Бен Кейн

Ганнибал. Бог войны

© Кононов М.В., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Посвящается Камилле и Юэну,

товарищам по Нортумберленду

в мрачное время.

Более чем через десять лет

вы по-прежнему друзья.

Этим достаточно сказано.

Пролог

Апулия, Южная Италия, лето 216 г. до н. э.

После ошеломительной победы почти над сотней тысяч римлян Ганнибал дал своим солдатам отдохнуть ночь, день и еще одну ночь. «И это неплохо», – думал Ганнон, разглядывая лица других собравшихся командиров, пятидесяти с лишним человек. Здесь были карфагеняне, нумидийцы, иберийцы и галлы. Они уже смыли кровь с лиц и рук и могли бы немного поспать. Все до одного выглядели разбитыми, изнеможенными и обессиленными.

Ганнон, худой черноволосый молодой человек, чувствовал себя таким же. А как могло быть иначе? Битва при Каннах продолжалась целый день под палящим летним солнцем. Даже когда стало ясно, что римляне разбиты, избиение продолжалось, потому что легионеры были окружены. Безжалостная бойня закончилась, только когда стемнело и карфагенские солдаты с головы до ног покрылись запекшейся кровью, а их кони стали бурыми от основания шеи до самых копыт. Выжженного солнцем поля, каким оно было на рассвете, больше не осталось – все это изрытое пространство покрывала кровь.

Страдания выживших были не только физическими. Более пятидесяти тысяч римлян лежали мертвые в двадцати стадиях отсюда, но и восемь тысяч солдат Ганнибала тоже больше не увидят рассвета. В этот день погиб отец Ганнона Малх. Юноша сдерживал поднимавшуюся в нем скорбь. И большинство тех, кто рядом, тоже переживали утрату любимых людей; а если и нет, то видели смерть близких друзей и товарищей. И все же они сражались не зря. Рим получил сокрушительный удар, каких не получал раньше никогда. Его войско потеряло более двух третей своего состава, убит один из консулов наряду с многими сотнями представителей правящего класса. Потрясающее известие уже внушило трепет жителям городов и сел по всей Италии. Несмотря на все трудности, Ганнибал разбил величайшее войско, какое когда-либо собирала Римская республика. Что он будет делать теперь? С тех пор как полководец призвал их сюда, на площадку перед своим шатром, этот вопрос был у всех на устах. Ганнон поймал взгляд своего старшего брата Бостара.

– Как думаешь, что он скажет? – прошептал брат.

– Можешь сам угадать не хуже меня.

– Будем надеяться, он велит нам идти на Рим, – вмешался Сафон, старший из трех братьев. – Я хочу сжечь этот проклятый город дотла.

Несмотря на то что Сафон раздражал его, Ганнон мечтал о том же. Если у ворот появится войско, только что сокрушившее римские полчища, неужели римляне не сдадутся?

– Но прежде всего нужно перенести лагерь подальше от поля боя, – сказал Сафон, наморщив нос. – Меня тошнит от смрада.

Собеседник состроил гримасу, соглашаясь. Летний зной только усилит неотвязный запах разлагающейся плоти. Тем не менее Бостар презрительно фыркнул.

– У Ганнибала есть о чем подумать, кроме ваших ноздрей!

– Это всего лишь шутка – нечто тебе недоступное, – проворчал Сафон.

Ганнон сердито посмотрел на обоих.

– Хватит! Вот он.

Скутарии в черных плащах, служившие телохранителями полководца, встали по стойке «смирно», и через мгновение из шатра на раннее утреннее солнце вышел Ганнибал. Усталые командиры издали приветственный крик. Ганнон завопил изо всех сил, как и его братья. Перед ними находился человек, за которым стоило идти. Этот человек привел свое войско за тысячи стадий от Иберии, через Галлию, сюда, в Италию, чтобы осыпать Рим унижениями.

Полководец оделся как для битвы. Поверх пурпурной туники на нем был отполированный бронзовый панцирь, многослойные холщовые птериги защищали его плечи и пах, а голову покрывал простой греческий шлем. У него не было щита, но в ножнах лежала фальката. Ганнибал тоже выглядел усталым, но радость на его широком бородатом лице, когда он принял приветствие своих военачальников, казалась искренней. Уцелевший глаз сверкнул, и, расставив ноги, полководец поднял руки. Мгновенно наступила тишина.

– Уже привык? – спросил Ганнибал.

– К чему, командир? – переспросил Сафон с нехорошей ухмылкой.

Послышался громкий смех, и полководец с улыбкой наклонил голову.

– Думаю, ты знаешь, к чему, сын Малха.

– Начинаю, командир, – ответил тот.

Одобрительный шепот, довольные переглядывания. И перед сражением, подумал Ганнон, никто не сомневался в тактическом мастерстве Ганнибала, но теперь способности этого человека казались божественными. Его пятидесятитысячное войско встретилось с вдвое превосходящими силами римлян – и не просто победило, а полностью их разгромило.

– Каждый раз, когда забываю, – добавил Сафон, – запах напоминает мне, сколько врагов мы перебили.

Снова смех.

– Не бойтесь, скоро лагерь перенесем, – сказал Ганнибал.

Он помолчал, и веселье улеглось.

– Куда, командир? На Марсово поле у стен Рима? – выкрикнул Ганнон.

Ему стало приятно, что многие командиры одобрительно закивали, в том числе Магарбал, командующий конницей Ганнибала.

– Я знаю, что вам хочется этого больше всего, – ответил полководец, – но мой план другой. До Рима около двух с половиной тысяч стадий. Люди устали. Нам не хватит зерна на поход, не говоря уж о пропитании для осады. Стены Рима высоки, а у нас нет осадных машин. Пока мы будем строить их там – на пустой желудок, – с тыла будут угрожать другие легионы Республики. Когда они подойдут, придется отступить, иначе мы окажемся зажаты между ними и городским гарнизоном.

Слова Ганнибала падали, как свинцовый град, и энтузиазм Ганнона увял перед уверенностью полководца. То же уныние виднелось на лицах вокруг и слышалось в перешептываньях рядом.

– До такого может не дойти, командир, – подал голос Магарбал. – Мы разбили их при Требии, на Тразименском озере и здесь, при Каннах. Они уже потеряли сто тысяч солдат. Одним лишь богам известно, сколько погибло всадников и сенаторов, но они составляют изрядную часть от общего числа. Мы можем свободно ходить по их земле, сжигая и грабя дома. Если мы пойдем на Рим, они запросят мира – я знаю!

– Клянусь, ты прав! – поддержал Сафон.

Снова одобрительный шепот.

Слова Магарбала вызвали воодушевление, но Ганнон помнил, как его друг-римлянин Квинт, когда тому было всего шестнадцать, в одиночку встретился с тремя вооруженными бандитами. Это был самый упрямый и мужественный человек из всех, кого Ганнон когда-либо встречал. И такие качества не редки среди римлян. Во время позавчерашней битвы многие легионеры продолжали сражаться, даже когда уже стало ясно, что надеяться не на что.

Ганнибал в раздумье потер пальцем губы.

– Вы уверены? – наконец проговорил он, посмотрев сначала на Магарбала, а потом на старшего брата Ганнона.

– Да, командир. После такой трепки, какую мы устроили позавчера, кто может продолжить сражаться? Никто! – заявил Сафон.

– Он верно говорит, – сказал один из командиров.

– Да, – поддакнул другой.

«Если б Квинт был жив, он бы не сдался до последнего вздоха, – мрачно подумал Ганнон. – Сопротивлялся бы до смерти, но не сдался б».

Ганнибал уперся горящим глазом в Сафона.

– Магарбал знает всю историю нашей первой войны с Республикой, но знаешь ли ее ты?

– Конечно, командир. Я вырос на рассказах отца о ней.

– Рассказывал ли он тебе о том, что случилось, когда римский флот потопили, а их богатства истощились?

Сафон покраснел, вспоминая.

– Да, командир.

Ганнон тоже помнил эту историю.

– После таких неодолимых бед всякий нормальный народ признал бы поражение. Но римская знать распродала свою собственность, чтобы собрать деньги на строительство новых кораблей, и война продолжилась, потому что упрямые ублюдки не хотели признать свое поражение. И все мы знаем, чем кончился тот конфликт.

Злобный ропот, упоминания о репарациях и потерянных территориях…

– Однако римляне никогда не терпели такого разгрома, как здесь, командир, – возразил Сафон.

– Верно, – признал Ганнибал. – И поэтому я надеюсь и ожидаю, что они запросят мира. С этой мыслью, Карфалон, – обратился он к одному из командиров конницы, – завтра ты возглавишь посольство в Рим и сообщишь сенату наши условия.

«Может сработать», – подумал Ганнон и спросил:

– Какие условия, командир?

– Рим признает честь и власть Карфагена. Вернет нам Сицилию, Сардинию и Корсику и признает наше господство в морях к западу от этих островов. Если Республика не примет наших условий, тогда, боги свидетели, столько смертей и разрушений обрушится на его граждан, что здешняя битва покажется маленькой стычкой. Вот так. А неримское население, перешедшее на нашу сторону, будет жить под нашей защитой.

Магарбал покачал головой, но многие командиры обменялись довольными взглядами.

– Требования достаточно разумны, – сказал Бостар. – Рим, конечно, примет их?

Уже довольно долгое время они отпускали захваченных в плен неримлян, но раньше Ганнон не мог в полной степени оценить намерений Ганнибала.

– Ты хочешь развалить Республику, командир?

– Хочу. Это не займет много времени, поскольку такие народы, как самниты, оски и бруттии были завоеваны или же не по своей воле попали под влияние Рима. Я хочу, чтобы они ухватились за свободу обеими руками. В союзе с Карфагеном они будут свободны сами определять свое будущее. Мало кто из вас знает, но главы нескольких городов – например, Капуи – уже пытались начать переговоры о разрыве с Римом.

Командиры были довольны услышанным.

Сафон выглядел разочарованным, но Ганнон этого не заметил. Он всегда жаждал разгрома Рима, однако у него была и другая причина желать окончания войны. В голове у молодого человека вспыхнул образ Аврелии, сестры Квинта. Если война закончится, он сможет попытаться разыскать ее. Жгучая надежда разгорелась у Ганнона в сердце. «Пусть Рим падет, – молился он. – Пусть настанет мир».

– А не лучше ли, командир, проявить больше агрессивности? Почему бы не послать вперед меня с конницей? – нетерпеливо предложил Магарбал. – Эти псы узнают о нашем приближении, когда мы уже будем на месте. Я доставлю твое послание с тысячей всадников за спиной. Ты же с остальным войском можешь следовать за нами. Если римляне к тому времени не согласятся на наши условия, ваше появление может заставить их передумать.

– Я согласен, командир, – сказал Сафон. – Нам следует пойти на Рим.

– Следует? – Ганнибал несколько мгновений рассматривал его, потом сжал губы.

Тот сначала встретил его взгляд, но не смог выдержать. Полководец посмотрел на Магарбала, и лицо его смягчилось.

– Я решил. Мои условия доставит в Рим Карфалон со своими людьми. Войскам нужен отдых, в том числе и твоим конникам. Я собираюсь дать им отдых.

– Поистине, боги не дают всего одному человеку, – хмуро сказал Магарбал. – Ты умеешь побеждать, Ганнибал, но не способен воспользоваться своей победой.

Часть первая

Глава I

Через два с половиной года Апулия, поздняя зима

Стояло свежее утро. Легкий прохладный ветерок дул с востока, где в сотне стадий простиралось море. Худшая часть зимы миновала, и Ганнон радовался этому. В предыдущие несколько месяцев не так уж часто было действительно холодно, но он тосковал по теплу Карфагена, своей родины. Солнышко пригревало, вызывая приятные мысли, что скоро снова все расцветет.

Как обычно, он нашел Муттумбаала среди ливийцев своей фаланги. Если его заместитель не спал, то был со своими солдатами. Они составляли весь его мир, у него не было ни жены, ни семьи, и он посвящал всего себя заботе о воинах. Никто не звал Мутта полным громоздким именем, разве что, может быть, родная мать, с усмешкой подумал молодой человек. Для всех этот суровый мужчина был просто Мутт. Он был очень хорошим командиром и во множестве случаев заменял Ганнона. И не раз спасал ему жизнь.

Мутт муштровал солдат на поле за периметром лагеря. Такой обычай не переставал забавлять Ганнона. Солдаты – одни из самых опытных и закаленных ветеранов Ганнибала – знали свое дело досконально. Профессиональные воины, они прошли от Карфагена до Иберии, оттуда в Галлию и через Альпы в Италию. Никто уже не мог вспомнить, в скольких сражениях они участвовали – и побеждали. Но Мутт все равно проводил регулярную строевую подготовку.

– Позволь им засидеться на заднице, командир, и они заржавеют, – сказал он Ганнону, когда тот спросил его как-то об этих занятиях.

И через какое-то время пришлось признать, что заместитель был прав. Осознание его правоты пришло к Ганнону после того, как юноша оценил условия, в каких все они жили после Канн. Продолжались случайные столкновения, но в основном тянулась рутина в лагере. Да, бывали марши, чтобы защитить прокарфагенские города и сёла от угрожавших им римских войск, но благодаря грозной славе карфагенян римские легионы отступали без боя. Обширные области Южной Италии были теперь на их стороне, значит, вооруженные столкновения стали случаться реже. К несчастью, война еще не была выиграна. «Какое там», – с горечью думал Ганнон. Множество союзников Рима сохранили ему верность, даже когда их территории оказались в окружении дружественных Карфагену народов.

Капуя вошла в союз с Ганнибалом, но соседние города – нет. Ганнону представилась сестра Квинта Аврелия, какой он видел ее в последний раз близ Капуи, и его сердце сжалось. С тех пор не было никакой возможности разыскать ее и, вероятно, уже никогда не будет. Он подавил свои чувства. Ну и ладно, потому что любимая все равно уже наверняка забыла его.

Заметив запыленного всадника, гнавшего коня к лагерю, молодой человек ощутил легкое раздражение.

– Кто-то опять просит помощи? – спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно.

Услышав вопрос, Мутт подошел.

– Снова старая история, командир. «Римское войско у наших ворот! Нам нужна помощь. Скорее!»

Ганнон рассмеялся, прежде чем сказать то, чем делился с немногими:

– Иногда кажется, что Канн им было мало. Эх, если бы их легионы напали на нас! Мы бы надрали им задницу.

Заместитель прокашлялся и сплюнул.

– Я не удивлюсь, если у них хватит глупости еще раз атаковать нас, командир.

«Мутт прав», – в раздражении подумал Ганнон. После Канн враги собрали и обучили более десяти новых легионов. Они действовали по всему полуострову «консульскими соединениями» по два легиона – большими силами, но сохранявшими способность к маневру и быстрому передвижению, – сосредотачиваясь для разгрома городов и народов, которые отделились от Республики.

– Канны кое-чему научили их, командир.

– Эти псы что-то замышляют.

Ганнон прекрасно знал, что будет дальше. Если Ганнибал попытается встретить вражеские легионы или преследовать их, они уйдут и скроются в горах, где огромное превосходство карфагенян в коннице утратит свое значение. Не в первый раз молодой человек вспоминал предупреждение Магарбала сразу после Канн. Не совершил ли их полководец ошибку, решив не идти тогда на Рим? Ганнон не был уверен, но не выдавал своих сомнений ни одной душе, кроме Мутта и Бостара. Такие рассуждения вызывали чувство неверности, да и все равно никто не знал правильного ответа на этот вопрос. Все равно невозможно предсказать, как оно могло получиться. Сожаление о прошлом никому не приносило пользы, решил он. Нужно думать о настоящем.

– Нельзя сказать, что наши дела плохи. Ганнибал непобедим. После Канн ни разу никому не показалось иначе.

– Прости, командир.

Мутт заметил что-то неподобающее и, выкрикивая команды, направился к солдатам.

Ганнон вернулся к своим раздумьям. В Иберии ситуация не так хороша, как была раньше. Видя поражения карфагенян, многие племена переметнулись на сторону Рима. К счастью, в Сицилии[1] все иначе. Там у Карфагена новые могущественные сторонники. Гиппократ и Эпикид, два знатных сиракузца, воевавших вместе с Ганнибалом, а потом посланные им на остров устроить беспорядки, недавно взяли под свой контроль великую сиракузскую твердыню. Успешный захват города, в течение пятидесяти лет неизменно поддерживавшего Рим, увеличил вероятность дальнейшей поддержки острова Карфагеном. Ганнон молил богов, чтобы сиракузские и карфагенские войска на острове оказались победоносны. Такой исход принес бы Ганнибалу подкрепления, которые будут тепло приняты.

«Война захватила нас по всей Италии от края до края», – думал карфагенянин. Его правая рука потянулась к шее, пальцы скользнули под одежду, скрывавшую шрам. Он получил его, будучи пленником в Виктумуле, в тысяче стадий к северу. Рану нанес ему римский командир Пера, ублюдок-садист. Несомненно, эту грязную крысу убили при захвате города, но Ганнону хотелось лично увидеть, как тот отправился в подземный мир. Бомилькар, карфагенянин, спасший тогда Ганнону жизнь, потом был зачислен в другую ливийскую фалангу. Он пережил битву на Тразименском озере и при Каннах, и последующую кампанию. Ганнон почувствовал укол вины, что не поддерживает с ним связи, и решил вечером разыскать его. Нужно взять с собою кувшин доброго вина.

Он направился к Мутту. Вместе они провели пару часов, потея, крича на солдат и заставляя их выполнять сложные маневры. Но когда закончили, Ганнон начисто забыл об Аврелии и своих тревогах о ходе кампании.

– Мутт, пойдем со мной сегодня вечером, – сказал он, когда они вели солдат обратно в лагерь.

– Куда, мой командир?

После столь долгой работы вместе почтительное обращение казалось неестественным. Ганнон уже не раз говорил заместителю, чтобы тот обращался к нему менее официально, но все было тщетно.

– Солдаты должны знать, что между тобой и мной есть разница, командир, так же как между мной и ими, – отвечал он.

Мутт был упрям, как мул, и потому пришлось смириться.

– Я хочу разыскать Бомилькара. Того, кто вытащил меня из темницы в Виктумуле, – пояснил он, потому что лицо собеседника ничего не выразило. – Я не видел его несколько месяцев. Хорошо бы выпить с ним несколько чаш вина. Твоя компания меня бы очень устроила. И его тоже.

– Хорошо, командир, это звучит… – Мутт прервался, когда мимо, болтая, проехали на конях несколько нумидийцев, как всегда, без доспехов, в одних туниках без рукавов, – неплохо, – закончил он.

– Прекрасно. – Ганнон хлопнул его по плечу.

Он предвкушал прекрасный вечер. В редких случаях, когда удавалось уговорить заместителя выпить вместе, устраивался настоящий разгул. Впрочем, это не имело значения. В настоящий момент жизнь протекала спокойно. Никого из начальства не обеспокоит, если один день командир фаланги проведет в постели, приходя в себя.

И тут он заметил шагающего к ним Сафона. Настроение Ганнона сразу упало. Никто из начальства, возможно, его и не осудит, но старший брат, занимавший такую же должность, несомненно, не одобрит. С юных лет Сафон любил вести себя как моральный наставник брата.

– Ни слова о сегодняшнем вечере, – прошептал Ганнон.

Мутт хорошо его понял.

– Буду молчать, командир.

Воин приблизился.

– Ого! Какая встреча!

– В самом деле. – Ганнон выдавил улыбку, лишь наполовину фальшивую.

Временами он ладил с Сафоном. Увы, всегда было сложно понять, какая ипостась брата с ним здоровается: хитрый, безжалостный Сафон, который, вероятно, – хотя Ганнон не имел доказательств, – когда-то задумывал утопить его в грязном пруду в Этрурии, или приветливый, внимательный Сафон, который приносил вино и рассказывал, что планирует Ганнибал, как случилось перед сражением у Тразименского озера.

– Муштруешь своих солдат? – Сафон пристроился рядом и пошел в ногу.

– Да.

– А мои отправились за сотню стадий с моим заместителем.

Ганнон услышал испуганный ропот своих солдат, услышавших слова Сафона.

– Какая-то особая причина для этого?

– Они от безделья накачиваются вином, только и делают, что пьют. Пора привести бойцов в форму.

Ганнона одолело озорство, и он ударил брата в живот, не такой плоский, каким он был когда-то.

– Что же ты не пошел с ними?

Мутт фыркнул, но тут же закашлялся, скрывая это.

Сафон раздраженно отпихнул брата.

– Я в прекрасной форме, как и был всегда, наглый щенок!

– Конечно, конечно, – согласился Ганнон и подумал: не стоило вообще говорить. От этого только хуже.

К счастью, брат не стал задираться. Болтая о том о сем, они прошли через широкие ворота в высоких земляных укреплениях. Радуясь, что Сафон не искал его по какой-то своей причине, Ганнон стал успокаиваться и даже задумался, удивившись самому себе, не пригласить ли и брата на вечернюю выпивку, но тут увидел направляющегося к ним Бостара с парой других командиров и струхнул. Каждый раз, когда оба старших брата собирались вместе, возникала опасность, возможность ссоры.

К его удивлению, обе группы оказались миролюбиво настроены. Бостар представил своих товарищей, двух командиров фаланги, которых Ганнон знал смутно, но Сафон приветствовал их, как давно пропавших друзей. Все пятеро начали болтать об обычных вещах – погоде, физическом состоянии солдат, о том, как плох рацион, есть ли надежные сведения о силах римлян, где состоится следующее нападение и тому подобном. Все шло хорошо, пока Сафон не упомянул, как недавно сказал, что его солдаты отправились улучшать свою физическую форму из-за того, что много пьют. Тут Бостар, указав на брюхо мужчины, прокомментировал:

– Кажется, и тут избыток жирка, или мои глаза меня обманывают, брат?

Собеседник вспыхнул, как сухой кустарник.

– Что ты сказал?

Бостар, поджарый, как охотничья собака, пожал плечами.

– У тебя животик. Умеренные упражнения не повредили бы и тебе.

Глаза Сафона наполнились подозрением и стали перебегать с Бостара на Ганнона и обратно.

– Вы двое сговорились у меня за спиной? Вы смеетесь надо мной!

– Нет! – искренне запротестовал Ганнон.

– Мы не сказали друг другу ни слова, – произнес Бостар с легкой ухмылкой, и Ганнон тут же возненавидел его за это. Теперь не время распалять Сафона из-за такой ерунды.

Два других командира уже смотрели на братьев в растерянности – и не очень уважительно.

Конечно же, Сафон привязался к выражению лица, как муха к дерьму:

– Тогда зачем лыбишься, а?

– Мы не сказали друг другу ни слова, клянусь, – сказал Ганнон, обеспокоенный развитием ситуации.

– Правда?

Недоверие на лице Сафона немного смягчилось, но он в ярости повернулся к Бостару:

– Шутки шутишь? Выпендриваешься перед своими друзьями, да?

– Будто ты бы вел себя иначе, если бы я отрастил пузо! – огрызнулся брат.

– Я тебе покажу! – зарычал Сафон и, прежде чем кто-то успел вмешаться – бац! – со всей силы ударил Бостара в подбородок, отчего тот запрокинул голову и упал навзничь. Потом набросился на него, пиная и топча подбитыми гвоздями сандалиями.

– Думаешь, умнее меня, да? – кричал он, брызжа слюной. – Вот тебе!

Ганнон втиснулся между Сафоном и стонущим Бостаром.

– Оставь его!

Сафон будто не слышал и с силой оттолкнул Ганнона. Однако небольшая задержка дала Бостару шанс встать. С яростным ревом он бросился на обидчика и обхватил за пояс. Оба упали в грязь, осыпая друг друга градом ударов. Ганнон в ужасе смотрел на них. Краем глаза он заметил, что два товарища Бостара и Мутт также уставились на дерущихся братьев. Его замешательство продолжалось лишь одно мгновение. Безобразие следовало остановить. Кроме прочего, драка командиров подавала отвратительный пример солдатам.

– Помоги их разнять, – велел он Мутту. – Хватай Бостара, а я возьму Сафона.

Ганнон подскочил и схватил замахнувшегося Сафона за руку, потом сумел захватить снизу вторую руку и заломить ее вверх. Его согнутые в локтях руки теперь крепко держали руку брата, который плевался и ругался, но не мог вырваться. Это не помешало ему еще раз пнуть противника, беспомощно лежавшего на земле, прижатого Муттом. От пинка Бостар вскрикнул, и Сафон усмехнулся:

– Ну, как, понравилось, мразь?

Ганнон оттащил негодующего брата на несколько шагов, и тот закричал от боли:

– Боги, мое плечо!

– Ладно, ладно…

Заломив руку сильнее, парень оттащил его еще на пару шагов. Сафон что-то начал говорить, но Ганнону уже хватило.

– Заткни свою пасть! – Он взглянул поверх Сафона. – Мутт!

– Да, командир?

– Ты держишь Бостара?

– Да, командир.

– Хорошо. Он должен пообещать, что снова не полезет в драку. Тогда можешь его отпустить. Если не пообещает, продолжай прижимать к земле. – Ганнон приблизил губы к уху Сафона. – Нужно кончать дело. Ты меня слышишь?

– Я… – зарычал брат.

– Нет, вот этого не надо! Ты взрослый человек, командир, а не десятилетний мальчишка! – Ответа не последовало, и Ганнон заломил ему руку вверх и назад еще дальше.

Сафон зашипел от боли.

– Понял? – спросил Ганнон.

– Ладно. Хватит, – послышался угрюмый ответ.

– Бостар согласился, – сказал Мутт.

– Отпусти его. – Ганнон отпустил Сафона и позволил ему отойти на шаг, а сам встал между все еще разъяренными братьями.

Первый смотрел на него удивленно, а второй – с тлеющей злобой. Но Ганнон был так рассержен, что ему было все равно, что они думают.

– Вы оба позорите свою должность и положение! Старшие командиры подрались, как пьянчужки, да еще перед простыми солдатами… Ганнибал высек бы вас. У меня твердое намерение сделать это самому. – У них отвисли челюсти, но Ганнон еще не закончил: – Пусть отец погиб, но наверняка смотрит на вас сверху с отвращением, на последних оставшихся в семье. Он бы сказал, что воевать надо с проклятыми римлянами, а не друг с другом. Верно? – Юноша пристально поглядел на обоих.

– Верно, – через мгновение промямлил Бостар.

– А ты, Сафон, что скажешь?

– Да, думаю, верно.

– Тогда веди себя как мужчина, а не как ребенок!

Старший брат вспыхнул, но ничего не ответил.

– Я хочу, чтобы вы поклялись, что ваша ссора закончится здесь и сейчас, – велел Ганнон.

Братья угрюмо смотрели друг на друга.

– А если я не соглашусь? – спросил Сафон.

– Боги мои свидетели, я доложу Ганнибалу, – сквозь зубы проговорил юноша.

Средний брат вздохнул.

– Я клянусь.

– Мой маленький братишка вырос, – пробормотал Сафон.

– Каков будет твой ответ? – рявкнул Ганнон.

– Я тоже клянусь, – спокойно сказал он.

У Ганнона не вызвал доверия его взгляд, но он уступил и убрал руку с рукояти меча, куда она уже потянулась.

– Произнесите клятву, – велел он.

