и смотрится. А он рожу свою скривил и мне так с усмешечкой: «Ну, раз тебе это нравится, то сам и плати за краску». Вот мне и пришлось.

По «Розе и короне» пронесся сочувственный гул. Именно в этот момент широко распахнулась входная дверь, и в зал пулей влетела Бобби.

– Билл! Билл! – на бегу кричала она. – Срочно нужен барочник Билл!

Гул прервала обалделая тишина. Кружки с пивом замерли в воздухе, будто на них по дороге к жаждущим ртам внезапно напал столбняк.

– Ой! – уже увидала Бобби рыжеволосую женщину с баржи. – Ваш домик на барже горит! – бросилась она к ней. – Бегите скорее!

Женщина, взвившись на ноги, прижала большую красную руку к левой стороне талии, в которой у нас всегда оказывается сердце, если мы чем-то внезапно напуганы или поражены.

– Реджинальд Хорас! Мой Реджинальд Хорас! – прорезал зал ее трагический возглас.

– Если вы о ребенке, то он в порядке, мы его вытащили, и собаку – тоже, – сообщила ей Бобби все, на что только хватило ее дыхания, и, шумно пополнив легкие новой порцией воздуха, быстро добавила: – Бегите же, там у вас жутко горит!

Она опустилась в изнеможении на скамейку возле стола, пытаясь поймать то, что мы называем обычно вторым дыханием, и ощущение у нее было такое, словно ей больше вообще никогда не удастся как следует продохнуть.

Барочник Билл тяжело и неспешно поднялся на ноги. Его жена успела уже унестись ярдов на сто вперед по дороге, прежде чем до него вообще начало доходить, в чем дело.

Филлис на берегу канала уже стучала зубами от холода, поэтому не расслышала приближающихся шагов и обратила внимание на подбежавшую женщину, только когда она, перевалившись через ограду, чуть ли не кубарем скатилась по круче берега и подхватила ребенка на руки.

– Ну, зачем же вы так, – укоряюще на нее глянула Филлис. – Я как раз только его убаюкала.

Билл, подоспевший гораздо позже, изъяснялся при помощи выражений и оборотов, детям прежде совсем незнакомых, извергая которые сиганул на баржу и принялся черпать ведрами воду. Питер начал ему помогать, и какое-то время спустя огонь был потушен. Филлис, жена Билла, ребенок и уже прибежавшая Бобби сидели, тесно прижавшись друг к другу на берегу.

– Помилуй меня Господь, коли я там что-то оставила и из-за этого загорелось, – причитала рыжеволосая женщина.

Но вина была не ее. Это барочник Билл, выбивая пепел из трубки, уронил уголек на ковер возле очага, который там и остался тлеть, пока не поджег ковер. Билл, надо отдать ему должное, был мужчиной хоть и суровым, но справедливым и не пытался перевалить на жену свою собственную промашку, как поступило бы большинство других барочников, да и прочих существ одного с ним пола.

Мама уже начала с ума сходить от тревоги, когда трое детей наконец возвратились в Дом-с-тремя-трубами. К этому времени они уже все были очень мокрые, потому что каким-то образом вода с Питера весьма щедро переместилась на Бобби и Филлис. Из их сбивчивого и путаного рассказа мама совсем не сразу смогла понять, где они пропадали, а когда поняла, сказала, что они поступили правильно и иначе себя повести в таких обстоятельствах было, конечно, нельзя. И еще она им разрешила принять радушное приглашение, которое барочник Билл, расставаясь с ними, выразил так:

– Приваливайте-ка завтра к семи утра, и я провезу вас до Фарли и обратно. И ни единого пенса вам это не будет стоить. Вот так. Девятнадцать шлюзов пройдем.

Никто из троих не знал, что такое шлюзы, но это не помешало им в семь утра, запасясь сложенными в корзинку бутербродами с сыром, половиной бисквита и четвертинкой бараньей ноги, стоять на мосту.

Путешествие вышло удивительно потрясающим. Старая белая лошадь тянула баржу за канаты, и она медленно, гладко и ровно скользила по неподвижной воде. Над головами детей сияло лазурью небо. А в мистере Билле вдруг оказалось столько очарования, будто он не был тем самым барочником, который вчера выкручивал Питеру ухо. Что же до миссис Билл, то она со вчерашнего дня совершенно не изменилась, ибо и раньше, по замечанию Бобби, была воплощенным очарованием. И ребенок не плакал, а в основном улыбался. И Спот был явно к ним расположен, хотя отличался суровой натурой и, если бы захотел, то мог укусить не на шутку.

– Мама, мы колоссально поплавали! – вернувшись домой, говорили предельно счастливые и донельзя утомленные и перепачканные с головы до ног дети. – Прямо под этим прославленным акведуком! И шлюзы! Ты просто не знаешь, что это такое! Сперва словно бы погружаешься в землю. А потом, когда уже кажется, будто этому никогда не будет конца, медленно-медленно раскрываются створки огромных черных ворот, и баржа опять идет по каналу.

– Я знаю, – сказала мама. – На Темзе тоже есть шлюзы, и мы с вашим папой, прежде чем поженились, ездили по ним в Марлоу.

– И милый, прелестный лапочка-ребенок! – воскликнула Бобби. – Мне позволили его нянчить, и это так здорово! Жалко, мама, что у нас нет младенца, с которым можно играть.

– И все были так к нам добры, – подхватила Филлис. – Каждый, кого мы там встретили. И они нам сказали, что мы теперь можем, где захотим, ловить рыбу. А Билл еще обещал, когда снова появится в наших краях, научить нас рыбачить правильно. Он говорит, мы пока не умеем.

– Он сказал, это ты не умеешь, – внес существенную поправку Питер. – И, мама, он еще обещал предупредить всех барочников вверх и вниз по каналу, что мы настоящие и правильные ребята и с нами должны хорошо обращаться.

– Выходит, вы снова кучу друзей себе завели, – улыбнулась мама. – Сперва на железной дороге, а теперь – на канале.

– Ну да, – энергично кивнула Бобби. – Мне теперь кажется, целый мир может стать тебе другом, если поймет, что ты сам не хочешь ему быть врагом.

– Может быть, ты и права, – вздохнула с задумчивым видом мама. – Только теперь пора вам, дети мои, ложиться.

– Да, – согласилась, зевая, Филлис и вдруг укоряюще протянула: – О-о, но мы же туда пошли обсуждать день рождения Перкса, а так и ни слова о нем не сказали.

– Ну да, не сказали, – подтвердила Бобби. – Зато Питер спас жизнь Реджинальду Хорасу. Я считаю, такого доброго дела вполне достаточно для одного вечера.

– Бобби его сама бы спасла, если бы я не сбил ее с ног. Дважды, – преданно посмотрев на сестру, сообщил Питер.

– И я бы спасла, – немедленно заявила Филлис. – Если бы знала, что делать.

– Да, вы спасли жизнь маленькому ребенку. И впрямь совершенно достаточно для одного вечера, – повторила слова старшей дочери мама. – И слава Богу, что сами при этом остались целы, – добавила она, словно бы размышляя вслух.

Глава девятая. Гордость Перкса

Когда за завтраком мама наливала детям молоко и раскладывала по тарелкам овсяную кашу, они заметили, что лицо ее просто сияет.

– Ну, мои цыплятки, я продала еще одну историю, – объявила она. – Про короля мидий. Так что к чаю у нас будут булочки. Можете сбегать купить, как только их испекут. Если не ошибаюсь, в одиннадцать?

Питер, Филлис и Бобби переглянулись. Шесть заговорщицких глаз, в которых таилась одна и та же идея.

– Мама, а что если мы не будем сегодня булочки к чаю, а купим их пятнадцатого? – осторожно начала Бобби. – Это следующий четверг.

– Мне все равно, когда вы захотите, – ответила мама. – Но почему именно пятнадцатого?

– Потому что пятнадцатого Перксу исполнится тридцать два года, – внесла ясность Бобби. – Но он нам сказал, что больше не обращает внимания на свой день рождения, потому что ему приходится обращать внимание на другое. И не на секреты или кроликов, а на супругу и потомство.

– Ты имеешь в виду его жену и детей? – подняла брови мама.

– Ну да, просто Перкс их так называет, – подтвердила Филлис.

– Вот мы и подумали устроить ему отличный день рождения, – подхватил Питер. – Ты же знаешь, как он хорошо к нам относится. Поэтому нам показалось, что, когда у нас в следующий раз будет день булочек, мы можем попросить у тебя разрешения именно это с ними и сделать.

– А если бы до пятнадцатого числа день булочек так и не наступил? – поинтересовалась мама.

– Тогда бы мы попросили тебя устроить его преждевременно и обошлись бы без булочек, когда бы он наступил, – объяснила Филлис.

– Не преждевременно, а заранее, – поправила ее мама. – Ну конечно же, я вам разрешаю. И, по-моему, будет недурно написать розовой помадкой на каждой булочке его имя.

– Только фамилия у него для этого какая-то несимпатичная, – с сомнением покачал головой Питер и отчетливо произнес: – Перкс.

– А я его имя знаю. Он мне однажды сказал. И оно хорошее. Альберт, – сообщила Филлис.

– Тогда можно написать: А. П., – посоветовала мама. – Я вам покажу, когда придет время, как это сделать.

Все это было неплохо, но даже четырнадцать булочек по полпенни каждая, пусть и снабженные инициалами А. П., нанесенными розовой помадкой, не создадут атмосферы действительно пышного торжества.

– Ну конечно, еще всегда существуют цветы, – напомнила Бобби, когда все трое держали тайный совет, посвященный Перксу, забравшись на сеновал над конюшней, где валялась сломанная соломорезка, а в полу были проделаны дыры, через которые сено могло попасть вниз на полки, расположенные над кормушками для лошадей.

– Да цветов у него и своих полно, – возразил Питер.

– Цветы в подарок всегда получать приятно, даже если у тебя есть много своих, – стояла на своем Бобби. – А потом, мы же можем не просто букет ему подарить, а сделать из них обрамление. Только вот нужно придумать, что мы обрамим, кроме булочек.

– Вот и давайте-ка помолчим и подумаем, – сказала Филлис. – И не скажем больше ни слова, пока не появится мысль.

И они замолчали и замерли до такой степени, что коричневый крыс, приняв повисшую тишину за отсутствие кого-либо на сеновале, храбро покинул свое укрытие. Внезапно чихнувшая Бобби привела его в совершенное потрясение, и он тут же унесся прочь, сочтя сеновал, где творится такое, местом решительно неподходящим для уважаемого пожилого крыса, ведущего тихую и уединенную жизнь.

– Ура! – первым нарушил молчание Питер. – Я придумал! – И он от избытка эмоций принялся энергично пинать охапку сена.

– Что ты придумал? – уставились на него сестры.

– Ну, Перкс так со всеми любезен. Поэтому, полагаю, в деревне найдется много людей, которые захотят устроить ему день рождения. Давайте всех обойдем и спросим.

– Но мама сказала, что мы не должны ничего просить у людей, – с сомнением отнеслась к его плану Бобби.

– Она имела в виду, глупыш, что мы для себя не должны просить, а не для других людей, – ничуть не смутило ее замечание брата.

– Все же давайте сначала спросим у мамы, – по-прежнему колебалась Бобби.

– А по-моему, совершенно не нужно ее беспокоить по таким мелочам, тем более что она сейчас занята, – сказал Питер. – Пошли лучше прямо сейчас в деревню и устроим опрос.

И они пошли. Старая дама в почтовом отделении им заявила, что ей невдомек, с какой это стати Перкс заслужил день рождения больше других.

– Я вообще-то хочу, чтобы дни рождения были у всех, но мы знаем только, когда он будет у Перкса, – объяснила ей Бобби.

– Мой завтра, – многозначительно бросила старая дама. – И, скажите на милость, кому это нужно? Не желаю ничего слушать и до свидания.

Но они не сдавались.

Некоторые люди реагировали отзывчиво, иные, наоборот, крайне сухо, кто-то готов был что-нибудь пожертвовать, кто-то – нет. Просить даже не для себя оказалось очень тяжелой работой. Да вы, вероятно, и сами прекрасно знаете это, если хоть один раз пытались.

Вернувшись домой, они стали подсчитывать все, что им дали или обещали дать, и для первого дня это оказалось совсем неплохо. Питер составил список в своем блокнотике, куда заносил номера паровозов. Вышло у него следующее:

ДАНО.

Курительная трубка из кондитерского магазина.

Полфунта чаю от бакалейщика.

Шерстяной шарф (слегка выгорел) от торговца мануфактурой напротив бакалейной лавки.

Игрушечная белка от доктора.

ОБЕЩАНО.

Кусок мяса от мясника.

Шесть свежих яиц от женщины из старого коттеджа.

Мед в сотах и шесть шнурков для ботинок от сапожника.

Железная лопата от кузнеца.

На следующее утро Бобби, проснувшись чуть свет, разбудила Филлис. У них возник один план, который они утаили от Питера из опасения, что он сочтет его глупым. Поэтому было решено поставить его в известность только в том случае, если у них все получится.

Они срезали большой букет роз, положили его в корзину вместе с подушечкой для иголок, которую сделала Филлис на день рождения Бобби, превосходным голубым галстучком Филлис и красивым листком бумаги с надписью: «Миссис Рансом с нашей любовью, потому что сегодня ее день рождения!», а потом поспешили с корзиной на почту, и им удалось оставить ее на прилавке и улизнуть, прежде чем старая дама что-либо заметила.

К моменту их возвращения Питер, помогая маме готовить завтрак, успел ей выложить все, что они задумали по поводу Перкса.

– Беды я в этом, конечно, не вижу, – с некоторой тревогой выслушала его она. – Но тут важно, как вы с этим справитесь. Будем надеяться, он не сочтет ваш поступок за оскорбление или за благотворительность. Учтите, бедные люди очень гордые.

– Но мы же хотим это сделать не потому, что он очень гордый, а потому, что его очень любим, – сказала Филлис.

– Я вам соберу кое-что из вещей, из которых выросла Филлис, – придумала мама, – если убеждены, что это не обидит мистера Перкса. Мне тоже хочется хоть чем-то его порадовать за то, что он к вам так добр, но многого предложить я ему не могу, потому что мы сами бедные. Что ты там пишешь, Бобби?

– Да ничего такого особенного, – смешалась старшая дочь, ибо действительно написала несколько строк на листке бумаги. – Я уверена, мама, ему твой подарок понравится, – торопливо добавила она.

Утром пятнадцатого они сперва с удовольствием покупали булочки, а затем с еще большим удовольствием наблюдали, как мама выписывает на них розовой помадкой инициалы А. П.

Вы, конечно же, знаете, как это делать. Сперва взбивается яичный белок, затем в него замешивают сахарную пудру и добавляют несколько капель кошенили (это такой пищевой краситель). Потом нужно свернуть конус из чистой белой бумаги и оставить на узком конце небольшую дырочку, а с широкого положить розовой помадки, которую вы смешали. Когда вы немного сожмете конус, она начнет выползать из узенького конца, и теперь пишите ею на здоровье, словно держите большую ручку, заправленную сладкими розовыми чернилами.

Булочки очень украсились инициалами Перкса, и их поставили в холодную духовку, чтобы помадка как следует застыла, а дети пошли в деревню забрать сотовый мед, лопату и прочие вещи, которые им были обещаны.

Старая дама стояла на пороге здания почты. Дети, проходя мимо, вежливо пожелали ей доброго утра.

– Ну-ка, постойте! – окликнула она их.

Они остановились.

– Эти розы! – всплеснула руками она.

– Вам понравились? – спросила Филлис. – Они были свежие-свежие. А подушечку для иголок сделала я. Только сперва это был подарок для Бобби. – Произнося все это, она от радости прыгала в такт словам.

– Ваша корзина, – сказала старая дама и скрылась в здании почты, откуда тотчас же появилась с корзиной в руках, и дети увидели, что она не пустая, а доверху наполнена крупными красными ягодами крыжовника. – Думаю, детки Перкса с удовольствием им полакомятся, – улыбнулась старая дама.

– Ой, какая вы милая! – с трудом обхватила Филлис старую даму за весьма широкую талию. – Перкс будет очень доволен!

– Да он и наполовину не будет доволен, как я довольна твоей подушечкой, галстучком и цветами, – нежно похлопала ее по плечу старая дама. – Вы – добрые юные души, вот как я лично вас назову. А теперь слушайте: у меня в дровяном сарае стоит коляска. Мы купили ее для первенца Эми, но он, бедняжка, всего шесть месяцев прожил, а больше ей Бог детей и не дал. И мне очень хотелось бы, чтобы эту коляску взяла миссис Перкс. Пусть будет ей в помощь. Мальчонка-то у нее уродился крупный. Так что уж, может, прихватите заодно?

– Ой! – хором воскликнули дети. – Ну конечно, прихватим!

И миссис Рансом вытащила коляску и, сняв бумагу, которой она был прикрыта, а потом стерев с нее пыль, сказала:

– Ну, вот это и есть она самая. Я б ей и раньше ее отдала, да сомневалась, примет ли. И передайте, что это была коляска маленького моей Эми.

– Ой, а правда это ведь здорово, что в ней теперь снова будут катать настоящего живого ребенка! – опять запрыгала от восторга Филлис.

– Да. – Миссис Рансом сперва тяжело вздохнула, а затем рассмеялась. – Вот вам еще для их мелюзги пакетик мятных подушечек. И идите-ка поскорей отсюда, а не то я сейчас вам отдам в придачу и свой коттедж, и последнюю рубашку.

Коляска была большая, в нее замечательно поместились все вещи, собранные для Перкса, и к половине четвертого дети ее подкатили к маленькому желтому домику, в котором он жил.

Домик выглядел очень опрятно. В окне возле входа виднелся кувшин со свежими полевыми цветами, большими ромашками, красным щавелем и разнотравьем.

Из прачечной послышался плеск, а в двери возникла голова частично вымытого мальчишки.

– Мама переодевается, – радостно сообщил он.

– Спущусь через минутку, – послышался голос над узкими свежевыскребленными ступеньками.

Ждать детям пришлось недолго. Ступеньки скрипнули, и по ним, застегивая на ходу корсаж, спустилась миссис Перкс. Волосы ее были гладко причесаны и собраны на затылке в тугой пучок, а сияющее лицо явно только что на себе испытало благотворное воздействие мыла и воды.

– Припозднилась сегодня переодеться я, мисс, – обратилась она виновато к Бобби. – И все по причине лишней уборки, потому как Перкс сегодня мне объявил, что сегодня его день рождения. Вот, скажите на милость, взбрело же в голову. У детишек-то за рождениями мы, конечно, следим, но за нашими-то чего? Староваты мы с Перксом уже для такого.

– Нам было известно, что у него день рождения, – солидно проговорил Питер, – и мы принесли для него подарки. Они снаружи в коляске лежат.

Пока шел процесс разворачивания подарков, миссис Перкс лишь ахала. Увидев же их все вместе, вдруг опустилась на стул и заплакала. Дети какое-то время стояли в ужасе и замешательстве, а затем разразились дружными восклицаниями:

– Ой, не надо! Не надо, пожалуйста!

А Питер, возможно, даже с некоторой досадой спросил:

– Да в чем дело-то? Намекаете, что они вам не нравятся?

Миссис Перкс продолжала всхлипывать. Многочисленное потомство Перксов, высунув свежеумытые лица из двери прачечной, хмуро взирало на незваных гостей. Питер, Бобби и Филлис стояли в молчании. Неуютном молчании.

– Вам они не понравились? – повторил Питер, в то время как его сестры принялись нежно похлопывать миссис Перкс по спине.

Плач ее прекратился столь же внезапно, как начался.

– Не обращайте внимания, – сказала она. – Все в порядке. Понравились ли они мне? Да у моего Перкса в жизни еще такого рождения не было! Даже когда он мальчишкой жил у своего дяди, который хлебом и фуражом торговал, да потом разорился. Нравятся ли они мне? О-о! – И она начала говорить много разного, но об этом я здесь умолчу, потому что знаю: именно так захотели бы Питер, Бобби и Филлис. Они слушали миссис Перкс, и уши их становились все горячей, а лица – красней. Ведь им-то самим их поступок совсем не казался чем-то таким уж особенным, за что их нужно столь щедро хвалить.

Первым не выдержал Питер.

– Послушайте, – обратился он к миссис Перкс. – Мы очень рады, что вы рады, но если вы нам и дальше станете говорить такое, то мы будем вынуждены уйти, а нам бы очень хотелось остаться и посмотреть, обрадуется ли мистер Перкс. Только мы больше совсем не можем это про себя слушать.

– Молчу, – сияя лицом, кивнула ему миссис Перкс. – Да только мыслей моих-то не остановишь. Ведь если…

– А вот вы мне не дадите какую-нибудь тарелку для булочек? – не дала ей продолжить Бобби.

И миссис Перкс, спохватившись, сноровисто накрыла на стол. Булочки, мед и крыжовник выложили на тарелки. Розы поставили в две стеклянные банки из-под варенья. И стол, по словам миссис Перкс, стал выглядеть так, что «хоть принца здесь угощай».

– Подумать только, – сказала она. – Я уж и убралась пораньше. Мелкие наши приволокли для него полевые цветы. А в субботу я прикупила да спрятала унцию его любимого табака. Вот, думала, это единственный для него подарок и будет, а тут… – Осекшись, она прислушалась. – Боже милостивый, а он сегодня-то вроде пораньше явился.

Перкс и впрямь уже отодвинул засов калитки.

– Ой, – прошептала Бобби. – А давайте-ка, миссис Перкс, мы сперва спрячемся, а вы ему все расскажете. Только, конечно, сперва свой табак в подарок преподнесите. А потом, когда вы ему расскажете, мы все выскочим и начнем кричать: «С днем рождения!»