Один за другим Сафон и Бостар поклялись перед всеми карфагенскими богами, что похоронят свою распрю навсегда. Затем оба посмотрели на Ганнона. «Они хотят посмотреть, удовлетворен ли я», – осознал он, потрясенный резкой переменой в их отношениях. Несколько мгновений назад Ганнон был младшим из братьев, низшим в иерархии. А теперь вел себя как мог бы вести себя отец, и они приняли это.

– Хорошо. – Он взглянул на Мутта. – Мы потеряли много времени. Построй солдат снова, в готовности к маршу.

Заместитель проревел команду. Сафон, Бостар и два других командира быстро освободили путь. Ганнон начинал гордиться тем, что сделал. Сдержат ли они свое обещание – будет видно, но сила их клятвы удержит их от драки… по крайней мере, на время. Юноша задумался, не попытается ли Сафон отомстить за свое унижение. «Если так, я буду готов», – решил он. Как и был уже некоторое время.

– Вперед марш! – скомандовал Ганнон.

– Отставить! – раздался чей-то голос.

Решив, что крикнул кто-то из братьев, юноша продолжал двигаться вперед. Мутт и остальные двигались следом.

– ОТСТАВИТЬ, Я СКАЗАЛ! – повторил голос.

Поняв, что это кто-то совсем другой, командир остановился.

Неподалеку какой-то ничем не выделяющийся солдат откинул капюшон своего плаща, и все увидели бородатое широкое лицо с одним глазом.

Раздался всеобщий изумленный вздох.

Первым отреагировал Ганнон.

– Смирно! – крикнул он, вытянувшись. – Здесь командующий.

Солдаты замерли по стойке «смирно». Братья и их товарищи сделали то же. Ганнибал подошел с непроницаемым лицом, и Ганнон ощутил беспокойство. У полководца была привычка ходить среди солдат инкогнито, наблюдая за боевым духом и настроением. После Канн такая практика, казалось, прекратилась. «До нынешнего дня», – подумал Ганнон. Его уверенность, что вел себя правильно, поколебалась. Ганнибал имел склонность сурово наказывать за нарушение дисциплины. Боги, что он сделает?

Ни Бостар, ни Сафон не могли посмотреть в глаза Ганнибалу, когда тот заговорил:

– Я давно знал о вашей враждебности друг к другу, но не знал, что она зашла так далеко.

– Командир, я… – начал было Сафон.

– Молчать! – Голос Ганнибала прозвучал как щелчок хлыста.

Провинившийся повиновался.

– Сафон, неистовый, но мужественный… Бостар, тоже храбрый, как лев, но более исполнительный… – Ганнибал поглядел на Ганнона, который содрогнулся под этим взглядом. – Это младший обычно ведет себя так, как ему нравится. Младший больше других нуждается в дисциплине – так я думал… – Он походил туда-сюда, дав братьям попотеть. – В обычных обстоятельствах я бы не обратил внимания на вашу потасовку, – наконец проговорил Ганнибал. – Но я был здесь и видел ее.

Ганнон уставился на братьев. Не у него одного захватило дыхание.

– Нехорошо, когда два командира моих фаланг дерутся между собой, как двое пьянчужек возле борделя.

Младший брат потупился, остро осознав, что ему придется принять любое наказание, какое Ганнибал наложит на них – и на него.

– Мне кажется, что клятвы, которую вас вынудили дать, достаточно для поддержания мира.

Всеобщее успокоение – и легкое недоверие, – хотя братья не посмели вздохнуть с облегчением.

– Если б мы были не на войне, я разжаловал бы вас в простые солдаты – в самом лучшем для вас случае. – Он посмотрел на Сафона и Бостара, которые смотрели пристыженно. – Однако мы на войне и на чужой территории. Командирам вашего уровня не найти замены. – Он предостерегающе поднял палец. – И все же инцидент не может остаться без внимания. Поэтому, несмотря на вашу клятву, я разлучу вас. Навсегда.

Все трое обменялись обеспокоенными взглядами, а Ганнибал рассмеялся. И это был не очень приятный звук.

– Я получил известие, что мой брат Гасдрубал в Иберии нуждается в опытных командирах. Несмотря на их нехватку в собственном войске, я собираюсь послать ему несколько человек. Бостар, ты будешь одним из них. Отправишься морем, потому что по суше получится слишком долго. Поездка будет крайне опасной – полагаю, это ты и так знаешь. Два из последних трех кораблей, посланных из Иберии, утонули или были захвачены римлянами. Волею богов ты уцелеешь. Добравшись туда, сделай, что в твоих силах, чтобы помочь Гасдрубалу и другим полководцам разбить врага.

– Я сделаю все, что в моих силах, командир, – с решительным кивком сказал Бостар.

– Хорошо. – Ганнибал обратился к Сафону, который вздрогнул. – А тебя я буду держать при себе. Но не думай, что твоя жизнь будет легкой. Для начала в ближайшие три месяца ты со своей фалангой станешь вести удаленное патрулирование.

– Спасибо, командир, – бесстрастно сказал мужчина. – Мы сделаем все, что от нас требуется.

«Зачем нужно отсылать Бостара?» – сердито подумал Ганнон. Теперь он, может статься, больше никогда не увидит любимого брата… Ужасная мысль, лучше не думать об этом. Но тут внимание Ганнибала обратилось на него, и Ганнон забыл про братьев. Куда пошлют его?

– А вот что тебе, младший сын Малха, – сказал полководец.

Сердце забилось у самого горла Ганнона. Несомненно, предстоит наказание.

– Твой отец доблестно служил Карфагену. Утрата его была личным горем для тебя и твоих братьев, конечно, но я тоже до сих пор горюю о нем.

– Спасибо, командир, – ответил Ганнон.

Его ободрило, что жертва отца получила признание. Бостара и Сафона данный факт тоже как будто обрадовал.

– Малх сегодня гордился бы тобой. Сколько тебе лет?

– Двадцать три, командир.

– Еще молодой… Ты вел себя внушительно.

Чувствуя себя неловко от похвалы, Ганнон переступил с ноги на ногу.

– С-спасибо, командир.

– Мне нужен надежный человек, чтобы выполнить одно опасное задание. Я думал послать кого-то другого, но то, что я только что увидел, изменило мое решение. Отправишься ты.

Сердце Ганнона заколотилось еще сильнее.

– Куда, командир?

Ганнибал понизил голос:

– В Сицилию.

– В Сицилию, командир? – глупо повторил юноша.

Он поглядел на Мутта и опечалился. Заместитель и его солдаты стали ему как родная семья. Кроме того, какая польза от него без бойцов?

– Кто же будет командовать солдатами в мое отсутствие? – спросил он уклончиво.

– А что, остается Мутт… Разве он не справлялся с этим раньше?

У Ганнона перехватило дыхание. Неужели командующий узнал про его отлучку без разрешения перед Каннами, когда он разыскивал Аврелию? Молодой человек перевел взгляд с Ганнибала на Мутта, чье лицо хранило невинное, как у младенца, выражение, потом обратно на Ганнибала.

– Первый командир твоей фаланги погиб при переходе через Альпы. Пока я не назначил тебя, за нею присматривал Мутт, – сказал Ганнибал.

– Конечно, командир.

Как он мог усомниться в своем заместителе? Ганнон улыбнулся, как будто сразу понял, что имел в виду командующий.

– Приходи в мой шатер, как только закончишь со своими солдатами.

– Есть, командир! – С гордостью, хотя и с некоторым унынием от всего этого, юноша отдал салют.

– Вольно, – махнул рукой Ганнибал и, снова накинув капюшон, пошел прочь, опять превратившись в обычного солдата.

– Значит, вы оба получили особые поручения, а мне придется остаться в Италии, – угрюмо проговорил Сафон.

– Ты остаешься с самым значительным полководцем Карфагена, – возразил младший брат.

– Остаться с Ганнибалом так же почетно, как отправиться за море, – сказал Бостар на удивление примирительным тоном. – Командующий ценит тебя. Он сам так сказал.

– Верно, – признал Сафон, но зависть в его глазах выдала неискренность ответа.

«Этот человек был бы недоволен любым исходом», – подумал Ганнон. Он с некоторым облегчением воспринял то, что скоро окажется вдали от своего старшего брата, и все же это чувство смешивалось с противоречивой печалью, что он будет разлучен не только с Бостаром, Муттом и своими солдатами, но и с Сафоном тоже. Вполне возможно, что они больше никогда не увидятся.

– Нужно собраться вместе, прежде чем кто-то из нас отбудет. Принести жертву памяти отца… – Он помолчал. – А потом по-царски напиться.

Глава II

Уже смеркалось, когда Ганнон прибыл в шатер к Ганнибалу. Голову юноши заполняли мысли о Сицилии. С тех пор как этот огромный остров был потерян в первой войне против Рима, каждый карфагенянин мечтал его вернуть. В конце концов, большая часть его была колонизирована Карфагеном за почти двести последних лет.

У шатра командующего стояли на страже полдюжины скутариев. Ганнон назвал свое имя, и допуск был получен. Огромный стражник сопроводил его.

Богатое убранство внутри вызвало у Ганнона чувство, будто он вошел в дом одного из богатых друзей отца в Карфагене. Матерчатые перегородки разделяли все пространство на комнаты. Пол покрывали толстые ковры. В комнатах побольше на веревках подвешены бронзовые светильники. Твердая мебель – сундуки, стулья и даже диваны – была массивной и высокого качества. Его провели прямо через просторное помещение для собраний, где он и другие командиры иногда получали приказы от Ганнибала, и ему стало немного не по себе. То, что командира вели в личное жилище Ганнибала, – еще одно свидетельство важности его миссии.

Скутарий остановился у последней перегородки; перед нею стоял такой же огромный тип с примечательным глубоким шрамом на носу. Гигант с явным подозрением осмотрел Ганнона.

– Он пришел к хозяину. Ганнон, командир ливийской фаланги, – сказал первый солдат.

Человек со шрамом поприветствовал гостя как положено, но все же без особого уважения. Ганнон ответил презрительным взглядом. Подобным образом телохранители обращались со всеми, кроме людей из внутреннего круга – таких, как Магарбал. Человек со шрамом повернул голову.

– Командир? – позвал он.

Изнутри раздался знакомый голос:

– Да?

– Пришел Ганнон, командир фаланги.

– Впусти его.

– Иди вперед, – более мягко сказал Ганнону человек со шрамом.

Он отодвинул занавес и сделал знак рукой. Первый скутарий исчез позади, направившись обратно ко входу.

Ганнон неуверенно шагнул внутрь. Несмотря на то что он побрился, вымыл голову и надел свою лучшую тунику, здесь юноша чувствовал себя неловко. Ганнибал сидел за столом спиной к вошедшему. Полуобернувшись, он улыбнулся.

– Заходи. Садись. – Полководец сделал жест в сторону стула, стоявшего у стола.

– Спасибо, командир. – Ганнон робко сел.

Единственный глаз Ганнибала смотрел на него дружелюбно.

– Милости прошу. Вина?

– Пожалуйста, командир.

– Сосиан, позаботься…

Ганнону было приятно видеть, как Сосиан – человек со шрамом – поспешил повиноваться, быстро превратившись из грозного телохранителя в слугу. Когда чаши обоих были наполнены, Ганнибал поднял свою.

– За твоего отца Малха. За отважное сердце и преданного слугу Карфагена.

Ганнон проглотил комок, вдруг возникший в горле.

– За моего отца, – сказал он.

Они выпили. Гость вознес молитву богам, прося, чтобы они позаботились об обоих его родителях.

– За победу над Римом, – сказал Ганнибал.

– Пью за нее, командир, – пылко произнес Ганнон.

– Да придет она рано или поздно. Лучше рано.

Молодой человек рассмотрел лицо полководца, пытаясь прочесть его мысли. Он не смог ничего разгадать и не смел спросить. Они осушили чаши. Человек со шрамом подошел и снова наполнил их.

– В твоем вкусе? – спросил Ганнибал.

– Да, командир. Вино восхитительное.

– Довольно забавно, что его привозят из одного местечка близ Канн. Мало уже осталось… Я держу этот напиток для особых случаев.

Нервы гостя снова напряглись.

– Понятно, командир…

Полководец усмехнулся.

– Успокойся. Я тебя не укушу.

Ганнону уже был знаком гнев Ганнибала. Впрочем, сегодня он был здесь по другой причине. Юноша кивнул.

– Хорошо, командир.

– Расскажи, что тебе известно о Сицилии.

– Богатый остров, командир. Отец часто рассказывал, что он усеян большими крестьянскими хозяйствами и процветающими городами.

Ганнибал мигнул глазом.

– То же рассказывал и мой. Он называл эту провинцию хлебной корзиной Италии. Что еще?

– Это мост между Африкой и Италией, командир. Господство там неизмеримо облегчит нашу задачу, поскольку тогда переброска подкреплений и грузов из Карфагена в Италию не составит проблем. Войска смогут получать провиант, произведенный на острове, и, значит, мы не будем вынуждены так часто менять наш лагерь. Беда в том, что большую часть Сицилии контролирует Рим, а остальная часть принадлежит Сиракузам, которые не дружественны Карфагену уже много лет. Их правитель заключил союз с Республикой еще до первой войны между нашими странами…

Здесь Ганнон немного запнулся. Он знал, что Гиерон, тиран Сиракуз, правивший там более полувека, умер вскоре после битвы при Каннах, но не знал, каковы отношения Сиракуз с Карфагеном и Римом с тех пор.

– После смерти Гиерона власть на какое-то время перешла к его внуку. Я слышал недавно, что, возможно, городом теперь правят друзья Карфагена, Гиппократ и Эпикид. Больше мне ничего не известно, командир.

– Неудивительно, что ты не знаешь самых последних новостей. Я объясню. Гиероним, внук Гиерона, пятнадцатилетним юношей взошел на трон. Я возлагал на него большие надежды, потому что поначалу он презирал Рим. Однако в скором времени стало ясно, что он одновременно безрассуден и порывист. Ища сперва союза со мной, начал переговоры напрямую с властями Карфагена… – Ганнибал нахмурился. – Наглый щенок.

– Ты быстро ответил на его интриги, командир. Я помню, как Гиппократ и Эпикид отправлялись в Сицилию. Так их усилия, наконец, принесли плоды?

– Действительно, слухи, которые ты слышал, были правдивы. Сначала казалось, что братья ничего не добьются, и больше чем через год связи Сиракуз с Римом оставались неколебимы, несмотря на заигрывание Гиеронима с нами. Их час пришел несколько месяцев назад, когда Гиеронима убила часть недовольной знати. Вскоре дядя, его преемник, тоже был убит вместе с большим числом членов царской семьи. Резня создала вакуум власти. Гиппократ и Эпикид что есть силы добивались получения высших должностей в городе, освободившихся в результате волны убийств, и сумели их себе обеспечить. Услышав об этом, я ощутил надежду, что они возьмут Сиракузы под свой контроль. Но множество местных жителей по-прежнему смотрели на них, как на чужаков, и на самом деле у них не было серьезной поддержки. Поэтому они вместо власти над Сиракузами захватили Леонтины – местечко в двух сотнях стадий к северу от Сиракуз. Это был не очень разумный шаг, потому что он сразу же привлек внимание Марка Клавдия Марцелла.

– Командующего римскими войсками на острове, командир?

– Да. Через несколько недель Гиппократа и Эпикида выгнали из новых владений. Это было унизительно – а потом, по пути обратно в Сиракузы, они наткнулись на мощный отряд местных войск, направлявшийся на помощь Леонтинам. Дело казалось безнадежным, но тут удача вдруг совершила полный разворот. Забавно, как без всякой видимой причины катастрофы могут оборачиваться триумфом, – усмехнулся Ганнибал. – Поистине боги умеют быть великодушными.

– Не понимаю, командир, – сказал Ганнон.

– Войско возглавляли критские наемники, лучники, которые по милости судьбы были расположены к Гиппократу и Эпикиду. Однако даже этого не хватало для того, чтобы одолеть все сиракузское войско. Поэтому, не теряя мужества, братья сказали остальным солдатам, что Марцелл перебил население Леонтин – что было явной ложью. Однако им поверили. Братьям удалось убедить восемь тысяч солдат прогнать своих сиракузских командиров и самим возглавить войско. С небольшой армией за спиной Гиппократ и Эпикид пошли на Сиракузы и, снова вопреки неблагоприятной расстановке сил, сумели захватить власть. – Ганнибал со стуком поставил чашу на стол. – И вот что получилось! Город, имеющий исключительную важность для Сицилии, а следовательно, и для всей войны, находится в руках двух человек, далеко не дружественных Риму.

Юноша ощутил, что все больше запутывается.

– Не понимаю, чем я могу тут помочь, командир.

– Я выбрал тебя, потому что ты предан мне душой и сердцем.

Сердце Ганнона согрело столь неожиданное признание.

– Да, командир, – пробормотал он.

– Я могу кое-что еще рассказать про Гиппократа и Эпикида. Они сражаются за меня лишь в надежде, что я когда-нибудь помогу им стать тиранами Сиракуз. Они сотрудничают с Карфагеном, но если им заплатят нужную цену, любой из них перережет мне горло – или тебе.

Теперь молодой человек начал отчасти понимать намерения полководца.

– Я не шпион, командир. Я простой солдат. Я сражаюсь. Наверняка есть другие, кого можно послать вместо меня.

– Может быть, и есть, но они нужны здесь. Это не значит, что ты мне не нужен, – ободряюще добавил Ганнибал, – но твой заместитель может на время тебя заменить. Ты опытный командир, привык вести солдат за собой и принимать решения в критической ситуации. У Гиппократа и Эпикида такие же возможности, что и у тебя, но ни один из них не годится, чтобы вести людей за собой. Они сослужили Карфагену хорошую службу и многого добились, но я тревожусь за их будущее. Ты можешь им помочь. Ты умен и, что еще важнее, решителен, как стало ясно сегодня.

От похвалы щеки Ганнона зарделись.

– Спасибо, командир. Значит, ты посылаешь меня помочь правителям Сиракуз в военном отношении?

– Да, вроде того. – Ганнибал увидел его нерешительность. – Я не велю тебе отправиться туда, если не хочешь. Я лишь прошу, потому что думаю: ты хорошо справишься.

Его единственный глаз вспыхнул, и Ганнон не мог оторвать от него взгляда. Он забыл про Бостара и Сафона. Забыл про Мутта и своих солдат.

– Для меня будет большой честью выполнить эту миссию, командир.

Удовлетворенный кивок.

– Я хочу, чтобы ты был моими глазами и ушами в Сиракузах. Собирай сведения обо всем, о чем сможешь, и посылай мне при всякой возможности. Гиппократу и Эпикиду будет сказано, что тебя послали оказывать им помощь в военном деле. Ты должен завоевать их доверие, если сможешь, и всеми силами помочь правителям вести борьбу с Марцеллом и его легионами. Когда из Карфагена прибудут подкрепления – а они прибудут в течение двенадцати месяцев, – нужно попытаться сделать так, чтобы отношения между карфагенскими командирами и сиракузскими властями были с самого начала сердечными. Когда римляне в Сицилии будут разбиты, – тут последовала волчья улыбка, – ты должен будешь всячески ублажать правителей, чтобы вели себя хорошо. Когда с врагами на острове будет покончено, все карфагенские силы на острове нужно будет переправить в Италию, но я хочу, чтобы Гиппократ и Эпикид обеспечили нас солдатами и всем необходимым.

Ганнибал закончил и молча смотрел на Ганнона. Сердце юноши бешено колотилось в груди. «О, боги! – думал он. – Это крайне важно для нашего дела. Для войны. Гораздо важнее, чем командовать фалангой».

– Я приложу все силы, командир, или умру в своих усилиях.

– Молодец! – Ганнибал похлопал его по плечу. – Будем надеяться, у тебя все получится, ты уцелеешь и насладишься плодами своих усилий. – Он снял с указательного пальца перстень и протянул гостю. – Конечно, я дам тебе сопроводительные письма, но перстень будет подтверждением, что ты мой человек.

С благоговением Ганнон взял золотое кольцо с рельефным изображением льва: одним из символов семейства Барка. Он никогда не сможет показать его Сафону.

– Я… – проговорил он, – благодарю тебя, командир.

– Да сопроводят тебя боги до Сицилии. Мы еще поговорим до твоего отъезда. – Полководец отвернулся к пергаменту, который изучал, когда Ганнон пришел.

Он мог идти. Но, крепко зажав кольцо в правом кулаке, юноша стоял на месте.

– Спасибо, командир.

Погруженный в свои мысли, с кольцом, словно прожигающим дыру в руке, Ганнон не смотрел, куда идет. Бац! Он налетел на кого-то.

– Прошу прощения. Виноват.

Как только слова сорвались с его губ, он ошеломленно и с восторгом узнал Бомилькара.

– Надо же – из всего войска наткнуться на тебя! – воскликнул тот, потирая лоб и в то же время сияя. – Рад тебя видеть. Сколько времени прошло – шесть месяцев?

– Даже больше, – с сожалением ответил Ганнон. – Забавно, что я как раз сегодня вечером собирался тебя разыскать…

– Всегда так говорят. – Бомилькар подмигнул, показывая, что не хотел обидеть. – Время идет быстро! Как у тебя дела?

Командир фаланги опустил руку с кольцом.

– Хорошо. А у тебя?

– Прекрасно. Ходил на встречу с главным? – Бомилькар кивнул в сторону шатра Ганнибала.

– Как ты догадался?

– У тебя вид человека, который только что говорил с ним. Задумчивый, – проницательно заметил Бомилькар.

– Он посылает меня в Сицилию, – признался Ганнон.

Бомилькар поднял брови.

– Продвигаешься наверх…

– Похоже, что так. – Молодой человек чувствовал некоторое разочарование тем, что собеседник не расспрашивает дальше. – Тебя тоже вызвали?

Кивок, а потом шепот:

– Я отправляюсь в Рим.

Как изменился мир, подумал Ганнон. С тех пор как поступил в Ганнибалово войско, он знал только сражения и битвы. А теперь все сводилось к уловкам и хитростям…

– Я так понимаю, шпионом?

Бомилькар снова подмигнул.

– У меня светлая кожа. Благодаря годам в плену, я говорю на латыни, как на родном языке. Кто лучше сгодится, чтобы залезть в волчью пасть? Прошли слухи, что враг попытается оттеснить нас на «каблук» или на «мысок» полуострова. Ганнибал хочет, чтобы я разузнал, правда ли это. – Бомилькар взглянул на солнце. – Ну, я опаздываю. Давай разделим вечером чашу вина. Я расскажу тебе кое-что еще, а ты посвятишь меня в свою миссию.

– Было бы неплохо, – улыбнулся Ганнон.

Когда он, Мутт и Бомилькар уже осушили две небольших амфоры вина, луна высоко взошла на ночном небе, и Ганнон чувствовал, что решительно перебрал. Его обволокло теплым туманом, и он ощущал нежность ко всем людям. Ну, правда, не к римлянам, думалось смутно, но даже они уже не были так плохи, как некоторые хотели их представить. Больше года он прожил с Квинтом и его семьей, разве нет? Они совсем не отличались от него самого и его семьи. Вовсе не злые. Не совершенные, но достойные, работящие люди. Невозможно, чтобы они были каким-то исключением из своей породы. Нет, решил Ганнон, многие римляне – ребята что надо. Вот Пера, начальник, пытавший его в Виктумуле, был явно исключением. А остальным просто случилось оказаться противником. И крайне упорным противником.

– Почему эти болваны не признали свое поражение после Канн? – пробормотал он.

– Надо было тогда идти на Рим, – сказал Бомилькар. – Они бы сдались.

– Сдались бы? – спросил Мутт, презрительно пустив ветры.

Он подождал, пока смешки затихнут, и продолжил:

– Не думаю. Если союзники из всех городов их покинут, только тогда они сдадутся. Когда останутся одни, припертые к стене, – запросят мира.

– Поэтому надо разбить врага в Иберии и Сицилии, – угрюмо сказал Ганнон, уже чувствуя тяжесть своей миссии. – Это освободит две наших армии, чтобы перебросить в Италию. Когда они прибудут, союзники Рима побегут от них, как крысы с тонущего корабля.

– Да, похоже, что так, – сказал Мутт, отхлебывая из своей чаши.

Раз этого не случилось после Канн, Ганнон начал подозревать, что путь к полной победе будет долгим и мучительным. Теперь, когда опасения высказаны словами, перспектива победы в войне на трех фронтах казалась почти недостижимой. «Брось такие мысли, – велел он себе. – Мы должны победить, будь я проклят!»

– Будем молиться богам и делать то, что в наших силах. Больше человек и не может, верно? – Бомилькар протянул чашу Мутту, чтобы тот ее наполнил.

Но Ганнон хотел большего. Неудача или, в лучшем случае, удовлетворение своими усилиями – это было совсем не то, чего он хотел, чтобы чувствовать себя спокойно. Смиряться – удел посредственностей… В голове возник образ Аврелии. Вот она около собственного дома близ Капуи… На мгновение Ганнон ощутил трепет в паху и забыл про Сицилию и свой долг. Его охватил стыд при мысли, что он не попытался связаться с женщиной после последней встречи. Но, видимо, в этом не было смысла. Ей нужно выйти замуж, а они на разных сторонах в нынешней войне. Самое практичное – попытаться забыть красавицу. Но Ганнон так и не смог сделать этого. Волна воспоминаний нахлынула снова. Боги, какое счастье было бы поцеловать ее! Почему он не посылал ей вестей о себе? Они бы все равно не дошли, но ему следовало попытаться… Его захватили грезы, и он толкнул Бомилькара.

– По пути на север ты не поедешь через Капую?

– Это последний дружественный город перед Римом, так что да, вероятно. А что?

Ганнон не сразу ответил. Глупость, с грустью подумал он. Капуя уже довольно давно перешла на сторону Ганнибала. Все, кто сохранил верность Республике, бежали. Он не мог представить, чтобы мать, отец или муж Аврелии перешли на сторону врага. Ее нет в Капуе. Юноша тяжело вздохнул.

– Неважно.

Бомилькар насмешливо уставился на парня, но ничего не сказал. Мутт же, со своей стороны, понимающе усмехнулся.

– Тут дело в женщине. Помяните мое слово.

– Почему ты так подумал? – спросил Ганнон, встревоженный, что Мутт сейчас расскажет про его самовольную отлучку перед сражением при Каннах. Несмотря на то что Бомилькар друг, чем меньше людей знают об этом, тем лучше.

Мутт бросил на него взгляд, словно говоря: «Тревожиться не о чем». Он подмигнул Бомилькару, потом посмотрел на Ганнона.

– По выражению твоих глаз, командир. Как у помешанного теленка.

«Неужели так заметно?» – подумал Ганнон, радуясь, что в темноте не виден цвет его щек.

– Кто она? – спросил Бомилькар.

«Наплевать, – подумал юноша, – пускай он узнает. Испытывать чувства к женщине, которая оказалась на стороне врага, – не акт предательства».

– Сестра римлянина, купившего меня когда-то. Ее имя Аврелия.

– Хорошенькая? – со жгучим любопытством спросил Мутт.

– Еще какая! – Ганнон описал возлюбленную такой, какой увидел, когда встретил в ее семейном поместье. Взрослая, с женскими формами… Его эрекция усилилась, и он сменил позу, чтобы скрыть. Остальные усмехнулись.

– Должно быть, она и в самом деле хороша, раз ты так надолго ее запомнил, – сказал Бомилькар.