Это был замечательный замысел, но при его воплощении все как-то сразу пошло вкривь и вкось. Во-первых, у Бобби, Филлис и Питера почти не осталось времени спрятаться, и они лишь в последний момент сумели забежать в прачечную, толкая перед собой нескольких юных Перксов, которые, замерев с разинутыми ртами на пороге, преграждали им путь. Во-вторых, когда в прачечной к многочисленному потомству Перксов и разнообразной хозяйственной утвари прибавились трое детей из Дома-с-тремя-трубами, там оказалось весьма-таки тесно. И в-третьих, дверь дети закрыть за собой не успели и поневоле вынуждены были слушать все, что происходило на кухне.

– Привет, старушка! – донесся до них голос вошедшего мистера Перкса. – А недурное у тебя тут угощеньице!

– Это в честь твоего дня рождения чай, – отвечала жена. – И вот тебе унция твоего табака излюбленного. Вспомнила про тебя в субботу и прикупила.

– Ох, молодчина, старушка. – Раздался звук звонкого поцелуя. – А вот что там эта коляска делает? И свертки еще какие-то? И откуда ты эти сладости все взяла?

Ее ответа дети не услышали, так как именно в это время лицо у Бобби вытянулось от ужаса, и она прошептала:

– Кошмар. Ярлычки прикрепить к подаркам забыла. Теперь он не сможет узнать, от кого они, и решит, будто это от нас такая благотворительность или еще что-нибудь такое же нехорошее.

Тут-то они и услышали голос Перкса, громкий и довольно сердитый:

– Наплевать и не потерплю! Вот так прямо тебе и скажу!

– Но ведь это те самые дети, о которых ты столько мне говорил, – пыталась утихомирить его миссис Перкс. – Из Дома-с-тремя-трубами!

– А по мне хоть ангел из рая, все одно наплевать! – грянул муж. – Все годы сами с тобой справлялись, ни у кого даже крошки не попросили. И сейчас ни от какой благотворительности ничего не возьму, в мои-то годы! И ты, Нелл, не смей!

– Да тихо тебе! – шикнула на него миссис Перкс. – Уйми, Берт, свой дурацкий язык, ради Бога. Они же все трое в прачечной и слышат каждое твое слово.

– Ну, тогда им сейчас будет много чего от меня послушать! – еще больше разбушевался муж. – Я и прежде им завсегда говорил, что думаю. И сейчас еще как скажу! – И достигнув в два шага полуприкрытой двери прачечной, он постарался ее распахнуть пошире, что, впрочем, не до конца у него получилось, так как она отворялась внутрь, а прямо за ней притаились дети.

– Выходите! – крикнул он им. – Выходите и признавайтесь, что вы всем этим себе навоображали! Я у вас клянчил когда-нибудь? Жаловался, что на жизнь не хватает? Или просил у вас эту вашу благотворительность?

– Ой! – горестно выдохнула Филлис. – А я думала: вы будете рады. Никогда в жизни больше не стану никому делать добро. Не стану. Никогда.

Она разрыдалась.

– Мы не хотели вам причинить никакого вреда, – сказал Питер.

– Главное не чего вы хотели, а чего сделали, – бросил угрюмо Перкс.

– Ой, не надо! – воскликнула Бобби, пытаясь изо всех сил быть отважнее Филлис и найти больше слов, чем Питер, чтобы Перкс наконец их правильно понял. – Мы думали, вам понравится. Нам тоже всегда делают подарки на день рождения.

– Ну да, ваша собственная родня. Это совсем другое, – свирепо проговорил Перкс.

– Нет, – возразила Бобби. – Совсем не только наша родня. Раньше прислуга нам обязательно что-то дарила, и мы ей тоже, в дни их рождения. А когда у меня был недавно, мама мне подарила брошку-лютик, а миссис Вайни две прекрасные стеклянные вазы. И это была совсем не благотворительность.

– Будь это одни стеклянные вазы, и я бы смолчал. Но здесь куча разного. А мне не надо и не возьму. Сами прекрасненько все имеем, – не смягчился Перкс.

– Но здесь ведь не только от нас подарки, но и еще от многих людей из деревни, – уточнил Питер. – Мы просто забыли пометить что от кого.

– Что от кого? От других, говоришь, людей? – грозно переспросил Перкс. – А кто, интересно, людей-то этих настропалил?

– Ну, мы, – шмыгнула носом Филлис.

Перкс тяжело опустился на стул с подлокотниками и глянул на них, как поздней назвала это Филлис, «испепеляющим взглядом отчаяния».

– Значится, вы тут ходили и языками мели по соседям, что мы концы с концами не сводим? Унизили нас, выходит, на всю округу. Ну, так теперь забирайте свои эти штучки-дрючки и несите обратно, у кого взяли. Премного обязан. Может, вы для меня и хотели какого-то там добра, но я больше с вами знакомства водить не желаю. Так вот и знайте, коли не возражаете.

И он резко крутанулся вместе со стулом, чтобы сесть спиной к детям. Деревянные ножки надсадно проскрежетали по каменному полу прачечной. Какое-то время висела гнетущая тишина. А затем вдруг Бобби проговорила:

– Послушайте, но ведь это просто ужасно.

– И я об том же, – буркнула спина Перкса.

– Послушайте, – повторила Бобби, и в ее голосе прозвучало отчаяние. – Если хотите, то мы, конечно, уйдем. И если хотите, то можете не дружить больше с нами. Но…

– Мы всегда будем вашими друзьями, – не дала ей договорить Филлис. – Даже если вы теперь станете плохо к нам относиться, – шмыгнула носом она.

– Заткнись, – яростно прошипел в ее сторону Питер.

– Но прежде чем мы уйдем, – смогла наконец продолжить свою отчаянную попытку Бобби, – я хочу вам показать ярлычки, которые мы надписали для каждого из подарков.

– Не знаю и знать не хочу никаких ярлычков, кроме тех, что на багаже в моей собственной жизни! – объявила спина мистера Перкса. – Сколько лет сохранял свою безупречность, да жена вот стиркой чужого белья прирабатывала. Жили себе поживали, ни перед кем не одалживались. И все для того, чтоб теперь надо мной надсмехались соседи!

– Надсмехались? – переспросил Питер. – Да вы ничего не знаете.

– Вот, вот, – подхватила Филлис. – Какой-то вы чересчур торопливый джентльмен. Вы ведь уже однажды ошиблись, когда заподозрили, будто мы не хотим рассказать вам секрет про русского узника. Поэтому вам сейчас обязательно нужно позволить, чтобы Бобби вам рассказала про ярлычки.

– Ну уж ладно, давайте, – снизошел Перкс.

Бобби с грустным, но еще не лишенным последней надежды видом начала рыться в туго набитом кармане платья.

– Здесь записано все, что говорили нам люди, когда передавали для вас подарки. И имена их тоже записаны. Понимаете, мама предупредила нас, что нужно быть осторожными из-за того, что… Но я лучше прочту вам точно ее слова, и тогда вы все сами поймете.

Но Бобби не сразу смогла начать. Сперва она несколько раз сглотнула и только потом смогла.

Миссис Перкс, лившая горькие слезы с тех самых пор, как муж ее отворил дверь прачечной, шумно вздохнула, откашлялась и сказала:

– Не убивайтесь так, мисси. Я знаю, что вы желали ему добра, даже если он сам этого не знает.

– Можно вы все-таки это послушаете? – Бобби, роняя слезы на бумажные прямоугольнички, пыталась их разложить по порядку. – Сначала мамин, – нашла наконец она. – На нем написано: «Немного одежды для малышей миссис Перкс».

– А еще мама сказала, – продолжила Бобби. – «Я вам соберу кое-что из вещей, из которых выросла Филлис, если убеждены, что это не обидит мистера Перкса. Мне тоже хочется хоть чем-то его порадовать за то, что он к вам так добр, но многого предложить я ему не могу, потому что мы сами бедные».

Бобби умолкла.

– Да-а, – похоже, осталась под впечатлением от услышанного спина Перкса. – Мама твоя – настоящая леди. Мы оставим эту одежду, Нелл.

– А крыжовник, коляска и конфеты – от миссис Рансом, – объявила Бобби. – И миссис Рансом сказала: «Думаю, малышам мистера Перкса понравятся мятные подушечки. А коляску купили для первенца моей Эми, но он только полгода, бедняжка, и прожил, а больше Бог ей детей не дал. И мне хотелось бы, чтобы эту коляску взяла миссис Перкс. Пусть будет ей в помощь. Мальчонка-то у нее уродился крупный. Я б ей и раньше ее отдала, да сомневалась, примет ли?» И она просила мне вам сказать, что эта коляска была для малыша ее Эми.

– Знаешь что, Берт, не могу я эту коляску отправить назад. И не отправлю, даже и не проси, – решительно заявила миссис Перкс.

– Теперь лопата, – сказала Бобби. – Мистер Джеймс ее сделал специально для вас. Он сказал… Где это у меня? А, вот! Он сказал: «Сообщите мистеру Перксу, что мне одно удовольствие сделать подобную мелочь для столь уважаемого человека». А ему самому очень жалко, что лошадей подковывать можно, а ни его, ни ваших детей нельзя. Потому что он знает, как они быстро изнашивают ботинки.

– Джеймс – парень что надо, – еще на несколько градусов потеплел голос Перкса.

– Мед и шнурки для ботинок, – заторопилась Бобби. – Это вам от сапожника, и он говорил, как вас уважает за то, что вы всегда рассчитываете только на собственные силы и ни от кого не зависите. И мясник говорил то же самое. А женщина из старого коттеджа сказала, что, когда вы еще были мальчиком, очень ей помогли с садом. И что добро возвращается. Это я не совсем поняла. И все остальные, которые что-то для вас давали, говорили, как вы им нравитесь и как мы здорово это придумали с вашим рождением. И ни один человек не сказал нам про благотворительность или еще про какие-то ужасы. А старый джентльмен дал для вас Питеру золотой соверен и сказал, что вы свое дело знаете. И я подумала, что вам будет приятно узнать, как к вам хорошо относятся. И… я еще никогда не была так несчастна. До свидания. Надеюсь, когда-нибудь вы нас простите.

Говорить дальше у нее не было сил, и она повернулась к выходу.

– Стойте! – воскликнул Перкс, еще сидя спиной. – Ваша взяла. Беру свои слова обратно. Нелл, ставь чайник.

– Если вы из-за этих вещей несчастливы, мы, конечно же, отнесем их обратно, – предложил ему Питер. – Но думаю, что все будут, так же как мы, ужасно разочарованы.

– Да я не несчастлив, – развернул себя вместе со стулом Перкс лицом к детям, которые увидали, что оно у него как-то странно морщится. – Я просто не знаю, когда еще был так рад. И не столько подаркам, хотя они все первый класс, сколько доброму уважению наших соседей. Это многого стоит, а, Нелл?

– Думаю, что здесь все всего стоит, – ответила миссис Перкс. – И совершенно напрасно ты, Берт, учинил свою эту глупую ерунду.

– Э, нет, – упрямо выпятил подбородок Перкс. – Коли сам себя не уважаешь, и от других не жди.

– Но вас же и так абсолютно все уважают, – поторопилась его заверить Бобби.

– А я знала, что вам понравится, когда вы по-настоящему разберетесь! – уже ликовала Филлис.

– Х-м-м. Вы к чаю-то останетесь иль как? – осторожно полюбопытствовал Перкс.

Чуть позже Питер, подняв чашку с чаем, провозгласил тост за здоровье мистера Перкса, а мистер Перкс тоже провозгласил тост, и все снова подняли чашки. И тост его звучал так:

– Пусть венок нашей дружбы всегда зеленеет!

И все присутствующие остались совершенно поражены столь поэтической фразой в его устах.

– Ох, и славные ж эти детки, – сказал Перкс жене перед сном.

– Добрые души, благослови Господь их сердца, – отвечала она. – А вот ты – зловредный пень. Мне за тебя просто совестно. И вот еще что скажу…

– Не надо, старушка, мне ничего говорить, – поторопился ее прервать мистер Перкс. – Я же все-таки вовремя слез на землю, как только смекнул, что это не благотворительность. На дух ее никогда не переносил, не переношу и не буду переносить.

Этот день рождения принес радость множеству разных людей. Мистеру Перксу, миссис Перкс и их многочисленному потомству – подарками и добрыми пожеланиями от соседей. А детям из Дома-с-тремя-трубами – успехом их предприятия, в котором они вообще-то не сомневались, однако, прежде чем все получилось, пережили немного тревожных и даже горьких минут. И миссис Рансом радовалась каждый раз, как встречала толстого малыша Перксов в подаренной ею коляске. Миссис Перкс обошла с благодарностью всех соседей, которые им прислали подарки, и каждый новый визит убеждал ее в том, что у них с Перксом гораздо больше добрых друзей, чем им представлялось когда-либо раньше.

– Да-а, – протянул однажды с задумчивым видом Перкс. – Основное-то в жизни не то, что ты делаешь, а какую при этом цель подразумеваешь. Вот так и скажу. Но будь это благотворительность…

– К черту благотворительность, – перебила жена. – И брось вообще о ней думать. Да ты успокойся: никто тебе ее не предложит, даже если и станешь просить. А то, что ты за нее посчитал, было как раз от самого чистого сердца.

Когда к миссис Перкс заглянул священник, она, рассказав ему эту историю, полюбопытствовала:

– Ведь я права? Это было от чистого сердца, сэр?

– Это было именно то, что мы называем «творить добро», – ответил ей он.

Словом, все в результате кончилось хорошо. Но, если вы сами задумаете что-нибудь в этом роде, помните, сколь надо быть осторожными. И не следует забывать того вывода, который сделал, когда у него появилось время подумать, Перкс: «Основное-то в жизни не то, что ты делаешь, а какую при этом цель подразумеваешь».

Глава десятая. Ужасная тайна

Когда дети только что переехали в Дом-с-тремя-трубами, они много говорили о папе и задавали маме множество вопросов о нем. Что он делает? Где он? Когда вернется? Мама им отвечала так, как считала нужным, но это были очень короткие и расплывчатые ответы, из которых Питер, Бобби и Филлис не узнавали о папе ничего нового. К тому же Бобби, давно заметив, что, едва речь заходит о нем, мама становится очень несчастной, решила как можно меньше о нем расспрашивать. А Питер и Филлис скорей не решили, но почувствовали, что так будет лучше. И какое-то время спустя все трое почти перестали о нем говорить.

Однажды мама до того напряженно работала, что не могла оторваться даже на десять минут, и Бобби пошла отнести ей чай прямо в большую пустую комнату, которая именовалась кабинетом. В ней почти не было мебели. Только стол, стул да коврик на полу. Зато подоконник и каминную полку украшали букеты цветов, и дети следили, чтобы они всегда были свежими. А из трех высоких окон без занавесей открывался прекрасный вид на долину, и вересковую пустошь, и фиолетовые холмы вдали, и на вечно меняющееся небо.

– Вот, мамочка, тебе чай, – поставила чашку на край стола Бобби. – Выпей его, пока он горячий.

Мама положила ручку на разбросанные по столу листы бумаги, которые были исписаны ее четким почерком, напоминающим напечатанный текст, но только гораздо красивее, и таким жестом вцепилась пальцами в голову, словно решила вырвать из нее клок волос.

– Бедная твоя бесценная голова, – стало ясно, в чем дело, Бобби. – Так болит?

– Да нет, не очень, – ответила мама. – Бобби, тебе не кажется, что Питер и Фил забывают папу?

– Совершенно не кажется, – решительно возразила дочь. – Почему ты решила?

– Вы теперь совершенно не говорите о нем, – с сожалением произнесла мама.

Бобби переминалась с ноги на ногу.

– Мы часто о нем говорим, когда остаемся наедине, – промямлила она.

– Но не со мной. Почему? – спросила мама.

Это был трудный вопрос.

– Я… ты… – нужных слов у Бобби не находилось, и она, подойдя к окну, выглянула на улицу.

– Вернись ко мне, – сказала ей мама, и она была вынуждена подчиниться.

Мама, крепко ее обняв, опустила ей на плечо порядком встрепанную голову.

– Все-таки попытайся мне объяснить, дорогая, в чем дело?

Бобби застыла в ее объятиях.

– Ну, расскажи же маме!

– Я, в общем, подумала… Я подумала, ты такая несчастная из-за того, что папы нет с нами, и когда мы о нем говорим, тебе только хуже. Вот я и перестала.

– А остальные? – спросила мама.

– Не знаю про остальных. Мы с ними это не обсуждали. Но, наверное, они чувствуют то же самое.

– Бобби, милая, – все еще прижималась к ней головой мама. – Мне надо тебе сказать… Кроме того, что мы с папой в вынужденной разлуке, нас постигло еще одно сильное горе. Ужасное горе. Хуже, чем ты себе можешь представить. И… да, в первое время мне действительно становилось больно, когда вы начинали о нем говорить таким тоном, словно бы ничего не случилось. Но мне станет еще больней, если вы станете забывать о нем. Вот это будет действительно ужас.

– Горе, – тихо проговорила Бобби. – Я обещала тебе не задавать никаких вопросов и не задавала. Но это горе, оно ведь не навсегда?

– Нет, – ответила мама. – Худшее кончится, когда папа опять будет дома.

– Жалко, что я не могу утешить тебя, – вздохнула Бобби.

– Что ты, милая, вы трое как раз для меня огромное утешение, – возразила мама. – Думаешь, я не заметила, как вы стали теперь хорошо вести себя. Раньше-то постоянно ссорились, а теперь – почти нет. В любой мелочи я ощущаю от вас столько доброго. И в букетах цветов, и в том, что ботинки мне чистите и постель мою убираете, прежде чем у меня самой дойдут руки.

Бобби сейчас впервые услышала это от мамы, а раньше порой задумывалась: замечает ли она что-нибудь?

– Да ничего такого особенного мы для тебя не делаем, – произнесла Бобби вслух, – по сравнению…

– Мне надо продолжить работу, – выделив голосом слово «продолжить», не дала ей договорить мама и, еще раз крепко ее обняв, добавила: – Не говори ничего остальным.

Тем же вечером мама, вместо того чтобы, как обычно, прочесть им за час до сна одну из своих историй, стала рассказывать им, какие игры они затевали с папой, когда еще были детьми и жили недалеко друг от друга за городом. И как дружил папа с ее двумя братьями. И в сколь увлекательные приключения то и дело они попадали. И это были такие смешные истории, что дети, слушая маму, то и дело взрывались хохотом.

– Но дядя Эдвард ведь умер еще до того, как стал взрослым? – спросила Филлис, когда мама уже зажигала свечи в их спальне.

– Да, милая, – подтвердила она. – Уверена, вы бы очень его полюбили. Он был таким храбрым мальчишкой. Просто не мог обходиться без приключений. Постоянно что-нибудь вытворял, но при этом всегда оставался со всеми в дружбе. А ваш дядя Реджи сейчас на Цейлоне. И папы сейчас тоже с нами нет. Но, полагаю, они бы обрадовались, узнав, что мы с вами сейчас с удовольствием говорим об их дружбе и прошлых проделках. Вам разве самим так не кажется?

– Но уж наверняка не про дядю Эдварда, – решительно возразила Филлис. – Он ведь в раю.

– Если Бог его взял к себе, это еще не значит, будто он должен забыть о нас и о всем прекрасном, что было с ним в этом мире, – покачала головой мама. – Ну, вот я-то его не забыла. Нет, он, конечно же, помнит. Просто он как бы от нас уехал, и когда-нибудь мы с ним встретимся вновь.

– И с дядей Реджи? И с папой? – поглядел на нее внимательно Питер.

– Да, – подтвердила мама. – Только с ними, даст Бог, куда раньше. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – откликнулись дети, а Бобби, крепко ее обняв, прошептала ей на ухо: – Ой, я тебя так люблю.

Когда Бобби потом надо всем этим размышляла, то старалась не думать, что за такое ужасное горе постигло папу и маму. Однако совсем не думать об этом не получалось. Папа же не умер, как бедный дядя Эдвард. Мама ей совершенно определенно тогда сказала. И явно не болен. Иначе, уж тут-то Бобби не сомневалась, мама бы непременно была рядом с ним. То, что они теперь стали бедными? Но Бобби отчетливо чувствовала, это горе с деньгами не связано.

– Но я не должна. Не должна думать, что это, – усиленно уговаривала она себя. – Мне не нужно об этом думать, и я не стану. Зато я очень рада, что мама заметила, как мы теперь стараемся. Надо и дальше вести себя так же.

Увы, на другой же день у нее разразилось с Питером то, что он сам называл «первоклассным скандалом».

Еще до исхода первой недели жизни в Доме-с-тремя-трубами они с разрешения мамы отвели себе в засаженной персиковыми деревьями южной части сада по собственному клочку земли, который каждый был волен использовать, как ему вздумается.

Филлис посадила резеду, настурции и виргинские левкои. Семена весьма быстро дали ростки, и, хотя больше напоминали сорняк, она не сомневалась, что настанет прекрасный день и они зацветут. Виргинские левкои полностью оправдали ее ожидания, и маленький садик вскоре раскрасился множеством небольших, но ярких розовых, белых, красных и лиловых цветов. Остальные побеги не столь торопились принести радость своей хозяйке, и она по этому поводу говорила:

– Сорняки выпалывать не могу, потому что не знаю, где они, а где будущие цветы. Зато не приходится делать лишней работы.

Питер, отдав предпочтение овощам, посеял морковь, лук и турнепс, семена которых подарил ему фермер, живший сразу за мостом через канал в красивом доме с белыми оштукатуренными стенами и черными балками. Он разводил индеек и цесарок и вообще был очень приятным человеком. Впрочем, посадки Питера практически не имели шансов созреть, ибо он постоянно прокладывал на своей земле каналы, возводил форты или строил другие военные укрепления для своих игрушечных солдатиков. А семена овощей обычно не приживаются на земле, которую постоянно тревожат в военных или ирригационных целях.

Бобби решила растить на своей земле розы, однако листочки на ее кустах съежились и засохли. Вышло это, наверное, из-за того, что посадила она их в мае – совершенно неподходящем времени года для пересадки роз на новое место. Бобби, однако, еще какое-то время надеялась, вопреки очевидному, на их возрождение и признала свою неудачу лишь после того, как зашедший на них посмотреть мистер Перкс без обиняков объявил:

– Да они у тебя здесь мертвее обойных гвоздей. Только на то и пригодны, мисси, чтобы костер из них развести. Выкопай да сожги. А я дам тебе свежие саженцы из своего сада. Анютины глазки, левкои, турецкую гвоздику и незабудки. Могу прямо завтра принесть, коли успеешь землю мне для посадки сготовить.

Бобби прямо с утра пораньше и принялась за работу. И было это всего лишь на другой день после их разговора с мамой, когда она так похвалила детей за то, что они стали редко ссориться. Выкопав засохшие кусты роз, Бобби отнесла их в другую часть сада, где они с Филлис и Питером давно уже складывали сушняк, чтобы на День Гая Фокса разжечь из него хороший костер.

В это же самое время Питер решил разровнять свою землю и возвести на месте окопов и фортов модель железнодорожного туннеля с путями, каналом, акведуком и прочими достопримечательностями.

Вот так и вышло, что, когда Бобби, оттащив на кучу сушняка последнюю порцию засохших кустов, возвратилась обратно, брат уже завладел граблями и вовсю орудовал ими на своем участке земли.

– Вообще-то я ими работала, – сказала она ему.

– Ну, а теперь я работаю, – даже не повернулся к ней Питер.

– Но я ведь первая их взяла, – не собиралась мириться с таким произволом она.

– Значит, теперь моя очередь, – невозмутимо бросил ей Питер, и именно тут разгорелась ссора.

Вернее, сперва последовал крайне непродолжительный, но весьма нелицеприятный спор, вслед за которым Питер ей заявил:

– Вот тебе вечно приспичивает упираться по пустякам.

– Я первая взяла грабли, – раскрасневшись от негодования, вцепилась в их древко Бобби.

– А ну отпусти, – столь же решительно уцепился за сами грабли Питер. – Я же предупредил тебя еще утром, что собираюсь ими работать. Правда, Фил? – обратился он за поддержкой к младшей сестре.

Фил немедленно заявила, что не желает быть втянутой в эту ссору, после чего оказалась, конечно, немедленно втянута.

– Если ты помнишь, то просто обязана подтвердить, – сказал Питер.

– Разумеется, она ничего не помнит, – сердито проговорила Бобби. – И вот это как раз и должна подтвердить.

– Ох, с каким бы я удовольствием обменял этих двух ноющих пигалиц на одного нормального брата, – сквозь зубы процедил Питер, а подобные заявления вырывались из его уст только в моменты крайнего гнева.

И Бобби тоже ему ответила то, что всегда отвечала, когда ее охватывал крайний гнев:

– Вот чему удивляюсь, так это зачем придумали мерзких маленьких мальчиков.

Тут взгляд ее словно сам собой устремился вверх, к трем высоким окнам маминого кабинета, стекла которых шли красными бликами под лучами яркого солнца. И в памяти Бобби вспыхнула моментально вчерашняя мамина похвала: «Думаешь, я не заметила, как вы стали теперь хорошо вести себя. Раньше-то постоянно ссорились, а теперь – почти нет».

И Бобби жалобно вскрикнула, будто ее ударили, или прищемили ей дверью палец, или ее внезапно пронзила зубная боль.

– Что случилось? – вздрогнула Филлис.

Бобби хотела воскликнуть в ответ: «Ой, давайте не будем ссориться! Мама этого ведь терпеть не может!», но у нее ничего не вышло, потому что Питер смотрел на нее с оскорбительно разъяренным и агрессивным видом. И вместо того, что считала нужным сказать, она выпалила совсем другое:

– Ну и пожалуйста. Можешь взять себе свои гадкие грабли!

И это было единственным, что она в тот момент оказалась способна произнести. А потом она с неожиданной резкостью отпустила древко граблей. Питер, который изо всех сил их тянул на себя, после такой внезапной капитуляции противника опрокинулся на спину, и зубья граблей угодили ему по ноге.

– Так тебе и надо! – вырвалось у Бобби, прежде чем она успела сдержаться.

Питер лежал на земле безмолвно и неподвижно, может, всего какие-то полмгновения, которых, впрочем, было достаточно, чтобы перепугать Бобби. А затем он, перепугав ее еще больше, сел, громко взвизгнул, с побелевшим внезапно лицом снова лег и зашелся в тихом, но неумолчно-хриплом вое, от которого кровь стыла в жилах, потому что напоминало это доносящиеся очень издалека предсмертные вопли свиньи.

Мама, выглянув из окна кабинета, считаные секунды спустя уже стояла подле него на коленях, а он по-прежнему продолжал завывать.

– Бобби, что здесь случилось? – спросила она.

– Это грабли, – ответила вместо старшей сестры Филлис. – Питер тянул их к себе, а Бобби к себе. А потом она отпустила, а он упал.

– Прекрати орать, Питер, – велела мама. – Прекрати, что тебе говорят.

Питер, взвыв еще раз напоследок, умолк.

– Ну, и где тебе больно? – спросила мама.

– Будь ему больно, он бы такого ора не поднял, – еще кипела от ярости Бобби. – Питер не трус.

– Да у меня нога, по-моему, отломалась, вот всего и делов-то, – проворчал Питер и сел.

А потом лицо его вновь побелело. Мама крепко его обхватила руками.

– Нет, ему очень больно, – сказала она. – Видите, он от этого даже сознание потерял. Бобби, садись-ка рядом и положи его голову себе на колени.

Мама быстро расшнуровала ему ботинки, и едва сняла правый, как из его ноги стало сильно капать на землю. И это было не что иное, как самая настоящая кровь. А когда мама стащила с него и носок, на ноге и на щиколотке обнажились три красные раны от зубьев граблей. И весь этот участок ноги был в потеках крови.

– Беги за водой. Налей полный таз, – распорядилась мама, глядя на Филлис, которая тут же кинулась исполнять приказание.

А потом она так спешила скорее доставить воду, что половина у нее вылилась, и ей пришлось донести еще в кувшине.

Питер так и не открывал глаз, пока мама перевязывала ему рану своим носовым платком и они вместе с Бобби несли его в дом и укладывали на деревянную скамью в гостиной. Филлис тем временем уже со всех ног неслась к доктору Форресту.

Потом мама сидела подле Питера и, обмывая ему ногу, отвлекала его разговором от боли, а Бобби накрыла в столовой чай и поставила на огонь чайник.

«Вот и все, что мне остается сделать, – мысленно обращалась она к себе. – Ой, а вдруг Питер вообще умрет? Или останется на всю жизнь инвалидом? Или ему придется на костылях ходить? Или в таком ботинке с утолщенной деревянной подошвой?»

Она застыла у задней двери, и в ее смятенном воображении возникали перспективы одна мрачнее другой.

– Жалко, что я вообще родилась! – И это она воскликнула уже совершенно не про себя, а вслух, и довольно громко.

– Боже милостивый, и с чего б это ты говоришь про такое? – неожиданно раздалось в ответ.

Перед ней стоял Перкс с корзиной, полной зеленых насаждений и мягкой рыхлой земли.

– А-а, это вы-ы, – с совершенно потерянным видом протянула Бобби. – Питер ногу себе повредил граблями. У него там теперь три рваные огромные раны, как у солдат. И это отчасти моя вина.

– Ну, уж готов поставить на что угодно, твоей-то вины здесь нет, – без тени сомнения произнес Перкс. – Доктор-то его видел?

– Филлис за ним побежала, – объяснила Бобби.

– С Питером будет полный порядок, сама увидишь, – заверил Перкс. – Вот в двоюродного кузена отца моего однажды вилы воткнули, прямо в живот, и хоть бы хны. Недель через несколько был как новенький. Ну разве мозгами чуток ослаб. Но говорили, что это совсем не от вил, а под солнцем на сене перележал, и у него в голове тепловой перегрев получился. Я хорошо его помню. Добрый был парень, но дурковатый.

Слова Перкса шли явно от чистого сердца, и Бобби себя попыталась настроить на оптимистический лад.

– Ну, сейчас-то, я вижу, тебе не до садоводства, – тем временем продолжал он. – Пожалуй, тогда мы вот с тобой как придумаем. Пойду-ка сейчас в твой сад и сам это все тебе там понатыкаю, – указал он на содержимое корзины. – Тем более мне все равно подождать охота, если возможно, что доктор-то скажет. А ты, мисси, держи выше нос. Ставлю фунт, что Питер серьезно не пострадал.

Но он оказался не совсем прав. Доктор, осмотрев ногу Питера, сделал очень красивую перевязку и строго-настрого запретил наступать на нее по меньшей мере неделю.

– А он хромым не останется? – принялась с замиранием сердца расспрашивать доктора шепотом возле двери Бобби. – Или на костылях ему не придется ходить? Или шишки какой-нибудь там у него на ноге на всю жизнь не будет?

– Разумеется, нет, – ответил уверенно доктор Форрест. – Через две недели забегает даже быстрее, чем раньше. Можешь по этому поводу не тревожиться, матушка гусыня.

Когда мама пошла проводить доктора до калитки, выспрашивая у него на ходу последние медицинские рекомендации, а Филлис направилась в кухню поинтересоваться состоянием чайника, Питер и Бобби наконец остались наедине друг с другом.

– Он говорит, ты не станешь хромым или кем-то таким же еще, – сообщила Бобби.

– Да все в порядке, – проворчал Питер.

– Это я виновата, – сказала она.

– Чушь, – фыркнул он.

– Если бы мы не поссорились, ничего бы не было, – снова заговорила Бобби. – И я ведь знала, что ссориться нам не надо, и даже хотела об этом тебе сказать, но у меня почему-то не получилось.

– Перестань молоть чушь, – махнул рукой Питер. – Я не остановился бы, даже если бы ты мне сказала. Никаких шансов. Да наша ссора вообще не имеет к этому отношения. Я мог бы ударить ногу мотыгой, или соломорезкой мне палец бы отхватило, или снесло бы нос фейерверком. И ссорились мы бы с тобой или нет, все равно мне было бы жутко больно.

– Но все-таки я ведь знала, что ссориться – это совершенно неправильно, – сквозь слезы проговорила она. – А теперь ты еще пострадал и…

– Во-первых, просохни, а во-вторых, заруби себе на носу, – надоело слушать ее покаяния Питеру. – Если ты что-то в себе не изменишь, то превратишься в маленькую зануду из воскресной школы. Вот и все.

– Да не хочу я совсем становиться занудой, но очень трудно без этого, если стараешься быть хорошей, – пожала в растерянности плечами Бобби.

(Вполне допускаю, благовоспитанные мои читатели, что вы озадачены той же проблемой!)

– Дело не в этом, – покачал головой Питер. – Просто я очень рад, что это произошло не с тобой, а со мной. Иначе лежала бы ты сейчас здесь, как страдающий ангел, все бы домашние суетились вокруг, и я бы такого просто не выдержал.

– Нет, я бы так не лежала, – заспорила Бобби.

– Нет, лежала бы, – стоял на своем Питер.

– А я говорю, не лежала бы, – возмутилась она.

– А я говорю, что лежала бы.

– Дети, дети! Вы снова ссоритесь? – вошла в это время мама.

– Это не ссора. Верней, не совсем она, – принялся объяснять ей Питер. – Вечно ты думаешь, что мы ссоримся, когда мы просто в чем-нибудь не согласны.

И когда мама вышла, Бобби сказала:

– Питер, мне очень жалко, что ты пострадал, но все равно очень гадко с твоей стороны утверждать, будто я зануда.

– Ну, может, и так, – неожиданно согласился он. – Ты ведь сказала, что я не трус, даже когда была совсем не в себе. Ты просто больше не будь занудой, и все дела. Можно ведь последить за собой. Как чувствуешь, что на тебя накатывает занудство, сразу же останавливайся.

– Ладно, – кивнула Бобби. – Я поняла.

– Тогда мир, – величественно провозгласил со своей скамейки Питер. – Зароем топор войны в недрах прошлого, пожмем над его могилой руки и… Знаешь, старина Бобби, я что-то вроде ужасно устал.

Он был усталым еще много дней после этого. Постоянно лежать на скамье – занятие жесткое, неудобное и весьма-таки нудное, пусть вас даже и обложили со всех сторон мягкими одеялами, валиками и подушками. Питер страдал от того, что не мог выходить на улицу. Сквозь окно, вплотную к которому придвинули скамью, он смотрел на долину и на стелящийся по ней дым паровозов, но самих поездов отсюда не видел.

Бобби сперва очень трудно было о нем заботиться так, как ей бы хотелось и чтобы одновременно это не выглядело в его глазах занудством. Но потом ее опасения как-то сами собой забылись, и, по признанию самого Питера, она и Филлис стали просто отличными ребятами. Когда же сестры куда-нибудь уходили из дома, время с ним проводила мама.

Нога у Питера сильно болела, особенно по ночам, но утверждение Бобби, что он не трус, удерживало его от нытья и жалоб. Как видите, и похвала иногда бывает полезна.

Питера навещали. Миссис Перкс забегала справиться о его самочувствии, и начальник станции посетил его, и несколько человек из деревни заходили с ним поболтать. Но тем не менее время шло для него томительно медленно.

– Если бы мне хоть было что почитать. Наши-то книжки я уже раз пятьдесят перечитывал, – пожаловался однажды он.

– А схожу-ка я к доктору, – приняла решение Филлис. – У него-то точно есть книги.

– И все они только небось о том, как болеть, или о человеческих внутренностях, – состроил кислую мину Питер.

– Зато у Перкса есть целая стопка журналов, которые пассажиры бросают в поездах. Вот я у него для тебя их и попрошу, – возникла другая идея у Бобби.

И каждая из сестер направилась в свою сторону.

Бобби застала Перкса за чисткой ламп.

– Ну, и как там наш молодой джентльмен? – первым делом поинтересовался он.

– Спасибо, гораздо лучше, – ответила Бобби. – Только ему очень скучно, и у меня к вам просьба. Не одолжите ли почитать ему ваши журналы?

– Ну вот. – Лицо у Перкса вдруг виновато вытянулось, и он потер ухо черной от масла ветошью, которой до этого чистил лампы. – Как же я сразу сам об этом-то не подумал. А ведь сегодня утром прямо мозги сломал, чем бы его поразвлечь. И ничего у меня не придумалось, кроме морской свинки. Ее-то один мой юнец знакомый вам к чаю сегодня доставит.

– Как здорово! – всплеснула руками Бобби. – Настоящая живая морская свинка! Да он будет счастлив. Только журналы ему, если можно, тоже хотелось бы.

– Вот тут-то у нас с тобой и загвоздка, – опять огорчился Перкс. – Я только что все их направил мальчику Снигсонов. Он там себе после пневмонии очухивается. Но у меня есть куча иллюстрированных газет. – И, повернувшись к сложенной в углу прессе, он выхватил из нее солидную кипу.

– Вот в газетку сейчас ненужную обернем, бечевочкой перехватим, и будет тебе удобно нести до дома! – добавил он.

Оберткой ему послужил изрядно пожелтевший выпуск какой-то газеты, из которой он весьма ловко и соорудил аккуратный сверток.

– Он там найдет кучу всяких картинок. И если ему вдруг приспичит что-нибудь разукрасить краской, цветными мелками или чем еще таким прочим, пусть себе не стесняется. Мне они больше все равно не нужны.

– Какой же вы милый! – обрадовалась Бобби и, подхватив сверток, поспешила в обратный путь.

Сверток оказался довольно тяжелым, и, когда ей пришлось ждать на переезде, пока пройдет поезд, она, дав отдых рукам, поставила его поверх калитки. Взгляд Бобби от нечего делать лениво скользил по тексту газеты, из которой Перкс сделал обертку.

Вдруг она чуть не до судороги вцепилась в нее пальцами и низко склонила голову над текстом. То, что она прочла, походило на страшный сон, но она продолжала читать, только вот самый последний абзац оказался оторван.

Бобби не помнила, как добралась до дома, войдя в который на цыпочках поднялась к себе в комнату, заперла дверь, развернула сверток и, опустившись на край кровати, вновь принялась читать страшный текст. Ноги и руки ее заледенели. Лицо горело. Наконец она отложила газету и дрожащим шепотом выдохнула:

– Ну вот, теперь я все знаю.

Заметка, вызвавшая у нее такое смятение, носила заглавие: «Конец судебного разбирательства. Вердикт. Приговор». И там говорилось про подсудимого, имя которого и фамилия в точности совпадали с именем и фамилией их папы. И суд вынес ему вердикт: «виновен». А приговор был: «пять лет каторжных работ».

– О, папа, – яростно скомкав газету, проговорила Бобби. – Это неправда. Не верю, не верю. Ты никогда бы такого сделать не мог. Никогда, никогда, никогда.

В дверь настойчиво заколотили.

– Ну что там еще? – словно очнулась Бобби.

– Это я! – сообщил снаружи радостный голос Филлис. – Чай готов. А какой-то мальчик принес для Питера морскую свинку! Спускайся скорее!

И Бобби сочла, что обязана именно это и сделать.

Глава одиннадцатая. «Гончая» в красной фуфайке

Вот так порой и случается в жизни, что какой-то клочок старой, никому не нужной газеты выдает вам ужасную тайну, которую от вас столько времени скрывали. Теперь Бобби знала о папе, но к чаю вышла, изо всех сил притворяясь, будто с ней ничего не произошло. Она очень храбро взялась притворяться, однако не слишком удачно.

Стоило ей войти, как домашние, подняв от чашек глаза, заметили ее покрасневшие веки и бледное, в красных пятнах лицо.

– Милая! – тут же вскочила навстречу ей мама. – Что случилось?

– Голова болит. Сильно, – сказала Бобби. И, в общем, даже не солгала, потому что она у нее и впрямь болела.

– Что-то не так? – задала мама новый вопрос.

– Нет, со мной все в порядке. Правда, – откликнулась Бобби, телеграфируя ей из опухших глаз мольбу: «Только, пожалуйста, не в присутствии остальных!»

Чаепитие это прошло в не слишком веселой и непосредственной обстановке. Поняв, что с Бобби произошло что-то скверное, Питер впал словно бы в речевой ступор, и, пока длилась трапеза, его словно заклинило на одной фразе: «Еще хлеба с маслом, пожалуйста!», которую он непрестанно и повторял, хотя на тарелке его еще не был съеден и предыдущий кусок. Филлис в знак сочувствия старшей сестре пожала ей под столом руку, умудрившись при этом опрокинуть ее чашку с чаем.

Впрочем, Бобби скорей это оказалось на руку, ибо она смогла немного прийти в себя, пока ходила за тряпкой, а потом вытирала разлившийся чай с молоком. А потом она была вынуждена опять сесть за стол, и ей казалось, что чаепитие это вообще никогда не кончится. Когда же оно все-таки завершилось и мама, собрав на поднос посуду, понесла ее на кухню, Бобби тут же последовала за ней.

– Пошла признаваться, – повернулась Филлис к Питеру. – Интересно, что же она натворила?

– Может, что-то разбила? – пожал плечами он. – Но зачем так глупо себя вести. Мама нас никогда за нечаянное не ругает. Слышишь? Они наверх поднимаются. Теперь я, по-моему, понял. Бобби грохнула кувшин для воды, на котором аисты, и идет показать его маме. Видимо, в нем все и дело.

Едва мама на кухне стала переставлять посуду с подноса в раковину. Бобби схватила ее за руку.

– Что случилось? – снова спросила мама.

– Пойдем наверх. Там нас никто не услышит, – ответила Бобби.

Оказавшись наедине с мамой в своей комнате и заперев дверь, она вдруг застыла как вкопанная, не в силах произнести ни слова.

А ведь за чаем она хорошенько обдумала, как начать этот разговор, и даже выбрала несколько вариантов, которые, по ее мнению, вполне подходили: «я знаю все», или «мне все известно», или «ужасная тайна больше не тайна». Но теперь, когда в ее комнате оказались вместе мама, она и этот кошмарный клочок газеты, обнаружилось, что ей вообще ничего не удается сказать.

Бобби бросилась к маме и, обняв ее, начала плакать. И слова так по-прежнему и не находились, и она лишь шептала сквозь слезы: «О, мама, мама»…

Мама крепко прижала ее к себе и ждала.

А потом Бобби вдруг вырвалась из ее объятий, подошла к кровати, где под матрасом спрятала эту заметку, и, вынув ее, указала трясущимся пальцем на папино имя.

– О, Бобби! – немедленно стало все ясно маме. – Ты ведь в это не веришь? Не веришь, что папа сделал такое?

– Нет! – едва не сорвавшись на крик, подтвердила дочь и вдруг перестала плакать.

– И правильно, – продолжала мама. – Это неправда. Они посадили его в тюрьму, но он ничего плохого не делал. Наш папа очень хороший, благородный и честный. А для нас он самый любимый, близкий и дорогой человек. И мы должны помнить о нем, гордиться и терпеливо ждать его возвращения.

Бобби снова прильнула к маме и принялась повторять: «О, папа, папа!» – много, много раз подряд. А потом спросила:

– Но почему же ты не могла мне все рассказать?