Ганнон был рад, что Мутт не проронил ни слова. Его бесил тот факт, что Аврелия давно замужем. Насколько он знал, у нее ребенок или два. Также вполне возможно, что она умерла при родах… Хватит, не надо думать. Она жива, сказал он себе.

– Хочешь, чтобы я разыскал эту женщину в Капуе? – понизив голос, спросил Бомилькар. – Передать ей что-то?

– Ты очень добр, но ее там не будет. – Командир вкратце объяснил, прежде чем ворошить огонь разочарования.

– Забудьте о ней. Вы больше никогда ее не увидите, – посоветовал Мутт. Он поднял свою чашу и ласково погладил. – Лучше отдайте свою любовь вот этому. Нет места, где не нашлось бы хоть немного вина. Оно может прокиснуть или выдохнуться, но все равно делает свое дело.

Ганнон посмотрел на Мутта. «Я тоже так думал, когда бежал вместе с Квинтом, но потом встретил ее снова». Погасить мечту о том, что такое может случиться опять, было слишком жестоко. Вся остальная его жизнь была связана с войной и смертью, с долгом перед Ганнибалом и Карфагеном. А любовь стояла отдельно от прочего.

– Не могу, – пробормотал он.

– Первая любовь! – воскликнул Мутт. – О, хочу стать снова молодым…

Ганнон выплеснул на него остатки вина из своей чаши. Мутт замолк.

– Расскажи, что бы ты сказал Аврелии, – настаивал Бомилькар. – Попытаюсь найти ее в Капуе. Даже если не удастся, я могу узнать, куда она уехала.

Ганнон чувствовал, что Бомилькар просто подшучивает над ним, но ему было все равно. Разве не лучше, если он возьмет какое-нибудь послание – любое, – чем совсем ничего? Его сердце заныло от мысли, что Бомилькар действительно может встретиться с Аврелией.

– Скажи ей… что я часто думаю о ней. Часто. Скажи, что с помощью богов мы когда-нибудь снова увидимся… – Его голос затих.

Никто ничего не говорил. Ганнон взглянул на Мутта и увидел в глазах мужчины сочувствие. На лице Бомилькара тоже было понимание. «Даже во время войны не все становятся бесчувственными», – подумал командир.

Он отхлебнул изрядный глоток вина и уставился в черноту.

– Если найду ее, будь уверен, что скажу, – сказал Бомилькар.

– Спасибо, – угрюмо ответил Ганнон.

Надежда сделает его путешествие в Сицилию чуть легче.

Глава III

Сицилия, к северу от Сиракуз

Заслонившись рукой от лучей восходящего солнца, римский легионер вглядывался вдаль.

Высокий черноволосый Квинт Фабриций стоял на открытом участке на середине склона небольшого заросшего лесом холма. Ниже его позиции дорога уходила на юг, к Леонтинам, и дальше, к Сиракузам. Пустая. Так было с тех пор, как он и его товарищ Урций сменили предыдущих часовых в предрассветном холоде несколько часов назад. Удовлетворенный, Квинт осмотрелся вокруг. Не было большой нужды беспокоиться о нападении откуда-либо, кроме как с юга, но бдительность не помешает. У него за спиной, примерно на расстоянии мили, маячила громада горы Этны. Ее нижние склоны усеивали крестьянские хозяйства и виноградники. На север дорога уходила к Мессине – удерживаемой римлянами безопасной территории. На востоке манило голубизной глубокое море. Материк находился всего в миле или около того за проливом, и горы, тянувшиеся к самому мыску «сапога», были ясно видны. На море не виднелось ни одного паруса – еще слишком рано. Зевнув, Квинт прислонил свой пилум и щит к камню, служившему ему сиденьем, и сделал несколько шагов вниз, потягиваясь, чтобы разогнать кровь.

– Холодно? – спросил Урций.

Приземистый, мужественный, забавный, за свои оттопыренные, как ручки кувшина, уши он получил кличку Урций, что означало «кувшин». Никто, даже Квинт, не знал его настоящего имени, хотя в манипуле частенько им интересовались. Коракс, их центурион, принимал присягу Урция, когда тот поступал в войско, поэтому мог знать его имя, но не выдавал.

– Две туники и толстый плащ, а я все равно промерз до костей, – проворчал Квинт.

– А не надо так долго сидеть на заднице.

– Отвали! – огрызнулся юноша, его серые глаза бегали.

– Был бы хотя бы кустарник, чтобы остерегаться, – сказал Урций. – По крайней мере, в настоящий момент.

– Да, здесь спокойно, – согласился Квинт. – Сразу вспоминается дом.

Мысли мужчины вернулись к семье, и его охватила грусть. В Риме солнце вставало для его матери Атии, любимой сестры Аврелии и маленького сынишки Публия. Да хранят их боги, молился он. Когда-нибудь я увижу вас снова. Луций, муж Аврелии, может быть, сейчас с ними, но, если верить последнему письму, он, скорее всего, уехал в Регий по делам.

Квинт отсалютовал в сторону порта, через который снабжались римские войска на острове. Однажды он виделся с Луцием, сразу после Канн. Тот показался достойным человеком, да и Аврелия тоже не жаловалась.

Урций бросил на него недоуменный взгляд:

– Кому это?

– Моему зятю. Я тебе говорил о нем, у него дела в Регии.

– Близкие… Трудно не думать о них, когда оказался здесь, а?

– Да. – Накатила знакомая горечь, и Квинт сплюнул. – При Каннах мы сражались, пока могли. Отступили, когда битва была проиграна, мечтая взять реванш в следующий раз. И какова награда?

– Отправка в Сицилию – на вечное поселение, – прорычал Урций. – Долбаный Сенат и все, кто там заседает…

Раньше Квинта смутило бы такое настроение, но теперь он согласно кивнул.

– Да улыбнется Фортуна моим братьям, – пробормотал Урций. – Они увидят сражений больше, чем мы.

Два его брата поступили в войско после Канн, и их зачислили в другой легион. Римские солдаты в Италии чаще видели боевые действия, а войска многих областей перешли на сторону Ганнибала.

– Всё никаких вестей? – спросил Квинт.

Он знал ответ, но вопросом проявлял солидарность.

– Конечно, нет. Платить писцу, чтобы написал письмо братьям, – пустая трата денег! И они так думают, и я. Мы можем лишь молить богов и надеяться, что помним друг о друге. – Он бросил на Квинта сочувственный взгляд. – Да и даже если уметь писать – смысла в эпистолах мало, верно? От Сицилии до материка – как до луны, будь она проклята.

Квинт согласно кивнул. Не в первый раз он вспоминал послания, которые посылал Гаю, своему самому старому другу из Капуи. Никакого ответа. Погиб ли Гай или вместе со своим отцом Марциалом перешел на сторону Ганнибала? Последнее было не так уж невероятно, неохотно признал Квинт. Гай и его отец имели римское гражданство, но были родовитыми осками до мозга костей. Их народ был покорен римлянами всего два поколения назад. Когда Капуя после Канн перешла на сторону Ганнибала, порвав связи с Римом, большинство оскских вождей и правящего класса сделали то же. Квинт не видел причины, почему бы Гаю не поступить так же. Сам он не имел злобы на друга, даже если тот и примкнул к победителям. Они знали друг друга с младенчества, дружили с детства до того возраста, когда надели тогу. Где бы ты ни был, Гай, порой думал он, я надеюсь, с тобой все хорошо. Если ты сражаешься за Ганнибала, молю богов, чтобы мы никогда не встретились.

– За моих братьев. За старых друзей-товарищей! – сказал Урций.

Прежде чем сделать большой глоток, он пролил немножко вина из меха на землю в качестве возлияния[2], а выпив, протянул бурдюк Квинту, который повторил то же и громко добавил:

– За Калатина, – и сделал глоток.

Вино прокисло, но Квинт ощутил, как от горла по телу распространилось тепло. Он медленно отпил еще.

– Он был твоим товарищем в коннице после битвы при Требии?

– Хорошая память, – сказал Квинт. – Я почти не видел его с тех пор, как перешел в пехоту.

Пока не появился Урций, по Калатину он тосковал больше всех из своих товарищей. К счастью, они случайно встретились перед сражением при Каннах и потом встречались тоже. Сам факт, что оба пережили наиболее кровавое поражение в истории Республики, был достаточным поводом, чтобы выпить. Тогда они виделись последний раз. Квинт не имел представления, где на материковой части Италии служил теперь Калатин, и потому отсалютовал куда-то от северо-востока до юго-востока, охватив весь полуостров.

– Пусть Марс заслонит тебя своим щитом, мой друг. Пусть мы встретимся снова в более счастливые времена.

Урций наблюдал.

– Ты сам знаешь, почему вы не встречаетесь. Всадники не якшаются с рядовыми пехотинцами, Креспо.

Квинт улыбнулся. Креспо было имя, какое он принял, когда поступил в пехоту. Прошло немало времени, прежде чем юноша открыл Урцию свое истинное имя и происхождение – из всадников. Правда, он проговорился однажды ночью, когда они напились. К счастью, его друг не придал такой откровенности большого значения, но даже теперь, более чем через год, Квинт старался много не рассказывать о своей жизни до поступления в пехоту.

– Уйти из конницы – сумасшествие, – уже не в первый раз высказал свое мнение Урций. – Если бы ты остался, тебя бы не заслали сюда, в долбаную Сицилию.

Квинт думал об этом бессчетное число раз и все равно не жалел о том, что сделал. Пусть они не лихие наездники, но Урций и его товарищи ему дороги – более, чем кто-либо, не считая семьи.

– Если бы меня здесь не было, некому было бы проследить, чтобы ты не попал в беду, – ответил он.

Собеседник улыбнулся.

– Надо же такое сказать! Все как раз наоборот, и ты сам знаешь! Если б не я, тебя бы уже убили дюжину раз.

Правда заключалась в том, что оба уже не раз спасали друг другу жизнь, но поддразнивание вошло у них в привычку.

– Поступить в велиты было для меня единственным выходом, чтобы продолжать сражаться с Ганнибалом. Мой отец, да упокоят боги его душу, так рассердился на меня, что велел вернуться в Капую.

– Я помню. Но почему в самые низы пехоты? – Урций постучал пальцем по голове. – Выбрать это, когда мог греться на солнышке в семейном поместье?

– Ты не хуже меня знаешь, что я не собирался сидеть дома, ведь по стране рыскал Ганнибал. Стать велитом было для меня лучшим выбором.

– Полный болван, – снисходительно усмехнулся товарищ.

– Кроме того, я с тех пор сделал карьеру.

– Ты, может быть, и прекрасный гастат, но, бьюсь об заклад, твоя мать до сих пор этого не одобряет.

– Теперь ей придется смириться, – сказал Квинт.

Только оправившись от потрясения и облегчения, когда увидела его живым после Канн, Атия тут же выразила неудовольствие, что он перешел в пехоту. Прежде Квинт всегда слушался матери. Но не в тот день. Выслушав ее гневную отповедь, он сказал, что не собирается переходить обратно. К его удивлению, матушка отступилась.

– Только оставайся живым, – прошептала она. – Матери принимают любой выбор сыновей, каким бы он ни был. Так повелось издавна. По крайней мере, моя мать так говорила.

Урций стукнул по стволу дерева.

– Мне нужно помочиться.

Квинт хмыкнул. Ему подумалось о своем прежнем друге Ганноне. Жив ли он? Прошло четыре с половиной года с их последней встречи. С тех пор произошли десятки сражений между легионами и войском Ганнибала. Приятеля вполне могли убить. Если он выжил, то, наверное, сейчас на материке, так как войска Ганнибала еще не высаживались в Сицилии. Это успокаивало солдата. Ганнон был теперь одним из врагов, и будет лучше, если они больше никогда не встретятся. Он не мог удержаться от предательской мысли, что хотел бы, чтобы Ганнон был жив. Хотя много хороших людей, включая отца, погибло при Каннах.

– Вот и всё, – сказал Урций, возвращаясь. – Моего мочевого пузыря хватило бы, чтобы залить горящий дом.

– Ты слишком много выпил за ночь. Если Коракс застанет тебя пьяным на часах, то запросто убьет.

– Мы – двое из его лучших солдат, так что он нас не тронет, – ухмыльнулся Урций. – А кроме того, я не пьян. Просто немножко счастлив.

Юноша фыркнул, но его собеседник был, скорее всего, прав. Он переносил вино, как бочонок опилок впитывает воду. Квинт не мог столько пить, что в равной мере уязвляло его и радовало. Он мог бы обойтись без шуточек со стороны друзей насчет своего воздержания, но все же хорошо чувствовать себя после попойки в норме, когда остальные с серыми лицами потеют и блюют.

Он снова обвел глазами ландшафт, и его внимание привлекла вспышка света на дороге далеко на юге. Так труп привлекает стервятника.

– Смотри!

Урций моментально перестал подтрунивать над товарищем и подскочил к нему.

– Что?

Квинт указал вдаль.

– Я видел сверкнувший на солнце металл. Вот опять… И опять… Это не просто пара путников.

– И не торговый караван. Они теперь бывают редко.

– Значит, сиракузский дозор.

Они смотрели на приближающийся отряд. Коракс потребует подробности, а неизвестные были достаточно далеко, можно успеть подпустить их ближе и рассмотреть, кто они. Оба легионера неосознанно потянулись к мечам. Наконец друзья смогли различить, что отряд состоит из всадников и пеших солдат.

– Интересно, сколько всего воинов? – спросил Урций. – Я бы сказал, до пятидесяти всадников и в четыре-пять раз больше пехоты. А по-твоему?

– Около того. Ради Гадеса, что они собираются делать?

– Может быть, провести рекогносцировку вокруг Леонтин? Верно, не понравилось, что мы взяли их городишко обратно.

– Пожалуй, ты прав. Может быть, Гиппократ и Эпикид хотят показать характер. Этот отряд может быть разведывательным. А затем более крупные силы нападут на Леонтины.

Приятель подтолкнул его.

– В любом случае, нужно доложить Кораксу. Ты присматривай за ними, а я пойду.

– Хорошо.

Квинт уже приготовился сражаться. С тех пор как Гиппократ и Эпикид взяли город под свой контроль, все сиракузцы стали врагами. Коракс не позволит пропустить чужой отряд. Его обязанностью было защищать ведущую на север дорогу. И не важно, что сиракузцы числом превосходили его солдат. По меньшей мере, он попытается их остановить.

Жаль, что приближающиеся войска были не карфагенскими. Карфагеняне начали проклятую войну и убили его отца… Впрочем, сиракузцы нарушили освященный временем договор с Римом. Здесь они были врагами. Если мы убьем достаточно этих шлюхиных сынов, решил Квинт, если убьем их столько, что сможем построить мост на материк из черепов, Сенат, может быть, восстановит нас в правах. Хотя в глубине души он понимал, что особой надежды нет, так как даже если они проявят такую крайнюю свирепость, не было никакой уверенности, что это убедит Сенат в их преданности. Скорее всего, он, Квинт, так и закончит свои дни в Сицилии. И никогда больше не увидит мать и Аврелию…

– На что нам надеяться? – Знакомый голос вернул Квинта обратно к реальности.

Он резко повернулся и отсалютовал.

– Сильный вражеский отряд, центурион.

Коракс, человек средних лет с узким лицом и глубоко посаженными глазами, небрежно отсалютовал в ответ. Его глаза осмотрели дорогу на юге.

– Я вижу презренных псов, движущихся весьма нагло. Как будто это их земля, будь я проклят…

– Наверное, думают, что у нас нет здесь войск, – сказал Квинт.

– И в этом болваны ошиблись, – ответил Коракс с отвратительной ухмылкой. – Мы укажем им на ошибку, да?

Квинт и Урций переглянулись. Коракс всегда был суровым начальником, но с тех пор, как он спас им жизнь при Каннах, бойцы его почти обожествляли. Несмотря на нервозность, какая всегда бывает в предчувствии боевого столкновения, оба изобразили улыбку и в унисон ответили:

– Так точно. Лучше выдвинуться. Займем позицию задолго до того, как они приблизятся к нам.

Коракс выбрал участок для своего лагеря рядом с большим старым каменным дубом, который вырвало зимней бурей несколько месяцев назад, и его падение перегородило дорогу. В мирное время местные землевладельцы убрали бы это препятствие, но в нынешние дни путники только обрубили ветви, чтобы можно было пройти гуськом по одной обочине.

– Марцелл захочет, чтобы ствол убрали, когда поведет легионы на Сиракузы, – заявил Коракс, когда они только прибыли, – но до тех пор мы его оставим, как есть.

– Хорошая мысль – не убирать дерево, а? – прошептал теперь Квинт. – Прекрасное место для засады.

– Верно, будь я проклят, – ответил напарник, усмехнувшись.

Юноша ничего не сказал о своей тревоге, которая сжимала кишки. А что, если сиракузцы заметили их? Коракс, шагавший туда-сюда у них за спиной, вытянул Урция по икрам своей виноградной розгой, и гастаты замолкли. Два товарища и остальные восемьдесят солдат из центурии Коракса укрылись в густом низкорослом кустарнике у «прохода» сквозь ветви упавшего дерева. Чтобы укрыться, пришлось вырубить можжевельник с нескольких участков и сложить в высокие кучи. Примерно через каждые пятнадцать шагов в грубо построенном «валу», накрытом пучками ветвей, были «ворота». К каждым «воротам» был прикреплен гастат, его задачей было по команде Коракса убрать ветви. Половина гастатов расположилась позади укрытия, а половина перед ним. Квинт и Урций вместе с Кораксом были в последней группе, а Аммиан, заместитель центуриона, возглавлял первую. Витрувий, младший центурион манипулы, залег на другой стороне дороги с восьмьюдесятью солдатами, его силы были разделены схожим образом. Их укрытие могло не привлечь внимания праздного взгляда, но тактика Коракса была рискованной. Если сиракузцы сохраняют бдительность, римляне будут обнаружены, прежде чем ловушка сработает. Центурион сказал, что в таком случае следует отступить к лагерю. По крайней мере, конница противника не сможет преследовать их дотуда. Но Квинту не очень нравилась и мысль о том, что их будут преследовать превосходящие силы пехоты. «Они нас не заметят, – повторял он себе. – Марс прикрыл нас своим щитом».

Через аккуратно прорубленные щели в кустах бойцы посматривали на дорогу с расстояния примерно в двести шагов. По-прежнему не было никаких признаков войск противника. Последний взгляд на них с дозорной позиции подтвердил, что враги идут и потому должны вот-вот появиться. У Квинта пересохло во рту. Он вытер вспотевшие ладони о тунику, не заботясь, что кто-то заметит это. В ощущении страха не было позора. Любой, если он не дурак, боится, однажды сказал отец, – и был прав. Истинное мужество в том, чтобы устоять и сражаться, невзирая на страх. «Великий Марс, – молился Квинт, – направь мой меч во вражескую плоть и укрепи мой щит. Пронеси меня через это. Помоги моим товарищам таким же образом, и после я воздам тебе почести, как делаю всегда».

Тычок локтем в ребра – и его внимание снова переключилось на действительность.

– Вот они, – прошипел Урций, который укрылся рядом.

Квинт снова взглянул на дорогу. Показалась колонна всадников, возможно, по пять в ряд. На бронзовых панцирях и беотийских шлемах сверкало солнце. Кони имели сбрую в старомодном греческом стиле, с нагрудниками и намордниками – так что это были определенно сиракузцы. Они казались беззаботными, что внушало надежду. Один насвистывал, двое других о чем-то добродушно спорили, подталкивая друг друга и забыв об окружающем. Не волнуйся, думал Квинт. Если все пойдет по плану, нам не придется столкнуться с конницей. Ею займется Аммиан со своим отрядом.

– Видите их, ребята? – прошептал Коракс, нагнувшись над друзьями. – Помните: ни звука. Атакуем по моему сигналу – когда всадники проедут. Сначала дротики, потом рукопашная. Убивайте как можно больше, но не всех. Мне нужны пленники. Марцеллу необходимо знать, что делается в Сиракузах.

– Есть, центурион, – прошептали они, но тот уже ушел, повторяя те же слова остальным гастатам.

Сиракузцы приближались. Напряжение среди римлян стало почти осязаемым. Они переминались с ноги на ногу, сжимая древки дротиков, так что побелели костяшки рук. Губы произносили беззвучные молитвы, глаза обратились к небу. Солдат рядом с Квинтом зажал рукой нос, чтобы не чихнуть. Это не помогло, и он спрятал лицо в сгиб локтя, чтобы приглушить звук. У Коракса на шее вздулись жилы, но он ничего не мог поделать, чтобы остановить его. Вблизи чихание показалось невероятно громким, и Квинт приготовился броситься вперед. Засада будет сорвана, но они все равно дадут сиракузцам запомнить эту стычку.

Когда те продолжили движение, его дух воспрянул. Шум пятидесяти коней и всадников заглушил звук чихания.

Теперь врагов отделяло от поваленного дуба не больше ста шагов.

Препятствие полностью показалось в виду, и раздался хор негодующих голосов. Отряд остановился. Там и сям послышались крики – ситуацию докладывали командиру. Затем двое всадников направили коней прямо к поваленному дереву. Люди всегда чувствуют, когда за ними наблюдают. Квинт уставился в землю, сердце колотилось в груди. Но он не мог заставить себя не слышать. Греческий. Конечно, они говорят по-гречески, подумал он. Сиракузы были основаны греками. Как и всякий всадник, Квинт в детстве изучал этот язык. И впервые с детства был рад этому.

– Когда мы проезжали здесь прошлый раз, проклятого дерева не было, – проговорил низкий голос. – Это, наверное, ловушка.

Послышался саркастический смех.

– Ловушка? Кто будет срубать дерево такой толщины, Эвмен? Только сам Геракл может сдвинуть такую громадину. Посмотри на корни – взметнулись к небу. Его повалила буря – наверное, та же, что снесла всю черепицу с городских крыш два месяца назад.

– Может быть, его и повалило, но это прекрасное место для засады, – проворчал Эвмен. – С обеих сторон густой кустарник. Почти вся дорога перегорожена. Нам придется проводить лошадей в поводу и нарушить строй пехоты.

– С тех пор как выехали из Сиракуз, о римских дозорах не было ни слуху ни духу. Они севернее, говорю тебе. Вот, возьми мои поводья. Я загляну за дерево.

Квинт взглянул на Урция и, увидев напряжение у него на лице, понял, что тот не имеет представления, о чем говорили греки.

– Всё в порядке, – беззвучно произнес он и рискнул потихоньку, осторожно посмотреть на дорогу.

Его сердце замерло. Эвмен, огромный бородач, смотрел как будто прямо на него с расстояния двадцати шагов. Сразу за ним виднелись два коня. «Вот дерьмо!» – подумал Квинт, опуская глаза.

Несколько долгих мгновений мужчина оставался неподвижным, тревожно слушая учащенное дыхание товарищей и хруст коленей, вынужденных слишком долго оставаться в согнутом положении. К его огромному облегчению, с дороги не донеслось сигнала тревоги.

– Хо, Эвмен! Хватит чесать свои яйца.

– Отвали, Мероп… Ну, заметил что-нибудь?

– Никаких следов римских сандалий. Я прошел за поворот и посмотрел по сторонам. Горизонт чист.

– Уверен?

– Готов поставить свою жизнь.

«Именно это ты только что и сделал, дурень», – подумал Квинт, обретая надежду, что план Коракса сработает.

– Пошли! Начальник захочет узнать, что тут случилось.

Дальше звук, как всадники садятся на коней, и удаляющийся стук копыт.

К римскому солдату вернулось дыхание.

– Что за тарабарщину они несли? – Губы Урция были у самого его уха.

Квинт объяснил. Увидев страх на лице гастата справа от Урция, он прошептал:

– Скажи своему соседу. А я скажу своему со своей стороны.

Коракс, очевидно, тоже знал по-гречески, потому что прошел вдоль линии, успокаивая бойцов и говоря, что противник не догадывается об их присутствии. Ободренные гастаты продолжили ждать. Аммиану послали известие о происходящем.

Вскоре сиракузские всадники спешились. Квинт слышал, как они ворчат, идя вереницей к поваленному дереву. У кого-то хромала лошадь. У другого болела задница. Третий жаловался, что голоден, а никому до этого нет дела. Несколько других говорили, что командир – как заноза в одном месте, или спрашивали, сколько еще сегодня придется пройти. Квинт сжал губы. Солдаты везде одинаковы, кому бы ни служили. Как бы то ни было, но они враги, напомнил он себе. И ничем не отличаются от карфагенян, которые убили отца. Их надо убить, взять в плен или прогнать.

Украдкой он поглядывал, сколько всадников уже прошли мимо. Они двигались медленно, и напряжение было невыносимым, но сиракузцы по-прежнему обсуждали поваленный дуб. Пять всадников провели своих коней, потом десять, потом двадцать. Мало кто даже поглядывал в сторону кустов у дороги. «Вот и хорошо», – нервно подумал Квинт, больше чем когда-либо сосредоточившись на сложенных ветвях, служивших укрытием ему и его товарищам.

Около тридцати всадников перешли на другую сторону, когда ранее чихнувший гастат снова судорожно зажал нос. Коракс мгновенно вскочил, бросился к нему и прижал подол своей туники к его лицу.

Квинт невольно улыбнулся. Улыбку он заметил и на лице Урция. Мысль о соплях на одежде Коракса бросала вызов воображению. Квинт не сомневался, что несчастный солдат дорого заплатит за свою ошибку. Если останется в живых. Божьей милостью, останемся оба.

Чхи! Попытка Коракса заглушить звук чихания не увенчалась успехом. Гастат в ужасе посмотрел на центуриона, но тот, сжав челюсти, глядел на дорогу. Сердце Квинта снова заколотилось в бешеном ритме. Как и у всех прочих.

Следующим мимо дерева должен был пройти приземистый всадник с красивым чалым конем. Однако вместо того, чтобы двинуться вперед, он посмотрел в их направлении. «Ужас! – подумал Квинт. – Он услышал…» Его взгляд переместился на центуриона, который замер в неподвижности, как статуя. Всадник посмотрел снова и, нахмурившись, сказал по-гречески человеку позади себя:

– Посмотри налево. Кусты примерно в двадцати шагах не кажутся тебе сложенными?

Проклятье! Он открыл рот, чтобы предупредить Коракса…

– Дротики! Целься выше! БРОСИЛИ! – заревел центурион.

Квинт встал, размахнулся и резким движением метнул свой пилум. Он не пытался поразить какую-то определенную цель. Когда вражеские солдаты заполняли дорогу, в этом не было нужды. Вместе с его дротиком в воздух взлетели сорок других – прекрасное и смертельное зрелище. Раздались команды с другой стороны поваленного дерева и из кустов над дорогой, и еще один град пилумов обрушился на сиракузцев через два удара сердца после первого. Донеслись крики и конское ржанье, тогда Коракс приказал сделать второй залп. Квинт запустил дротик в небо, молясь, что он тоже найдет свою цель. Следующее движение было машинальным: бормоча очередную молитву, достать меч, поднять щит. Все сделали то же самое.

– Открыть щели! – взревел Коракс. – Те, кто слева, двигаться первыми, за ними те, кто справа. Рассыпаться. Бей ублюдков! ВПЕРЕД!

Квинт и Урций оказались среди гастатов, нападавших первыми. Им пришлось двигаться вереницей к «воротам», и движение ощущалось медленным, слишком медленным. Однако через мгновение они уже были снаружи и построились в неровную линию. Все вприпрыжку бросились вперед. Ветки хлестали по лицу, а неровная местность замедляла бег, но легионеров было не остановить. Их захватили возбуждение и ужас боя.