– А вот ты теперь собираешься рассказать остальным? – ответила вопросом на вопрос мама.

– Нет, – с уверенностью отозвалась Бобби.

– А почему? – продолжала прижимать ее к себе мама.

– Потому что… – начала Бобби и осеклась.

– Вот именно, – не требовалось дальнейших ее объяснений маме. – И, надеюсь, теперь тебе ясно, почему я молчала. А теперь мы обе должны друг друга поддерживать и быть храбрыми.

– Да, – согласилась Бобби. – Мама, а ты не станешь еще несчастнее, если все мне сейчас расскажешь? Я просто хочу понять.

И, еще крепче прижавшись к ней, она обо всем узнала.

Люди, которые заявились к ним в дом, когда они обсуждали ремонт паровозика Питера, пришли арестовать папу. И обвинялся он в том, что будто бы продавал русским государственные секреты и превратился в предателя и шпиона. А потом начался судебный процесс, на котором в качестве основных улик были представлены письма, найденные у папы в столе на работе, и они убедили присяжных в его виновности.

– Да как они только могли на него смотреть и в такое поверить! – не укладывалось в голове у Бобби. – И разве вообще кто-то мог такой ужас сделать?

– Ну, кто-то ведь сделал, – сказала мама. – А все улики указывали на папу. Эти письма…

– Но как они очутились у папы в столе? – не понимала Бобби.

– Ему их подбросили, – ответила мама. – И был это именно тот, кто действительно продавал тайны.

– Как же он жутко, наверное, себя теперь чувствует! – воскликнула Бобби.

– Сильно подозреваю, у этого человека вовсе нет чувств, – брезгливо поморщилась мама. – Иначе он просто не смог бы такого сделать.

– А если он просто их спрятал туда, чтобы его самого не поймали? – предположила Бобби. – Ты это не говорила юристам или кому-то еще? Ой, а вдруг папе кто-нибудь это нарочно сделал?

– Все может быть, – вздохнула мама. – Папин подчиненный, который и получил его место, после того как это произошло, всегда очень завидовал, что он такой умный и все его ценят. Папа никогда до конца не доверял ему.

– Но мы ведь можем кому-нибудь все объяснить, – с надеждой проговорила Бобби.

– Милая, я пыталась, но никто не желал меня слушать, – ответила мама. – Нет, дорогая, все средства исчерпаны, и теперь папе, мне и тебе остается только быть храбрыми, терпеливыми и… – она понизила голос. – Молиться, милая моя девочка.

– Мама, ты так похудела, – пригляделась к ней Бобби.

– Ну, может, немного, – махнула рукой она.

– И, знаешь, – медленно продолжала Бобби. – По-моему, ты не только самая хорошая, но и самая храбрая.

– Только давай не будем больше об этом, ладно, моя дорогая? – провела ладонью по ее плечу мама. – Мы просто должны оставаться храбрыми и с честью все пережить. И, пожалуйста, не мучай себя все время мрачными мыслями. Постарайся, наоборот, быть веселой. Развлекайся сама и развлекай сестру с братом. Когда я вижу, что вам хоть немножечко хорошо и весело и вы получаете от жизни удовольствие, мне становится гораздо лучше. А потому умой поскорее свое бедное маленькое круглое личико, и пойдем погулять по саду.

Питер и Филлис держались с Бобби до предела по-доброму и участливо, но ни о чем не расспрашивали. Питер решил, что так будет лучше всего, и сумел вдолбить это Филлис, которая, руководствуясь собственным разумом, разумеется, задала бы сотню вопросов.

Неделю спустя, сумев наконец на достаточно долгое время остаться в одиночестве, Бобби написала письмо, и адресовано оно снова было старому джентльмену.

Мой дорогой друг!

Вы видите, что напечатано в этой газете, но это неправда. Папа никогда этого не делал. Мама сказала, что кто-то ему подложил бумаги в письменный стол на работе. А еще она говорит, что папин подчиненный, который потом получил место папы, ему завидовал и папа ему не доверял. Но маму никто не желает слушать, а Вы такой хороший и умный и так быстро нашли жену русского джентльмена. Не могли бы Вы выяснить, кто совершил предательство, потому что это не папа. Клянусь честью. Он англичанин, и не способен на такие ужасные вещи, и тогда его отпустили бы из тюрьмы. Ведь это ужасно, и мама так похудела. Она нас однажды просила молиться обо всех заключенных и узниках, и я теперь это понимаю. Ой, помогите мне! Об этом ведь знаем только мама и я, но мы ничего не можем поделать. А Питер и Филлис не знают. Я буду молиться за Вас каждый день утром и вечером, пока жива, если Вы попытаетесь выяснить. Представьте себе, если бы это был ваш собственный папа и что бы Вы чувствовали. О, помогите, помогите, помогите, пожалуйста, мне! С любовью

Я остаюсь Вашим любящим маленьким другом

Роберта.

P. S. Мама послала бы Вам наилучшие пожелания, если бы знала, что я Вам пишу, но зачем ей рассказывать, если потом у Вас не получится. Только я знаю: у Вас получится. С большой любовью

Бобби.

Вооружившись мамиными большими ножницами, она вырезала из газеты заметку о судебном процессе, положила ее в конверт с письмом и пошла его относить.

Чтобы брат и сестра не набились в компанию, она улизнула из дома втайне от них через заднюю дверь и добралась до места гораздо более длинным путем, чем обычно, а там вручила письмо начальнику станции с просьбой на следующее же утро вручить его старому джентльмену.

– Где ты была? – прокричал Питер с окаймлявшей задний двор стены, на которой они сидели сейчас вместе с Филлис.

– Ну, конечно, на станции, – ответила Бобби. – Дай-ка мне руку.

Она поставила ногу на замок двери и, взявшись за руку брата, тоже взобралась на стену.

– Что это с вами? – оглядела она обоих. Они были очень грязные, между ними лежал на стене комок мокрой глины, и каждый сжимал в своей изрядно вымазанной чем-то черным руке по осколку шифера. А возле Питера, но чуть подальше, наверное, чтобы это как-то случайно не упало на землю, находилось несколько странных предметов цилиндрической формы, напоминающих толстые сардельки, но только открытые с одного конца.

– Это гнезда, – торжественно объяснил ей Питер. – Ласточкины гнезда. Мы собираемся высушить их в духовке, а после подвесим на веревках под балками каретного сарая.

– Да, – подхватила с воодушевлением Филлис. – А теперь мы начнем собирать всю шерсть и волосы, какие только удастся, и весной выложим ими изнутри гнезда. Представляешь, как ласточки будут рады.

– Мне давно уже кажется, что мы, люди, недостаточно делаем для бессловесных животных, – изрек с добродетельным видом Питер. – И как это никому до меня даже в голову не пришло наладить изготовление гнезд для бедных маленьких ласточек.

– О-о, – протянула с загадочным видом Бобби. – Если бы всем приходило в голову все, то остальным бы вообще не оставалось ничего такого, о чем нужно подумать.

– Посмотри на гнезда. Правда, они хорошенькие? – потянулась Филлис через Питера, чтобы схватить гнездо.

– Осторожно, корова ты неуклюжая! – возопил он, но было поздно: сильные маленькие пальчики Филлис уже смяли гнездо.

– Ну вот, – сквозь зубы процедил Питер.

– Да ладно тебе, – примиряюще проговорила Бобби.

– Тем более это было одно из тех, что делала я, – уточнила Филлис. – Поэтому можешь не возмущаться. Мы с Питером ставили свои инициалы на всех гнездах, которые сделали, – объяснила старшей сестре она. – Вот ласточки в них поселятся и узнают, кого должны любить и благодарить.

– Ласточки не умеют читать, глупыш, – хмыкнул Питер.

– Сам глупыш, – ответила Филлис. – Откуда ты знаешь?

– Да кто вообще эти гнезда придумал делать? – проорал Питер.

– Я! – взвизгнула Филлис.

– Ну да, ты придумала, – бросил высокомерно Питер. – Наделать из сена гнезда для воробьев и рассовать их среди плюща. Только они у тебя бы раскисли еще до того, как воробьям пришла бы пора класть в них яйца. И вот тогда я придумал про глину и гнезда для ласточек.

– Наплевать мне на то, что ты говоришь, – заявила Филлис.

– А я, между прочим, гнездо исправила, – захотелось отвлечь их от набирающего обороты конфликта Бобби. – Вот, смотрите, с ним полный порядок. Дай, Филлис, мне палочку, и я снова на нем напишу твои инициалы. Только, – задумалась вдруг она. – Как же вы их различать-то будете, если у Питера имя на «п» начинается и у тебя то же самое?[2] – А я ставлю «ф», как слышится, – объяснила сестра. – Потому что ласточки тоже все пишут, как слышат. Совершенно в этом уверена.

– Да не могут они писать, – опять заспорил с ней Питер. – Понимаешь, вообще никак не могут.

– А почему же тогда они на рождественских открытках и «валентинках» всегда нарисованы с буквами вокруг шеи? – невозмутимо осведомилась Филлис. – Как бы им знать, куда нужно лететь, если они читать не умеют?

– Такие ласточки бывают только на картинках, – пытался втолковать ей Питер. – И открытки они не сами приносят по адресу, а почтальон. Вот ты сама хоть раз видела живую ласточку с буквами на шее?

– Ну, я видела голубя, то есть мне папа рассказывал, – уточнила Филлис. – Только он буквы носил не на шее, а под крыльями, но ведь это одно и то же и…

– Послушайте, – было совершенно ясно Бобби, что этот спор хорошим не кончится. – Завтра состоится игра в «зайца» и «гончих».

– И кто играет? – мигом переключился Питер.

– Ученики местной школы, – объяснила Бобби. – По мнению Перкса, «заяц» сперва побежит вдоль путей, а значит, мы с вами можем спуститься по склону к туннелю и все увидеть.

Бобби правильно рассчитала: обсуждение предстоящей игры оказалось для брата с сестрой несравненно более интересной темой, чем способность ласточек к чтению и письму. Мама, узнав, в чем дело, разрешила им на другой день взять обед с собой, и они могли хоть до вечера вести наблюдение за игроками.

– А возле туннеля сейчас ведь идут работы, – напомнил сестрам Питер. – Так что, если мы даже пропустим игру в охоту, нам все равно там будет на что посмотреть.

Расчистка завала, образовавшегося на путях из камней и деревьев во время оползня, конечно, потребовала немало времени и усилий. Оползень же случился, если вы помните, в тот самый день, когда дети спасли от катастрофы поезд, сигналя ему шестью маленькими флажками из красной фланели от нижних юбок. И теперь им ужасно нравилось наблюдать, как здесь наводят порядок. Тем более что работы проводились при помощи множества интересных орудий, вроде ковшей, заступов, лопат и тачек, и к тому же рабочие разжигали уголь в железных бочках с отверстиями по бокам и окружали участок, где шла расчистка и укрепление склона, красными сигнальными фонарями, ярко светившими по ночам. Разумеется, дети здесь ночью не появлялись, но Питер однажды в сумерках, выбравшись из окна своей спальни на крышу, увидел, как возле туннеля ярко горят эти красные фонари.

Дети старались как можно чаще ходить сюда, и в этот раз их до такой степени увлекло зрелище снующих вниз и вверх по деревянным настилам тачек, что они едва не забыли про охоту на «зайца», и голос, раздавшийся вдруг за их спинами, заставил всех троих вздрогнуть от неожиданности.

– Можно, пожалуйста, мне пройти?

Обернувшись, они увидали крупного коренастого мальчика с темными волосами, прилипшими к сильно вспотевшему лбу. Через плечо у него была перекинута сумка с клочками бумаги, которыми он, соответственно установленным правилам игры, помечал свой след. Дети расступились. «Заяц» побежал вдоль путей. Рабочие, упершись в свои кирки, лопаты и заступы, наблюдали за ним, а он, очень быстро покрыв расстояние до туннеля, скрылся в его черном зеве.

– Это против железнодорожных правил, – проводил его осуждающим взглядом прораб.

– Да чего вы волнуетесь, – отозвался старый рабочий. – Я вот лично считаю так: живи сам и давай жить другим. Разве вы сами никогда не были молодым, мистер Бейтс?

– Вообще-то я должен о нем доложить, – не очень, впрочем, уверенно произнес прораб.

– И зачем, вот спрошу я вас, понапрасну людям жизнь портить? – снова не согласился старый рабочий.

– Пассажирам запрещено под любым предлогом пересекать пути, – словно оправдываясь, произнес прораб.

– Да это ж не пассажир, – вмешался другой рабочий.

– И путей не пересекал, пока нам был виден, – отметил третий.

– И никаких нам предлогов не приводил, – добавил четвертый.

– А теперь нам его уж и не видать. А про то, чего не видать, чего уж и говорить, – с глубокомысленным видом проговорил старый рабочий.

В это время все увидали «гончих». Они следовали за клочками бумаги, которые разбросал на своем пути «заяц». Их было человек тридцать, и теперь они по одному, по двое, по шестеро и по семеро быстро спускались по крутым ступенькам, а Бобби, Филлис и Питер вели им счет по мере того, как они проносились мимо них. Самые первые чуть замешкались у подножия лестницы, но только до того мига, когда их взгляды поймали сияние белых клочков на темном фоне железнодорожного полотна. И как только это случилось, они, словно бы настоящие гончие, взявшие след, по одному, по двое, по шестеро и по семеро решительно устремились к туннелю. Последний из них был в красной фуфайке, и черный зев поглотил его, как задутое пламя свечи.

– Не представляют они, куда сунулись. В туннеле-то полная тьма, там же несколько поворотов, – с беспокойством повел головой прораб. – Трудновато им там бежать-то придется.

– И сколько же это займет у них времени? – полюбопытствовал Питер.

– Да уж не меньше часа, а может, и больше, – ответил прораб.

– Тогда обежим туннель поверху и посмотрим, как они выйдут с другой стороны, – принял решение Питер. – Мы уж точно успеем туда раньше их.

Сестрам его идея понравилась, и все трое тут же пустились в путь.

Поднявшись по лестнице, со ступеней которой весной собирали цветы дикой вишни на могилу маленького дикого кролика, они побежали вверх по холму, сквозь который и проходил туннель.

Это было тяжелое восхождение.

– Прямо как Альпы, – задыхаясь, проговорила Бобби.

– Или Анды, – пропыхтел Питер.

– Или Гими… не помню, как они там называются, – шумно ловила ртом воздух Филлис. – Или еще есть такая гора Эвербест. Ой, давайте-ка лучше мы остановимся.

– А вот и не будем, – упрямо стремился вверх Питер. – Сейчас появится второе дыхание.

Филлис вынужденно смирилась, и они уходили все выше – бегом, когда под ногами гладко и не чересчур круто, вперелаз через камни, цепляясь за ветви деревьев, чтобы вскарабкаться на валуны, с трудом протискиваясь в узенькие пространства между стволами и скалами. Вверх, вверх и вверх, пока не достигли самой вершины холма, на которую им уже так давно хотелось взобраться.

– Стоп машина! – победоносно выкрикнул Питер, в изнеможении падая на траву.

На этой ровной плоской вершине, с мягкой травой, мшистыми камнями и низкорослыми рябинами, действительно хорошо было передохнуть, и девочки тут же последовали примеру брата.

– У нас в запасе еще уйма времени, – пропыхтел Питер. – И бежать нам теперь уже будет легко, потому что не вверх, а вниз.

Какое-то время они ничего не видели от усталости. Когда же у них достало наконец сил оглядеться, Бобби воскликнула:

– Ой! Посмотрите!

– На что? – спросила Филлис.

– На вид, – восторженно выдохнула сестра.

– Ненавижу я всякие виды, – поморщилась Филлис. – И ты тоже, Питер, ведь правда?

– Я полагаю, нам пора двигаться дальше, – деловито проговорил он.

– Но это совсем другой вид, чем если тебя везут в экипаже на побережье и везде только песок да голые холмы, – возразила Бобби. – Здесь все похоже на далекие края из одной книжки стихотворений, которая есть у мамы.

– Только здесь не так пыльно, как там, – тоже читал эту книжку Питер. – И акведук как будто через долину бежит, словно огромная сороконожка. А церковные шпили торчат из деревьев, как ручки из письменного прибора. Эти больше всего похожи на… – Он на мгновение задумался. – Ну, помните, как в поэме у Бабингтона «Гораций у моста»: «Он дюжины знамен сияние готов отсюда наблюдать отважных городов».

– А мне просто нравится вид, – по-прежнему любовалась открывшимися с вершины окрестностями Бобби. – Даже просто ради него сюда стоило бы взобраться.

– Но мы сюда забрались ради «зайца» и «гончих», – сказала Филлис. – Поэтому нам пора, иначе еще прозеваем их. И с горы идти легче, чем в гору.

– Нечего повторять то, что я уже сказал десять минут назад, – сурово покосился на нее Питер.

– А я сказала сейчас, – надулась Филлис.

– Да у нас еще полно времени, – совершенно не беспокоился он.

И действительно, сколь ни долог им показался путь до верхнего уровня туннеля, а потом еще вбок и вниз по склону до его черного зева на противоположной стороне холма, к моменту их появления ни один игрок наружу еще не вышел.

– Ну, конечно, они давно уже пробежали, – вопреки очевидному заявила Филлис, едва все трое облокотились на кирпичный парапет над туннелем.

– Сомневаюсь, – возразила ей Бобби. – Но даже если и так, здесь все равно потрясающе и мы можем теперь смотреть сверху, как поезда выбегают наружу, словно драконы из лежбищ. Мы ведь отсюда этого никогда не видели.

– Ну да, – несколько примирилась с действительностью Филлис.

Ощущение было и впрямь потрясающее, потому что туннель оказался гораздо выше, чем им представлялось снизу, и они сейчас будто стояли на вознесшемся над путями огромном мосту, густо поросшем кустарником, разнотравьем, плющом и яркими полевыми цветами.

– Я только знаю, что «заяц» и «гончие» уже давно пробежали, – повторяла, как заведенная, через каждые две минуты Филлис, и сама толком не поняла, радоваться ли ей или нет, когда Питер, поглядев вниз на пути, вдруг воскликнул:

– Смотрите! Вот он!

Девочки следом за ним перегнулись через нагретый солнцем парапет и увидели, как из тьмы туннеля очень медленно вышел «заяц».

– Ну, что я вам говорил, – с торжеством изрек Питер. – Теперь будем ждать «гончих».

И вскоре они появились – по одному, по двое, по трое, по шестеро и по семеро. Они тоже двигались теперь медленно и казались очень усталыми. Несколько мальчиков сильно отстали от основной группы и вышли наружу позже, чем остальные.

– Ну вот, – проводила их взглядом Бобби. – Теперь все прошли. Что делаем дальше?

– Пойдем вон в тот Талгейский лес, как Алиса в стране чудес, и там поедим, – откликнулась Филлис. – Оттуда нам будет их видно на много миль.

– Рано еще, – остановил ее Питер. – Это были не все. Должен выйти еще тот, в красной фуфайке. Нам надо его дождаться.

Они дожидались и дожидались, но «гончий» в красной фуфайке не выходил.

– Ой, давайте же пообедаем, – заныла Филлис. – У меня тут, спереди, даже болит, до чего есть хочется. Видно, вы просто его не заметили.

Но Бобби и Питер были уверены: мальчик в красной фуфайке из туннеля не появлялся.

– Давайте спустимся ко входу, – сказал Питер. – Может, тогда прямо там и удастся увидеть, как он выходит. Полагаю, он там умаялся и решил отдохнуть. Только ты, Боб, пока здесь останься, а то вдруг, пока мы с Фил будем идти, ты увидишь, как он появится. Мы-то его за деревьями не заметим. А я потом снизу подам тебе знак, тогда к нам и присоединишься.

Бобби выждала терпеливо, пока они спустились, а когда Питер ей просигналил, проследовала в том же направлении по извилистой скользкой тропинке, пролегавшей сквозь корни и мох, и вышла сквозь узенькое пространство между двумя кизиловыми деревьями к железнодорожным путям, где стояли брат и сестра. «Гончий» в красной фуфайке по-прежнему не появлялся.

– Ой, ну, пожалуйста, пожалуйста, давайте что-нибудь поедим, – опять принялась канючить Филлис. – Я умру, если вы мне сейчас же не дадите поесть, и вам тогда будет жалко.

– Дай ей, ради всего святого, Боб, бутерброды и заткни ими ее глупый рот, – произнес Питер, однако совсем не с той злостью, как мог бы. – Послушай, – добавил он, когда Бобби полезла в корзинку, – я вот подумал, может, и мы с тобой тоже слопаем по одному? А то ведь нам скоро все силы потребуются. Но больше, чем по одному, нельзя. Времени нет.

– Почему нет? – спросила с набитым ртом Бобби, которую голод мучил не меньше, чем Филлис.

– Сама, что ли, не понимаешь? – многозначительно глянул на нее брат. – Этот краснофуфаечный «гончий»… С ним явно что-то стряслось, вот почему. Вполне допускаю, что, пока мы здесь с вами болтаем и предаемся чревоугодию, он лежит головой на рельсах, готовый в любую минуту явиться, если так можно выразиться, покорной жертвой любого экспресса.

– Ой, прекрати говорить по-книжному, – заглотала Бобби остаток бутерброда. – Пошли, Филл, – повернулась она к сестре. – Держись ко мне поближе, а если покажется поезд, прижимайся покрепче к стене туннеля, а юбку прижимай к себе.

– Дайте мне съесть еще один бутерброд, – прохныкала та, – и я сделаю все, что вы мне прикажете.

– Я иду первым, – объявил Питер. – Идея-то ведь моя.

И он шагнул внутрь.

Вы, конечно же, знаете, как въезжают в туннель на поезде. Паровоз исторгает вопль, звук бегущего по рельсам состава внезапно меняет тембр и становится громче. Взрослые пассажиры кидаются к окнам вагонов, стараясь как можно скорей их закрыть. Темнота наступает кромешная, и зажигается свет. Временами сквозь черноту за окнами промелькивают короткие белые всполохи, затем стены туннеля робко подсвечиваются синевой ламп, звуки поезда чуть затихают, и вы снова выноситесь на открытое пространство, а взрослые опять кидаются к затуманенным от дыхания паровоза окнам, чтобы скорей их со стуком открыть. Перед глазами у вас, как и прежде, плывут телеграфные провода и ровно обрезанная живая изгородь из боярышника, из которой каждые тридцать ярдов выглядывают крохотные деревья.

Таким предстает вам туннель, если вы пассажир. Но вы ощутите его совсем по-другому, если войдете туда на своих двоих, ступая по рассыпающимся и скользящим у вас под подошвами камням и гравию на наклонной тропинке, которая будто бы скатывается от блестящих рельсов к стене. Двигаясь дальше, вы замечаете: стены здесь склизкие от просачивающейся сквозь потолок воды, а цвет кирпичей не нарядно-красно-коричневый, как возле входа, а какого-то омерзительного зеленовато-липкого оттенка. И ваш голос, когда вы что-то здесь скажете, прозвучит совсем по-другому, чем на поверхности, пусть даже вам еще не пришлось зайти столь далеко, чтобы вас окутала полная тьма.

Она еще не совсем окутала детей, когда Филлис схватила Бобби за юбку, умудрившись из нее вырвать с полдюжины сборок. Та, впрочем, сейчас этого даже не заметила, отвлеченная воплями младшей сестры.

– Хочу обратно! Мне здесь не нравится! Не хочу, чтобы было темно, хоть глаз выколи! Не пойду в темноте! И мне наплевать, что вы скажете! Все равно не пойду!

– Не будь глупой кукушкой, – пытался ее урезонить Питер. – У меня есть с собой огарок свечи и спички. Это еще что такое? – прислушался он.

Его привлекли басовитый гул, поднимавшийся от путей, и вибрация проводов, которые протянулись вдоль них. Низко жужжащий гул становился все громче.

– Это поезд, – первой сообразила Бобби.

– С какой стороны? – озадачился Питер.

– Пусти меня обратно! – попыталась вырваться Филлис от Бобби, которая крепко держала ее за руку.

– Не будь трусихой, – крепче прежнего сжала ее ладонь сестра. – Здесь вполне безопасно. Встань поближе к стене.

– Сюда, сюда! Идите скорее! – позвал их Питер, успевший уйти немного вперед. – Здесь ниша!

Рев надвигающегося поезда теперь сделался даже громче того бьющего по ушам звука, который вы слышите, если, открыв оба крана, погрузились с головой под воду в жестяной ванне и колотите изо всех сил пятками по ее бокам. Но голос Питера все же каким-то чудом достиг ушей Бобби, и она потащила к нише сестру, а та умудрилась, конечно, споткнуться о провода и ободрала себе обе ноги. Вдвоем с Питером они кое-как заволокли ее в темное, узкое и сырое пространство аркообразной ниши и там затаились, а рев поезда нарастал. Когда им показалось, что они сейчас вовсе оглохнут, впереди возникли его огненные глаза, которые с каждой секундой увеличивались в размерах.

– Это дракон! Я всегда знала! Он здесь, в темноте, в себя превращается! – проверещала Филлис.

Но никто ее не услышал. Поезд ведь тоже кричал, и у него это выходило гораздо громче.

Он с ревом, свистом и грохотом, слепящим светом из окон вагонов, запахом дыма, порывом горячего ветра пронесся мимо, клацая и скрежеща сцепками, и каждый из этих звуков своды и стены туннеля отбрасывали назад оглушительным эхом. Филлис и Бобби крепко вцепились друг в друга. И даже мужественный Питер схватил Бобби за руку, объясняя, правда, потом, что стремился подобным образом просто ее ободрить.

Вот, наконец, последний вагон миновал их нишу. Хвостовые огни стали медленно удаляться, шум становился все тише, а потом донеслось еще одно «вжик!», и поезд вынесло из туннеля.

– Ой! – шепотом выдохнули одновременно все трое.

Питер зажег дрожащей рукой огарок свечи.

– Идемте, – позвал он сестер, однако ему пришлось изрядно прокашляться, прежде чем голос ему подчинился.

– А что, если этот, в красной фуфайке, оказался на пути поезда, – с ужасом пробормотала Филлис.

– Надо пойти и проверить, – ответил Питер.

– А мы не могли бы пойти на станцию, чтобы оттуда кого-то прислали? – спросила Филлис.

– Можешь остаться и подождать нас здесь, – сурово глянула на нее Бобби, и Филлис, конечно же, мигом последовала за ними.

Все трое вошли в полосу глубочайшей тьмы. Питер шествовал впереди, стараясь держать как можно выше над головой свечу. Расплавленный воск струился по его пальцам и тек под рукав, поэтому когда он в тот день перед сном разделся, то обнаружил длинную застывшую белую полосу, протянувшуюся от запястья до самого локтя.

Пройдя не более полусотни ярдов от места, в котором они пережидали поезд, Питер остановился, коротко выкрикнул: «Эй!» – и почти побежал вперед. К тому моменту, когда остальные нагнали его, он снова стоял. А в ярде от того места, где он стоял, находился тот, ради кого они и пошли в туннель. Филлис, увидев красное, мигом зажмурилась. Мальчик в красной фуфайке сидел неподвижно, вдавшись спиною в стену, руки его двумя плетями свесились по бокам, глаза были закрыты.

– Красное – это кровь? Он ведь убит? – крепче прежнего смежила веки Филлис.

– Убит? Глупости, – твердым голосом проговорил Питер. – И ничего в нем нет красного, кроме фуфайки. Он просто сознание потерял. Но нам-то теперь что делать? – впал он в некоторую растерянность.

– А вынести мы его не можем? – кинула вопросительный взгляд на брата Бобби.

– Вот уж не знаю, – явно испытывал на сей счет большие сомнения Питер. – Он какой-то здоровый.

– А если ему смочить водой лоб… – начала было Бобби, но спохватилась: – То есть воды-то, конечно, у нас с собой нет. Зато есть молоко, – тут же сообразила она. – Оно же такое же мокрое, как вода, а у нас его целая бутылка.

– Правильно, – кивнул Питер. – А еще в таких случаях вроде бы помогает растереть руки.

– А еще жгут перья под носом, я знаю, – вмешалась Филлис.

– Какой смысл говорить о том, чего мы не можем сделать, – бросил через плечо ей брат.

– А между прочим, можем! – с торжеством объявила Филлис. – У меня в кармане лежит воланчик для бадминтона, и он с натуральными перьями. Вот!

Питер принялся растирать мальчику руки, Бобби жгла у него в это время под носом перо из воланчика, а Филлис брызгала щедро ему на лоб теплое молоко. И все трое твердили проникновенной скороговоркой:

– Ну же, пожалуйста, посмотри на меня. Поговори со мной. Ну, пожалуйста. Ну, для меня.

Глава двенадцатая. Что принесла домой Бобби

– Ой, посмотри на меня. Ой, поговори же со мной. Ради меня поговори, – снова и снова хором твердили все трое, а «гончий» в красной фуфайке и с совершенно белым лицом так и сидел неподвижно, прижавшись к стене туннеля, и глаза его были закрыты.

– Намочи ему молоком уши, – велела Бобби сестре. – Я знаю, так делают, когда человек потерял сознание. Только одеколоном. Но, думаю, молоко тоже должно сработать.

И уши мальчика вскорости были все в молоке, и шея – тоже, потому что с ушей оно стекало вниз, скрываясь под красной фуфайкой. Тьма в туннеле стояла густая и плотная. Огарок свечи, который Питер прикрепил к камню, почти не справлялся с ней.

– Ой, пожалуйста. Ну, посмотри. Ну, ради меня, – снова начала Филлис. – По-моему, он умер.

– Ради Бога! – воскликнула Филлис. – Не умер он!

– Да ради всего святого! – подхватил Питер. – Приди в себя!

Он с силой тряхнул пострадавшего за руку.

Мальчик в красной фуфайке вздохнул, открыл глаза, затем снова закрыл и очень тихо сказал:

– Прекрати.

– Ой, он не умер, я знала, что он не умер, – проговорила Филлис и принялась плакать.

– В чем дело? Я в полном порядке, – заявил «гончий».

– Выпей, – строго произнес Питер, пропихнув ему в рот горлышко бутылки с молоком.

Мальчик решительно воспротивился и, пролив в борьбе за свободу и независимость своего рта некоторое количество белой жидкости из бутылки, спросил:

– Что это?

– Молоко, – отозвался Питер. – Не бойся. Тебя окружают друзья. Фил, прекрати немедленно выть! – гаркнул он.

– Попей, – ласково обратилась к мальчику Бобби. – Тебе от этого станет легче.

Он начал пить, а трое детей на него безмолвно смотрели.

– Дайте ему минутку, – прошептал Питер. – Сейчас молоко огнем заструится по его жилам, и он ощутит прилив сил.

И ему полегчало.

– Мне полегчало, – объявил он. – И я помню все, что случилось. – Он попытался встать, но тут же со стоном вновь опустился на прежнее место. – Проклятье, я вроде ногу сломал.

– Ты что, здесь упал? – шмыгнула носом Филлис.

– Я не ребенок, чтоб падать, – возмутило ее предположение «гончего». – Просто меня в темноте подсек чертов провод. А когда я попробовал встать, то не смог. Вот и уселся здесь. Ох, ангел ты мой крылатый, больно-то как! – взвыл он, едва попытавшись пошевелить ногой. – Как вас-то сюда занесло? – спросил он у детей.

– Мы увидали, как все вы зашли в туннель, а потом перешли по холму на другую сторону посмотреть, как вы выйдете. Остальные вышли, а ты – нет. Короче, мы вроде спасательного отряда, – гордо выпятил грудь Питер.

– Ну, в таком случае, вы ребята неробкие, – заметил мальчик.

– Да ладно тебе, – проявил скромность Питер. – Лучше скажи, ты идти-то сможешь, если мы станем тебя поддерживать?

– Попытаюсь, – ответил «гончий».

Он попытался, однако стоять мог лишь на здоровой ноге, а поврежденная при падении была неестественно вывернута.

– Дайте скорее мне сесть, – быстро проговорил он. – По-моему, я прямо сейчас умру.

Они бережно опустили его на гравий, и он тут же закрыл глаза. Питер, Бобби и Филлис при свете огарка смотрели растерянно друг на друга.

– Ну, и что нам делать теперь? – был в полном недоумении Питер.

– По-моему, – торопливо заговорила Бобби, – вам надо скорее идти за помощью. И хорошо бы она нашлась в ближайшем же доме.

– Да, это единственный вариант, – согласился Питер. – Пошли, Фил.

– Только сперва ты возьми его за ноги, а мы с Фил возьмем за плечи, – остановила его Бобби. – Наверное, нам удастся его таким образом донести до ниши.

И они с этим справились, хотя, надо добавить, травмированному «гончему» весьма повезло, что он в это время был без сознания.

– Теперь я останусь с ним, – объявила Бобби. – Но ты, Питер, пожалуйста, отломи мне кусочек свечи. Пусть будет мой покороче, а твой подлиннее. И возвращайтесь скорей. Мне света надолго не хватит.

– Сомневаюсь, что мама обрадовалась бы, узнав, что я тебя здесь оставил одну, – колебался брат. – Давай лучше я здесь постерегу его, а вы с Фил пойдете.

– Нет, нет, нет, – возразила она. – Пойдете вы. Только, Питер, оставь мне еще свой ножик. Хочу попытаться, пока он еще не пришел в себя, снять ботинок с его ноги.

– Надеюсь, мы правильно поступаем, – уступил под ее напором Питер.

– Разумеется, правильно, – заверила Бобби. – Здесь, конечно, темно и противно, но мы из-за этого ведь не можем здесь бросить его одного. Лучше поторопитесь.

И они торопливо ушли. А Бобби смотрела вслед их удаляющимся фигуркам, которые были еще какое-то время видны ей в бледном мерцании свечи, и ее охватило странное ощущение, будто наступил конец света. «Вот так, наверное, себя чувствовали те монахини, которых замуровывали в стены монастыря», – невольно подумалось ей, но она тут же строго сказала себе:

– Не будь маленькой глупой девчонкой.

Этого сочетания слов Бобби просто не выносила, пусть даже тот, кто ее так назвал, преследовал вполне добрые или разумные цели. И только очень сердясь на себя, она дозволяла Роберте его применить к проявляющей малодушие Бобби.

Стряхнув с себя страх, она закрепила остаток свечи на осколке лежащего подле мальчика камня и начала открывать перочинный ножик Питера. Это всегда было трудным делом. Обычно тугое лезвие подавалось лишь после того, как его поддевали монеткой в полпенни, но на сей раз Бобби сумела с ним справиться с помощью ногтя, который, правда, сломался, причинив ей весьма ощутимую боль. Зато теперь можно было разрезать шнурки на ботинке «гончего». Освободив от него больную ногу мальчика, Бобби попробовала стащить с нее и носок, но она столь распухла и стала такой неправильной формы, что ей показалось разумней тоже его разрезать. Действовала она осторожно и медленно. Носок был коричневый, вязаный, и она задумалась, кто его мог связать мальчику. Мама? Бобби живо себе представила, как она, бедная, вероятно, сейчас волнуется из-за того, что он все еще не вернулся, и как ужаснется, когда его принесут с такой жутко сломанной ногой. И, наконец, разрезав носок, она увидела эту несчастную ногу, после чего тьма в туннеле сгустилась в ее глазах до непроницаемой черноты бархата, земля, на которой она сидела, стала какой-то зыбкой и ненадежной, а все вокруг поплыло. Однако Роберта тут же одернула Бобби строжайшим окриком:

– Глупая маленькая девчонка! – И она, чуть придя в себя, поняла: этой несчастной ноге необходима подушка, но… Да без всяких «но».

Ей тут же вспомнилось, как они с сестрой порвали красные нижние юбки, чтобы предотвратить крушение поезда. Сегодня на Бобби была нижняя юбка белого цвета, но из такой же мягкой фланели, как красная. Поэтому она тут же ее сняла.

– И какие же эти нижние юбки универсально полезные, – пыталась придать она мягкой фланели форму, похожую на подушку. – Человеку, который их изобрел, нужно поставить памятник.

Она сейчас мыслила вслух, и довольно громко, потому что в подобном месте даже собственный голос приободряет вас и поддерживает.

– Кому и что нужно поставить? – вдруг очень слабым голосом полюбопытствовал мальчик.

– Ой, – посмотрела на него Бобби. – Ты, значит, очнулся? Стисни-ка зубы, тогда тебе будет не так уж больно. Ну же!

И, подняв ему ногу, она подсунула под нее фланелевую подушечку.

– И, пожалуйста, больше не падай в обморок. Пожалуйста, ладно? – быстро проговорила она, услышав, как он опять застонал. А потом смочила платок молоком и бережно положила его на его сломанную ногу.

– Ой, больно! – дернулся он. – Хотя нет, вроде даже приятно.

– А как тебя зовут? – решила хоть чем-то его отвлечь Бобби.

– Джим.

– А меня Бобби.

– Но ты же девчонка.

– Ну да. Мое полное имя Роберта.

– Послушай-ка, Бобби…

– Что?

– Разве вас раньше здесь было не больше?

– Больше, – подтвердила она. – Со мной были Питер и Фил – мои брат и сестра. Они пошли кого-нибудь поискать, чтобы тебя можно было отсюда вынести.

– У вас все имена мальчиковые, – изумился он.

– Да я бы вообще не против быть мальчиком. А ты?

– А мне кажется, ты и так вполне, – сказал Джим.

– Я не это имела в виду, – начала объяснять ему Бобби. – Я хотела спросить, не хотелось ли тебе быть мальчиком, хотя ты и так уже он и есть, – совсем запуталась она.

– Ты храбрая, как мальчик, – убежденно проговорил он. – А почему не пошла вместе с ними?

– Кому-то ведь надо было остаться с тобой, – объяснила она.

– Ну, Бобби, я вот что тебе скажу: ты – кремень. Дай-ка пожму тебе руку. – И он протянул ей руку в красном рукаве, которую она тут же пожала.

– Только трясти я ее, как положено при знакомстве, не буду, – сказала она. – Потому что тогда ты весь сотрясешься, и твоей бедной ноге станет больно. У тебя есть платок?

– Сомневаюсь. – Он пошарил в кармане. – Ах нет, оказалось, есть. Зачем он тебе?

Бобби взяла его и, смочив молоком, положила Джиму на лоб.

– Приятно, – выдохнул он. – А что это?

– Молоко, – ответила Бобби. – Воды у нас нет.

– Ты отличная маленькая сиделка, – явно почувствовал себя лучше Джим.

– Я всегда маме так делаю, если ей плохо. Только не молоком, а одеколоном или уксусом с водой. Послушай, сейчас мне нужно задуть свечу, иначе ее не хватит до того времени, когда тебя будут выносить.

– Ты все продумала, – изумился он. – Обалдеть.

Она-то продумала, и свеча погасла, но вы даже представить себе не можете, сколь кромешной сделалась тьма.

– Бобби, – услышала она голос Джима, потому что теперь не видела даже намека на его силуэт. – А ты темноты не боишься?

– Ну, не очень. То есть…

– А давай мы возьмемся за руки, – предложил он, и это был с его стороны поступок, потому что, подобно всем мальчикам своих лет, он с презрением относился ко всякого рода нежностям, называя их сюсями-пусями.

И Бобби действительно стало гораздо легче переносить эту пугающую темноту, стоило ей коснуться шершавой ладони Джима, а тот, держа ее маленькую гладкую и горячую руку в своей, удивлялся, что не испытывает никаких неприятных эмоций. Бобби пыталась по-прежнему отвлекать его от боли разговором, но оказалось, что темнота мешает не только видеть, но и произносить слова. И они в основном молчали, бросая лишь изредка что-то вроде:

– Ты, Бобби, в порядке?

Или:

– Боюсь, тебе все-таки очень больно, Джим. Мне так жалко.

И теперь им обоим было не только темно, но и холодно.

Питер и Филлис брели по длинному туннелю, и на пальцы Питера капал воск от горящей свечи. Путь их проходил относительно гладко, разве что Филлис сперва, зацепившись подолом платья за проволоку, продрала в нем длинную зигзагообразную дыру, а чуть позже споткнулась о собственные развязавшиеся шнурки и упала на четвереньки, еще раз ободрав колени, а к тому же и руки.

– Этому туннелю никогда не будет конца, – заявила она после этого с недовольным видом.

И дорога назад почему-то действительно показалась обоим длиннее, чем когда они шли на поиски «гончего».

– Держись, – ответил ей Питер. – Все когда-то кончается, только надо упорно идти вперед.

Совершенная истина, о которой полезно помнить, если жизнь ваша вдруг омрачилась досадными ситуациями вроде дополнительных школьных заданий или сурового наказания, и вам кажется, что никто никогда вас больше не будет любить и вы сами тоже никого больше любить не сможете.

– Ура! – прокричал вдруг Питер. – Свет в конце туннеля! Правда, похоже на дырку в черной бумаге, если ее проколоть иголкой?

«Дырка» с каждым их шагом становилась все шире и шире. На стенах туннеля горели синие лампы, в свете которых Питер и Филлис уже могли видеть гравий у себя под ногами. Стало теплее, воздух посвежел. И вот уже их осветило яркое солнце, и они увидали по обе стороны от пути яркую зелень деревьев.

Филлис шумно вздохнула.

– Вот сколько ни проживу еще, никогда не пойду в туннель. Даже если там еще двести тысяч миллионов таких вот «гончих» в красных фуфайках со сломанными ногами останутся!

– Не будь глупой кукушкой, – как всегда в таких случаях, осадил ее Питер. – Нам нужно будет туда вернуться.

– По-моему, с моей стороны хорошо и храбро, что мы пошли туда, – сказала она.

– Нет, – возразил ей Питер. – Мы пошли туда не потому, что ты храбрая и хорошая, а потому что мы с Бобби не подлые. Интересно, где здесь ближайший дом? Я за деревьями ничего не вижу.

– Вон там какая-то крыша, – указала вперед Филлис.

– Это сигнальная будка, – разглядел в свою очередь крышу Питер. – А с сигнальщиками, когда они на дежурстве, разговаривать запрещено. Это противоречит правилам.

– А мне лично после туннеля совсем не страшно противоречить правилам! – первая кинулась вдоль путей по направлению к будке Филлис.

Питер помчался следом.

Солнце палило немилосердно, и добежали они до сигнальной будки такими разгоряченными и запыхавшимися, что у них едва хватило дыхания прокричать хором:

– Эй!

Задрав головы, они смотрели на окна, но в них никто не показывался. Сигнальная будка была безмолвной, словно пустая детская комната. Они поднялись по железной лестнице с разогретыми солнцем поручнями ко входу и заглянули в открытую дверь. Передние ножки стула сигнальщика задрались в воздух, потому что он не сидел на нем, а почти лежал, прислонившись к стене. Голова его свесилась набок, рот был открыт. Сигнальщик крепко и безмятежно спал.

– Просыпайтесь, буря вам в шляпу! – гаркнул таким жутким голосом Питер, что в помещении зазвенело.