– Рим! – закричал Квинт, и Урций подхватил его крик.

– РИМ! РИМ! РИМ! – завопили в ответ гастаты с другой стороны.

Они быстро преодолели двадцать шагов. Когда Квинт увидел открывшуюся перед ним картину, его охватило воодушевление. На дороге царил хаос. Залпы дротиков произвели наибольший эффект на лошадей. Кони без всадников неуклюже топали, некоторые раненые, другие нет, но почти все вышли из-под контроля. Несколько лошадей упали, ржа от боли и колотя копытами. Многие всадники были все еще верхом, но у них не осталось пространства для маневра. Перед ними маячил огромный дуб, а сзади напирала масса пехоты.

Конница больше не представляла военной силы. Нужно вызвать панику среди остальных сиракузцев, подумал Квинт. Если они поймут, что превосходят напавших числом, дело плохо.

– Туда! – он указал на вражескую пехоту и бросился вперед.

Урций с полудюжиной товарищей последовали за ним.

Путь им преградили два всадника, потрясая мечами-кописами. Лишь у одного был щит. Подняв свой скутум, Квинт обрушил его на незащищенную грудь сиракузца. Он не рассчитывал, что изогнутый клинок вражеского кописа пройдет над окованным верхним краем его щита. Юноша поднял левую руку вверх, частично приняв удар краем своего скутума, но острие кописа все же поразило его в верхушку шлема. Сила удара заставила воина упасть на колени. Через секунду возникла боль, мощная волна ее прокатилась по одной стороне черепа, наполнив мозг колючими иглами. Рефлекс, тренировка и горькое понимание того, что если не двигаться, то умрешь, удержали Квинта от падения.

Выпрямив ноги, он рванулся вперед в надежде, что всадник не успеет среагировать. С металлическим звоном его скутум ударил в панцирь противника, подтверждая, что тот не успел. Вес кописа пропал с его щита, и он уже смотрел вниз на всадника, упавшего навзничь. Неприкрытый страх наполнял глаза грека. «Тут ты или я», – жестоко подумал Квинт, вонзая меч в раскрытый рот врага. Внутрь. И повернул. Ощущение рассеченной плоти, разрывающихся мышц, хруст костей. Вынул. За вынутым клинком хлынули струи крови. Квинт почувствовал, как красный поток обдал его лодыжки и ступни. Он посмотрел по сторонам. Второй конник лежал на земле, страшные раны у него на шее и руках свидетельствовали о сноровке Урция. Конь с дротиком в ноге попятился к ним, фыркая от страха, но один из других гастатов ударил его плашмя мечом, и тот снова скакнул вперед.

Вскоре кровавые безумства на время утихли.

Квинт пощупал свой шлем, где его поразил копис, и ощутил большую зазубрину, но не дыру.

– Тебе здорово повезло, – сказал Урций. – Голова болит?

– Хуже, чем после ночной попойки, – уныло ответил товарищ.

– Можешь сражаться?

Ярость сменила в Квинте растерянность. Нужно исправить такой грубый промах, даже если не совсем готов. Нужно держаться вместе с товарищами.

– Да.

Урций слишком хорошо знал его, чтобы спорить, и кивнул в сторону сиракузской пехоты.

– Они испугались, видишь? До сих пор не сомкнули строй. Никто из наших еще не ударил на них с фронта. Давай покажем им. Колонной по четыре, в две шеренги. Вперед!

Его товарищи согласно заревели. Они построились, и Квинт был рад, что командование принял Урций. Они с приятелем стояли бок о бок, прикрывая друг друга. Оставшиеся четверо пристроились за ними, чтобы обеспечить инерцию наступления и быть готовыми, если понадобится, встать в первый ряд.

– Пошли! – скомандовал Урций. – Попарно!

Задев тела конников и мертвой лошади, они двинулись на сиракузцев. «Неужели все вражеские командиры убиты или ранены? – подумал Квинт. – Или у них просто плохая дисциплина?» Никто из пехоты не выстроился им навстречу. Вместо этого враги откатились, чтобы встретить атаку с обеих сторон дороги. Видя, что предоставляется возможность, Квинт издал торжествующий рев. Если все получится, то можно опрокинуть их одним наскоком.

Все складывалось слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Какая-то фигура в величественном аттическом шлеме обернулась и увидела их. Человек выплюнул грязное ругательство и проревел команду. Солдаты начали исполнять, чтобы встретить Квинта с другими гастатами. Через несколько биений сердца выстроилась стена щитов. Всего десять или около того, но это были массивные греческие щиты, прикрывавшие воинов от глаз до ступней и смыкавшиеся с соседними с обеих сторон.

– Ничего. Придется сражаться, – сказал Урций, оскалив зубы. – Если мы немедленно не разгромим этих грязных скотоложцев, то и никогда не сможем.

У Квинта страшно болела голова, и в горле чувствовался вкус желчи, но пути назад не было. Он не мог покинуть товарищей, не мог сбежать. Не мог предать своего отца, который отдал жизнь за Рим.

– Пошли.

– С нами, ребята? – крикнул Урций.

– Да! – последовал ответ.

Несмотря на весь свой страх, Квинт любил дух товарищества в такие моменты. Любил, когда товарищи стоят плечом к плечу рядом с ним и за спиной. Они будут стоять за него горой, потому что он ответит им тем же. И если ему суждено погибнуть, то здесь – лучшее из мест для этого.

От сиракузцев их отделяло пятнадцать шагов. С такого расстояния можно было разглядеть щиты, смертоносные наконечники копий. Когда восемь гастатов налетели на них, вражеский строй поколебался, но не сломался. Командир позади продолжал выкрикивать команды. Квинт ненавидел его. Это по его вине им пришлось иметь дело со стоящими, а не бегущими солдатами. Но он был вне их досягаемости. В бою же их ждет верная смерть. Греческие копья гораздо длиннее, чем римские гладиусы.

Тринадцать шагов. Десять.

С изумлением Квинт увидел, как, будто из ниоткуда, прилетел дротик и попал сиракузскому командиру в лицо. Грек поднял руки, чтобы схватить древко, но силы его ушли. Он еще стоял, но был уже мертв. Со страшным задыхающимся звуком мужчина упал и исчез из виду. Вой ужаса поднялся среди окружавших его солдат. Головы стоявших в переднем ряду повернулись назад посмотреть, что случилось. Они непроизвольно сделали шаг назад.

– Бей их, СКОРЕЕ! – прозвучал голос центуриона.

В мгновение ока баланс сил изменился. Уверенность отхлынула от сиракузцев и нахлынула на гастатов. Коракс метнул дротик, каким-то образом догадался Квинт. Сиракузцы не выдержат, когда римляне ударят по их строю, также догадался он.

Как и требовалось, гастаты замедлили шаг перед столкновением с сиракузцами – ведь если налететь на противника слишком быстро, теряешь опору. И все же, когда они столкнулись, послышался оглушительный треск. На мгновение Квинт вспомнил другую битву, когда такой же звук прозвучал, как удар грома, от которого затряслась земля. Это было на кровавом поле у Канн. Сегодня будет не так, подумал он в ярости. Сломать стену щитов – и они побегут. Перед ним сверкнуло копье, но он пригнулся за щит, и наконечник прошел над головой. Квинт повторил движение, какое применил против конника, используя силу бедер, чтобы навалиться на сиракузца. Противник пошатнулся, но щиты с обеих сторон удержали его щит в линии. Однако сиракузец не был готов к тому, что Квинт воспользуется мечом. Вместо того чтобы оттянуть правую руку назад, юноша снова выбросил ее вперед, в то же время толкая сиракузский щит своим щитом, и поразил противника в шею. Когда враг умер, он уже не мог помешать Квинту убрать его щит из выстроенной стены.

Забыв о головной боли, боец издал воинственный крик и ринулся в образовавшуюся брешь. Это было невероятно опасно – он не раз видел, как люди погибали, бросаясь подобным образом на врага, – но не стоило упускать такую возможность. К своему облегчению, юноша больше не увидел перед собой сиракузцев, а лишь тыльную сторону двух стен из щитов, выстроенных, чтобы сдержать нападение римлян с обеих сторон дороги. Между ними стоял командир, выкрикивая команды одной и другой группе. Он не видел, что проделал Квинт.

Тот повернулся и ударил вражеского солдата в спину, пробив клинком его холщовый панцирь и таким образом удвоив ширину бреши во вражеском строю. Туда устремился Урций, а Квинт повернулся в другую сторону и зарубил сиракузца, стоявшего с другой стороны от первого убитого. Теперь он мог немного осмотреться.

– Они удерживают остальных наших парней, но еле-еле.

– Любой удар с тыла сломит их, – тяжело дыша, откликнулся Урций.

– Потом вторая группа тоже рассыплется.

– Да.

Через мгновение подоспели еще пять или шесть их товарищей, убив или обратив в бегство оставшихся сиракузцев. У двоих кровоточили легкие раны, но лица мрачно скалились.

Квинт рассмеялся. Забавно: спасение от объятий смерти творит с людьми странные вещи.

– Готовы? Еще усилие, и мы прибьем к стене шкуры этих ублюдков.

Гастаты откликнулись кровожадным воплем. Они быстро построились снова – четверо в первом ряду и оставшиеся трое во втором.

– РИМ! – взревел Квинт, и они двинулись вперед.

Даже в пылу боя юноша расслышал свист Коракса и плюнул вслед бегущим сиракузцам, которых преследовал, – толпу человек из тридцати. Они со всех ног бежали на юг. Бросив щиты и оружие, а многие – даже шлемы, вражеские солдаты бежали без оглядки, забыв раненых товарищей. Ими руководило только одно – желание спастись.

Боевая выучка взяла свое, и Квинт постепенно остановился. Рассудительность возвращалась к нему с каждым тяжелым вдохом. Вскоре он уже был рад, что его отозвали назад. Рубить сиракузцев легко, когда они сломлены и на первых сотнях шагов их безудержного бегства. Но на определенном этапе всегда случалось, что преследование противников, больше не обремененных оружием и доспехами, становилось настоящим испытанием на выносливость. Квинт был рад дополнительной защите от своей кольчуги, но она весила в десять раз больше, чем бронзовый нагрудник и спинные пластины, которые он носил как недавно произведенный в гастаты.

Воин окликнул своих товарищей, не все из которых слышали свист Коракса. Урций последовал его примеру. Звать пришлось лишь горстку солдат. Все уже достаточно повоевали, чтобы понимать, когда дело завершено. Они знавали бойцов, преследовавших противника с таким пылом, что отрывались от остальных и сами становились добычей. И это, вдалбливал Коракс, еще один способ глупо погибнуть.

Они пошли по дороге обратно, двадцать с лишним гастатов, забирая у убитых мехи с водой и по пути добивая тяжелораненых сиракузцев. Трудно сказать, сколько вражеских пехотинцев валялось вокруг, но точно не меньше сотни. Конница понесла еще большие потери. Квинт видел двух-трех всадников, галопом спасавшихся от побоища, но и только. Несмотря на чихавшего гастата, засада удалась на славу. Тех из врагов, кто мог ходить, погнали толпой к месту засады.

Коракс допрашивал пленного и прервался при их появлении. Уголок его рта чуть приподнялся – это был намек на улыбку.

– Услышали мой свист?

– Так точно, – ответил Квинт.

– Какой-нибудь болван еще преследует сиракузцев?

– Никак нет.

– Хорошо. Среди захваченных есть командиры?

– Ни одного, центурион.

– Тогда убейте всех. Мы пленили заместителя их главного. Так или иначе, он у меня запоет, как канарейка.

– Есть.

Квинт не был удивлен. Коракс нуждался в сведениях, и если пленные не могли ничего сообщить, то какая от них польза? Запас провизии при них был малый, а у римлян не хватало ни пищи, ни солдат, чтобы кормить и охранять даже несколько пленников. Хладнокровное убийство людей не доставляло Квинту удовольствия, но приказ есть приказ. Он посмотрел на товарищей, приготовивших мечи.

– Вы слышали центуриона, братцы.

– А ты останься, Креспо.

Квинт удивленно уставился на Коракса.

– Центурион?

– Немного говоришь по-гречески?

Сам факт, что командир спросил об этом, свидетельствовал о многом. Юноша давно гадал, не подозревает ли Коракс, что его происхождение совсем не таково, как он говорил при зачислении в войско. Квинт сам не знал, почему ему так казалось, – просто иногда центурион смотрел на него как-то странно. Чуть поколебавшись, но понимая, что чем дольше медлит с ответом, тем скорее тот покажется ложью, Квинт ответил:

– Чуть-чуть, командир, – и, чувствуя неловкость, начал сочинять: – Я научился греческому, когда…

– Не нужно ничего объяснять. Я его совсем забыл. Иди сюда и переводи.

– Есть.

С двойным облегчением – оттого, что избежал расспросов и что не придется участвовать в казни пленных, – Квинт отвернулся от всхлипывающих сиракузцев, которые сбились в кучу, когда Урций и остальные приблизились к ним.

Ладно скроенный бородатый командир, на несколько лет старше Квинта, был легко ранен в правую руку, но в остальном невредим. Он заносчиво посмотрел на юношу и по-гречески спросил:

– Все мои люди будут зарезаны?

Коракс понял.

– Да. Каждый убитый – это одним мечом меньше на подступах к Сиракузам.

Квинт посмотрел на грека.

– Ты понял?

Тот скривил губы.

– Не совсем.

Квинт перевел.

– То же ожидает и меня?

Переводчик не ответил, и пленник сказал:

– Твой начальник дерьмово говорит по-гречески.

Квинт взглянул на Коракса, который расхохотался.

– Самоуверенный придурок, этого у него не отнимешь. И он прав. Я уже узнал, что его имя Клит и что он заместитель командира фаланги, половина которой была в дозоре. Командиром являлся один из конников. Он лежит на дороге, потеряв половину головы. Больше я ничего из его слов не понял.

– Что у него спросить, центурион?

– Цель их дозора. Есть ли у них еще войска в данном районе? Начнем с этого.

Квинт посмотрел на Клита.

– Ты говоришь по-нашему?

– Знаю лишь несколько слов. – Он презрительно пожал плечами. – Порядочные сиракузцы не видят нужды в вашем языке. Зачем? – Он ткнул подбородком в сторону захваченных Квинтом и Урцием пленников, многие из которых были уже зарублены. – Вы – грязные дикари.

– Как будто ваши солдаты на такое не способны, – равнодушно ответил Квинт. – Удивительно, что вы не интересуетесь латынью. Гиерон полвека был верным союзником Республики.

Снова презрительный взгляд.

– Проклятый тиран! Ты же знаешь, не все его поддерживали. Многие знатные сиракузцы счастливы видеть власть в руках Гиппократа и Эпикида.

– Понятно. – Квинт быстро перевел его слова Кораксу, после чего снова посмотрел на Клита. – Что вы делали здесь?

– Дышали воздухом. Вокруг Этны он особенно полезен для здоровья.

– Не валяй дурака, – сказал Квинт, выходя из себя. – Мы вытянем из тебя сведения, по-хорошему или по-плохому. Казнь твоих людей – только начало. Поверь, с центурионом шутки плохи.

Клит как будто чуть потерял уверенность, но потом снова вздернул подбородок.

– Зачем мне что-то вам говорить? Все равно вы меня убьете.

– Есть еще сиракузские войска в нашем районе?

Клит злобно уставился на него.

– В чем дело? – спросил Коракс. – Если этот пес скажет что-то стоящее, я могу его отпустить. А если нет – что ж…

Квинту стало неловко от мысли давить на своего центуриона, но не хотелось давать Клиту ложного обещания.

– Этому можно верить, центурион?

– А ты не из робких, парень. – Глаза Коракса пробуравили Квинта, но тот не отвел взгляда.

Казалось, прошло долгое время, прежде чем центурион ответил:

– Если его сведения окажутся полезными, он может быть свободен. Однако скажи этой грязной крысе, что я буду внимательно следить за ним. Если заподозрю хоть малейший обман, малейшую ложь, то перережу ему горло лично.

– Есть. – Квинт повернулся к Клиту. – Расскажи нам, что знаешь. Если сведения окажутся полезными, мой центурион гарантирует, что тебя отпустят.

– Почему я должен вам верить?

– Он дает слово, и я тоже, – сказал юноша.

Возникла пауза. Он видел, что Клит борется с собой, и подтолкнул его:

– Нет никакой славы в том, чтобы умереть лишь потому, что погибли твои солдаты.

– Что вы хотите знать?

– Я был при Каннах, – спокойно ответил Квинт. – Ты наверняка слышал о побоище в тот день. К заходу солнца почти никто из римлян не уцелел. Оставшиеся в живых оставили всякую надежду – кроме моего центуриона. Он вывел нас, и мы пробились в безопасное место. За это нас с позором отправили в Сицилию. Тем не менее лучше быть здесь живым, чем если бы мои побелевшие кости лежали в грязи в Италии.

Клит посмотрел на него с некоторым уважением.

– Хорошо. Мы послали к вам дозор с целью узнать, не двигаются ли римские войска на юг. Гиппократ и Эпикид знают, что Марцелл собирается предпринять наступление на город, и хотят знать, когда.

Квинт перевел Кораксу. Тот ответил на ломаном греческом:

– Звучит разумно. Продолжай.

– Есть еще поблизости ваши войска? – спросил переводчик.

– Поблизости нет.

Это обрадовало Коракса.

– А какова сила сиракузского гарнизона?

Квинт перевел. Пленник нахмурился, а потом неожиданно улыбнулся.

– Какая разница, если вы узнаете? Вам никогда не взять город. В его стенах до тридцати тысяч вооруженных солдат.

– Тридцать тысяч? – переспросил Коракс, который понимал числа. – И сколько из них профессиональных солдат?

Тут же вопрос был задан по-гречески.

– Более двух третей. Когда начнется осада, у них будет время обучить остальных, – с вызовом ответил Клит. – Кроме того, Гиппократ и Эпикид освободили около пяти тысяч рабов, и те пополнят войско. Их вооружили и обучают.

Кораксу понадобилось какое-то время, чтобы переварить это, но он никак не прокомментировал. Такое количество защитников означало стойкое сопротивление любому штурму. Квинт и так не думал, что взять город будет легко, но это была плохая новость.

– А как насчет катапульт и прочих орудий? Сколько их? – спросил Коракс.

– Катапульт? – Клит расслышал это слово. – Точно не знаю, но много. Десятки и десятки, от маленьких до ужасных, способных метать камни размером с алтарь в храме. – Он подмигнул. – У нас нет недостатка в средствах защиты.

Центурион нахмурился, когда Квинт перевел слова пленника.

– Неудивительно, – проворчал он. – Такой город, как Сиракузы, не простоял бы сотни лет без надежной защиты. Там наверняка есть собственные колодцы, и провизии хватит на много месяцев. Не считая снабжения по морю – его будет трудно пресечь. Осада может оказаться долгой. – Он посмотрел на Клита. – Но в конце концов Рим победит.

– Это мы еще посмотрим, – ответил тот, когда воин перевел. – Скоро нам на помощь придет Карфаген.

Слово «Карфаген» и тон, каким ответил Клит, не требовали перевода, но Квинт все же перевел. Услышав, Коракс осклабился, отчего лицо его стало еще страшнее.

– Когда-нибудь мы увидим, кто оказался прав, – и ставлю свое левое яйцо, что это будет не он. Переведи этому псу. И пускай он идет.

– Меня не устроит лишь одно яйцо твоего центуриона, – сказал Клит с улыбкой, но она не коснулась его глаз, выражавших совсем другое.

Квинт не удосужился перевести.

– Ты свободен.

Клит наклонил голову в сторону Коракса, тот ответил тем же.

– Могу я взять меч? – спросил грек, указав на изящный копис на земле рядом, и Квинт восхитился его бесстрашием.

– Он хочет взять свой меч, центурион.

– Для этого он должен поклясться, что не будет нападать ни на кого из наших людей ни днем ни ночью, – ответил Коракс.

Квинт подошел и подобрал оружие. Клинок был покрыт кровью. Римской кровью, злобно подумал гастат и с опаской приблизился к Клиту. Он никогда не возвращал оружие врагу.

– Ты должен дать клятву не причинять нам вреда ни днем ни ночью.

– Клянусь перед Зевсом Сотером не делать этого, – сказал Клит, протянув руку к копису.

Квинт поколебался в нерешительности. Они смотрели друг на друга поверх меча. В глазах Клита пылал огонь.

– Если мы встретимся снова, я убью тебя и твоего центуриона.

– Можешь попробовать. Мы будем готовы, – злобно ответил Квинт. – А теперь иди.

Без лишних слов Клит перешагнул через тела своих солдат и пошел по направлению к Сиракузам.

– Мужественный человек, – заметил Коракс. – Если все защитники Сиракуз похожи на него, осада может продлиться дольше, чем думает Марцелл.

Глава IV

– Мы увидим бабуку?

Аврелия улыбнулась. Тонкий голосок Публия, как всегда, коверкал слово «бабушка». Ее мать терпеть такого не могла. Сколько бы дочь ни говорила ей, что он в конце концов научится говорить правильно, Атия всегда поправляла его. Мать с нежностью смотрела на сына сверху, держа за ручку.

– Да, милый. Скоро мы увидим бабушку. Уже недалеко.

Уже вовсю было утро – самое безопасное время, чтобы прогуляться по Риму, а эта часть Палатина была респектабельным районом. И все же серые глаза Аврелии обежали людную улицу, высматривая возможные опасности. Жестокое нападение, пережитое ею перед рождением Публия два с половиной года назад, навеки оставило рубец. Элира, ее иллирийская рабыня, шла за нею по пятам – компания и одновременно ограда от преступников. В двух шагах впереди шел Агесандр. После смерти Суни, друга Ганнона, Аврелия не доверяла отцову надсмотрщику, даже боялась его, но на грязных улицах столицы была рада присутствию мужчины.

Ничего странного, что он тоже был здесь. Когда им пришлось покинуть свое поместье, а потом и саму Капую, Агесандр остался без настоящего дела. Однако он прожил с семьей много лет. Как бы само собой, он стал слугой и телохранителем для Атии, матери Аврелии. В течение полных хаоса страшных недель после Канн, когда сделалось ясно, что Фабриций не вернется домой, Агесандр стал для Атии незаменимым. Теперь, когда мать и дочь жили в Риме, он почти не отходил от нее. Аврелия, жившая рядом в доме своего мужа Луция, не стала возражать против этого, понимая тоскливое настроение матери. Ей не приходилось видеть его каждый день, но в такие дни, как сегодня, он действительно обеспечивал безопасность.

Аврелия рассматривала сзади Агесандра. Он был кривоног и жилист, каким она и помнила его всю жизнь. Единственным видимым признаком старения были участки седых волос над ушами. В правой руке у него небрежно болталась дубинка, но Аврелия знала, как быстро Агесандр умел вертеть ею в воздухе. Где-то у него был припрятан и кинжал – в этом она не сомневалась. В свои пятьдесят или чуть меньше он по-прежнему имел устрашающий и безжалостный вид. Люди старались уступать ему дорогу, что делало путь намного легче. Аврелию снова кольнула мысль, что он двигается быстрее, чем обычно, хотя ее сын на руках становился все тяжелее.

– Агесандр, остановись. Мне нужно немного отдохнуть.

Тот повернул голову. Аврелии показалось, что она заметила выражение нетерпения у него на губах, но оно прошло так быстро, что она не была уверена.

– Конечно. Вон там. – Он указал налево от нее.

В нескольких шагах посетители сидели на табуретах за стойкой открытой таверны.

Аврелия со вздохом облегчения поставила Публия на землю, и ее ноздрей достиг запах жареных колбасок и чеснока. И не одна она почувствовала запах.

– Кой-баски? – пропищал сын. – Кой-баски?

– Не сейчас, милый, – сказала она, а заметив, как Агесандр постукивает носком сандалии по земле, ощутила раздражение. – В чем дело?

– А? – Его лицо ничего не выражало.

– Ты как будто нервничаешь. Нам что-то угрожает? Какая-то опасность?

Его глаза обежали прохожих и вернулись к ней.

– Нет.

С тех пор как Агесандр у нее на глазах зарезал Суни, Аврелия боялась его. Она до сих пор была не в состоянии подробно расспрашивать его.

– Что-то происходит. Что?

Маска на мгновение спала, и Аврелия увидела в глазах провожатого страх. Ей стало не по себе. После Канн их жизнь обрела какую-то стабильность. Правда, она мало виделась со своим мужем, а Квинта и его друга Гая не видела вовсе, но ее время занимал Публий. Жизнь катилась без потрясений. Никто из ее близких не был ранен или убит.

– Агесандр, скажи мне, что происходит?

– Ваша мать, – неохотно проговорил он. – Она не очень хорошо себя чувствует.

– Я видела ее неделю назад, – возразила Аврелия.

Мать упоминала, что несколько недель плохо спала и что немного потеряла в весе, но какая женщина будет жаловаться на это? Первое было нормально, а второе всегда казалось желанным.

– Тогда она была здорова.

– Кой-баски, мама, – сказал Публий и шмыгнул к стойке. – Кой-баски!

Бросившись за сыном, Аврелия не расслышала ответ Агесандра. Она привела ухмыляющегося Публия обратно с половинкой колбаски, которую дала ему веселая добродушная женщина у стойки, и снова спросила:

– Ну?

Он не смотрел на нее.

– Ее сильно тошнило. Жаловалась на боль в животе.

– Наверное, что-то съела?

– Сомневаюсь. Я ел то же самое, и здоров. – Он взглянул на улицу. – Мы можем идти дальше?

Аврелия взяла Публия и пошла за Агесандром. Она заметила взгляд Элиры, когда он упомянул, что ел то же, что и Атия, так что не она одна представила худшее.

– Мать беспокоится, что ее отравили?

При слове «отравили» многие прохожие заинтересованно обернулись, но ей было все равно.

– Вовсе нет. Говорю же, мы ели одно и то же.

Значит, не еда. Мать пила только воду из родника – значит, и не питье, решила Аврелия.

– К ней являлся врач?

– Сегодня утром. Поэтому я и пришел за вами.

Теперь женщину действительно охватила тревога.

– Почему? Что он обнаружил?

Провожатый не ответил, и Аврелия ускорила шаг, чтобы его догнать. Публий подскакивал и радостно булькал, принимая это за гонки.

– Агесандр, что он сказал?

Мужчина бесстрастно посмотрел на нее.

– Ваша мать не велела говорить вам. Она хочет сказать сама.

– Понятно. – Губы Аврелии сжались в тонкую линию, но внутри ее охватила паника. Она не слышала, чтобы мать когда-либо так вела себя. Глубоко вздохнув, молодая женщина ласково улыбнулась Публию: – Скоро увидим бабушку, мой дорогой! – а Агесандру сказала: – Пошли скорее.

Всю оставшуюся дорогу все, кроме Публия, угрюмо молчали.

Когда Аврелия вошла, Атия села в постели и сделала попытку разгладить измятые простыни.

– Аврелия, Публий! Как поживает мой маленький солдат?

– Ба-бука! Ба-бука! – Публий бросился на ложе в бабушкины объятия.

Аврелия ласково смотрела на их встречу, стараясь скрыть свое потрясение. Застать мать в постели в такой час уже само по себе достаточно необычно, но в темной комнате и в таком виде? Прошло семь дней с их последней встречи, а Атия постарела лет на десять, если не больше. Тусклое освещение не могло скрыть ни ее серого лица, ни того, что ее остро очерченные скулы не были, как обычно, припудрены охрой. Черные волосы, обычно убранные назад, теперь свисали безвольными прядями с обеих сторон осунувшегося лица.