Сделал он это намеренно, ибо сон во время дежурства грозил сигнальщику увольнением, не говоря уж о риске для поездов, безопасность которых зависит именно от его работы.

Сигнальщик даже не шевельнулся. Питер к нему подскочил и начал трясти. Тот медленно потянулся, зевнул и вдруг, с видом бешеного маньяка схватившись за голову (как позднее сказала об этом Филлис), разразился истошными воплями:

– О, милостивые святые небеса! Это же сколько сейчас-то времени?

– Двенадцать тридцать, – проинформировал его Питер, потому что именно это указывали стрелки часов с круглым белым циферблатом, висевших над приборной доской.

Сигнальщик, тоже на них взглянув, вихрем кинулся к приборной доске, на которой немедленно начал тыркать в разные стороны рычаги и переключатели. Приведенный в движение механизм заскрипел и затих, а мужчина плюхнулся снова на стул. Лицо его было бледно, лоб покрылся крупной испариной. «Словно роса на белой капусте», – как позже сказала Филлис. В довершение ко всему его еще и трясло. Дети видели, что творится с его огромными волосатыми руками, и это была, как позже отметил Питер, совершенно не мелкая, а вполне себе крупная дрожь. Он посидел так какое-то время, трясясь и шумно втягивая ртом воздух, а потом грянул:

– Слава Тебе, Всемилостивейший Боже, что они пришли, когда они пришли!

Плечи у него стали вздыматься и опускаться, лицо покраснело, и он зарыл его в огромные, густо поросшие черным волосом кисти рук.

– Ой, не плачьте, не плачьте, пожалуйста, – принялась оглаживать его по широкому плечу Филлис, в то время как Питер весьма добросовестно застучал кулаком по второму.

И им пришлось делать это довольно долго, даже поезд за это время прогрохотал мимо будки, пока совершенно сломленный тем, что произошло с ним, сигнальщик, перестав плакать, вытер лицо красным с лиловыми и белыми подковами носовым платком. И слова после этого произнес такие:

– Мне непростительно стыдно, что я тут расхлюпался, как какой-то ребенок. А вы-то чего здесь вообще забыли? – неожиданно разозлился он. – Не знаете разве, что это категорически запрещено!

– Знаем, – ответила Филлис. – Но я не боялась сделать неправильно, поэтому все получилось правильно. Вам же не жалко, что мы пришли?

– Благослови вас Бог, – мигом сменил гнев на милость сигнальщик и, чуть помолчав, добавил: – Это позор так заснуть на дежурстве. Коли об этом узнают, даже пускай и беды не случилось…

– Никто ничего не узнает, – не дал ему договорить Питер. – Мы не ябеды. Но все-таки вы не должны были спать на дежурстве. Это опасно.

– Расскажите мне лучше что-то, чего я не знаю, – буркнул сигнальщик. – Но я ничего поделать не мог. Вот так и думал, именно это стрясется, а подмены мне не нашли. Я ведь за последние-то пять дней и десяти минут не проспал. Сынишка мой маленький болен. Врач говорит, у него эта… пневмония, а ухаживать-то за ним некому, окромя меня да его сестры-малолетки. Такие дела, – вздохнул он. – Но девчушке-то нужно поспать. Вот я все ночи-то напролет и подле него. Опасно? Ну да, кто же спорит. Можете доносить на меня теперь.

– Да говорят же вам, что не станем, – возмутился Питер.

Филлис же, пропустив мимо ушей все, что сказал сигнальщик, кроме его самых первых слов, как ни в чем не бывало проговорила:

– Вы попросили нас рассказать что-то такое, чего вы не знаете? Так вот я сейчас вам и расскажу. Там, в туннеле, находится мальчик в красной фуфайке, и у него нога сломана.

– А зачем его понесло в этот проклятый туннель? – нахмурился сигнальщик.

– Вы, пожалуйста, не сердитесь, – ласковым голосом продолжала Филлис. – Мы не сделали ничего плохого. Только пришли и вас разбудили, и это было совершенно правильно.

Тут Питер, перехватив нить разговора, быстро растолковал сигнальщику, каким образом мальчик оказался в туннеле.

– Ну уж не знаю, чем вам смогу помочь, – внимательно его выслушав, произнес тот. – Мне это место оставить нельзя.

– Но вы, наверное, можете нам посоветовать, как найти кого-то такого, кому не надо сейчас сидеть в будке, – Филлис по-прежнему говорила с ним терпеливо и ласково.

– Вон там ферма Бригдена. Видите, дым средь деревьев идет, – указал рукой на окно сигнальщик, лицо которого снова стало каким-то брюзгливым и недружелюбным.

– Ну, тогда до свидания, – первым направился к двери Питер.

– Нет, погодите минутку, – окликнул сигнальщик и, засунув руки в карман, вытащил горсть монет. Множество пенни, несколько шиллингов, шестипенсовиков и полкроны. Выхватив из горсти два шиллинга, он протянул их детям. – Вот, я вам это даю, чтоб вы про сегодняшнее держали язык за зубами.

На миг повисла тяжелая пауза.

– Ну и гадкий же вы человек, – с отвращением бросила Филлис.

Питер, шагнув к сигнальщику, ударил его по руке. Монетки, звеня, покатились по полу.

– Если что-то и может заставить меня донести на вас, то именно это, – гневно проговорил он. – Пошли отсюда скорее, Фил, – с пылающими щеками позвал он сестру.

Филлис замешкалась подле сигнальщика, который стоял, по-прежнему протянув к ним руку, и, взяв его за нее, сказала:

– Питер вот рассердился, а я вас прощаю. Вы не в себе, иначе бы никогда такого не сделали. Я знаю, что недостаток сна сводит людей с ума. Мне это мама однажды сказала. Надеюсь, ваш маленький сынишка скоро поправится и…

– Идем, Фил, – раздался настойчивый призыв Питера.

– Даю вам самую торжественную клятву, что мы никому ничего не расскажем. Давайте же поцелуемся и будем друзьями, – сказала она сигнальщику, наслаждаясь собственным благородством, которое побуждало ее положить конец ссоре, хотя не она была в ней виновата.

Сигнальщик, склонившись к ней, поцеловал ее в щеку.

– У меня точно сейчас с головой никуда, сестренка, – виновато проговорил он. – Ну, беги теперь домой к маме. А обижать я вас не хотел.

И Фил, с легким сердцем покинув душную сигнальную будку, последовала за братом к ферме.

Когда люди с фермы, несущие накрытый попонами кусок плетня длиной в человеческий рост, прошествовали под предводительством Питера по туннелю, Бобби была обнаружена крепко спящей. Джим тоже спал, ибо, как объяснил впоследствии доктор Форрест, его измучила боль.

– Где он живет? – осведомился управляющий фермой.

– В Нортумберленде, – успела и это выяснить она у Джима.

– Я учусь в Мейбриджской школе, – вмешался Джим. – Наверное, мне нужно туда возвратиться.

– Мне кажется, тебе сперва нужен доктор, – сказал управляющий.

– Ой, да несите его прямо к нам, – приняла решение Бобби. – Если идти по дороге, получится очень близко. Я уверена, мама сказала бы, что мы именно так и должны поступить.

– А вашей маме понравится, что вы принесли домой незнакомца со сломанной ногой? – не слишком был сам уверен в таком управляющий.

– Ну, она ведь сама привела к нам домой несчастного русского. Поэтому наверняка и сейчас согласится, – обосновала свою позицию Бобби.

– Конечно, тебе лучше знать свою маму, – сказал управляющий, – но я бы вот не решился такого к себе домой принести, прежде чем у хозяйки спросил, хотя меня, в общем-то, самого там хозяином называют.

– Ты действительно так уверена, что твоя мама не будет против? – прошептал ей Джим.

– Совершенно, – кивнула она.

– Значит, несем его в Дом-с-тремя-трубами? – все же счел своим долгом уточнить еще раз управляющий.

– Конечно, – ответил на сей раз Питер.

– Тогда мой парнишка пока смотается на велосипеде к доктору, – возникла идея у управляющего. – Скажет, чтобы он прямо к вам и шел. Ну, ребята, – повернулся он к своим людям. – Поднимаем его так спокойненько, плавненько. Раз, два, взяли!

Мама была совершенно поглощена сочинением истории про герцогиню, злодея, который замыслил коварный план, тайный ход и пропавшее завещание. Она до того вдохновенно и быстро писала, что ручка, выскользнув у нее из пальцев, свалилась на пол. Именно в этот момент распахнулась дверь, и, обернувшись, мама увидела Бобби – без шляпки и раскрасневшуюся от бега.

– О, мама! – вскричала она. – Спускайся! Мы нашли «гончую» в красной фуфайке в туннеле. Он сломал ногу, и они несут его к нам домой!

– Вообще-то им лучше бы отнести его к ветеринару, – нахмурилась мама. – Мне не по средствам держать здесь хромую собаку.

– На самом-то деле он не хромая собака, а мальчик, – тяжело дыша и смеясь, внесла ясность дочь.

– В таком случае его следует отнести домой к его маме.

– Его мама умерла, – сообщила Бобби. – А папа находится в Нортумберленде. О, ведь ты будешь к нему добра? Я сказала ему, что совершенно уверена, что тебе захочется, чтобы мы принесли его к нам домой. Ты же всегда стараешься всем помочь.

Мама улыбнулась и тяжело вздохнула. Замечательно, когда ваши дети уверены в вашей полной готовности открыть и дом, и сердце каждому, кто нуждается в помощи. Только вот их поступки, согласно этому утверждению, не всегда покажутся вам своевременными и уместными.

– Ну, – еще раз вздохнула она. – Постараемся сделать, что можем.

Увидев же Джима, до белизны бледного и с губами пугающе синего цвета, мама сказала:

– Вы совершенно правильно принесли его к нам. Сейчас мы, Джим, тебя поудобней устроим в кровати, а скоро к тебе придет доктор.

И взгляд ее был исполнен такой доброты, что Джим почувствовал, как на него, подобно второму дыханию у бегуна, накатывается теплая волна второй смелости.

– Мне опять будет больно, да? – ровным голосом спросил он. – Я не хочу быть трусом, и вы, пожалуйста, не подумайте, что я трус, если я снова потеряю сознание. У меня это правда выходит совсем не нарочно. И мне ужасно неловко, что я доставляю вам столько хлопот.

– Вот уж можешь не волноваться, – заверила его мама. – Неужели ты думаешь, я не вижу, как тебе сейчас трудно, бедняга.

И она поцеловала его с такой нежностью, будто это был Питер.

– Мы рады, что ты у нас, правда, Бобби? – повернулась она к старшей дочери.

– Да, – ответила та, и по тому, какое у мамы было сейчас лицо, окончательно убедилась, насколько была права, когда приняла решение, что «гончего» в красной фуфайке надо нести к ним домой.

Глава тринадцатая. Дедушка «гончей»

Маме в тот день так и не удалось вернуться к сочинению своей истории, потому что сперва «гончего» в красной фуфайке, которого дети принесли в Дом-с-тремя-трубами, надо было уложить в постель, а затем появился доктор, и его помощь сопровождалась для пациента крайне болезненными ощущениями. Мама весь этот трудный период прошла вместе с Джимом, стараясь по мере сил отвлечь его от страданий, хотя, как отметила миссис Вайни, «вы здесь, дорогая, хоть наизнанку вывернитесь, а боль-то – она свою песню громче вашей споет».

Дети, решительно выдворенные доктором с места событий, сидели внизу, прислушиваясь из гостиной, как наверху ходят по спальне его ботинки. А потом оттуда раздался стон.

– Это просто кошмар, – поежилась Бобби. – Как же мне хочется, чтобы доктор Форрест справился поскорее. Бедный, несчастный Джим.

– Да уж, конечно, ужасно, – согласился с ней Питер. – Но в то же время очень интересно. Я бы вообще запретил докторам указывать, кто может остаться с больным, а кто нет, когда они с ним что-то делают. Тогда мы вот прямо сейчас увидали бы, как вправляют ногу и накладывают на нее гипс. Наверное, кости вовсю хрустят.

– Заткнись! – хором выкрикнули сестры.

– Ах, какие мы нежные, – фыркнул он. – Чего же тогда всю дорогу, пока шли домой, твердили, что собираетесь стать медсестрами, если при вас даже нельзя завести разговор о хрустящих костях. Вот, например, на полях сражений вам бы пришлось не только услышать, как я говорю об этом. Вы там бы услышали такой хруст собственными ушами. И многое бы еще увидели собственными глазами. И вам бы пришлось погружать свои руки по локоть в свернувшуюся кровь раненых и…

– Прекрати! – побелела Бобби. – Разве не видишь? Мне плохо от всех этих ужасов!

– Мне тоже, – поддакнула Филлис, хотя у нее-то лицо оставалось вполне румяным.

– Трусы, – бросил высокомерно Питер.

– Только мы почему-то с Филлис не испугались тогда смывать тебе кровь с ноги, – напомнила Бобби.

– Ну вот, – ухмыльнулся Питер. – Тогда вам тем более будет полезно, если я каждый день стану с вами по полчаса проводить беседу о сломанных костях и человеческих внутренностях, чтобы вы к ним привыкали.

Наверху передвинули стул.

– Слышите? – воздел к потолку указательный палец брат. – Это кость хрустит.

– Я хочу, чтобы ты перестал, – сердито проговорила Филлис. – Бобби это не нравится.

– Нет, вы лучше послушайте, что в таких случаях происходит, – с многообещающим видом продолжил Питер.

Вам, наверное, удивительно, почему он стал вдруг так мерзко себя вести. Полагаю, все объясняется тем, что он весь тот день был очень смелым, отзывчивым и благородным. Теперь же, когда напряжение спало, ему вдруг понадобилось хоть ненадолго повести себя по-другому. Называется это реакцией. Каждый из нас временами такое испытывает. Когда обстоятельства вынуждают нас оставаться хорошими дольше обычного, мы вдруг потом принимаемся делать и говорить что-то странное.

– Вот я сейчас расскажу вам, как они делают, – все сильней расходился Питер. – Сначала следует привязать пациента к кровати, чтобы он не брыкался. Это бы помешало работе доктора. Потом кто-нибудь держит больному голову, а кто-нибудь его сломанную ногу, и они тянут, пока кости не совпадут. И, конечно же, раздается хруст. А после ему накладывают шину.

– Не надо! – закрыла ладонями уши Филлис.

Но Бобби вдруг с неожиданным спокойствием предложила:

– А давайте я буду доктором, Филлис медсестрой, а ты пациентом, который сломал себе кость. До твоих ног ведь легче всего добраться. Ты нижние юбки не носишь.

– Тогда я сейчас принесу веревку и шины, – захватила идея Питера.

Веревки от ящиков, приехавших из их прежнего дома, сложили в большом деревянном коробе, который был убран в подвал. Питер принес оттуда большой перепутанный ком и доски для шин. Филлис встретила его возвращение довольным хихиканьем.

– Ну что ж, начнем, – сказал он и с горестным стоном вытянулся на кушетке.

– Вой потише, пожалуйста, – осадила его Бобби, старательно накладывая ряды веревок вокруг кушетки и его тела. – Теперь натягивай, Фил, – велела она сестре.

– Не надо так туго, – взмолился Питер. – Иначе вы мне действительно ногу сломаете.

Бобби сосредоточенно продолжала работать, все надежнее притягивая его к ложу.

– Достаточно, – осадил ее Питер. – Я и так уже совершенно не могу двигаться.

– Ты в этом уверен? – странным каким-то тоном спросила Бобби.

– Абсолютно уверен, – подтвердил он. – Давай-ка теперь уточним, как будем играть, кровь должна течь или нет?

– Ты лично можешь играть как хочешь, – скрестила со строгим видом на груди руки Бобби. – А мы с Фил отсюда уходим. И не станем тебя развязывать до тех пор, пока ты не пообещаешь прекратить свои гадкие разговоры о крови и ранах. Пошли, Фил.

– Звери! – принялся извиваться в веревках Питер. – Никогда ничего вам не пообещаю! А сейчас просто стану орать, пока мама не спустится.

– Ори на здоровье, – пожала плечами Бобби. – Заодно и расскажешь ей, почему мы тебя привязали. И мы совершенно не звери. Просто мы тебя попросили, а ты не остановился. Пошли, Фил, а он пусть полежит.

– Да это даже не твоя собственная идея, – подал голос с кушетки связанный Питер. – Украла из «Сталки и компании» Киплинга. Они там со старшеклассниками то же самое делали.

Сестры, не отвечая, с достоинством удалились, но, выходя из двери, едва не налетели на доктора Форреста, который с крайне довольным видом потирал руки и приговаривал:

– Ну, эта работа сделана. Прекрасный чистенький перелом. Не сомневаюсь, с ним будет полный порядок. И молодой человек-то какой отважный… Это как же прикажете понимать? – воззрился он на опутанного веревками Питера. – Затеяли игру в пленников?

Брови у доктора поднялись от недоумения. У него в голове не укладывалось, что Бобби могла предаваться веселой игре, в то время как наверху человек страдал от невыносимой боли.

– Совсем и не в пленников, а в сломанные кости, – пояснила Бобби. – Питер пациент, а я доктор.

Настоящий доктор нахмурился:

– В таком случае, должен заметить, что в свете событий, которые развивались сейчас наверху, это весьма бессердечно. Неужели у вас так мало воображения и чуткости? Не представляете, каково было бедному парню? На лбу капли пота. Он себе губы все искусал, чтобы не кричать. Каждое мое прикосновение отзывалось в нем болью и…

– В таком случае именно вас и нужно было связать, – заявила Филлис. – Вы такой же плохой…

– Замолчи! – прикрикнула на нее Бобби. – Вы, конечно, нас извините, но мы совершенно не бессердечные.

– Они нет, а я, наверное, да, – мрачно проговорил Питер. – И нечего тут благородничать, Бобби. Не выношу, когда ты меня выгораживаешь. И не позволю. Все случилось из-за того, что я говорил им о крови и ранах. И не желал прекращать. Это такая была для них подготовка, чтобы они потом стали настоящими сестрами милосердия. Им не хотелось слушать, но я все равно говорил.

– И? – смотрел на него внимательно доктор Форрест.

– И я предложил им поиграть в костоправов. Но это так, не всерьез. Мне казалось, что Бобби не согласится. Просто хотел ее подразнить, – продолжал Питер. – А она согласилась, и пришлось мне участвовать. Вот они и связали меня. Только это не их идея. Они ее сперли из такой книжки – «Сталки». Но все равно получилось ужасно стыдно.

Ухитрившись каким-то образом перевернуться со спины на живот, он уткнул лицо в деревянную спинку кушетки.

– Я думала, это никто не увидит, – чувствовала себя виноватой и Бобби, хоть Питер ее ни словом не упрекнул. – Мы не предполагали, что вы войдете. А слушать про кровь и раны я действительно не могу. Мне просто плохо от этого делается. Только связали-то мы его просто в шутку. Давай я тебя развяжу, Питер.

– Да хоть вообще никогда не развязывайте, мне наплевать, – сказал он. – Но твоих представлений о шутках я не разделяю.

– Я бы на вашем месте покончил с этим связываньем до того, как сюда войдет ваша мама, – посоветовал доктор. – Совершенно не надо сейчас ее лишний раз беспокоить.

– Учти, я тебе не давал никаких обещаний больше не говорить про раны, – сварливо отметил Питер, когда сестры стали его развязывать.

– Я очень теперь жалею, что так поступила, Пит, – склонилась к его лицу Бобби, борясь с непокорным узлом под кушеткой. – Но если бы ты только знал, как мне стало нехорошо от твоих разговоров.

– Тебе бы еще неплохо узнать, как мне стало нехорошо от тебя, – резко сбросив с себя веревку, поднялся на ноги брат.

– Я вообще-то сюда заглянул спросить, не сходит ли кто-то из вас со мной ко мне в кабинет, – снова вмешался в их дружескую беседу доктор. – Вашей маме понадобятся для ухода за Джимом кое-какие средства, а своего человека, который вам мог бы их принести, я сегодня отпустил. Питер, проводишь меня?

Не удостоив сестер ни словом, ни взглядом, Питер оставил гостиную. Они вместе с доктором сквозь калитку покинули поле, на котором стоял их дом, и двинулись по дороге.

– Разрешите мне понести вашу сумку? – вызвался Питер. – О-о, какая тяжелая, – изумился он, едва доктор вручил ему свой саквояж. – Что у вас там такое?

– Скальпели, ланцеты и еще разные инструменты, которыми я приношу людям боль, – усмехнулся тот. – И еще бутылка с эфиром. Мне пришлось ему дать эфир, чтобы он смог вынести эту жуткую боль.

Питер выслушал его молча.

– А теперь расскажи, каким образом вам удалось его обнаружить? – поинтересовался доктор.

И сперва Питер рассказывал доктору про туннель, а потом доктор начал рассказывать Питеру о разных отважных спасениях, и это были потрясающе героические истории из жизни мужественных людей. Впрочем, Питер давно уже знал, что разговаривать с доктором Форрестом всегда интересно.

А когда они наконец вошли в кабинет, Питер не упустил шанса все как следует там разглядеть. Большие весы, на которых взвешивали пациентов, настольные весы для лекарств, микроскоп, мерные стаканчики и еще множество прочих врачебных приспособлений. Собрав то, что требовалось для лечения Джима, доктор сказал:

– Я все же считаю нужным поговорить с тобой.

«Ну, поехали», – пронеслось в голове у Питера, который, в общем-то, удивлялся, что доктор так долго молчал по поводу его поведения в гостиной.

– Я прибегну, если так можно выразиться, к научным сравнениям из мира природы, – продолжил доктор.

– Да, – принялся Питер ковырять пальцем окаменевшего моллюска, которого доктор Форрест использовал в качестве пресс-папье.

– Видишь ли, мальчики и девочки – это как бы маленькие мужчины и женщины, и мы, мужчины, гораздо крепче и выносливее, чем они, – веско проговорил доктор, и Питеру крайне польстили слова «мы, мужчины», на что, по-видимому, и рассчитывал его собеседник. – Да, мы гораздо сильнее, поэтому можем спокойно перенести многое из того, от чего им становится больно. Вот ты ведь знаешь, что девочек бить нельзя.

– Ясное дело, нельзя, – даже в мыслях не допускал Питер такую возможность.

– Даже если они твои собственные сестры, – счел своим долгом уточнить доктор. – Это из-за того, что девочки – существа гораздо более хрупкие и слабые, чем мы. Они созданы таковыми, иначе это было бы плохо для младенцев. Вот почему все животные-папы столь нежно относятся к животным-мамам и, знаешь ли, никогда с ними не дерутся.

– Знаю, – с большим интересом все это выслушав, подтвердил Питер. – Вот, например, два самца-кролика могут до посинения драться между собой хоть весь день, если вы им, конечно, позволите, но никогда не тронут самку.

– О том и речь, – очень понравилось доктору Форресту, что его речь доходит до собеседника. – Даже дикие и опасные звери, вроде львов и слонов, очень нежно относятся к своим женским особям. И мы, люди, должны поступать точно так же.

– Понятно, – кивнул Питер.

– И сердца у них тоже гораздо нежнее наших, – углублялся все больше в проблему доктор. – То, на что мы порой и внимания даже не обратим, может их потрясти и расстроить. Поэтому нам и руки нельзя распускать, и в словах мы должны соблюдать осторожность. Но в то же время женщины могут, когда понадобится, проявить большую отвагу. Вот, например, ваша Бобби. Представляешь себе, каково ей пришлось, когда она в темном туннеле сидела с Джимом и ждала, пока подоспеет помощь. Не странно ли? Чем чувствительнее и мягче женщина, тем лучше она проявляет себя в критических ситуациях, совершая порой почти невозможное. Я знаю таких отважных и мужественных особ. И одна из них – твоя мама, – завершил свое наставление доктор.

– Понятно, – заверил его снова Питер.

– Ну, раз так, тогда все, – с чувством выполненного долга проговорил доктор Форрест. – А позволил я себе это тебе сказать, потому что все мы сперва от кого-нибудь что-нибудь узнаем, а потом уже знаем сами. Надеюсь, тебе действительно теперь ясно, что я имел в виду?

– Да, – коротко подтвердил Питер. – И мне очень жаль. Вот.

– Ну, конечно же, тебе жаль. Нам всегда становится очень жаль, после того как мы осознаем свои ошибки. Людям необходимо знать неопровержимые научные факты, – остался очень доволен воздействием своего подхода доктор. – Ну, а теперь до свидания.

Они от души пожали друг другу руки, и Питер вернулся домой, где был встречен исполненными подозрительности взглядами обеих сестер.

– Мир, – объявил им немедленно он, опуская на стол корзину с медикаментами. – У нас с доктором Форрестом состоялась содержательная научная беседа. Пересказывать ее в подробностях я вам не стану, потому что это бесполезно. Вы все равно ничего не поймете. А суть ее заключалась в том, что вы, девочки, очень несчастные, бедные, нежные, слабые и трусливые существа, вроде женских кроликов, и нам, мужчинам, приходится, хочешь не хочешь, с этим мириться. Короче, он мне объяснил, что вы – женские звери. Мне самому отнести это к маме, – ткнул он пальцем в корзину, – или вы это сделаете?

– А я зато знаю, кто такие мальчики! – выкрикнула с пылающими ушами Филлис. – Они самые противные, грубые…

– Они очень храбрые, – перебила Бобби. – Иногда.

– Ты намекаешь, конечно, на этого, наверху, – поджал губы Питер. – Ну же, Фил, продолжай, – повернулся он к младшей сестре. – Что ты сейчас мне ни скажешь, я все равно собираюсь стерпеть, ведь ты несчастная, слабая, пугливая, нежная…

– А вот сейчас мы посмотрим, что ты там стерпишь, когда я вцеплюсь тебе в волосы! – кинулась к нему Филлис.

– Он ведь сказал нам: мир, – оттаскивая ее назад, напомнила Бобби. – Как ты не понимаешь, – добавила она, когда Питер, схватив корзину, пошел ее относить. – На самом деле ему очень стыдно, но он никогда не признается. Давай-ка мы лучше первые у него попросим прощения.

– Ну да, мы поступим как правильно-правильно, а он говорит, что мы нежные и пугливые женские звери, – дрожала в ее объятиях от праведного негодования Филлис.

– Вот мы и покажем ему, что совсем не пугливые и не боимся быть правильными-правильными, – ответила Бобби. – Тогда он как раз и поймет: мы не больше животные, чем он сам.

И, когда он вернулся, все еще дуясь, Бобби сказала:

– Мы просим прощения, что связали тебя.

– Ни минуты не сомневался, что все этим кончится, – величественно бросил он.

Девочкам нелегко было это стерпеть, но…

– Надеюсь, теперь все по-честному? – просто спросила у него Бобби.

– Вообще-то я первый предложил мир, – еще хорохорился Питер.

– Ну вот и пусть будет мир, – не поддалась на подначку Бобби. – Пошли, Фил. Пора накрывать стол к чаю. А ты, Питер, можешь расстелить скатерть.

– Слушай, – спросила Филлис, после того как мир был действительно восстановлен и они втроем мыли на кухне чашки, – неужели действительно доктор Форрест сказал, что мы женские звери?

– Да, – подтвердил брат. – Но, по-моему, он при этом имел в виду, что мужчины – дикие животные.

– Какой-то он странный, – пожала плечами Филлис и разбила чашку.

– Можно войти? – Питер, остановившись в дверях кабинета, увидел сидящую за столом маму, а перед ней – две ярко горящие свечи. Их пламя на фоне чистого серо-голубого неба, на котором уже появилось несколько звезд, казалось оранжево-фиолетовым.

– Да, дорогой, входи, – рассеянно отозвалась она, продолжая писать. – Что-то случилось?

Положив ручку, она принялась складывать исписанный лист бумаги.

– Это письмо для дедушки Джима. Он, оказывается, живет неподалеку от нас.

– Ты нам уже говорила это за чаем, – напомнил Питер. – А я вот что хочу у тебя попросить. Может, не будем пока торопиться с письмом ему? Нельзя ли нам лучше оставить Джима? Подержим его у себя, пока он не поправится. А потом это будет для его дедушки большой сюрприз.

– Да уж, действительно. Куда больше, – рассмешили его слова маму.

– Ты понимаешь, – выждал, пока она успокоилась, Питер. – Девочки – это, конечно, неплохо и все такое. Ничего против них не имею. Но мне иногда очень хочется поговорить и с кем-то таким же, как я.

– Да, понимаю, – сказала мама. – Тебе скучновато. Но пока, к сожалению, я ничем не могу тебе в этом помочь. А вот на будущий год, возможно, смогу тебя в школу отправить. Тебе бы хотелось?

– Ну, я по другим ребятам вообще-то скучаю, – признался он. – Эх, если бы Джим мог остаться, после того как нога у него пройдет, мы бы славно могли проводить с ним время.

– Не сомневаюсь, – хмыкнула мама. – Вполне возможно, что он и остался бы, только, видишь ли, мы не богаты, и я не могу обеспечить его всем, чем нужно. А ведь ему еще и сиделка потребуется.

– А ты не могла бы его сама выхаживать, мама? У тебя это так хорошо получается, – с надеждой проговорил сын.

– Твоя похвала меня очень трогает, Пит, но я не могу и его выхаживать, и работать. В этом-то вся проблема.

– И ты написала письмо его дедушке?

– И дедушке, и директору его школы, – уточнила мама. – Мы уже телеграфировали им обоим, но надо ведь сообщить и подробности. Они ведь сейчас ужасно тревожатся.

– Послушай! – вдруг осенило Питера. – А почему бы, собственно, его дедушке не заплатить за сиделку? Вот ведь отличный же выход из положения. Старикан-то небось в деньгах купается. Дедушки в книжках всегда бывают богатые.

– Но этот-то не из книжки, – спустила его с небес на землю мама. – Так что, возможно, он и не слишком купается.

– Ух, как же было бы здорово, если бы все мы сейчас жили в книжке, а ты ее бы писала, – мечтательно начал он. – И все время бы сочиняла для нас что-нибудь интересное и хорошее. Например, у Джима сразу срослась бы нога, и мы бы с ним уже завтра бегали. А папа очень скоро вернулся бы домой и…

– Тебе очень не хватает папы? – спросила мама, как показалось Питеру, довольно холодным тоном.

– Ужасно, – выдохнул Питер и замолчал.

Мама, вложив оба письма в конверты, стала подписывать адреса.

– Понимаешь, – очень медленно проговорил он. – Ведь это не просто только из-за того, что он папа. Но когда его с нами нет, в доме-то остается только один мужчина, короче, я. Вот почему мне так хочется, чтобы Джим пожил с нами. Вот тебе разве бы не хотелось написать книгу со всеми нами, в которой папа как можно скорее вернется?

Мама вдруг крепко обняла его за плечи и на какое-то время словно застыла в таком положении, не произнося ни слова.

– А тебе бы понравилось думать, что все мы сейчас находимся в книге, которую сочиняет Бог? – наконец сказала она. – Возьмись я сама сочинять ее, наверняка бы наделала кучу ошибок. Ведь только одному Богу ведома правильная развязка, которая станет для нас наилучшей.

– Ты в это действительно веришь, мама? – тихо спросил ее Питер.

– Да, – так же тихо отозвалась она. – Я в это верю… – Она на мгновение умолкла. – Почти всегда, кроме тех моментов, когда мне становится очень грустно и я вообще уже не могу во что-нибудь верить. Но даже тогда я не забываю об истине и все равно стараюсь надеяться, что она существует. Ты даже представить не можешь, Питер, до какой степени я стараюсь. А теперь отнеси-ка письма на почту, и давай перестанем грустить. Отвага – вот главное из достоинств. А Джим, полагаю, у нас еще две-три недели пробудет.

Оставшуюся часть вечера Питер вел себя до того по-ангельски, что Бобби всерьез встревожилась, не заболел ли он, и облегченно вздохнула только наутро, заметив, как брат с довольной улыбкой приплетает волосы спящей Филлис к спинке стула.

Вскоре после того, как семейство позавтракало, раздался стук в дверь, заставший детей за чисткой бронзовых подсвечников, которую они затеяли в честь пребывания Джима.

– Это, наверное, доктор, – сказала мама. – Я отворю ему, а вы не вздумайте показываться в таком чумазом виде из кухни. – И она плотно закрыла к ним дверь.

Но это был не доктор. Шаги, которые устремились наверх, и голос оказались совсем другими. Шаги дети вообще не узнали, голос же всем троим показался знакомым.

Стало тихо. Шаги и голос вниз не спускались.

– Кто же это? – то и дело спрашивали друг у друга Питер, Бобби и Филлис.

– Может, на доктора Форреста напали разбойники, а потом, решив, что он мертв, его бросили? – выдвинул версию Питер. – Он выжил и телеграфировал тому самому человеку, который сейчас у нас, чтобы он его подменил. Миссис Вайни ведь говорила, что у него есть один такой местный человек, который берет на себя его работу, когда он уезжает на отдых. Правда ведь, миссис Вайни?

– Так и есть, дорогой, – отозвалась она из задней половины кухни.

– Я думаю, с ним случился припадок и медицина была бессильна. А этот человек пришел сообщить маме скорбную весть, – загробным голосом проговорила Филлис.

– Глупости, – энергично возразил ей Питер. – С какой стати тогда бы маме вести его в комнату Джима? Слышите? – указал он наверх. – Там дверь открылась. Сейчас они спускаются. Сделаем щелочку в нашей двери.

Чуть приоткрыв ее, он поймал на себе осуждающий взгляд Бобби и тут же принялся возражать на ее невысказанный упрек:

– Это совсем не подслушивание. Потому что никто не разводит секретов на лестнице. Да и не может у мамы секретов быть с человеком доктора Форреста, а нам ведь ясно, что это именно он.

– Бобби! – послышался голос мамы.

Они отворили дверь. Она смотрела на них, перегнувшись через перила лестницы.

– Приехал дедушка Джима. Вымойте руки и лица и выходите. Он хочет с вами увидеться.

– Вот, – сказал Питер. – А мы с вами даже такого не предположили. Миссис Вайни, дайте нам поскорее горячей воды, а то мы все черные, как ваша шляпка.

Все трое и впрямь сейчас были ужасно грязные, потому что средство, которым чистят бронзовые подсвечники, отнюдь не делает чище того, кто занялся этим делом.

Они еще были в процессе мытья, когда шаги и голос, спустившись вниз, переместились в гостиную. И так как вытереть совсем насухо отмытые лица и руки – дело чересчур долгое, а посмотреть на дедушку Джима им не терпелось, они поспешили на встречу с ним, хоть и достаточно чистые, но в весьма недосушенном виде.

Мама сидела на деревянной скамейке, встроенной в подоконник. А в кресле, которое так любил папа, когда они еще жили на прежнем месте, расположился…

ИХ СОБСТВЕННЫЙ СТАРЫЙ ДЖЕНТЛЬМЕН!

– Ну ничего себе! – вырвалось у Питера еще прежде, чем ему пришло в голову поздороваться, ибо, как он объяснил это позже, его потрясение в тот момент было столь велико, что все правила вежливости просто забылись, не говоря уж о своевременном их применении.

– Это наш собственный старый джентльмен, – вытаращилась на гостя Филлис.

– О-о, это вы, – ошарашенно протянула Бобби.

Затем они все-таки вспомнили, что у них есть манеры, и нестройным хором воскликнули:

– Здравствуйте!

– Это дедушка Джима, мистер… – назвала мама фамилию старого джентльмена.

– Потрясающе, – выдохнул Питер. – Прямо как в книге. Правда, мама?

– Да, очень похоже, – улыбнулась она. – Впрочем, в жизни порой происходят не менее удивительные события, чем в романах.

– Я очень рада, что это вы, – объявила Филлис. – В мире полно ведь других старых джентльменов, и дедушкой Джима мог оказаться любой, кто угодно.

– Послушайте, – насторожился вдруг Питер. – Вы случайно от нас увезти его не собираетесь?

– Не сейчас, – ответил ему старый джентльмен. – Ваша мама любезно ему позволила здесь остаться. Я предлагал ей прислать сиделку, но она вызвалась выхаживать его сама.

– А как же ее истории? – полюбопытствовал Питер, прежде чем кто-то успел ему помешать. – Без них нам и Джиму нечего будет есть.

– Да все в порядке, – поторопилась вмешаться мама.

– Насколько я понял, вы доверяете своим детям? – с одобрением поглядел на нее старый джентльмен. – И не стараетесь их оградить от насущных проблем?

– Именно так, – подтвердила она.

– Тогда я тоже позволю себе ввести их в курс нашего с вами маленького контракта, – улыбнулся он. – Ваша мама согласилась на время оставить свою работу и стать заведующей моим госпиталем.

– Ой, – растерялась Филлис. – Значит, нам всем придется теперь уехать из этого дома, и от железной дороги, и от всего-всего…

– Нет, нет, дорогая, – немедленно возразила мама.

– Наш госпиталь носит название «Госпиталь-с-тремя-трубами», – подхватил старый джентльмен. – Единственным и, очень надеюсь, первым и последним его пациентом будет мой невезучий внук Джим, а в состав персонала войдут кроме вашей мамы горничная и кухарка.

– А потом мама сможет опять заняться своей работой? – полюбопытствовал Питер.

– Там будет видно, – с загадочным видом проговорил старый джентльмен, покосившись на Бобби. – Возможно, за это время случится что-то настолько хорошее, что у нее отпадет нужда.

– Но я люблю писать, – сказала мама.

– Догадываюсь, – кивнул старый джентльмен. – И отнюдь не намерен вам в этом препятствовать. Но, как вы совершенно верно недавно заметили, не только в книгах, но и в реальной жизни случаются иногда замечательные события, правда? Можно сказать, что именно их ожидание нами и движет большую часть нам отпущенных лет. Вы мне позволите еще раз нанести вам визит и навестить внука?

– Ну конечно, – ответила мама. – Вы даже не представляете, как я рада, что вы позволили мне его выходить. Он такой милый мальчик.

– Он ночью все время звал: «Мама! Мама!», а я проснулась и слышала, – сообщила Филлис.

– И он, конечно, имел в виду не меня, – шепнула мама детей старому джентльмену. – Поэтому я и хочу, чтобы он остался у нас.

Гость поднялся из кресла.

– Я просто безмерно доволен, мама, что ты согласилась оставить Джима у нас, – обозначил свою позицию Питер.

– Заботьтесь о маме, мои дорогие, – проникновенно проговорил старый джентльмен. – Она из тех редких женщин, что на вес золота.

– И это правда, – прозвучала, как эхо, реплика Филлис.

– Да хранит вас Бог, – взял маму за руки старый джентльмен. – И Он вас будет хранить, я уверен. Но где моя шляпа? Ах, вот она, – уже увидал он. – Бобби, ты не проводишь меня до калитки?

И возле калитки он, словно замешкавшись, ей сказал:

– Я получил от тебя письмо. С твоей стороны замечательно, что ты мне его послала, но в данном случае в этом не было никакой нужды. Я прочитал о деле вашего папы, когда о нем писали в газетах, и оно сразу вызвало у меня большие сомнения. А познакомившись с вами и выяснив, кто вы такие, я принялся наводить справки. Удалось мне пока не очень-то много, однако надежда есть, моя милая.

– Ой! – у Бобби перехватило дыхание.

– Да, да, – покивал старый джентльмен. – Осмелюсь даже сказать, большая надежда. Но все-таки подержи, пожалуйста, это еще какое-то время в секрете. Очень не хочется огорчать твою маму напрасными ожиданиями.

– Но ведь они не напрасные, – широко распахнув глаза, смотрела на него Бобби. – Я знала, что вам удастся, поэтому написала вам. Они не напрасные, правда?

– Естественно, нет, – отвечал ей он. – Будь по-другому, я бы вообще не стал тебе ничего говорить. Но повторяю: надежда есть.

– И вы не думаете, что наш папа такое мог сделать? – по-прежнему не мигая смотрела на него Бобби.

– Милая, я совершенно уверен, что он такого не делал, – уверенно произнес старый джентльмен.

И пусть никто не мог сказать пока Бобби наверняка, оправдается ли их со старым джентльменом надежда, но она была такой яркой и наполнила сердце Бобби столь теплым светом, что лицо ее еще много дней спустя озарялось им, как японский фонарик, внутри которого зажжена свеча.

Глава четырнадцатая. Все когда-то кончается

Жизнь в Доме-с-тремя-трубами уже никогда не текла по-прежнему с того дня, как там побывал старый джентльмен. Дети, конечно, знали теперь его имя, однако для них он по-прежнему оставался старым джентльменом. Да и для вас пускай им остается. Ведь к нему ничего не прибавится, если я объявлю, что его зовут Дженкинсом или Снупсом, хоть его и зовут совсем по-другому. Кроме того, мне кажется, я имею право хоть на один секрет. И это действительно будет единственный мой секрет, потому что все остальное я рассказала вам, ничего не тая, естественно, кроме того, что намерена рассказать еще в этой вот главе, которая здесь последняя. Разумеется, я ограничусь лишь главным, ибо, начни я здесь говорить обо всем-всем-всем, книга эта вовек не кончится, что, по-моему, будет крайне досадно.

Ну, значит, жизнь в Доме-с-тремя-трубами уже не текла по-прежнему. Кухарка и горничная, которых прислал старый джентльмен, оказались очень хорошими (и в данном случае я совершенно безоговорочно сообщаю: кухарку звали Клара, а горничную Этелуин). Они почти сразу же объявили маме, что миссис Вайни им только мешает и вечно все путает, поэтому она стала теперь появляться только два раза в неделю для стирки и глажки. Также кухарке и горничной было, по их словам, непривычно работать, когда им кто-то мешает, и это значило, что детям больше не надо накрывать стол к чаю, мыть посуду и подметать в комнатах.

И хотя они вечно прикидывались и друг перед другом, и перед окружающими, будто работа по дому им ненавистна, ее отсутствие оставило бы в их жизни весьма ощутимые пустоты, если бы мама мигом их не заполнила совершенно иными обязанностями. Теперь, когда ей не нужно было писать и отвлекаться на хозяйство, у нее появилось время на ежедневные уроки с ними, и они оказались вынуждены заняться учебой. А, как известно, сколь бы приятный человек вам ни преподавал, учеба она и есть учеба, как в Англии, так и в любой другой стране этого мира. И даже самые интересные уроки не в состоянии вас увлечь до такой же степени, как чистка картошки или разведение огня.

Впрочем, у мамы теперь появилось время не только на вдалбливание им школьных премудростей, но и на игры с ними, и даже на сочинение смешных стихов, а ведь на все это у нее совершенно недоставало сил с той самой поры, как они переехали в Дом-с-тремя-трубами.

Урокам сопутствовало совершенно загадочное явление. Каждому из троих детей казалось, что будет куда интереснее заниматься не тем предметом, который ему поручили. Страдая над упражнениями по латинской грамматике, Питер мечтал поучить, как Бобби, историю. Бобби же предпочла бы ей арифметику. А Филлис, конечно же, полагала, что самый из всех интересный предмет – латынь.