– Как ты себя чувствуешь, мама? – спросила Аврелия, злясь на тупость своего вопроса.

Тусклая улыбка.

– Уже лучше, но также и хуже. С помощью богов выздоровею. – Атия поворошила волосы Публия. – Хочешь сладкий пирожок, мой маленький солдатик?

– Да! Да!

– Тогда беги на кухню. Спроси повара, есть ли у него что-нибудь для тебя.

Аврелия пропустила сияющего Публия, после чего вошла в спальню матери и сморщила нос от отвращения.

– Здесь так душно… Когда ты последний раз тут проветривала? Не стоит весь день проводить здесь. Выйди во двор. Сегодня чудесное утро. От свежего воздуха тебе станет лучше.

Не сказав ни слова, Атия скинула одеяло и свесила ноги к полу. Они тоже похудели.

Внезапно Аврелия ощутила себя старой. Заметила мать или нет, но их отношения изменились. Теперь она заботилась об Атии, а не наоборот. Чем бы ни кончилась болезнь матери, их роли не станут такими, какими были прежде. Это естественное развитие отношений между родителями и детьми, поняла она, но не то, чего хотелось в настоящий момент. Аврелия дала Атии руку, и вместе они вышли из дому. Дневной свет не прибавил матери привлекательности, и дочь пыталась подавить тревогу. Мешки под глазами у женщины были глубоки, как кратеры, она согнулась и не могла идти выпрямившись. Вряд ли что-то серьезное, говорила себе Аврелия. Мать крепка, как скала, она никогда не болела. Дочь подвела ее к деревянной скамейке по дорожке, выходившей через колоннаду в солнечный двор, любимое мамино место. Аврелия подозревала, что здесь мать думала о Фабриции.

– Посмотри, солнышко по-прежнему сияет. Для тебя.

– Ах, – прошептала Атия, и ее глаза осветились. – Я соскучилась по сидению тут.

«Да пребудет с нею Эскулап», – вознесла молитву Аврелия. Она, наверное, слаба, как котенок, раз не могла сама пройти такое расстояние.

Мать и дочь сели рядом, и Атия с облегчением вздохнула. Из кухни слышались счастливые крики Публия. Над головой маленькая птичка выводила веселые трели, радуясь, что зима кончается. С улицы доносились крики бродячего торговца съестным. Раб задержался во дворе, якобы ухаживая за виноградными лозами, но то и дело поглядывал на женщин.

– Агесандр говорит, что ты плохо себя чувствуешь.

– Да, уже несколько недель.

– Почему ты не сказала?

Неосознаваемое чувство вины и страх за мать выразились раздражением.

– Когда я видела тебя прошлый раз, ты казалась здоровой! Ты упомянула, что похудела и плохо спишь, но казалось, что беспокоиться не о чем.

– Я сама так думала. У меня бывало такое, когда я была моложе. Однако тогда проходило. А теперь – нет.

– И потому ты позвала врача.

Усталый кивок.

– Кто это был?

– Конечно, грек. Его когда-то рекомендовал мне Луций.

Аврелия ощутила некоторое облегчение. Если врача рекомендовал ее муж, то это не один из многих шарлатанов, которые охотятся за больными.

– Надо было звать его раньше, – упрекнула она мать.

– Что теперь говорить… Он осмотрел меня.

Нужно вытягивать из нее сведения клещами?

– И что? Он определил хворь?

– Думает, что да.

Пауза. Нетерпение Аврелии нарастало, но когда мать подняла на нее глаза, она увидела в них такую печаль, что раздражение сменилось паникой.

– Ч-что? Что он нашел?

Атия как будто не слышала.

– Я долго чувствовала вздутие живота, даже когда не ела много часов. Меня тошнило. Кожа зудела без видимой причины. Даже холодными ночами мне было жарко, и я потела, как в кальдарии.

Аврелия была озадачена, расстроена, напугана. Ей хотелось встряхнуть мать, но она в страхе сдержалась.

– Так что нашел врач, мама?

Атия положила ладонь на живот.

– Во время осмотра он нащупал там что-то.

Время остановилось. Хотя Атия сидела перед ней, она казалась где-то далеко – как будто Аврелия была на одном конце туннеля, а мать на другом.

– Что-то?

– Да. Какую-то опухоль.

– Опухоль, – тупо повторила дочь. – Где?

– Он не смог определить точно, но, похоже, в печени.

Женщине стало плохо. Если врач не ошибся…

– Он может тебя вылечить?

– Есть особые травы, из них он хочет приготовить мне какие-то лекарства. – Атия взмахнула тощими, кожа да кости, руками. – Говорит, что может помочь.

Единственным способом, чтобы сделать этот кошмар реальным, были горькие слова:

– Помочь, но не исцелить.

– Да.

– И нельзя ничего вырезать?

Вернулась тень прежней Атии, ее брови недоуменно поднялись.

– Ты сама знаешь ответ на этот вопрос, дитя мое.

Глаза Аврелии наполнились слезами. Она ощутила себя совершенно беспомощной.

– Так ты собираешься умереть? – прошептала она.

Мать скривила губы.

– Все мы умрем.

– Хватит! – крикнула Аврелия.

Краем глаза она увидела, как Агесандр повернул голову, чтобы посмотреть на них. Будь он проклят, подумала молодая женщина. Какое ему дело. Это моя мать.

– Ты знаешь, что я имею в виду. – Атия взяла ее руку и погладила. – Да, опухоль убьет меня. Врач полон сожаления, но уверен в своем диагнозе.

– Он мог ошибиться! – сказала Аврелия. Доверие Луция этому врачу могло быть ошибочным. – Мы позовем другого врача, чтобы осмотрел тебя.

– Я уже звала. Одна из соседок привела несколько дней назад. Увидев, как плохо я выгляжу, она привела своего мужа, врача, когда тот вернулся домой. Он нашел ту же опухоль.

Взгляд Атии был спокоен.

– Оба могли ошибиться.

Спорить было не о чем. Божественные силы творят то, что хотят, – как они сделали при Каннах, когда отец оказался в числе погибших. Будь они все прокляты! Печаль и гнев переполняли Аврелию, но потом она вспомнила свою реакцию – ярость, крики, проклятья богам, – когда услышала, что отец, вероятно, убит. Не стало ли это наказанием за ту вспышку? Было трудно не подумать так. Женщине страстно хотелось повторить те же проклятия, но она не посмела. Через какое-то время после Канн Аврелия стала заискивать перед всеми богами пантеона, потратила целое состояние на жертвы и приношения в храмы, прося позаботиться о близких. И вот теперь, несмотря на все старания, беда обрушилась на мать…

Боги так переменчивы, так вероломны, с горечью подумала она. Но страх запечатал ей уста. Одной из причин молчания были Публий и ее брат, а другой – Гай и Ганнон. Пройдет еще много времени, прежде чем сыну исполнится пять, а до этого возраста чуть ли не половина детей умирает от каких-нибудь болезней. В Сицилии Квинта могут убить в любой момент. Это же можно сказать – если они еще живы – про Гая и Ганнона, к которым она по-прежнему питала сильные чувства. Аврелии было невыносимо думать о смерти тех, кого любила. Богов нужно улещивать любой ценой. Я должна быть сильной, подумала она. Ради матери. Она будет нуждаться во мне в ближайшие дни и недели. Аврелии удалось выдавить уверенную, хотя и фальшивую улыбку.

– Это не значит, что от третьего мнения не будет никакой пользы.

– Хорошо, – ответила Атия, закрыв глаза и подставляя лицо солнцу. – Делай что хочешь.

Такая демонстрация слабости вызвала у Аврелии прилив печали, но тут во двор выскочил Публий.

– Мама! Мама!

К женщине вернулось чувство реальности. Нужно продолжать жить ради сына, как и ради матери. Она надеялась, что скоро возвратится домой из своей деловой поездки Луций. Хотя они уже не были так близки, их отношения оставались крепки. Его присутствие в доме придаст ей силы, но пока она оставалась предоставленной самой себе.

– Я здесь, мой сладкий, – сказала Аврелия, открывая объятия.

Она была удручена и разочарована, когда третий врач, рекомендованный деловым партнером мужа Юлием Темпсаном, пришел к тому же диагнозу, что и два предыдущих. Он не знал о визите второго врача – мужа соседки матери, – поэтому на него не могло оказать влияния суждение того. Однако он уважал первого – грека, рекомендованного Луцием, который не раз приходил к ней и Публию и был серьезным врачом, чьи средства помогали. Последний пришедший был не менее искусен. Он тоже отнесся к Аврелии с большим сочувствием, сказав, что матери осталось жить несколько месяцев.

– Развитие болезни непредсказуемо, – сказал он. – Относитесь к каждому дню, как если бы это был ее последний день, но говорите себе, что к сатурналиям она еще будет жива.

Аврелия ухватилась за его совет, он придавал сил в тяжелое последующее время. Женщина сразу написала Квинту, сообщая о болезни матери. К ее горькой радости, короткое известие от него прибыло на следующий день после того, как она отправила свое. Жизнь в Сицилии тяжела, писал брат, но он здоров и бодр. Он ни в чем не нуждается и мечтает, чтобы боги даровали то же самое семье. Прочтя такие строки, Аврелия разразилась слезами. Известия от Луция из Регия, что его задерживают дела по меньшей мере еще на две недели, сделали ее жизнь еще невыносимей. У нее не было времени погрузиться в свое горе. Публий свалился с приступом тошноты и диареи, и болезнь на неделю приковала его к постели. В ужасе, что сын подхватил холеру или что-то подобное, Аврелия дважды в день звала к нему врача. Несмотря на свое недоверие к богам, она совершила жертвоприношения в храмах Эскулапа и Фортуны. К ее огромному облегчению, Публий начал постепенно, но неуклонно выздоравливать. В то утро, когда ему стало лучше, Аврелия поспешила в дом Атии. Пока ребенок болел, она воздерживалась от визитов из страха заразить мать. Ей пришлось положиться на Агесандра, который ежедневно выступал в роли посланника.

Неделя тянулась месяц, а то и два, подумала она с горечью. Ее мать сидела на той же скамейке, где Аврелия впервые узнала о ее болезни. Она еще больше похудела и напоминала жертву голода. Кожа обтягивала кости. От ее вида у Аврелии сердце облилось кровью.

– Мама, – проговорила она бодрым тоном, – вот ты где…

Атия обернулась, и Аврелия с ужасом увидела, что белки ее глаз пожелтели, и такой же оттенок приобрело лицо. Если так пойдет и дальше, решила Аврелия, она не протянет до весны.

– Доченька. – Ее голос звучал хрипло и слабо. – Где Публий?

– Я оставила его дома с Элирой. Он еще не совсем поправился.

– Бедный малыш. Я надеялась увидеть его…

– Завтра я приведу его, мама. – Аврелия держала в руках закрытый горшочек. – Я сварила тебе супу. Овощного, твоего любимого. Тебе надо немного поесть, чтобы вернуть силы. – Она повернула голову в поисках раба, чтобы принес чашку и ложку.

– Я поем позже, – прервала ее Атия. – Не сейчас.

Аврелия заметила бусинки пота на лбу матери.

– Хорошо, – грустно сказала она.

– Подойди. Посиди со мной. – Атия похлопала по скамейке.

Борясь со слезами, молодая женщина села и поставила суп на землю перед собой. Они сцепили руки.

– Ты – точная копия своего брата, – вдруг сказала мать. – У тебя те же черные волосы, те же глаза, тот же подбородок… – Она вздохнула. – Как бы я хотела, чтобы он был здесь.

Тоска в голосе Атии вызвала у Аврелии слезы.

– Ты увидишь его, – солгала она.

– Не увижу.

Дочь притворилась, что не услышала.

– Как ты себя чувствуешь?

– Я никогда не хитрила, доченька. Я умираю.

Несмотря на очевидность того, что видела перед собой, Аврелия была потрясена.

– Не говори так, мама!

Атия взяла ее руку и положила себе на живот.

– Пощупай.

В ужасе, но завороженная, Аврелия повиновалась. Было явное ощущение, как под рукой течет жидкость.

– Что это значит? – прошептала она.

– Моя печень не работает. Опухоль выросла вдвое, говорит врач, а то и больше. Я не удивляюсь. Теперь меня постоянно тошнит. Даже после воды рвет. И есть признаки еще хуже, о которых я не хочу, чтобы ты знала.

Дочь погладила пальцы матери, стараясь взять себя в руки.

– Сколько осталось, по мнению врача?

Усталый смех.

– Нынче, думаю, я знаю это лучше него. Еще несколько дней, и всё.

На Аврелию снизошло странное чувство успокоения.

– Ты уверена? – услышала она свои слова.

– Да.

Пожелтевшие глаза Атии были безмятежны.

– Я встречусь с Фабрицием раньше, чем представляла. Как я соскучилась по нему!

«Но ты оставишь меня! У меня нет друзей в Риме, и я общаюсь только с Публием», – хотелось крикнуть Аврелии, но вместо этого она сказала:

– Он будет очень рад тебя видеть, мама.

Женщины молча посидели еще немного, Атия задумалась о чем-то своем, а Аврелия пыталась отвлечь свои мысли приготовлениями, какие скоро надо будет сделать. Не в первый раз она прокляла войну, которая не давала Квинту возможности присутствовать на похоронах или провести их у себя дома близ Капуи. Правители этой местности теперь поддерживали Ганнибала.

– Ты решила, где бы хотела, чтобы тебя… – ее голос прервался. – Похоронили…

Атия погладила ее по щеке ласковее, чем когда-либо.

– Ты должна быть сильной, доченька. Ты нужна Публию. Ты – опора своему мужу. Квинту тоже нужны твои письма. Ты – центр всей семьи.

С трудом глотнув, Аврелия кивнула.

– Да, мама. Я лишь хотела сказать, что фамильный мавзолей слишком далеко, и до него опасно добираться.

– Я разузнала. Будет недорого возвести простой памятник на Аппиевой дороге. Агесандр может рассказать подробнее о каменщике, с которым я говорила. Мой прах можно положить в могилу после сожжения, чтобы оставался там, пока не закончится война. А потом ты сможешь отвезти его в Капую. Мне бы хотелось, чтобы рядом с моей урной стояла урна с именем твоего отца.

У Аврелии было такое ощущение, будто содрали коросту со старой раны. Костей ее отца так и не принесли ей. Среди бессчетных тысяч других они так и лежат безымянными на кровавом поле у Канн.

– Конечно, мама.

– Значит, решено. – Атия улыбнулась. – С тех пор как заболела, я несколько раз составляла завещание. Естественно, поместье и оставшиеся рабы достанутся Квинту. А также оставшиеся деньги. Несмотря на мои траты по обустройству дома, немного осталось. Продажа сельскохозяйственных рабов увеличит сумму. Тебе я оставляю мои драгоценности и личные вещи.

Дочь склонила голову.

– Спасибо, мама.

– Осталось немного. Часть пришлось продать, чтобы расплатиться с этим стервятником Фаном. – Хрупкий смешок. – Если можно сказать о войне что-то хорошее, так это что он присоединился к капуанцам, которые оказались изменниками. После Канн мне не пришлось платить ему. Сейчас мы не можем приблизиться к нашему поместью, но когда-нибудь, когда Ганнибала разобьют, Квинт сможет вернуться туда. Оно снова станет нашим.

Аврелия верила, что в конфликте с Карфагеном Рим в конечном итоге возьмет верх, но не было уверенности, что брат вернется живым. Она запретила себе думать о такой мрачной перспективе. И так хватало печалей.

– Я тоже съезжу в наше поместье. Будет чудесно увидеть его снова, – сказала она, думая не о фамильной гробнице, а о том, как последний раз была там и поцеловала Ганнона. Ее охватило чувство вины за то, что в такое время может думать о нем.

– И еще одно.

Молодая женщина вопросительно посмотрела на мать.

– Когда я умру, Агесандра нужно отпустить на волю и освободить от обязанностей перед семьей. Полжизни, и даже больше, он верно служил нам. После смерти твоего отца его помощь мне была неоценима. Я знаю, что он хочет вернуться в Сицилию, пока не умер сам, и если в моей власти выполнить его желание, пусть оно исполнится. – Она посмотрела на Аврелию. – Полагаю, ты не будешь этим расстроена?

– Нет. Сделаю так, как ты хочешь.

«Буду рада его уходу», – подумала дочь.

– Ну, хватит говорить о смерти, – проговорила мать. – Я хочу послушать про Публия.

Аврелия была более чем рада поговорить о сыне.

На следующий день Атия впала в забытье, и Аврелия вместе с Публием и Элирой переехала в ее дом. Она не хотела пропустить смерть матери. Доверив сына заботам Элиры, молодая женщина день и ночь сидела у ложа больной. Иногда она пыталась заставить ее проглотить хоть немного жидкости, да что толку… В короткие промежутки времени, когда приходила в сознание, больная отказывалась от пищи и воды. Дочь лишь вытирала лоб матери мокрой тряпочкой и меняла простыни, и на этом ее роль заканчивалась. Она пыталась смириться с горестной действительностью, но получалось с трудом. Аврелия не оставалась одна: она каждый день виделась с Элирой и Публием, но не могла открыть душу ни ей, желая сохранить дистанцию между ней и собой, ни ему. Когда к матери заглядывал Агесандр, она избегала его. Еще два дня прошли в таком одиночестве. На четвертый день мать вновь очнулась и как будто немного окрепла. Было глупо надеяться – и все же нельзя было удержаться от надежды. Они недолго поговорили – о том о сем, о детстве Атии в Капуе, – пока мать не спросила о Публии.

– Я хочу поговорить с ним в последний раз, – сказала она.

Аврелия затрепетала от чувств, когда ее сын оказался в комнате, но он не понимал тяжести ситуации. Как любой малыш, Публий по-настоящему не понимал, что такое смерть. Поцеловав на прощанье Атию, он был вполне счастлив, когда Элира увела его из комнаты, пообещав медовую булочку.

– Пока, бабука, – сказал он через плечо.

– Благословляю его, – прошептала умирающая и закрыла глаза. – Он хороший мальчик. Я буду скучать по нему. И по тебе.

– И нам тебя будет очень не хватать.

Аврелия поцеловала мать в лоб. Атия больше не говорила. Она как будто копила остатки сил, чтобы попрощаться, подумала молодая женщина. По щекам ее текли слезы.

Вскоре после захода солнца больная пошевелилась под одеялом, и дочь, задремавшая на табурете у ложа, сразу проснулась. Она убрала с лица матери пряди тонких, легких волос и прошептала какие-то ободряющие слова – ей хотелось верить, что ободряющие. Атия дважды выговорила:

– Фабриций, – и глубоко вдохнула.

У Аврелии замерло сердце. Даже после всех этих дней она не была готова к концу.

Мать сделала долгий, медленный выдох.

Аврелия не знала, был ли это последний вздох, но все же нагнулась и коснулась губами губ матери. Если возможно, нужно поймать душу в момент выхода из тела. Дочь сидела, выпрямив спину и глядя на грудь Атии, не пошевелится ли та снова. Нет. Она умерла. Аврелия положила руку на ребра матери под левой грудью. Сердцебиение было неровным и быстро затихало. Послюнив палец и поднеся к ноздрям мертвой, она не ощутила никакого движения воздуха.

Аврелия положила руки на колени и смотрела на тело, которое раньше было ее матерью. Все кончено. Атии больше нет. Это казалось нереальным. Крики Публия со двора и голос Элиры отвечали: они реальны. Но это – нет. Казалось, шел кошмарный сон, от которого она вот-вот очнется.

Только она не очнулась. Суровая реальность стала ясна чуть позднее, когда вошла Элира и сказала, что уложила Публия поспать. Аврелия снова взглянула на мать. Та неподвижно лежала на ложе перед ней. На коже стал появляться восковой отлив смерти. Этого было уже нельзя отрицать. Элира подошла ближе и, увидев свою старую хозяйку, разинула рот.

– Она… она умерла?

– Да, – прошептала Аврелия и наклонилась, чтобы закрыть матери глаза.

Элира всхлипнула.

– Атия была доброй хозяйкой. Всегда справедливой. Да хранят ее боги.

– Мне нужна помощь, чтобы положить умершую на пол и умастить. Маму нужно сжечь в ее лучших одеждах, – услышала Аврелия свой монотонный голос.

Элира озабоченно посмотрела на нее, но лицо молодой женщины было непроницаемым. Единственным способом перенести трагедию было полностью сосредоточиться на делах. Погоревать она сможет после, когда останется одна.

– Потом мы уложим ее на стол в атриуме и положим монету ей на уста. Далее нужно разослать известие друзьям нашей семьи в Риме и сделать приготовления к похоронам.

– Да, госпожа, – ответила Элира с уважением в глазах.

– Приведи ко мне Агесандра. Принеси масел, чистую тряпочку и платье, какое мать надевала на пиры.

Элира поспешила прочь.

Когда она ушла, оставив Аврелию с мертвым телом матери, маска немного сошла с лица дочери. Снова потекли слезы. Брак с Луцием отдалил ее от Атии, но расстояние между ними никогда не было больше, чем расстояние между их домами. А теперь между ними лежала пропасть, через которую никогда не перебросить мост. «Почему беда должна была случиться сейчас, когда война послала Квинта далеко от дома?» – молча сетовала молодая женщина. Всю жизнь мать была крепка и здорова. Она могла прожить еще пять, а то и десять лет.

Тихий стук помог Аврелии снова взять себя в руки, и она вытерла слезы.

– Войдите.

Внутрь проскользнул Агесандр. Его темные глаза впились в тело Атии, и он сжал губы.

– Значит, умерла… Хотя это стало для нее облегчением, я сочувствую вашей утрате.

Аврелия в знак признательности наклонила голову.

– Я хочу, чтобы ты пошел на Форум и на рынки. Найди каменщика, с которым она говорила. Нужно построить гробницу.

– А где?

– Я займусь этим. Есть юристы, обслуживающие продавцов таких участков. Нужно также нанять музыкантов и актеров на похороны. Тело может нести кто-нибудь из домашних рабов.

– Это будет честь для них. Я тоже хотел бы участвовать в этом, если позволите.

Как она могла отказать ему?

– Хорошо.

– Благодарю.

– Мать хорошо говорила о тебе перед смертью, она высоко тебя ценила.

Агесандру было приятно слышать такие слова.

– Я всегда старался изо всех сил, сначала для вашего отца, а потом для матери.

Казалось нелепым говорить об этом над телом Атии, но Аврелия чувствовала, что он должен знать.

– За службу ты будешь награжден получением свободы. И не только. Ты будешь освобожден от всех обязанностей перед семьей. Таково было последнее распоряжение моей матери.

В его глазах вспыхнуло удивление, а потом радость. Он подошел к ложу, взял руку Атии и с величайшим почтением поцеловал, прежде чем положить обратно на одеяло. Когда он выпрямился, то оказался очень близко к Аврелии. Ей потребовалось все свое самообладание, чтобы не отступить.

– Вы будете рады, что я ушел, – сказал Агесандр.

Несмотря на свой страх, она встретила его взгляд.

– Да. Мы оба знаем, почему. Суни не представлял угрозы для нашей семьи.

– Я с этим не согласен, как была не согласна и ваша мать, – бесстрастно ответил он и продолжил: – Если все документы будут готовы в срок, я уйду сразу после похорон.

«Ты еще не свободен», – злобно подумала она, но не хватило сил, чтобы спорить.

– Все будет устроено. Ты отправишься в Сицилию?

– Да, если найду корабль, согласный меня взять.

– Там будет опасно. Идет война.

– Ничего. Я собираюсь поступить в легионы кем угодно.

В ней вспыхнула злоба.

– Карфагеняне, с какими ты встретишься, будут невиновны в убийстве твоей семьи.

В нем тоже поднялась злоба.

– Мне все равно! Все они паршивые псы, их надо убивать.

Аврелия задрожала от ярости. Она подумала о Ганноне, которого Агесандр ненавидел, и постаралась отогнать страх за него. Он служит на материке. Даже если ее друг когда-нибудь окажется в Сицилии, у него мало шансов встретиться с Агесандром. Это не остановило мелькнувшей – с чувством вины – мысли отказать сицилийцу в свободе. Но желание матери, высказанное на смертном одре, нельзя не исполнить. Хозяйка не имела ни малейшего желания навлечь на себя кару богов. Собрав все мужество, она сказала:

– Твое мнение – мнение раба. Для меня они просто враги. Их нужно победить, а не уничтожить.

Путь из города вслед за несущими ее мать рабами занял целую вечность, и Аврелия ненавидела каждую тянущуюся минуту. Медленный шаг. Впереди рыдают актеры, звучат торжественные погребальные песни. Тело Атии слегка покачивается с боку на бок в такт движению носилок. Равнодушные, даже раздраженные лица прохожих на людных улицах. При выходе на Аппиеву дорогу стало лишь немного легче. Приходилось договариваться с ордами путников и вереницами направлявшихся в столицу повозок, чтобы дали дорогу. Прибытие к недавно выстроенной кирпичной гробнице милях в двух от городских стен стало долгожданным облегчением, но визг свиньи, приготовленной в жертву богине Церере, по-прежнему досаждал. Как и панегирики жреца, которого она наняла для такого случая. В оцепенении безутешная дочь смотрела, как тело матери кладут на костер рядом с гробницей. В ней кипела скорбь, и она с благодарностью восприняла могучую руку Темпсана у себя на плече и была признательна ему за поддержку, когда пришлось выйти вперед с горящим факелом и зажечь дрова. Было правильным решением оставить Публия дома. В глазах Элиры был протест, когда хозяйка велела ей присмотреть за ним, но рабыня не стала спорить. Что бы ни говорили другие о присутствии детей на похоронах, подумала Аврелия, а сожжение человеческого тела – зрелище не для малыша двух с половиной лет от роду. Милостью богов ветер дул в другую сторону от них. Все же запах горящей плоти повис в воздухе, задержанный, возможно, высокими кипарисами вокруг. Даже когда была заколота и отправлена жариться на другом костре свинья, обычно приятный запах жареной свинины не помогал. Тем не менее Аврелия съела немного мяса. Это было частью ритуала. Каким-то образом молодая женщина удержала себя от того, чтобы извергнуть его наружу. Она принимала сочувствия десятков присутствовавших на похоронах, большинство которых составляли престарелые родственники. С тех пор прошло много часов. Мало кто остался. Темпсан, да благословят его боги, все время находился с ней рядом. Она была ему благодарна. Он не пытался разговаривать с ней, но помогало само его присутствие.

Наконец запах от костра стал ослабевать. Теперь от матери остались лишь кости и пепел. Аврелия вознесла последнюю молитву. Рабы будут поддерживать огонь, пока останки матери не заберут и не поместят в погребальную урну. На следующий день дочь вернется, чтобы посмотреть на погребение в простой гробнице рядом. Завтра будет тяжело, но в настоящий момент ее испытание почти завершилось.

Или так она думала.

Сначала молодая женщина не обратила внимания на стук копыт по дороге. Аппиева дорога была самой оживленной в округе, в тот день мимо них проехали десятки всадников. И только когда всадник съехал с дороги и направился к костру, она ощутила, как в животе зашевелился страх. Все глаза направились на вновь прибывшего – молодого человека в запыленной тунике. Он выглядел усталым, но в его голосе не было ничего внушающего опасность.