И вот однажды каждый из них обнаружил на своем месте за столом по маленькому стишку. И я, конечно же, вам позволю сейчас их прочесть, чтобы вам стало ясно: их мама весьма хорошо понимала чувства, которые у детей возникают в связи с учебой. И сумела выразить эти чувства точно теми словами, которыми бы они сами их выразили. Редкий, скажу я вам, дар среди взрослых. Ведь большая часть их совершенно не помнит своих ощущений в детские годы.

Питер

Казалось мне, латынь – ерунда,

Но каверз в ней не счесть.

Долблю спряженья – вот возня!

И выучу ль, Бог весть.

Ах, чем долбить язык такой,

Учить бы мне милей

Про даты жизни и дела

Различных королей.

Бобби

Ужасней нет запоминать,

Кто правил и зачем,

И королей всю эту рать —

Кто воевал и с кем?

В какое время и когда?

Ох, сколько всяких дат!

Мне арифметика тогда

Милее во сто крат.

Филлис

Много фруктов покупаю

На своей доске.

Их слагаю, умножаю

И делю в тоске.

Вдребезги доску б угробив,

За латынь взялась.

Арифметикой бы Бобби

Пусть бы занялась.

После такого уроки, естественно, становились куда веселее. Ибо в процессе учебы совсем не вредно узнать, что учитель вполне понимает, сколь много досадных трудностей таит для вас этот процесс, и не называет вас глупыми, если вы что-то не сразу смогли запомнить.

У Джима становилось с ногой все лучше и лучше, и дети с большим удовольствием проводили теперь с ним время, жадно впитывая его рассказы про школу и жизнь соучеников. Среди них был один по фамилии Парр, который решительно не вызывал у Джима симпатии. И еще один по фамилии Уигсби-младший, пользовавшийся у него большим уважением. И еще в его школе учились три брата по фамилии Пейли, и младший из них, Пейли-третий, страшно любил подраться.

Питер историями из школьной жизни Джима попросту упивался. Впрочем, и мама, как оказалось, слушала их с большим интересом, иначе бы не вручила однажды ему стихотворение, посвященное Парру. В него самым естественным и замечательным образом вписались имена Уигсби-младшего, и Пейли-третьего, и причины, в силу которых Парр заслужил столь плохое о себе мнение Джима, и даже реплика Уигсби-младшего. Джима это повергло в полный восторг. Ему в жизни еще никто не писал стихов, и он читал их и перечитывал множество раз, а когда выучил наизусть, отослал Уигсби-младшему, которому они тоже весьма понравились. Возможно, и вы присоединитесь к числу их поклонников. Вот они:

Новый мальчик

В пять часов Парр вместо чаю

Просит хлеб и молоко.

Он – пай-мальчик, это знают

Одноклассники его.

Сына нет для мамы лучше, —

Лапочкой его зовет.

До сих пор собственноручно

Ему волосы стрижет.

Папа Парр совсем не робок,

Он медведя завалил.

Вот с кем Парр живет бок о бок —

Это нам он говорил.

Был бы на отца похожим,

А не просто трепачом,

Нацепляющим галоши,

Лишь провеяло дождем!

И в крикете у воротцев

Парр не встанет наш, хоть плачь.

Вдруг, мол, кто-то ненароком

В физию залепит мяч?

Он цветочков и кореньев

Все названья изучил,

Прея в душных помещеньях,

Кучу книг он поглотил.

Говорит, его французский

Похвалил бы сам Рембо,

Но столкнуться с Пейли-третьим

Ему все-таки слабо.

И участвовать в футболе

Он боится, как огня.

Говорит: «Вы там до боли

Запинаете меня».

Убирать свою берлогу —

Тоже дело не его.

Этот важный недотрога

В школе ведь не для того:

«Чтоб наукой заниматься,

А не шваброй пол тереть».

Стали мы над ним смеяться,

А он принялся реветь.

Уигсби-младший не согласен:

«Слишком строги к нему вы,

Не настолько он ужасен,

Новички все таковы».

Но когда был я когда-то

В этой школе новичком,

Не казался ведь ребятам

Столь надутым дураком.

Питеру, Бобби и Филлис стихи эти тоже очень понравились. Но они-то привыкли к стихам своей мамы, а Джим просто не понимал, как мог у нее получиться абсолютно похожим на самого себя и говорить теми же самыми словами, которыми действительно говорит. С первого до последнего слова.

Зато Питер под руководством Джима научился играть в шахматы, шашки и домино, с каждым днем узнавал от него все больше для себя нового и вообще замечательно проводил с ним время.

По мере того как с ногой у него становилось все лучше и лучше, дети все явственнее ощущали потребность изобрести какое-нибудь новое развлечение, и не просто игру, а что-то действительно необычное и захватывающее. Но это оказалось невероятно трудно.

– Бесполезно, – сдался наконец Питер, после того как все трое почувствовали, что мозги у них распухли и перегрелись. – Если мы уж не можем придумать ничего стоящего, значит, не можем, и дело с концом. В таких случаях остается лишь ждать, пока что-то такое возникнет само.

– Ну да, иногда бывает. Ты вроде бы ничего не делаешь, а оно и случилось, – с таким видом отреагировала на его слова Филлис, словно по большей части мир не погиб еще от тоски и скуки только благодаря ее личному вкладу.

– И мне бы хотелось, чтобы это… ну, то, что случится, было чудесным, – с мечтательным видом проговорила Бобби.

И чудесное случилось. Ровно через четыре дня после того, как Бобби его пожелала. Мне очень хотелось бы вам сказать, что это случилось три дня спустя, как положено в сказках. Но я вам рассказываю не сказку, а значит, и не имею права грешить против истины.

Последнее время Питер, Бобби и Филлис совсем перестали быть детьми железной дороги, и с каждым днем у них крепло по этому поводу неприятное ощущение, которое Филлис в конце концов облекла в такие слова:

– Интересно, железная дорога по нас не скучает? Мы ведь ее совсем навещать перестали.

– И это нехорошо и неблагодарно, – сказала Бобби. – Мы ведь ее так любили, когда нам больше играть было не с кем.

– А вот Перкс нас совсем не забыл, – были по этому поводу угрызения совести и у Питера. – Постоянно заходит справиться о здоровье Джима. Кстати, я выяснил у него, что сынишке сигнальщика уже лучше.

– Да я совершенно не про людей говорю, а про саму нашу любимую железную дорогу, – уточнила Филлис.

– Мне больше всего не нравится, что мы перестали приветствовать поезд в девять пятнадцать, с которым передаем свою любовь папе, – подхватила Бобби, и это как раз случилось в тот самый четвертый день.

– Ну и давайте снова пойдем, – была совершенно готова Филлис.

И они пошли. И у всех троих было такое чувство, будто они уже очень давно не проделывали этот путь. Потому что последние изменения в доме, произошедшие с появлением Джима, горничной и кухарки и с тем, что мама больше не проводила дни напролет в своем кабинете, отодвинули очень недавнее прошлое далеко назад, и детям теперь казалось, что чуть ли не целый век минул с их самого первого утра в Доме-с-тремя-трубами, когда они поднялись очень рано, прожгли дно у чайника, ели на завтрак яблочный пирог и впервые увидели железную дорогу.

Уже наступил сентябрь. Трава на склоне, который спускался к железной дороге, стала сухой и ломкой и поблескивала под солнечными лучами, будто торчащие из земли обрезки новенькой медной проволоки. Колокольчики трепетали нежной голубизной на тонких, но крепких стеблях. Лиловые диски цыганских роз широко раскрылись, приветствуя ясное утро. А берег пруда на полпути к железной дороге сиял золотыми звездами зверобоя. Бобби в пути собрала огромный букет цветов, с удовольствием представляя себе, как замечательно они будут выглядеть на фоне зелено-розового покрывала из чесучи, укутывавшего поврежденную ногу Джима.

– Пошевеливайтесь, – подгонял сестер Питер. – Иначе пропустим поезд в девять пятнадцать.

– Я не могу торопиться больше, чем и так уже тороплюсь, – пропыхтела Филлис. – Вот гадство. Опять у меня шнурок развязался.

– Когда ты будешь выходить замуж, у тебя развяжется шнурок по пути к алтарю, твой жених о него споткнется и расквасит себе о каменные узоры нос, – предрек с мрачным видом Питер. – И тогда ты не сможешь выйти за него в таком виде, а значит, придется остаться тебе старой девой.

– Ни за что! – отрезала Филлис. – Лучше уж выйти даже за человека с расквашенным носом, чем вообще остаться одной.

– Но если у жениха разбит нос, это все равно плохо, – живо вообразила себе ситуацию Бобби. – Он ведь даже не сможет понюхать цветы на свадьбе. Кошмар!

– Плевать нам на его нос со свадебными цветами! – проорал Питер. – Вы что, не слышите? Поезд подходит! Бежим!

Им все-таки удалось успеть. И они вновь махали платками, не слишком задумываясь, чистые ли они у них или грязные, поезду в девять пятнадцать.

– Передай привет нашему папе! – прокричала Бобби.

И Питер с сестрой подхватили:

– Передай привет нашему папе!

И старый джентльмен помахал им в ответ газетой из своего купе первого класса. Впрочем, они и привыкли, что он всегда энергично и радостно машет им. Удивительно было другое: в других окнах тоже вдруг появились платки, газеты и просто руки, которыми пассажиры им бурно махали. Поезд с шумом и грохотом пронесся мимо, и камешки насыпи танцевали, подпрыгивая, под его колесами. Дети недоуменно уставились друг на друга.

– Видали? – выдохнул Питер.

– Вот это да, – не знала что и подумать Бобби.

– Да-а, – в совершеннейшем замешательстве протянула Филлис.

– Что это значит, в конце-то концов? – обратился скорей к самому себе, а не к сестрам Питер.

– Я просто не знаю, – откликнулась Бобби. – Может, наш старый джентльмен попросил пассажиров со своей станции, чтобы они нам тоже махали?

И, как ни странно это покажется, она оказалась права. Старый джентльмен, который пользовался большой известностью и уважением на своей станции, явившись туда в тот день, остановился у двери, где занимает позицию служащий, вооруженный замечательно интересным приспособлением для компостирования билетов, и каждому пассажиру, входившему в эту дверь, сообщал что-то тихим голосом, после чего они согласно кивали с совершенно разными, впрочем, выражениями на лицах, одни из которых были проникнуты уважением, любопытством и изумлением, другие – сомнением, а третьи – весьма неохотным согласием. Пройдя на платформу, каждый из них разворачивал купленную газету и что-то внимательно в ней читал, а когда они все сели в подошедший поезд, то передали слова старого джентльмена тем, кто в нем уже ехал, и те тоже смотрели в собственные газеты, удивлялись и, в большинстве своем, радовались. Когда же поезд подъехал к забору, на котором стояли дети, вся обращенная к ним его сторона словно бы ожила и замельтешила белым, как кинохроника, запечатлевшая коронацию нового короля, и детям казалось, что это ожил сам поезд, отвечая на давнюю их любовь.

– Совершенно необычайностно! – воскликнул Питер.

– Совершенно чайностно, – эхом отозвалась Филлис.

А Бобби спросила:

– Вам разве не показалось, что старый джентльмен нам сегодня махал как-то совсем по-другому, чем раньше?

– Нет, – откликнулись брат и сестра.

– А мне показалось, – осталась она при своем убеждении. – По-моему, он своей газетой что-то пытался нам объяснить.

– Что объяснить? – охватило Питера вполне естественное любопытство.

– Сама не знаю, – пожала плечами Бобби. – Но у меня очень странное чувство, будто вот-вот должно что-то произойти.

– Вот и произойдет. С чулком Филлис. Он сейчас свалится, – объявил Питер.

И он был совершенно прав. Она столь активно махала поезду в девять пятнадцать, что подвязка оборвалась, и чулок съехал гармошкой к ботинку. В результате они, кое-как подвязав его при помощи самого свежего носового платка, поспешили домой.

Уроки в тот день показались Бобби гораздо труднее обычного, и она опозорилась при решении простенькой задачи, где нужно было распределить сорок восемь фунтов мяса и тридцать шесть фунтов хлеба между ста сорока четырьмя голодными детьми. Когда она не смогла с этим справиться, мама обеспокоенно на нее посмотрела.

– Ты хорошо себя чувствуешь, милая?

– Не знаю, – привела ее в замешательство Бобби. – Мне не понятно, как я себя чувствую. И не то чтобы мне сегодня лень заниматься. Но, мама, ты отпустишь меня сегодня с уроков? Мне кажется, я хочу побыть одна.

– Конечно же, отпущу, – ответила мама. – Но…

В этот момент Бобби уронила грифельную доску, которая безнадежно испортилась, треснув прямо по зеленой отметине, на которой было так удобно рисовать орнамент. Но она даже не остановилась, чтобы ее поднять, и выбежала из комнаты. Мама нагнала ее в прихожей, где она шарила среди плащей и зонтиков в поисках шляпки для сада.

– Что случилось, моя дорогая?

– Не знаю, – чуть задыхаясь, проговорила Бобби. – Вот я и хочу побыть одна и подумать, действительно ли у меня голова стала совершенно глупой, а внутри просто все перекручено.

– Может, тебе лучше лечь? – кинула на нее вопрошающий взгляд мама.

– Нет, я считаю, что мне станет лучше в саду, – ответила Бобби.

Но она не смогла остаться и там, потому что шток-розы, и астры, и все другие поздние осенние цветы тоже, похоже, замерли в ожидании. И сам этот теплый ясный сентябрьский день явно чего-то ждал. А Бобби уже не могла просто так вот сидеть и ждать.

– Пойду-ка на станцию, – сказала она себе, – и поговорю с Перксом. Надо узнать у него про сынишку сигнальщика.

И она быстро пошла вниз по косогору. Первой, кого Бобби встретила по пути на станцию, была старая дама с почты, которая обняла ее, поцеловала и воскликнула:

– Благослови тебя Бог, милочка! Ну, беги же, не буду задерживать!

И мальчишка-посыльный из магазина тканей, который обычно при встрече с детьми вел себя столь презрительно и высокомерно, что, казалось, готов к совершенно недружеским выпадам, увидев ее сегодня, коснулся в приветствии козырька своей кепки и произнес совершенно немыслимые в его устах слова:

– Доброе утро, мисс. Я уверен…

И кузнец, шагающий по дороге с развернутой газетой в руках, повел себя необычно. Вообще-то он относился к числу натур неулыбчивых и угрюмых, а тут вдруг при виде Бобби еще издали замахал газетой, когда же с ней поравнялся и она пожелала ему доброго утра, расплывшись в улыбке, сказал:

– И вам тоже, конечно, доброго утра, мисси. И еще множества других следующих. Желаю вам радости. Вот как.

– Ой, – сказала сама себе Бобби, когда он уже прошел мимо, – что-то все-таки скоро случится. Все так странно со мной ведут себя. Ну, как будто я их во сне вижу.

Начальник станции весьма энергично ее поприветствовал, не только пожав, но и покачав ей руку, словно это была рукоять водяного насоса, и произнес с каким-то очень многозначительным видом:

– Поезд в одиннадцать пятьдесят четыре немного опаздывает, мисс. Много лишнего багажа приходится загружать. Как-никак самый разгар отпускного времени.

С этим он быстренько удалился в свое внутреннее святилище, куда даже Бобби не решалась за ним последовать.

Перкса нигде видно не было, и ее общество на пустой платформе теперь разделяла лишь станционная кошка черепаховой масти. Обычно она питала склонность к уединению, но сегодня направилась прямиком к ней и, выгибая спину и хвост, принялась с громким мурлыканьем тереться о ее ноги в коричневых чулках.

– Боже мой, – наклонилась ее погладить Бобби. – Как же сегодня ко мне все добры! Даже ты, киска.

Перкса не было видно, пока не раздался сигнал о прибытии поезда в одиннадцать пятьдесят четыре. Когда же носильщик наконец вышел, в руках у него, как и у большинства встреченных Бобби в тот день, белела газета.

– Привет, – обратился он к ней. – Вот и ты. Ну, если это тот самый поезд, выходит, не опоздала. Благослови тебя Бог, моя дорогая. Я все видел в газете и никогда еще не бывал так рад с той самой поры, как меня уродили. – Какое-то время он молча смотрел ей в глаза. – Нет, но я должен, мисс. И чур без обид в такой день, как сегодня. – И, наклонившись к ее лицу, он быстро поцеловал ее сперва в одну, а потом в другую щеку. – Я вас не оскорбил? Не слишком много себе дозволил? – тут же смешался он. – Но в такой день… Вы знаете…

– Ну что вы, – поторопилась заверить его она. – Конечно же, вы не слишком много себе позволили. Мы же вас любим, как будто вы нам родной дядя. Вот только что вы имели в виду, когда сказали про такой день?

– Такой, как сегодня, – ответил он. – Разве я вам не сказал, что увидел в газете?

– Что именно вы увидели? – решила наконец выяснить Бобби, но поезд в одиннадцать пятьдесят четыре уже возник в поле зрения начальника станции, и он начал смотреть повсюду, где должен был находиться в такие моменты Перкс, но он там почему-то не обнаруживался.

Бобби опять осталась одна, станционная кошка дружелюбными золотыми глазами следила за ней из-под лавки.

Вы, конечно, уже догадались, что вскоре произойдет, Бобби же совершенно терялась в догадках. Все это утро она была так взволнована, что могла жить одними лишь ощущениями, какими вдруг доверху наполняется наше сердце, когда мы оказываемся во власти мечтаний. Мне трудно наверняка вам сказать, что подсказывало ей сердце. Может статься, оно ей нашептывало о том самом, что и должно было произойти, но разум ее вообще ничего не ждал, ибо был в тот момент совершенно опустошен и измотан, подобно усталому путнику, который за долгой дорогой давно пропустил привычное время обеда.

Из поезда в одиннадцать пятьдесят четыре на платформу вышли лишь три пассажира. Первым был житель деревни, нагруженный двумя плетеными коробами вроде больших корзин, сквозь прутья которых встревоженно просовывало головы множество цыплят. Второй оказалась кузина жены бакалейщика, миссис Пекетт, бережно несшая две обернутые в коричневую бумагу посылки. А третьим…

– Ой, папа! Мой папа! – Этот восторженный крик пронзил пространство вокзала и сердце каждого, кто находился в поезде, и люди, высунувшись из окон, увидели высокого бледного мужчину с поджатыми добела губами и девочку. Она как раз в этот момент повисла у него на шее, и он крепко обнял ее.

– Я знала: сегодня случится что-то чудесное, – говорила она, когда они уже шли по дороге, ведущей их к дому, – но я не думала, что до того чудесное. Ой, мой папа, мой папа!

– Ты хочешь сказать, что мама не получила мое письмо? – удивился он.

– Сегодня утром никаких писем не было, – подтвердила Бобби. – Ой, папа, неужели это действительно ты?

Рука, за которую ей всегда было так приятно его держать, чуть сжалась, словно бы в подтверждение, что он ей сейчас не снится.

– Знаешь, Бобби, ты лучше сперва одна зайди в дом. Скажешь маме: того, кто действительно это сделал, поймали, и теперь всем известно, что я ни в чем не виноват.

– Я всегда знала, что это так! – воскликнула Бобби. – И мама! И наш старый джентльмен – тоже!

– Да, – кивнул папа. – Это его заслуга. А мама мне написала, что ты тоже в курсе и все это время была ей большой поддержкой. Милая, умная моя девочка.

Они постояли немного и устремились к дому.

Спрятавшись, чтобы им не мешать, я пристально наблюдаю, как они скорым шагом пересекают поле и Бобби заходит в дом, стараясь изо всех сил не выдать глазами того, для чего ей прежде еще потребуются слова. Тихие, ласковые и доходчивые слова, которыми она скажет маме, что с горем, страданиями и разлукой покончено и папа вернулся.

Я наблюдаю за папой, который остался в саду. Он бродит там в ожидании по дорожкам, и каждый из поздних осенних цветов представляется ему чудом, после того как он все эти месяцы, всю весну и лето, видел лишь плиты из камня, да гравий, да чахлую траву, которая чудом смогла пробиться меж ними. Но как ни прекрасны цветы, он то и дело поглядывает на дом, а после вообще покидает сад и останавливается возле ближайшей двери. Это задняя дверь, и над задним двором вовсю кружат ласточки. Те самые, для которых дети лепили из глины гнезда. Но сейчас они приготовились улетать от холодных ветров и грядущих заморозков в края, где всегда стоит лето.

Наконец дверь дома распахивается, и я слышу, как Бобби зовет:

– Папа, входи же скорей! Входи!

Он входит, и дверь затворяется. Я полагаю, нам с вами не нужно ее открывать и идти за ними. Мы там сейчас совсем не нужны, и лучше всего поскорей тихонечко удалиться, и уже в конце поля, остановившись среди отливающих медью новенькой проволоки травинок, и колокольчиков, и цыганских роз, и золотистого зверобоя, кинуть через плечо еще один взгляд на дом, в котором больше теперь никого не ждут.

Примечания

1

В Англии левостороннее движение. – Примеч. перев.

2

В латинском написании ее имя выглядит так: Phillys. – Примеч. перев.

Content

Эдит Несбит
Дети железной дороги

Глава первая. Самое начало

Глава вторая. Угольная шахта Питера

Глава третья. Старый джентльмен

Глава четвертая. Паровозный заяц

Глава пятая. Всем заключенным и узникам

Глава шестая. Спасители поезда

Глава седьмая. За доблесть

Глава восьмая. Пожарные-любители

Глава девятая. Гордость Перкса

Глава десятая. Ужасная тайна

Глава одиннадцатая. «Гончая» в красной фуфайке

Глава двенадцатая. Что принесла домой Бобби

Глава тринадцатая. Дедушка «гончей»

Глава четырнадцатая. Все когда-то кончается

Примечания