– Я ищу Аврелию, жену Луция Вибия Мелито, – выкрикнул он. – Мне сказали, чтобы я искал ее здесь, среди гробниц.

Внимание вернулось к женщине. Набрав в грудь воздуха, она шагнула вперед.

– Это я.

Всадник спешился и бросил поводья рабу. Подойдя, он засунул руку в кожаную сумку, висевшую у него на плече.

– Прошу прощения, что беспокою вас в такое время, моя госпожа…

Она махнула рукой, принимая извинения. Внезапность его появления прогнала из головы мысли о матери.

– С чем вы прибыли? – спросила она, подавляя тревогу.

– Я принес известие из Регия.

Вместо обычной радости от подобной новости Аврелия ощутила страх. Что случилось?

– У вас нет поручений для меня? – вмешался Темпсан. – Я торговый партнер Мелито.

На лице всадника мелькнуло облегчение.

– Да, господин. У меня есть записка и для вас.

Аврелия сделала два шага вперед.

– Разве вы не могли найти наш дом – дом Мелито?

– Я нашел его, госпожа, но мне было поручено передать записку в руки лично вам, и никому другому.

Поэтому посланник проехал мимо них в город, а потом вернулся назад, туда, где они были сейчас. Краем глаза Аврелия заметила, как Темпсан нахмурился. Несмотря на жар от костра, по спине ее потекли струи холодного пота.

– Все хорошо? Мой муж здоров?

Посланник отвел взор и молча протянул письмо.

Аврелия закрыла глаза. «Пусть мне все это лишь представляется», – молила она. Но когда открыла их снова, пергамент все еще был перед ней. Дрожащей рукой она взяла его.

– Прочесть вам? – В голосе Темпсана ясно слышалась тревога.

– Нет.

Сломав печать, госпожа развернула свиток и смутно услышала, как Темпсан потребовал свое письмо. После этого ее внимание поглотили аккуратно написанные слова на листе.

«От руки Гая Лициния Столона, агента Луция Вибия Мелито и Юлия Темпсана в Регии…»

Письмо было не от Луция.

«Приветствую Аврелию, супругу Мелито…»

Ее глаза поспешили вперед, пропуская любезности. Перед ней запрыгали слова «наблюдая за погрузкой на корабль», «железные слитки» и «веревка оборвалась». Охваченная страхом, она читала дальше. Столон писал, что ее муж тяжело ранен. Врач диагностировал раздробление таза, множественные переломы ребер, перелом обеих ног и руки, но наибольшие опасения вызывало повреждение головы.

«В течение нескольких часов после несчастного случая он почти не приходил в сознание. А очнувшись, похоже, не имел представления, кто он такой и где находится».

Аврелии стало плохо, и она из последних сил дочитала письмо. Оно заканчивалось попыткой утешения и заверениями, что будет сделано все возможное для ухода за Луцием. Ей следует сохранять спокойствие, молиться, особенно Эскулапу, и ждать новых известий.

Аврелии потребовалось какое-то время, чтобы собраться с силами, прежде чем она впилась глазами в посланника.

– Когда вы отправлялись, мой муж был еще жив?

– Да, госпожа.

– Сколько дней прошло с тех пор?

– Четыре. Можно было послать письмо по морю, но погода стояла неблагоприятная.

Тогда Аврелия заметила усталые морщины на его лице и въевшуюся в кожу грязь на открытых участках тела. По-видимому, он скакал, как демон, и много раз менял коня. Его следует щедро наградить, рассеянно подумала она. Четыре дня… Для человека с такими серьезными повреждениями это очень много. Глаза Аврелии обратились на Темпсана, и она увидела, что мужчина тоже все знает.

– Может быть, он уже умер, – сказала она ничего не выражающим тоном.

– Не будем так думать, моя госпожа, – посоветовал тот. – Луций – молодой человек, в расцвете сил. Потребуется время и помощь богов, но он еще может поправиться.

Аврелия кивнула, стараясь поверить ему, однако внутри ее охватил ужас, что Луций мертв, как и ее мать. Ей захотелось обнять Публия, ощутить на щеке его теплое дыхание, знать, что хотя бы сын с нею. И было очевидно, что еще нужно сделать.

– Утром я отправлюсь в Остию, где сяду на корабль в Регий, – услышала она голос Темпсана. – На прошлой неделе справили Корабль Исиды, так что ветер будет попутный.

– Хочу поехать с вами, – сказала Аврелия.

Темпсан разинул рот. Когда он пришел в себя, на его лице появилось отеческое сочувственное выражение.

– Не могу одобрить этого решения, моя госпожа. Через девять дней ты должна устроить поминальный пир по вашей матери. Кроме того, муж не одобрил бы твой отъезд из Рима.

– Мне нужно быть рядом с ним.

– Твоя преданность достойна восхищения, моя госпожа, но путешествие по морю слишком опасно. Непогода потопила немало кораблей. В водах близ Регия могут оказаться сиракузские и даже карфагенские корабли. В твоем положении поездку стоит отложить.

Аврелия стала настаивать, но Темпсан не принял ее возражений.

– Горе затуманило твою рассудительность, моя госпожа. Тебе пора вернуться домой к сыну. Нужно отдохнуть и поспать. Я зайду утром, перед отъездом.

У женщины не было сил спорить.

– Ладно, – прошептала она.

– Мама, мама! – закричал Публий, как только Аврелия вышла из ларария во двор.

Он играл у фонтана в центре, а Элира рядом бдительно наблюдала за ним. Молодая женщина видела сына мельком после возвращения с похорон, но оставила его под присмотром рабыни. Ей требовалось время, чтобы попытаться смириться со смертью матери и известием о Луции. Однако в данном случае деваться было некуда. Публий подбежал, протягивая ручки, и она остановилась, чтобы поднять мальчика, радуясь, что его невинность не позволит ему заметить ее фальшивую улыбку.

– Привет, мой милый.

– Пойдем, поиграем, – предложил он.

Она уступила.

– Что мы будем делать?

– Плескаться в воде.

Это была одна из его любимых игр. Простое удовольствие, которое Публий получал от игры у края фонтана, и бесконечное повторение его требований – обрызгать ему руки и плечи и иногда попасть на лицо – заняли все внимание Аврелии. Было хорошо не думать о матери, о Луции и чем-то еще, кроме того, что забавляло сына. Удовольствие вскоре прервал появившийся привратник. На краю двора, не решаясь нарушить домашнюю идиллию, топтался здоровенный фракиец, купленный Луцием после их переезда в Рим. В конце концов Аврелия уже не смогла не замечать его.

– Публий, успокойся на минутку… Кто там, в дверях? – спросила она. – Еще один заезжий предсказатель, желающий продать свое вранье? Или кто-то намеревается сбыть в Риме изысканные благовония?

– Нет, госпожа, – промямлил он.

– Кто же тогда?

– Не говорит.

– В таком случае гони его прочь!

– Он н-настаивет. – Фракиец запнулся. – Просит позволения поговорить с вами, госпожа. С Аврелией, дочерью Гая Фабриция.

Хозяйка повернула голову, чтобы увидеть пришельца. Мало кто в Риме знал имя ее отца.

– Что еще?

Раб беспомощно пожал плечами.

– Ничего, госпожа.

Не было смысла дальше расспрашивать привратника.

– Пусть войдет. Обыщи, нет ли у него оружия, и приведи ко мне.

– Хорошо, госпожа. – Фракиец уже удалялся.

– Пора снова поиграть с Элирой, мой милый. Иди, разыщи ее. Я скоро вернусь.

Мать запечатлела на головке Публия поцелуй и прошла в таблинум. Там она могла найти уединение. Аврелия походила туда-сюда, гадая, кто может быть визитер, знающий ее семью. И с внезапным страхом подумала о Фанесе, ростовщике, о котором говорила мать. До Канн он превратил их жизнь в мучение. Она отогнала эту мысль. У него бы не хватило мужества прийти сюда. Тем не менее Аврелия испытала облегчение, увидев, что за фракийцем следует не Фанес. У него была такая же смуглая кожа, но его черные волосы были короткими и курчавыми, а не намасленными колечками. Она не узнала его. Взяв себя в руки, Аврелия встала рядом с ларарием и попросила домашних богов позаботиться о ней. Фракиец остановился в нескольких шагах.

– У него был нож, госпожа, но он довольно легко его отдал. Больше ничего, кроме кошелька.

Аврелия кивнула.

– Оставайся здесь.

Раб отошел в сторону, позволив визитеру пройти. Тот вежливо поклонился.

– Я имею честь обратиться к Аврелии, дочери Гая Фабриция?

– И жене Луция Вибия Мелито. Да. Кто вы?

Он взглянул на нее темно-синими осторожными глазами.

– Мое имя Тимолеон. Я афинский купец.

– Не знаю ни одного афинского купца. Возможно, вы пришли к моему мужу? Его здесь нет…

– Я здесь, чтобы увидеться с вами, моя госпожа. Я принес вам послание.

Аврелия ощутила знакомую дрожь в животе. Это не может быть хуже известия из Регия… Или может?

– От кого?

– От одного друга.

Он покосился на фракийца. Аврелия поняла.

– Выйди в атриум, – велела она. Фракиец глянул с несчастным видом. – Ты ведь взял у него нож, не так ли? – крикнула она. – Если понадобишься, я тебя позову. Ступай!

Бросив последний взгляд на Тимолеона, раб пошаркал прочь.

– Подойдите, – велела Аврелия.

Тимолеон приблизился.

– Спасибо, моя госпожа. Мое настоящее имя Бомилькар. – Он помолчал. – Это карфагенское имя.

У Аврелии сжало горло.

– Вас прислал Ганнон? – прошептала она.

– Я здесь… по другому делу, но он попросил меня разыскать вас, если смогу.

– Р-разве Ганнон не думает, что я по-прежнему в Капуе? – заикаясь, проговорила она.

Губы гостя едва заметно изогнулись.

– В городе, перешедшем к Ганнибалу? Он знает, что вы и ваша семья всегда будете хранить верность Риму.

Аврелия ощутила жар в щеках, и не только потому, что Ганнон догадался, на чьей она стороне. Женщина подумала о поцелуях и объятиях в ночь их случайной встречи.

– Тогда как вы меня разыскали? Как узнали, что я уехала?

– Я не знал. Мне нужно было приехать в Рим, и пока был здесь, я стал расспрашивать. Как вы можете представить, в таком большом городе расспросы не привели ни к чему. И в конце концов я сдался. Однако два дня назад я разговорился с группой каменщиков, которые пили в моем постоялом дворе. Один из них случайно упомянул, что ему поручено построить гробницу для госпожи по имени Атия, жены человека по имени Гай Фабриций. Больше он ничего не знал, но я рискнул предположить, что в Риме не очень много людей с таким именем. Было не так трудно уговорить его рассказать, где жила ваша мать. Несколько медных монет – и у меня есть ваше имя и адрес.

– Вы ловкий человек.

Бомилькар признательно улыбнулся, и Аврелия поблагодарила его за настойчивость.

– С Ганноном все хорошо?

– Да. Здоров и весел. Командует фалангой ливийских копейщиков. И Ганнибал благоволит ему.

Даже упоминание о злейшем враге Рима, разорившем половину Республики, и его солдатах не остановило охватившей ее предательской радости. Ганнон жив и здоров! Боги не совсем оставили ее…

– Что он просил передать?

– Что часто думает о вас. Часто. – Бомилькар дал осознать это слово, после чего добавил: – Он сказал: «Передай ей, что с помощью богов мы когда-нибудь увидимся снова».

Аврелия ощутила слабость в коленях.

– Надеюсь. Когда-нибудь, – прошептала она.

Бомилькар улыбнулся.

– Да увидят мои и ваши боги, что это сбылось! А теперь, с вашего позволения, я должен уйти.

Аврелии пришлось сдержать себя, чтобы не закричать «нет!». Ей так хотелось расспросить гостя о многом, хотелось, чтобы он все рассказал про Ганнона, но она удержалась. Ведь Бомилькар – вражеский шпион в самом сердце вражеской территории.

– Вы очень рисковали, придя сюда. Я от всего сердца благодарю вас и даю вам благословение этого дома. Идите с миром, и пусть ваше возвращение будет быстрым и безопасным.

Он благодарно кивнул.

– А вы можете передать мое послание Ганнону?

Лицо мужчины выразило сожаление.

– Увы, моя госпожа, не могу.

– Почему?

– Я не волен говорить об этом.

– Клянусь, клянусь могилой моей матери, что не скажу ни одной душе, – умоляла она.

Осторожный взгляд и вздох.

– Ганнон отправился в Сиракузы.

– В Сицилию?

Ее сердце подпрыгнуло. Регий был рядом с островом, где находился Квинт. Теперь и Ганнон там же…

– Я и так сказал слишком много. Больше не могу сказать ничего.

– Ладно. Спасибо, – проговорила женщина, склонив голову. – Прощайте.

Когда она снова подняла глаза, Бомилькар уже ушел. Сердце заныло, и Аврелии захотелось побежать за ним. Встреча была слишком коротка, но если задержать карфагенянина, можно подвергнуть опасности его жизнь. Внезапно получить весточку от Ганнона – и так большая удача, сказала она себе, и дает еще больше оснований отправиться в Регий, к Луцию. Впрочем, Аврелия испытывала небольшое чувство вины. У нее не было шанса увидеться с Ганноном или Квинтом – как такое возможно? – но было бы утешением оказаться поближе к ним, даже ненадолго. Никто не узнает ее тайной цели; для всех эта поездка будет казаться поступком преданной жены. Главным препятствием оставался Темпсан, но женщина чувствовала, что знает, как его обойти.

– Можете говорить, что хотите, – сказала Аврелия на следующее утро. – Вы отложите поездку на восемь дней, на время поминального пира в честь моей матери. А потом я поеду с вами. А также возьму сына, раба-телохранителя и старого отцовского надсмотрщика, который только что получил волю.

– Задержка… – начал Темпсан.

– Допустима. – Она постоянно повторяла себе это. Аврелия не собиралась оставлять похороны матери незавершенными. – День и час нашего отъезда не повлияет на выздоровление Луция. Повлиять на него могут только боги.

Темпсан вздохнул, словно извиняясь.

– Простите, моя госпожа, но я не могу позволить вам поехать.

Аврелия была готова к такому ответу.

– В жизни нет ничего важнее, чем близкие, – страстно проговорила она. – Я не из Рима. Что у меня здесь есть? Ничего, кроме сына и нескольких рабов. Если вы не возьмете меня, я сама найду способ добраться до мужа.

– Что вы имеете в виду?

– Поеду в Остию и найду корабль, который плывет на юг.

– Никакой капитан вас не возьмет!

– За хорошие деньги можно купить что угодно, – возразила Аврелия. – Кто-нибудь да захочет доставить нас.

– Вы не сделаете этого, – сказал Темпсан, искренне встревоженный. – Вы же знаете, они могут просто украсть ваши деньги, а самих продать в рабство! А то и хуже.

– Боги защитят нас, – беззаботно заявила Аврелия.

– Нет, вы так не поступите, моя госпожа. К тому же Луций никогда бы мне этого не простил.

– Это не ваша забота, Темпсан. Вы уезжаете сегодня, не так ли? Когда вы уедете, я отправлюсь вслед. Вы не сможете меня остановить.

У нее был решительный вид. Прошло какое-то время, прежде чем в глазах Темпсана начало проявляться признание своего поражения, и Аврелия поняла, что победила.

– Ладно, – со вздохом сказал он. – Да оградит нас Фортуна.

– И да будет Луций еще жив, когда мы доберемся до Регия.

Муж поправится скорее при ее заботе, подумала Аврелия, а пока он выздоравливает, она будет мечтать о встрече с братом. И с Ганноном.

Глава V

Покинув братьев – расставание с Бостаром было особенно тяжело, – Ганнон отправился на западное побережье Бруттия. В маленькой рыбацкой деревушке он нашел старого, покрытого струпьями рыбака по имени Алким, в чьей маленькой лодке и находился сейчас. Ганнибал велел сохранить поездку в тайне, насколько это возможно, да и все равно у него не было в распоряжении достаточно кораблей. И потому лучше было прибыть в Сиракузы без объявления. В городе наверняка множество шпионов, и они даже могли бы попытаться убить Ганнона, прежде чем тот доберется до Гиппократа и Эпикида. Проникнув в город самостоятельно, никого не предупредив, он будет иметь больше шансов на успех.

Алким направил утлую лодку в море. Командир бросил взгляд на побережье Италии и подумал о своих солдатах, особенно о Мутте. Прощание с ним оказалось тяжелее, чем ожидал Ганнон. Он никогда особенно не открывал душу своему заместителю – если не считать, что недавно рассказал про Аврелию, – но их совместное боевое прошлое создало нерушимую связь между обоими.

– Значит, уезжаешь, – сказал тогда заместитель.

– Да, – ответил он, неловко переминаясь с ноги на ногу и чувствуя себя дураком. – Пора.

– Да, командир.

– Береги солдат.

Мутт насупил брови.

– Ты знаешь, что я приложу все силы.

– Конечно, – ответил Ганнон, слишком быстро. – Береги себя.

– Постараюсь, командир. И ты береги себя.

Мутт на мгновение посмотрел ему в глаза, потом отвел взгляд.

– Проклятье! – Ганнон шагнул вперед и неуклюже обнял Мутта. После некоторого колебания тот тоже обхватил его. – Мне будет тебя не хватать. Ты прекрасный командир.

– Ты тоже.

Мутт быстро разжал объятия, а за ним и молодой человек. Заместитель, как обычно, без улыбки, посмотрел на него.

– Да защитят вас боги. Там, куда вы отправляетесь, вам понадобится их защита.

– Со мною все будет хорошо.

– Фортуна, видно, благоволит тебе, это точно, командир. – На его лице мелькнула тень улыбки. – Да пребудут боги всегда такими к тебе.

– И к тебе.

Ганнон хотел сказать больше, но не нашел слов. Мутт понимающе посмотрел на него.

– Езжай, командир.

– Пусть мы встретимся снова.

– Надеюсь. Когда-нибудь.

Проглотив комок в горле, Ганнон пошел прочь. Когда он оглянулся назад, рука Мутта была поднята в прощальном приветствии.

Слезы защипали юноше глаза при воспоминании об этом, и он был рад, что Алким смотрел в другую сторону. Ганнон окинул взглядом горизонт, высматривая паруса, но ничего не заметил. Его слегка удивили признаки войны на море. В тот день, когда они отправились, римская либурна, один из самых скоростных морских кораблей, гребла на север. Он не имел представления, что происходит, пока Алким не прошептал что-то про «официальные сообщения», посылаемые в Рим Сенату. У Ганнона возникла фантазия захватить либурну с ее сообщениями, чтобы передать их Ганнибалу, но даже если бы подобное было возможно, это не входило в его миссию. Несколько раз они проплывали мимо римских трирем, направлявшихся на юг, чтобы присоединиться к флоту, собирающемуся близ Сиракуз. В первый раз Ганнон встревожился. Издали он ничем не отличался от обычного рыбака – дочерна загоревший и в одной набедренной повязке, – но судно было такое крохотное, что негде спрятать имущество. Даже самый поверхностный досмотр обнаружил бы его вещи и меч под сложенными сетями.

Трирема даже не сбавила ход. Дозорный увидел их и окликнул с палубы; Ганнон увидел, как капитан в шлеме поднес руку к глазам и посмотрел в их сторону, – но этим все и ограничилось. И все остальные боевые корабли почти не замечали их. А также множество больших порожних грузовых кораблей, неуклюже двигавшихся к побережью Регия, где на них будут перевозить солдат, оружие и провизию через Мессинский пролив. В конечном итоге карфагенянин стал спокойнее воспринимать паруса вдали. Благодаря большому количеству римских кораблей в море пиратов в тех краях было мало. Мысль о том, что скоро он ступит на берег, вернула его к реальности. Наверное, та часть Сицилии в руках римлян – Ганнон не имел никаких сведений, как война протекала в последние дни, – и как только его нога ступит на берег, он окажется в опасности.

Юношу охватила меланхолия. Если что-то пойдет не так, спасения нет. Солдаты Мутта, братья и Ганнибал остались далеко. Пока он не доберется до сиракузских стен, каждый встречный, вероятно, будет врагом. Ганнон вознес молитву Танит, богине-защитнице карфагенян и их домашнего очага, прося о помощи, и сжал кольцо Ганнибала, зашитое в ткань набедренной повязки.

– Мы приближаемся к отмели. Я не хочу задерживаться, – сказал Алким. – Готов?

– Да.

Ганнон посмотрел на море. Вода кристально прозрачная, а каменистое дно не глубже его роста. До берега оставалось шагов сто. Он порылся в кожаном мешке, где лежали его одежда, меч, кинжал, деньги и еда, и достал из кошелька золотую монету. Перевоз стоит гораздо меньше, но Ганнибал дал много денег, а Алким был хороший человек.

– Вот.

Монета засияла на солнце, когда он протянул ее. Мужчина прищурился.

– Ты уверен?

– Бери и забудь, что видел меня.

Золото исчезло в заскорузлой руке моряка, и впервые с момента их встречи его суровые губы сложилось в широкую улыбку.

– Для тебя я слеп, мой карфагенский друг.

С быстротой, приобретенной долгой практикой, Алким убрал маленький парус, и лодка тут же сбавила ход, лишь легкая зыбь тихо гнала ее к берегу.

– Здесь по грудь. Слезай. Я передам мешок.

Алкиму так легко уплыть с пожитками, подумал Ганнон, но иногда надо доверять людям. Не было другого подходящего способа покинуть лодку, кроме как нырнуть, и юноша так и сделал. Он ожидал, что вода окажется холодной, но это не имело значения. У него захватило дух, и он был рад, что ноги сразу нащупали дно. Когда Ганнон взглянул вверх, Алким протягивал мешок. Карфагенянину стало стыдно, что он мог предположить в нем коварство.

– Спасибо, – поблагодарил юноша и положил мешок на голову, чтобы не замочить.

– Да уберегут тебя боги от всяких бед. Если повезет, сможешь добраться до Сиракуз до захода солнца.

Ганнон признательно кивнул.

– Пусть путь твой в Бруттий будет скор.

– Я вернусь и, если получится, с полными сетями.

Алким уже снова поднимал парус. Когда Ганнон выбрался на берег, рыбак на своей лодке удалился от берега на сотню шагов. Словно уже выполняя свое обещание забыть спутника, он не оборачивался. Карфагенянин подавил поднявшееся в груди чувство одиночества. Миссия началась. Ганнибал рассчитывает на него. Взгляд по сторонам успокоил – берег по-прежнему был пустынен, и море вокруг тоже, не считая суденышка Алкима. Ганнон снова раскрыл мешок и через несколько мгновений был уже в поношенном хитоне. Повязка на шее прикрывала шрам, а тонкая полоска кожи служила поясом, чтобы за него можно было заткнуть кинжал. Направляясь к Сиракузам, юноша хотел выглядеть просто бездомным со скудными пожитками за спиной. Если его остановит римский дозор – что ж…

Даже не думай. Такого не случится.

Надеясь на это, Ганнон направился от берега в глубь острова.

Его беды начались, когда он добрался до Гексапил – главных ворот в северной части сиракузских стен. Ганнон подошел к городу накануне вечером, не встретив ни одного римского дозора. Однако когда впереди показались Гексапилы, солнце было уже над самым горизонтом, и он услышал, как перекликается стража, закрывая огромные деревянные створки. Путники, искавшие вход в город так поздно, могли легко вызвать подозрение, тем более в военное время. Несмотря на то что он имел при себе кольцо Ганнибала и рекомендательное письмо, Ганнон выглядел оборванцем без обола за душой. Его могли бы обвинить в том, что свои вещи и меч он украл, и пока не представится возможность поговорить с каким-нибудь командиром, стоило соблюдать осторожность. Удрученный и голодный, юноша нашел подходящий закуток под деревом в удалении от дороги и там завернулся в шерстяной плащ. Не выспавшись, он встал утром одеревеневшим и озябшим. Внимательное наблюдение за движением по дороге к городу позволило подойти к Гексапилам одновременно со множеством других путников. Рядом могли быть римляне, но людям нужно было входить и выходить. Крестьяне и торговцы имели товары на продажу, а работники могли предложить свое время и руки. Были и другие путники – отряды возвращавшихся из дозоров солдат и новобранцы из окружающих деревень, откликнувшиеся на призыв Сиракуз. Ганнон пристал к группе последних в надежде, что стража не обратит на него внимания.

Но не тут-то было. Большинство часовых любили грубо пошутить над новобранцами, но один соколиноглазый солдат заметил, что Ганнон идет сам по себе.

– Эй, ты, там! – пролаял он по-гречески.

У Ганнона возникла мысль броситься бежать и скрыться в улицах, но тут же показалась неразумной. Не зная города, он рисковал быть схваченным как вражеский лазутчик. Разумнее было сохранять спокойствие и ждать развития событий. Ему нечего бояться. Поняв это, Ганнон заставил сердце прекратить отбивать стаккато в основании горла.

– Я, господин? – спросил он на том же языке.

– Угадал, болван. – Стражник свел свои густые черные брови в одну линию. – Или я смотрю на кого-то другого?

– Нет, господин.

– Подошел сюда. Быстро!

Его звал человек средних лет в иззубренном бронзовом панцире и таком же видавшем виды беотийском шлеме. Он был вооружен мечом и длинным метательным копьем. Ганнон раньше видел таких типов. Получив немного власти, когда рядом нет командира, им нравилось строить из себя самого Зевса Сотера. А уколи такого достаточно больно, и он обмякнет, как козий мех с вином. Но все-таки Ганнон находился не в том положении, чтобы осадить стражника. Нужно улестить этого засранца и пробраться в Сиракузы, подумал он.

– Быстро, я сказал!

Со всей прытью Ганнон протолкался мимо крестьянина на запряженной мулами крытой повозке, который только отшатнулся.

– Да, господин? – спросил карфагенянин, избегая смотреть в глаза.

– Имя!

Ганнон открыл рот, чтобы сказать «Алким», но густобровый уже нетерпеливо ткнул пальцем ему в грудь.

– Что, кошка откусила тебе язык?

Рассердившись, юноша решил открыть, кто он есть.

– Ганнон, – ответил он, приглушив голос, чтобы люди за спиной не услышали. Среди них могли быть римские шпионы, и им незачем было знать, что в Сиракузы вошел переодетый карфагенянин.

– Как? Говори громче!

Ганнон наклонился ближе и назвал свое настоящее имя.

– Я карфагенский командир. Меня прислал Ганнибал Барка с посланием к вашему командованию, к Гиппократу и Эпикиду.

Густобровый посмотрел на него с недоверием, потом рассмеялся.

– А я долбаный Аппий Клавдий Пульхр[3], пропретор… Что у тебя за спиной?

– Мои вещи. Одежда, провизия, меч.

– Меч? – Оттолкнув путника, густобровый взял наперевес копье. – Тревога! Я поймал одного с оружием!

Вокруг Ганнона раздались панические крики, и простой люд бросился в разные стороны – кто в город, кто из города. Через несколько мгновений он остался один в кольце нахмуренных солдат стражи, наставивших копья. Юноша уронил мешок, выбросил кинжал, поднял руки и громко проговорил:

– Я безоружен.

Густобровый начал кричать, что его нужно прикончить на месте, и многие товарищи выражали согласие. К счастью, остальные были испуганы и колебались в нерешительности. За спиной у них столпились люди посмотреть, что происходит.

– Шпион! Шпион! – послышался чей-то голос из толпы.

Кольцо копий заколебалось. Густобровый выругался и сделал шаг к Ганнону. Тот старался сохранять спокойствие.

– Мне нужно поговорить с вашим командиром, – сказал он, повысив голос.

– Мы сами решим, что с тобой делать, червяк, – прорычал голос у него из-за спины.

Карфагенянин начал поворачиваться, но тяжелый удар обрушился ему на затылок, и он лишился чувств.

Ганнон судорожно вдохнул, когда ему на голову вылили ведро воды. Он лежал на боку, связанный веревками, как свинья, которую сейчас зарежут. Слепящая боль отбивала ритм у него в черепе, а во рту было сухо и шершаво. Перекатившись на спину, он увидел, как за ним с подозрением наблюдают четыре человека. Один из них был густобровый. Два других – простые солдаты, но четвертый был начальник в полированном нагруднике и птеригах, защищавших плечи и пах. Облегчение Ганнона сошло на нет, когда тот указал на его шею.

– Ты раб?

У юноши напряглись нервы. Он не заметил, что они сняли у него с шеи повязку, открыв знак «Б», который ему оставил Пера. «Б» означало «беглый раб».

– Нет. В прошлом меня захватили римляне и пытали. Это их отметина.

– Правдоподобная история, – хмыкнул начальник.

Но вскоре рассказ Ганнона показался еще более правдоподобным, когда он упомянул кольцо Ганнибала и письмо. Их не нашли, когда его обыскивали. Обнаружив их – когда его раздели догола, – начальник напустился на своих солдат:

– Как же вы не заметили?

Бойцы обиженно повесили головы. Ганнон не обращал на них внимания, сосредоточившись на том, чтобы свободно и быстро по-гречески вкратце изложить начальнику свою миссию. Тот собрался было сломать печать на письме, но Ганнон предупредил:

– Можете распечатать, но на свой страх и риск: оно предназначено только Гиппократу и Эпикиду.

Сиракузский командир остановился. Словно чтобы убедиться, он задал Ганнону пару вопросов на неуверенном карфагенском. Скорость, с которой ответил тот, дала последнее доказательство. Начальник немного покраснел, приказав освободить Ганнона и вернуть ему одежду и вещи – кроме оружия.

– Приношу извинения за ошибку. У нас приказ сохранять бдительность в отношении римских шпионов.

– Я вряд ли назвал бы себя карфагенянином, если б меня послал Марцелл, – саркастически ответил Ганнон, уже одевшись.

– Понимаю. Прошу прощения. Мои люди будут наказаны. – Он бросил сердитый взгляд на густобрового, тот отвел глаза. – Я отнесу это Гиппократу и Эпикиду.

Ганнон с некоторой тревогой посмотрел на кольцо и письмо.

– Хотелось бы вручить им лично.

– Я только выполняю свои обязанности, – неловко ответил начальник. – Управлюсь быстро. А тем временем могу я предложить вам поесть? Выпить?

– Да, спасибо. И что-нибудь, чтобы снять боль, если у вас есть. У меня голова раскалывается. – Ганнон бросил ядовитый взгляд на густобрового и его товарищей.

– Конечно.

Командир отдал короткий приказ, и солдаты бросились из комнаты.

– Я вернусь, как только смогу, – сказал он с приветливым кивком, прежде чем закрыть и запереть на засов дверь.

Ганнон упал духом. Оказаться заключенным в камере после того, как перенес нападение сиракузской стражи, – не так он предполагал начать свой визит. Того, что начальник ему поверил, явно не достаточно. Оставалось надеяться, что Гиппократ и Эпикид поймут, что письмо и кольцо настоящие, а то его пребывание в этой голой, темной комнате может оказаться постоянным.

Дух юноши немного воспрянул, когда раб вскоре принес большое блюдо с хлебом, оливками и вином. За ним вошел врач. Когда мужчина рассказал, как получил рану на затылке, тот зацокал языком, но после осмотра заявил, что не видит ничего серьезного. Три капли макового сока в чаше вина снимут боль, но не вызовут сонливости, заявил врач, откупоривая стеклянный пузырек. Прошло какое-то время – в камере без окон и с одной масляной лампой для освещения Ганнон не мог понять, сколько именно, – прежде чем начальник появился снова. Он улыбался.

– Я должен доставить вас к командованию, – сказал он. – Отдохнули? Голова уже получше?

– Спасибо, все хорошо. Они прочли письмо?

– Да. И хотят немедленно вас видеть. Я должен еще раз извиниться за обращение и это… временное задержание. Злоумышленники дважды покушались на жизнь Гиппократа и Эпикида.

– Понимаю.

«Разумные меры защиты, – подумал Ганнон, – хотя густобровый все-таки идиот». Он разгладил свой хитон и улыбнулся.

– Я готов.

Начальник стражи отвесил полупоклон.

– Извольте следовать за мной.

Когда они вышли из камеры, за ними последовали двое солдат. Меч и кинжал карфагенянину так и не вернули – доверие братьев не заходило слишком далеко.

Вчетвером они прошли по выложенному плитами длинному коридору. От стонов из-за одной из дверей у Ганнона пробежали мурашки по коже. Ему вспомнилась Виктумула, и он рефлекторно пощупал свой шрам.

Выйдя на солнечный свет, мужчина зажмурился. Когда глаза привыкли, он увидел, что находится в широком дворе, ограниченном конюшнями, казармами и мастерскими. Повсюду были солдаты – они болтали, начищали доспехи, выполняли приказы командиров. Камеры располагались в здании, построенном как часть защитной стены, и огромные известняковые блоки, какие юноша видел, подходя к городу, были так же внушительны и изнутри.

– Вы в восточной части города. Здесь расположены казармы части гарнизона, – объяснил сиракузский командир. – Гиппократ и Эпикид живут рядом. Быстрее всего туда пройти по стене. Так вас никто не увидит, а вы оцените вид сверху.

Интерес Ганнона возрос, когда они взобрались по каменным ступеням сбоку от блока камер на крепостную стену. Часовой, охранявший верхнюю ступеньку, отдал салют, когда начальник стражи поднялся туда. Ничто не могло подготовить посланника Ганнибала к открывшемуся перед ним величественному виду. Он вскрикнул от восхищения, и спутник усмехнулся.

– Большинство реагируют таким образом.

– Это напоминает мне Карфаген, – сказал Ганнон, почувствовав легкую тоску по дому.

Они смотрели на восток, и послеполуденное солнце превратило море в ослепительное зеркало. Но Ганнон смог разглядеть силуэты десятков кораблей на якорной стоянке далеко внизу и вдающуюся в море полоску суши. Она тянулась к небольшому укрепленному островку.

– Там, наверное, Ортигия…

– Вы хорошо осведомлены. Он назван так в честь перепелки – из-за своей формы. Отсюда мы обозреваем часть Ахрадины. Бухта по эту сторону от Ортигии – Малая гавань. С другой стороны – Большая, ее не видно. Она гораздо лучше укреплена от непогоды и может вместить сотни кораблей. – Он поманил гостя дальше.

– Конечно, римляне должны устроить блокаду?

На ходу Ганнон смотрел на море, но из-за яркого отражения от воды было невозможно что-либо рассмотреть.

– Да, они где-то там. Десять, двадцать трирем, иногда больше. Они никогда не уходят, но их не хватает, чтобы полностью блокировать город, слава богам. Ваш народ очень великодушен. Он регулярно посылает нам конвои с припасами.

– Рад слышать.

Ганнон задумался о поездке на карфагенском корабле домой, на родину, и ощутил мимолетную горечь. Там не будет семьи. Друзей осталось мало. Мать умерла, а большинство товарищей детства служат в том или ином карфагенском войске…

Дойдя до расширения на стене, юноша обратил внимание на двойную катапульту, установленную в нескольких шагах позади прохода. Рядом с нею не было людей, но вокруг лежали аккуратные груды больших камней, и ее механизмы были смазаны маслом. Было ясно, что катапульта готова к действию. В тридцати шагах стояла другая, а за нею – третья и четвертая. Дальше виднелись еще. Гость присвистнул.

– И сколько же их?

Вопрос доставил его спутнику удовольствие.

– Не могу сказать точно. Могу лишь сказать, что, по меньшей мере, сотни. Они расставлены вдоль всей стены, а это больше двухсот стадий. Вы видите лишь маленькие. Большие приходится устанавливать на земле. Сейчас вы их увидите. Если бы не Архимед, у нас было бы вдвое меньше катапульт. Он вечно уговаривал правителя строить еще и еще. Думаю, Гиерон построил несколько, только чтобы он заткнулся, но скоро мы будем несказанно рады, что у нас их столько.

– Подступают римляне?

Смешок.

– О, да. То и дело приходят дезертиры. Говорят, что скоро Марцелл двинет на нас свои легионы. Это неизбежно, но, по крайней мере, закончится ожидание. Мы будем готовы его встретить. Наши стены выдержат десятилетнюю осаду.

– Укрепления действительно впечатляют, – согласился Ганнон, с гордостью подумав о своем городе и его еще более внушительных укреплениях.

Впрочем, Карфаген в отличие от Сиракуз никогда не увидит осаждающих войск. Гиппократ и Эпикид удержат Сиракузы, а он сыграет свою роль, помогая им. Прибудут войска из Карфагена, и военный перевес в Сицилии склонится в их пользу.

Пройдя чуть дальше по стене, они наткнулись на группу солдат, которые их остановили. Эти были не похожи на густобрового. Их доспехи и оружие сияли на солнце, и они держались как люди, знающие свое дело. Командир, с виду ровесник Ганнона, был в старомодном пилосском шлеме с фантастическим пятирядным гребнем. Он отдал салют, но преградил дорогу сопровождавшему Ганнона человеку и вежливо потребовал пароль.

– Геракл, – ответил тот.

Солдат в пилосском шлеме отступил и кивнул:

– Вы и ваш гость можете пройти, но ваши солдаты должны остаться здесь.

Его товарищи разошлись в стороны, пропуская начальника стражи и Ганнона мимо себя. Все больше бдительности, подумал гость. Проблема безопасности теперь стала еще более актуальна, если даже простым солдатам нельзя доверять. Сразу за постом стена расширялась в большую площадку – это была крыша огромного дома, даже скорее дворца. Ее поверхность украшал вьющийся узор из черных и белых мозаичных плиток. В расставленных по сторонам огромных глиняных горшках росли виноградные лозы, лимонные деревья и смоковницы. Решетку, по которой вилось несколько лоз, подпирали деревянные бревна. Здесь был даже фонтан, в центре его на дельфине восседал Посейдон. Ганнон не мог понять, каким образом вода поднималась на такую высоту. Начальник стражи заметил удивленный взгляд.

– Еще одна работа Архимеда. Над колодцем установлено колесо с кожаными ведрами, оно поднимает воду наверх.

– Должно быть, это человек большого таланта…

– Вы не видели и половины его чудес.

У фонтана виднелось множество фигур. Двое раскинулись на ложе. Подойдя ближе, Ганнон увидел пару человек в кандалах. Они стояли на коленях. Рядом находились солдаты с обнаженными мечами. Юноша услышал, какие вопросы задавали пленникам. Когда один из несчастных не ответил сразу, солдат пнул его в спину. Мужчина упал ничком, застонав, и попытался встать. Вопрос задали его товарищу, тот вздрогнул.

– А, наш гость! – воскликнул один из возлежавших на ложе. – Веди его сюда, Клит.

Начальник стражи пропустил Ганнона вперед, и вместе они подошли к позвавшему.

Молодой человек понял, что лежавшие перед ним и есть Гиппократ и Эпикид. Братья не изменились с тех пор, как он видел их при Каннах, хотя не мог вспомнить, кто из них кто. У одного росла борода, у другого – нет, но больше особых различий не оказалось. У обоих были взъерошенные черные волосы и тонкие, почти женские черты лица. Оба носили богато расшитые гиматии – знак их статуса, – и сапоги до половины икры, напомнившие Ганнону те, что носил Ганнибал.

Не доходя десяти шагов до их лож, Клит коснулся его спины, и карфагенянин, поняв, остановился и отвесил поклон.

– Приветствую вас, правители Сиракуз.

– Правители? – усмехнулся тот, что с бородой. – Мы просто двое военачальников, образовавших правительственный совет.

Ганнон взглянул на Клита, но его лицо было непроницаемо, как маска.

– Не понимаю.

– Гиппократ шутит с тобой, – со смехом сказал выбритый. – Это верно, что другие военачальники равны с нами, но они склонны уступать нашим суждениям.

Упор на слово «уступать» был едва заметным, но по блеску в глазах его брата можно было догадаться, что отношения с другими военачальниками были не очень сердечными. Ганнон задумался, имеет ли кто-то кроме них удовольствие отдыхать в саду на крыше, но решил оставить вопрос при себе.

– Для меня большая честь встретиться с вами, стратеги. Мое имя – Ганнон из Карфагена. Я пришел от Ганнибала Барки, как вы прочтете в моем письме.

– Оно у нас здесь. – Эпикид махнул рукой на столик перед собой, где на развернутом пергаменте лежало кольцо Ганнибала. – Мы очень рады видеть тебя в нашем городе. Приношу извинения за то обращение, какое тебе досталось по прибытии. Стражи у ворот бывают немного несдержанны.

«И тупы», – подумал Ганнон и сказал:

– Я понимаю, стратег. Такое бывает.

– Ты не привел с собою солдат? – свирепым тоном спросил Гиппократ.

– К сожалению, нет, стратег. В настоящий момент Ганнибалу нужен каждый солдат. С каждым месяцем римляне набирают новые легионы.

Гиппократ презрительно выпятил губу, но Эпикид улыбнулся.

– У нас достаточно войск, чтобы защитить город, и даже больше. Когда из Карфагена прибудет подкрепление, о котором говорит Ганнибал, мы сметем войска Марцелла в море!

– И пусть оно покраснеет, как воды Тразименского озера! – добавил Гиппократ.

– С нетерпением жду этого дня, – сказал гость. – Я приложу все силы, чтобы помочь вам добиться победы.

– Ты был на озере? – спросил Гиппократ, и его глаза загорелись.

– Был, стратег.

Ганнибал не стал упрекать Ганнона и других командиров фаланг, что их части, окружающие врагов, в решающий момент боя оказались прорваны, благодаря чему тысячи солдат противника избежали расправы, но молодой человек по-прежнему чувствовал себя виноватым.

– Мы тоже. Но я не помню твоего лица. – В его голосе слышалось скрытое порицание.

– Тем не менее я там был, – ответил Ганнон; в нем слегка поднялось раздражение. Гиппократ, похоже, любил поругаться, и его было невозможно удовлетворить.

– Никто не может запомнить тысячи лиц! Достаточно слова воина, – вмешался Эпикид, оценивающе рассматривая карфагенянина. – Ганнибал утверждает, что ты искусный пехотный командир.

– Верно, стратег. Я сражался при Требии, Тразименском озере и Каннах, и во многих сражениях в промежутках и после.

– То, что Ганнибал выбрал тебя для этой миссии и дал тебе такой подарок, – Эпикид взял кольцо и полюбовался им, – говорит о его высокой оценке. Держи. – Он бросил его Ганнону, вызвав сердитый взгляд Гиппократа.

– Я собирался оставить кольцо себе.

– Оно не твое, чтобы оставлять, брат, – ответил Эпикид.

– Благодарю, стратег, – сказал Ганнон, зажав кольцо в кулаке и скрывая растущую неприязнь к Гиппократу. – Чем могу быть полезен?

Эпикид посмотрел на Гиппократа.

– Что думаешь? Стоит дать ему пехотную часть?

– Думаю, да, – неохотно сказал тот. – Но какая разница – одним пехотным командиром больше или меньше…

Он встал и подошел к лежащему на полу пленнику.

– Ну же, говори!

Ответом был лишь один всхлип.

– Не обращай на него внимания, – сказал Ганнону Эпикид, имея в виду Гиппократа. – Ты можешь взять под свое начало наших самых неопытных пехотинцев. Они получат пользу от обучения под твоим руководством. Если ты поможешь в этом и другим командирам, я буду тебе благодарен. Когда начнется осада, я выделю для тебя участок стены для защиты.

– Это большая честь для меня, стратег.

Ганнон испытал теплое чувство к Эпикиду, который был, по крайней мере, учтив. Он сомневался, что в роли начальника пехоты можно получить какие-то полезные разведывательные данные, но возразить было нечего.

– У тебя будет самостоятельная роль, когда придет обещанное войско из Карфагена. Нам понадобится человек, говорящий по-гречески и по-карфагенски, верно, брат?

«Это более перспективно», – подумал карфагенянин.

– Да, да, – ответил Гиппократ, проявив интерес. Затем пнул пленника. – Если ты ничего не скажешь, мне от тебя никакой пользы. – Он взглянул на стерегших пленников солдат. – Сбросьте его с края.

Эпикид сделал Ганнону неясный извиняющийся жест, когда всхлипывающего человека подтащили за руки к крепостным зубцам и без колебаний бросили вниз на верную погибель. Два удара сердца в саду слышался отчаянный крик, после чего резко прервался. «Боги, что за смерть», – подумал Ганнон, но, ничего не выразив на лице, спросил:

– Что он сделал?

– Ха! Не сказал мне то, что я хотел услышать, вот что, – в раздражении ответил Гиппократ.

– Этого типа подозревали в измене, – сказал Эпикид. – Как и его товарища.

– Подозревали?

Вопрос сорвался с губ гостя, прежде чем он успел его остановить.

– Именно.

Голос Эпикида утратил свое дружелюбие. Тем временем его брат велел подвести второго мужчину к тому месту, откуда только что сбросили пленника, и принял самый угрожающий вид.

– Готов поспорить, второй теперь заговорит охотнее.

Ганнон рассмеялся, словно ему нравилось наблюдать за всем этим.

– Без сомнения, – согласился Эпикид, к нему вернулось благодушное настроение. – Гиппократ умеет убеждать.

Спустя какое-то время раздались крики, подтверждая его слова, но Эпикид их словно не слышал.

– Клит найдет тебе жилье, оружие и доспехи. Мы скоро снова встретимся.

Ганнон понял, что может идти.

– Спасибо, стратег. А мое подразделение?

– Я пришлю посланника с подробностями.

Ганнон поклонился и снова пробормотал ничего не значащие слова. Уходя вместе с Клитом, он не удержался от взгляда на Гиппократа. И пожалел об этом. Пленнику только что отрезали ухо. Правитель какое-то время рассматривал его, потом бросил через парапет со словами, что, если он не хочет последовать туда же, лучше начать говорить.

Ганнибал был прав, решил Ганнон. Гиппократ опасен. И Эпикид тоже, несмотря на свое дружелюбие. Это гадючье гнездо.

Глава VI

К тому времени, когда корабль находился в плавании уже целый день, Аврелия начала сомневаться, что ее решение отправиться в Регий было разумным. Жизнь, ограниченная ролями жены и матери, давно раздражала молодую женщину, но легко сетовать на такую жизнь, находясь в безопасном Риме. Теперь же она оказалась во власти стихии, которой управляли боги, а с ними она испортила отношения. После Канн Аврелия блюла осторожность, не выражая своих чувств, и все же ее беспокоило, что божества смогут распознать недоверие к ним. Перед отъездом она сделала обильные подношения, отчасти в качестве покаяния в своем поведении, отчасти прося, чтобы муж остался жив, а на самом деле, чтобы оправился от своих ранений, и, наконец, моля о благополучной поездке. Нептун и боги ветров, похоже, не откликнулись на мольбы. Не прошло и часа после отплытия из Остии, как ясная, солнечная погода закончилась, а во второй половине дня на открытую палубу торгового судна обрушились шквалистый ветер и дождь. От постоянной качки Аврелию тошнило, но больше всего страдал бедный Публий – его постоянно рвало, пока не стала выходить одна желчь. Темпсану было чуть легче, а на Агесандра качка как будто не действовала совсем. Во всяком случае, его настроение улучшалось с каждой милей продвижения на юг.

Положение улучшилось, когда солнце закатилось. Порывистый ветер стих, и бриз с севера дул в спину, толкая их вперед, к цели. Они проделали большой путь, прежде чем капитан, лысеющий мужчина с брюшком, решил на ночь бросить якорь. Опасения Аврелии рассеялись на следующий день, когда они поплыли на юг по спокойному морю под голубым небом. Одно время, ко всеобщему восторгу, перед носом корабля выпрыгивала стайка дельфинов – несомненный признак благосклонности Нептуна. На рассвете третьего дня капитан объявил, что, если ветер не переменится и они не встретят враждебных кораблей, к закату их путешествие подойдет к концу. От упоминания о «враждебных» силах у Аврелии напряглись нервы, но шли часы, и на горизонте не показывалось никаких судов, кроме рыбацких лодок. Наконец дозорный крикнул, что видна Сицилия. Через два часа корабль причалит в Регии, с улыбкой сказал Темпсан. Женщина немного воспрянула духом, но ее мысли вернулись к Луцию, и ее снова охватило беспокойство. Жив ли еще муж? Она молилась, что Гадес не призвал его, что он справится. От мрачных мыслей ее отвлек Публий, который ускользнул от Элиры и прибежал к маме. Аврелия с радостью стала играть с ним в прятки, скрывшись от восторженного Публия за мачтой.

– Парус!

Поглощенная игрой женщина не обратила внимания на крик дозорного.

– Где? – спросил капитан.

– На юге, господин. В проливе.

– Это наши?

– Похоже на то, командир.

– Что за корабль, не можешь разглядеть? – спросил капитан.

Его тон привлек внимание Аврелии. Она взглянула на мачту, на которую, как обезьяна, взобрался дозорный; его руки уцепились за дерево, ноги обвивали канат.

– Не видно, командир. Слишком далеко.

– Нептунова задница! – тихо выругался капитан.

Отдав смеющегося Публия Элире, Аврелия подошла к капитану. Там уже стоял Темпсан.

– Вы встревожены, – сказала она.

Агесандр тоже сумел оказаться в пределах слышимости.

– Не буду врать – да. – Капитан сделал знак, отгоняя злых демонов. – В этих водах господствуют корабли Марцелла, так что, скорее всего, вдали наш корабль. Но нельзя быть уверенным. Сиракузцы время от времени отправляют свои судна… Это может быть даже трирема гугг, плывущая на север. Беда в том, что мы узнаем, лишь когда приблизимся или, возможно, даже войдем в пролив. Если тогда окажется, что впереди вражеский корабль, мы будем так близко, что он сможет нас потопить.

– И что же делать? – спросил Темпсан. Его обычная бодрость улетучилась.

– Пожалуй, подойдем чуть поближе. Посмотрим, нельзя ли что-нибудь понять по парусу. Или можно просто повернуть и грести на север. Если он не погонится за нами, будет хорошо. Мы можем на ночь бросить якорь у Липарских островов и потом отплыть до рассвета. И очень скоро будем в Регии.

Тон капитана не оставлял сомнений, что он выбрал бы последний вариант, но решение было не за ним. Командовал здесь Темпсан, поскольку он нанял судно. Сердце Аврелии забилось чаще, когда она посмотрела на компаньона своего мужа. Ей хотелось добраться до места назначения как можно скорее, но не любой ценой.

– Уклониться от опасности будет лучшим решением, – сказал Темпсан, взглянув на женщину. – Лишний день не имеет значения.

Аврелия согласно улыбнулась. «Скоро я приеду, муж мой, – подумала она. – Держись».

Капитан заметно обрадовался словам Темпсана и, сложив ладони рупором, крикнул:

– Зарифить парус! Живее!

Дюжина моряков полезла на мачту, но едва коснулись снастей, как дозорный снова крикнул:

– Парус!

– Где? – закричал капитан.

– У нас за кормой. Неизвестно, откуда взялся. Наверное, скрывался за одним из островов.

Все глаза обратились к корме. Примерно в миле виднелся квадратный парус, больше, чем их собственный, и его было ясно видно. Капитан выругался, и Аврелии стало нехорошо. Ей не нужно было говорить, что новый корабль плывет по ветру. Если он к тому же помогает себе веслами, то скоро настигнет их.

– Оставить парус, как был! – заревел капитан и взглянул на Темпсана. – Этот корабль не дружественный, командир, судя по виду. Я не хочу ждать, чтобы убедиться в этом. У нас нет выбора.

– Мчаться на юг и молиться, что первый корабль не вражеский? – спросил Темпсан.

– Если вас это устроит, господин.

– Делайте, как считаете нужным. Получите тысячу драхм сверх договоренности, если сегодня окажемся в Регии.

Капитан сверкнул зубами.

– Постараюсь, господин. – Он спустился по мосткам к пятидесяти гребцам и приказал налечь на весла. – Гребите во всю силу, – услышала Аврелия. – Наш лучший шанс – оторваться от них, – сказал капитан помощнику. – Ты знаешь, какой будет ветер, когда мы войдем в пролив…

– Непредсказуемый, как недовольный финикийский ростовщик.

– Если он подует на юг, мы посмеемся. А если наоборот?

Капитан состроил гримасу, и страх госпожи возрос еще пуще. Единственным средством оставались молитвы, и она старалась не терять надежды на них.

Вскоре удача отвернулась от римлян. Корабль сзади догнал их настолько, что мог преградить путь на север, а парус, который они видели на юге, оказался принадлежавшим триреме. Больше, быстрее, втрое превосходящей их числом гребцов. Она неслась к ним по волнам. Нарисованные над тараном глаза устрашали, а палуба была усеяна солдатами и лучниками. Флаг на носу говорил, что корабль сиракузский. Это посеяло страх на корабле Аврелии. Гребцы замедлили движение, но никто пока не сказал ни слова.

– Они должны грести! – воскликнул Темпсан, его лоб блестел от пота.

– Какой смысл? – возразил капитан. – Все кончено.

Темпсан хотел возразить, но над водой раздался голос, велевший на плохой латыни:

– Поворачивайте, или мы вас протараним!

Бросив на Темпсана взгляд с выражением «что я говорил!», капитан велел сушить весла.

– Разве мы не можем оказать сопротивления? – спросил Темпсан.

– Каким образом? Мы моряки, мой господин, а не солдаты.

Трирема приблизилась на расстояние выстрела из лука и повернулась к ним бортом. На палубе столпились люди, готовясь перепрыгнуть на корабль, как только трирема достаточно сблизится с ним.

– Вам бы стоило попытаться.

– Нас перебьют, господин. Извините, но ваши драхмы больше ничего не стоят.

Аврелия изо всех сил старалась сохранять спокойствие. Теперь она уже была рада, что рядом Агесандр.

– Что с нами будет? – спросила она капитана, довольная, что голос не дрожит.

– Если повезет, госпожа, они только захватят корабль и заставят нас послужить им в качестве команды. – Он поколебался, прежде чем с сожалением добавить: – Что касается пассажиров, тут я не могу сказать.

Аврелия посмотрела на лицо Темпсана, которое исказилось страхом.

– В лучшем случае нас обратят в рабство, – сглотнув, выговорил Агесандр. – Или убьют.

Женщина напрягла колени, чтобы ноги не подломились. «Какую глупость я сделала, – подумала она. – Нужно было последовать совету Темпсана и остаться в Риме».

– Я могу убить вас и Публия прямо сейчас, чтобы избавить от страданий, – прошептал Агесандр.

В ужасе посмотрев ему в лицо, Аврелия поняла, что предложение было совершенно искренним, а также заметила в его глазах тревогу.

– С вами может случиться страшное. Вы не представляете себе…

– Нет.

– А что, если Публия продадут кому-то еще? Вы подумали об этом?

– Такого не случится. Я упрошу их командира. Он поймет, что я благородная женщина.

– Ему все равно, – сказал Агесандр.

– Ты не убьешь нас, – прошептала она. – А что будет с тобой?

– Пусть берут в рабство. Это для меня не внове. А когда выдастся шанс, убегу. Если смогу тогда помочь вам, то помогу.

Аврелия судорожно глотнула и стала молиться горячее, чем когда-либо со времен Канн: «Спасите меня и мое дитя. Спасите нас всех».

Снова раздался приказ на плохой латыни:

– Уберите весла!

Капитан торопливо повторил команду, и гребцы правого борта убрали весла, в то время как трирема приближалась боком. Ее весла уже были убраны. Тумп, тумп, тумп. Дерево ударилось о дерево, и два борта сошлись. Сиракузцы не стали дожидаться, когда их корабль полностью остановится. Полдюжины, потом дюжина солдат с мечами наголо спрыгнули на палубу торгового корабля.

– Бросай оружие! – крикнул один на ломаной латыни, а потом повторил то же по-гречески.

Несколько матросов на палубе упали на колени, моля о пощаде. Гребцы даже не подняли глаз. Капитан поднял руки и сказал на сносном греческом:

– У нас нет оружия. Корабль ваш.

Агесандр встал перед Аврелией, которая подозвала к себе Элиру с Публием. К чести Темпсана, он встал рядом с Агесандром.

– Сохраняйте спокойствие, моя госпожа, – сказал он. – Я уберегу вас.

– Нет, Темпсан, – запротестовала она, но он шагнул вперед и сказал:

– Мы мирные люди.

Ответ старшего из солдат был незамедлителен и жесток. Он по рукоятку вонзил меч мужчине в живот. Темпсан издал вдох, тут же перешедший в крик. Солдат щитом столкнул его с клинка и швырнул к гребцам. Пока он кричал там в агонии, солдат холодным взором посмотрел на Агесандра, который стоял следующим, и Аврелия ощутила, как напрягся бывший раб. Несмотря на их непростые отношения, ему не было смысла так же отдавать свою жизнь. Это ничего не даст.

– Стой, – прошептала она и громко сказала по-гречески: – Я благородная римлянка. Причинив мне вред, вы рискуете.

– Никогда не трахал римскую матрону. Не думал найти такую на этом корыте, – усмехнулся солдат. – Братцы, мне улыбнулась удача!

Его товарищи захохотали, и женщина почувствовала слабость в животе. Агесандр придвинулся к ней, и на этот раз она решила его не останавливать.

– НЕ ДВИГАТЬСЯ! – раздался тот же голос, какой велел им свернуть. – Никого не убивать и не насиловать, пока я на них не посмотрю.

Солдат в разочаровании остановился, и Аврелия снова обрела способность дышать. Раздались шаги по палубе, и лицом к лицу перед нею встал сиракузский командир. Он даже не потрудился вынуть меч.

– Ты кто? – спросил он с высокомерной медлительностью.

– Мое имя Аврелия, я жена Луция Вибия Мелито, – проговорила она спокойно, насколько позволило колотящееся сердце. – Я из сословия всадников и требую соответствующего обращения.

– Ты не можешь ничего требовать. – Ровность тона делала слова еще более угрожающими. – Одно слово, и мои солдаты совершат над тобой и твоей рабыней все, что вы только можете и не можете представить. Твой ребенок – по выражению твоего лица я вижу, что он твой, – увидит это во всех подробностях. Поэтому предлагаю тебе заткнуться и не доставлять нам хлопот.

Аврелия не помнила, когда была так напугана, но прокляла бы себя, если бы дала ему увидеть это. И просто кивнула.

Командир прошел мимо и остановился посмотреть на Публия и Элиру.

– Связать всех, кроме ребенка, – велел он. – Перевести на наш корабль.

Когда их окружили солдаты, женщина вновь обрела голос.

– Куда вы нас отвезете?

– Разумеется, в Сиракузы.

Госпожа содрогнулась. Какой она была дурой! Она могла запросто избежать всего этого, и Публий был бы рядом… Но кто мог знать, что случится такое?

– Мама? – донесся до нее из темноты тонкий голосок Публия. – Мама?

– Я здесь, любовь моя.

Глаза Аврелии уже так привыкли к полумраку, что она без труда подошла к поеденному молью одеялу, служившему им постелью. Элира тоже была здесь, она спала.

– Все в порядке, я здесь, – прошептала мать и нагнулась, чтобы взять сына, ощущая запах маленького ребенка, его теплоту.

Публий напоминал в этой дыре о нормальной жизни. Шесть других женщин – тощие тени в лохмотьях – делили с ними крохотное пространство, куда их бросили по прибытии в Сиракузы. Несмотря на ее попытки узнать что-то, все говорили только, что их захватили на корабле на прошлой неделе и что кормили раз в день. Аврелия не имела представления, где Агесандр, капитан и команда с корабля. Бедный Темпсан лежал на дне морском, став кормом для рыб. А Луций? Одним богам известно, жив ли он… «Пусть Ганнон каким-то образом найдет меня», – молилась она. Эта мысль казалась безумной, но на что еще оставалось ей надеяться?

– Я хочу кусать, мама. Кусать.

– Я знаю, любовь моя, знаю.

У Аврелии самой бурчало в желудке. В темноте невозможно следить за временем, но наверняка подошло время поесть.

– Нам сейчас чего-нибудь принесут, вот увидишь.

– Я хочу койбасок.

– Может быть, нам принесут колбасок. Не знаю, любовь моя. Может быть, хлеба, но это тоже будет неплохо, правда?

– Хлеба! Хлеба! Я хочу хлеба.

– Скоро, любовь моя…

Поворошив ему волосы, женщина сделала восемь шагов к стене темницы и повернулась к крохотной решетке, выходившей в коридор. Там никого не было. Никто не появлялся с тех пор, как их посадили сюда. С Публием на руках Аврелия шагала взад-вперед, и ее преследовали стоны и вопли из других камер. Наконец, малыш уснул. Тревожась, что от голода он проснется, она не могла отпустить его, пока мышцы на руках не взмолились об отдыхе. Сын не пошевелился, когда Аврелия положила его на одеяло и накрыла. Стоя, она смотрела на мальчика. Вспоминались слова матери: «Порывистые решения не доведут тебя до добра, дитя мое».

Аврелия собрала жалкие остатки мужества. Что сделано, то сделано. Она решила по морю добраться до Регия, и теперь всем им придется расхлебывать последствия. Вспомнив ужас рабовладельческого рынка в Капуе, где она побывала ребенком, Аврелия взмолилась: «По крайней мере, пусть меня не разлучат с Публием». Разлука была бы хуже всего, хуже смерти. «Смерть… Это ожидает меня?» – безучастно задумалась она.

Никакие душевные приготовления в мире не могли подготовить Аврелию к следующему утру. Солдаты вывели их вместе с другими обитателями темницы во двор. Чуть позже привели еще несколько женщин. Тот же военачальник, который захватил их корабль, велел всем раздеться догола. Тихие рыдания наполнили воздух, так как все поняли, зачем – их подготавливали к продаже, – но у женщин не было выбора. Стараясь уменьшить смущение Публия, Аврелия сделала вид, что это просто игра. На самом деле, конечно, ей было невероятно унизительно. Она не появлялась на людях голой с раннего детства, а замечания солдат и ощупывающие ее руки только усиливали смущение. Из колодца набрали в ведра воды, и рабыням велели помыться. Худшее было впереди. Ноги пометили мелом, чтобы обозначить статус, и запястья привязали к шее. Боги, дайте мне силы, про себя взмолилась пленница, избегая смотреть на кого-либо. Настоящая бесчеловечность. Вот через что прошли Элира, Ганнон и Агесандр. А также все рабы, какими владела их семья. Прежние попытки женщины сопереживать рабам были крайне романтизированы. Ничто не могло подготовить ее к такому.

– Зачем мою маму связали? – спросил Публий, выпятив нижнюю губу.

Аврелия была рада, что солдат не говорит на латыни.

– Это такая игра, любовь моя, – попыталась улыбнуться она. – Теперь мы отправимся в особое место и найдем наши одежки.

– Куда? – спросил Публий.

– Не знаю, милый. Иди за мной.

Пожалуйста, пусть это будет недалеко.

К своему облегчению, Аврелия услышала от другой пленницы, что рабский рынок находится всего в четверти мили. Командир и несколько солдат направились вперед по оживленным улицам, а остальные плелись за ними. Как ни странно, путь оказался не таким страшным, как ожидала Аврелия, потому что мало кто даже замечал их. Это было еще одно горькое лекарство: рабы не удостаивались даже взгляда. Они были низшими из низших.

Публий сначала радостно трусил рядом, но когда толпа стала плотнее, ему стало трудно поспевать за взрослыми. На каком-то этапе Аврелия хотела остановиться, чтобы он догнал маму, но веревка, связывавшая бывшую госпожу с соседней женщиной, дернула и вывела ее из равновесия. Слезных извинений пленницы перед солдатами и обещаний больше так не делать едва хватило, чтобы избежать наказания. Аврелия ограничилась тяжелой затрещиной по уху. После этого она подталкивала Публия перед собой, и хотя он и жаловался, ему приходилось идти вровень со всеми.

Вскоре они прибыли на рыночную площадь. Аврелия была благодарна за маленькую передышку. Терпение Публия нельзя было испытывать дальше, он сильно устал. Ворота во внешней стене и явственный запах моря говорили, что рыночная площадь прилегает к городской гавани. В вышине визгливо кричали чайки, кружа над лотками с едой, протянувшимися вдоль одной стороны примерно квадратной площади. Середину ее заполняли вереницы рабов, рассортированных по полу, возрасту и владельцам. Под солнцем выстроились люди всех цветов и рас: светлокожие римляне, галлы и германцы, смуглые греки и египтяне. Здесь были черные, как деготь, нубийцы и даже пара желтых людей с черными волосами и раскосыми глазами – Аврелия припомнила, что их называют серес. Рабы были старые, средних лет, в расцвете сил, подростки, дети и даже грудные младенцы. Все были голые, и у большинства одинаковое отрешенное выражение лица. Некоторые женщины и дети плакали, но продавцы угрозами и затрещинами быстро заставляли их замолкнуть.

– Здесь мы получим назад свою одежду, мама?

– Нет, моя радость. Сначала мы пойдем с кем-то искать ее.

– С кем?

– Я еще не знаю.

Внимание Публия уже переключилось. Увидев мощного сложения мужчину, жевавшего кусок приготовленной на решетке рыбы, он заявил:

– Кусать хочу! Хочу лыбку.

– Ш-ш-ш, любовь моя! – стала усмирять его Аврелия, но, к счастью, никто из солдат не услышал.

После недолгого совещания женщин выстроили в ряд у помоста в самом центре рыночной площади. Аврелии удалось отвлечь Публия, рисуя ему что-то в пыли у ног.

Пленница обреченно наблюдала за происходящим. Один военачальник за несколько монет приобрел горстку нездорового вида стариков. Для защиты города нужны любые солдаты, сказал он работорговцу. Несчастные должны прочищать участок засоренной канализации. Если они погибнут на работе, это не будет большой бедой. Мать и ее маленького сынишку продали раздельно. Слышались горестные крики обоих, когда покупатели повели их в разные стороны. Какой-то потасканный мужчина – наверное, содержатель борделя – грубо ощупывал всякую молодую женщину, какую мог найти, включая Аврелию и Элиру. Она облегченно выдохнула, когда его внимание привлекли светловолосая готка и ее подруга, темно-рыжая грудастая женщина. Он купил обеих вместе с самой молодой девушкой из группы, в какой стояла Аврелия.

Как ни странно, постоянные жалобы Публия – единственное, что позволило Аврелии не сойти с ума. Он хотел есть, хотел домой, хотел пообниматься с мамой, потом с Элирой. И где сейчас папа? Аврелии удалось удержать его от плача и крика, и Элира, стоявшая рядом с ними, тоже сыграла свою роль. Однако ее начало одолевать отчаяние, когда на щечках Публия появились предательские красные пятна, и его голос стал несколько визгливым. Он устал. Их ухищрения больше не работали. Стражники раздраженно посматривали на мальчика. Она уже видела, как одного кричащего ребенка оторвали от матери и продали за бесценок первому попавшемуся покупателю, только чтобы избавиться от него.

– Агафокл! Как я рад тебя видеть…

Аврелия повернула голову. Военачальник, который их захватил, заговорил с худым хорошо одетым мужчиной с ухоженными черными волосами. Судя по улыбкам и беседе, они были давно знакомы. Рядом стояла пара солдат, телохранителей Агафокла.

– Что присматриваешь на утро? Еще женщин?

– Да. Гиппократ пресыщается последним урожаем. – Агафокл выразительно пожал плечами. – Ты же его знаешь. Вечно недоволен.

– До чего ты докатился, братец! – понизил голос командир. – Подыскиваешь свежее мяско для Гиппократа… Лучше вступи в армию, как я.

– Не начинай! Ты ведь продаешь здесь рабов в интересах командования, не так ли? Между нами нет разницы. – Агафокл похлопал командира по плечу. – Посмотрим, что достойного внимания Гиппократа ты привел сегодня утром.

– Вон в конце ряда есть римская матрона. Она довольно привлекательна, – сказал командир, и у Аврелии кровь застыла в жилах. – Впрочем, как и иллирийка, которая раньше была ее рабыней.

Аврелия немного воспрянула духом. Она взглянула на Элиру и увидела тот же свет надежды в ее глазах. «Фортуна, позаботься о нас! – вознесла молитву Аврелия. – Если мы останемся вместе, будет не так плохо».

Агафокл выбрал одну из первых женщин в ряду, но мимо других прошел, не оглядываясь.

– Сегодня у тебя не много красавиц, друг мой. – Он остановился перед Аврелией и оглянулся на торговца. – Впрочем, пожалуй, я немного поторопился…

– Я говорил тебе, Гиппократу эта понравится. Она высокомерна.

Мужчина взял одной рукой пленницу за подбородок и повернул ее голову туда-сюда. Она старалась не выказывать своего возмущения, но он заметил напряжение в ее шее.

– Не нравится, а? – проговорил он по-латински.

Аврелия не ответила. Он отпустил ее и тут же ударил по лицу.

– Я задал вопрос, римская сука!

Публий заплакал, и Элира попыталась его утешить.

– Нет, мне все равно, когда вы меня трогаете, – прошептала Аврелия.

– Врешь. – Он улыбнулся во все зубы. – Мой друг прав. Гиппократу понравится обломать тебя, а особенно потому, что ты римлянка.

– Благородная римлянка, – подсказал командир.

– Тем лучше. Я беру ее.

Одна его рука задержалась у нее на груди.

– И моего ребенка, – вдруг проговорила Аврелия.

Агафокл рассмеялся.

– Гиппократа можно обвинить в чем угодно, но он не педофил!

Аврелия поняла, что в этом месте безутешной печали и разбитых сердец мольбы не действуют. «Я не могу потерять Публия!» Она приглушила голос, чтобы сын не услышал.

– Если вы возьмете и моего сына, я доставлю Гиппократу удовольствие, какого он еще не знал.

Пленница молилась, чтобы хитрости общения с мужчинами, которым ее научила Элира, когда она только что вышла замуж, все еще работали. На Луция такие приемчики всегда действовали успешно. Агафокл приподнял брови, потом нахмурился.

– Тебе все равно придется это сделать, а иначе я плетью сниму у тебя со спины всю шкуру.

– Конь, которого награждают за послушание, становится лучшим скакуном, чем тот, которого стегают, – ответила Аврелия. Она облизнула губы, сама не зная, что собирается сказать. – Я могу проделать то же с тобой. Как и моя рабыня.

Агафокл бросил взгляд на Элиру, и у Аврелии затрепетало сердце. Элира имела полное право не играть роль, какую она ей только что придумала. Другой владелец может обращаться с ней лучше. Аврелия чуть не заплакала, когда рабыня обрушила на Агафокла соблазнительную улыбку и сказала:

– Ты не пожалеешь об этом, господин. Клянусь.

Агафокл снова внимательно осмотрел благородную римлянку, потом Элиру. И коротко кивнул.

– Идите и встаньте рядом с моими людьми.

Лишь только она поблагодарила про себя богов, как сиракузец схватил ее за горло.

– Твоему детенышу лучше научиться молчать. Если Гиппократ его услышит, ты пожалеешь, что он родился.

– Он хороший мальчик, – прошептала женщина, теперь действительно испугавшись. – Никто даже не узнает, что он там.

Агафокл оттолкнул ее. Огромная волна стыда и отвращения прокатилась в душе Аврелии, когда она, Публий и Элира направились к солдатам. Я не лучше шлюхи. И еще совращаю Элиру на это же… И все же отчасти она была рада: удалось удержать рядом с собою Публия. Надолго ли?

Несмотря на то что Клит служил Гиппократу и Эпикиду, он понравился Ганнону. После того как подыскал юноше небольшую, но хорошо обставленную комнату в одной из казарм, с видом на двор, военачальник настоял, чтобы они вместе сходили в таверну.

– Оружие может подождать, а это не может, – заявил он, протягивая Ганнону наполненный до краев кубок вина. – За дружбу и союз Сиракуз с Ганнибалом и Карфагеном!

Посланник Ганнибала с удовольствием ответил, и они принялись за выпивку, клянясь в дружбе между двумя народами и в победе над римлянами. Клит, подумал Ганнон, становится другом, и он более достойный человек, чем его хозяева.

Хорошо набравшись, они вместе пошли в гарнизонную оружейную. Там сиракузец потребовал самый лучший доспех для «одного из лучших воинов Ганнибала». Ганнон знал, что молва о его прибытии быстро разлетится, но теперь все в городе узнают об этом прямо на следующее же утро. Отчасти ему было все равно. Сиракузские солдаты пришли в восторг от его присутствия и постоянно спрашивали, сколько бойцов он привел с собой. Заранее подготовленный ответ, что силы из Карфагена скоро прибудут на остров, похоже, удовлетворял их.

Ганнон выбрал себе простой, но практичный нагрудник и аттический шлем. Его товарищ нашел забавным, что он попросил римские скутум и гладиус.

– А что плохого в наших греческих доспехах и оружии?

– Можешь смеяться, но дело вот в чем. На Тразименском озере нашим фалангам пришлось трудно, когда они столкнулись с римской пехотой. Ганнибал перевооружил нас, мы взяли доспехи и оружие убитых врагов. И переучились, чтобы сражаться отдельными отрядами, как делают легионеры. Это сработало.

Клит задумался.

– Конечно, Ганнибал совершил при Каннах подвиг. И все же здесь другая война. Мы защищаем город, а не сталкиваемся с легионами лицом к лицу.

– Наступит и такой день, – твердо ответил Ганнон. Провести улучшения вроде этого было частью его миссии, порученной Ганнибалом. – А когда наступит, у сиракузцев будет больше шансов победить, сражаясь по-римски, чем если они будут биться так, как всегда.

– Сдается мне, что Гиппократ не захочет, чтобы все войско переучивалось.

– Я могу начать с солдат одной фаланги.

– Хм-м-м… Поговорим об этом подробнее за вином.

– А каковы мои обязанности?

Клит рассмеялся.

– Они подождут. Римлян здесь еще нет, а Гиппократ и Эпикид не потрудятся оторвать свои задницы, чтобы спросить, что ты сделал. Увидеть лучшую таверну в Сиракузах гораздо важнее.

– Если ты уверен…

– Уверен. Приказываю идти со мной. Нужно только занести доспехи в твою комнату.

Давно уже Ганнон не бывал в дружественном городе, где можно было не заботиться ни о чем, кроме как соблюдать меру, чтобы не слишком напиться. Он ухмыльнулся.

– Ну, если ты так полагаешь…

Вскоре они уже шли по улице, ведущей в Ортигию и небольшую гавань. Клит на ходу откликнулся на приветствие человека, ведущего партию голых рабынь. Ганнон рассеянно взглянул на них, когда они проходили мимо, но все они смотрели себе под ноги. «Несчастные», – подумал он и спросил Клита:

– Друг?

Тот отрицательно покачал головой.

– Агафокл? Нет. Просто назойливый лизоблюд. Прислуживает Гиппократу, выискивает для него женщин. Чтобы, знаешь…

Ганнон посмотрел вслед веренице несчастных женщин, и его неприязнь к Гиппократу возросла. «Не обращай внимания, – сказал он себе. – Ты здесь, чтобы помогать ему и его брату воевать против Рима. Остальное к делу не относится». И все же у него остался неприятный осадок.

– Далеко еще до твоей таверны? – спросил он. – У меня во рту пересохло.

– Ха! Вот это мне нравится. Она тут, за углом.

Ганнон ускорил шаг. И после меха вина забыл свои заботы.

Противоречивые чувства продолжали одолевать пленницу и через два дня после прибытия в дом Гиппократа, который был частью бывшего дворца Гиерона. Она испытала огромное облегчение от того, что они с Публием остались вместе и что Элира тоже с ними. Им дали хорошие одежды, неплохо накормили и напоили. Она не раз принимала ванну. Публий тоже с удовольствием купался, хотя Аврелия следила за тем, чтобы купать его рано утром, пока никто больше не пользовался этим удобством. Стража не выпускала их из нескольких сообщающихся комнат, но не было никакого насилия – сексуального или иного. По большей части остальные обитатели жилища, четыре красивые женщины, не обращали на них внимания. Имели место несколько колких замечаний и множество враждебных взглядов, но этим все и ограничилось. По крайней мере, они ни в чем не нуждались. Но в душе ее царило смятение.

Теперь она была собственностью Гиппократа, и ее единственным предназначением было служить ему в качестве наложницы. И вопрос заключался не в том, придется ли ублажать его, а в том, когда придется этим заняться. То же самое и с Агафоклом, который часто нашептывал ей непристойности. Каждый час ожидания, когда за нею пришлют, был истинной пыткой. О ее обещании на рынке отправить Гиппократа в Элизиум и обратно ему уже наверняка сообщили; в этом Аврелия не сомневалась и боялась, что не справится с таким испытанием. Ее опыт в любовных ласках ограничивался Луцием, не считая одной-двух мимолетных встреч, лишенных страсти. Теперь ей было не до здоровья и благополучия мужа, она редко вспоминала о нем.

Однажды, когда Публий спал, Аврелия в отчаянии попросила совета у Элиры. С тех пор как госпожа попала в рабство, отношения между нею и ее бывшей рабыней изменились. Элира по-прежнему считалась с Аврелией, но уже не с тем почтением, как раньше. Женщина не могла понять, связано ли это как-то с ее обещанием Агафоклу. Она униженно извинилась, но Элира отмахнулась, сказав, что, будь у нее ребенок, сама поступила бы точно так же. И Аврелия была рада, когда Элира с готовностью дала ей несколько подсказок и советов, что можно попробовать.

– Когда поймешь, что мужчина предпочитает, ему легко доставить удовольствие, – любила говорить рабыня.

Аврелия надеялась, что так будет и с Гиппократом. После пикантного описания, как удерживать мужчину от преждевременного оргазма, она даже нашла в создавшейся ситуации определенный юмор.

– Что? Как? Ты шутишь!

– Говорю вам, они это любят. Попробуйте, и увидите.

Пленница хихикнула, но вскоре суровая реальность снова навалилась на нее. «Как изменчива жизнь», – горестно думала она. Если бы месяц назад кто-то сказал, что она окажется в Сиракузах невольницей и наложницей одного из тамошних правителей, госпожа сочла бы его сумасшедшим. И вот это сбылось. Как случалось часто, от горьких мыслей отвлек Публий. Он проснулся и, сонный, протянул руки, требуя объятий. Мать прижала его к себе, мечтая поскорее уйти куда-нибудь в безопасное место.

Но передышка была не долгой. Позже в тот же день пришел Агафокл. К заходу солнца Аврелии надлежало быть готовой. Нужно одеться соблазнительно. Гиппократ примет ее на крыше дворца.

– Если ты его разочаруешь, то дорого заплатишь, – предупредил он стальным тоном. – А скорее, заплатит твой сын.

Аврелия улыбнулась и уверенно произнесла:

– Угрозы ни к чему.

– Это мы увидим. Не думай, будто я забыл, что ты в долгу и передо мною.

– С радостью предвкушаю, – солгала она, погладив его по щеке и гадая, как пройдет через грядущее падение не с одним отвратительным мужчиной, а с двумя.

Когда позже Элира предложила ей чашу вина с несколькими каплями макового сока, полученного от одной из наложниц, женщина не отказалась. Она избегала этого с тех пор, как получила трагические вести из Канн, но теперь ничего не оставалось. Приятное отупение могло помочь забыть об ожидавшем ее ужасе.

Элира помогла ей приготовиться, посоветовала, как одеться, как лучше причесаться и какими воспользоваться благовониями. В других обстоятельствах Аврелия с удовольствием приняла бы новый опыт – с тех пор, как появился Публий, а Луций уехал, редко выдавались случаи нарядиться, – но цель этого повергала ее дух в бездну. Она отхлебнула еще вина с маковым соком и была рада ощутить себя бестелесной, способной посмотреть на нереальную ситуацию со стороны, словно это не она, а кто-то другой должен был пройти через такое испытание.

Вскоре после первой стражи пришел Агафокл. Сказав Публию, что она поцелует его на ночь, когда мальчик уснет, мать оставила его заботам Элиры. Бывшая рабыня послала ей ободряющий взгляд, и Аврелия ухватилась за него, как утопающий за соломинку. Хоть кто-то заботится о ней, не относится, как просто к куску мяса. Она была рада, что Агафокл не пытался втянуть ее в разговор, когда они шли по длинному проходу мимо множества часовых, и наконец добрались до лестницы.

– Помни, что я сказал, – предупредил сиракузец, ступив на нижнюю ступеньку.

Пленница не полагалась на свой голос и потому только кивнула.

От того, что она увидела наверху, у нее захватило дух. И дело было не в мозаичном узоре под ногами, не во фруктовых деревьях и виноградных лозах, не в журчащем фонтане с Посейдоном верхом на дельфине в центре, – лестница вывела их на край дворцовой крыши, где она могла посмотреть на восток, через заполненную кораблями гавань, на залитое ярким солнечным светом море. Аврелии представилось, что вдалеке даже видно полоску побережья Италии. Ее сердце облилось кровью, и ей стоило усилий продолжать передвигать ноги, следуя за Агафоклом к возлежавшей около фонтана фигуре.

– Стратег. – Агафокл поклонился, согнувшись в поясе.

– Что? – раздраженно спросил Гиппократ.

– Женщина, как вы хотели. Римлянка. Я привел ее.

– Оставь нас.

– Слушаюсь. – Агафокл снова почтительно поклонился и, окаменело взглянув на Аврелию, удалился.

– Подойди.

У нее пересохло во рту, и она ощутила, как по спине потекли струйки пота. Наложница сделала несколько шагов к его ложу. Это был стройный мужчина лет тридцати. Коротко подстриженная черная борода скрывала его тонкие черты. Однако на этом мягкость заканчивалась. У правителя были тонкие губы, а темные глаза смотрели холодно. Она попыталась взглянуть в них, но через мгновение отвела взгляд.

– Я к вашим услугам. – Слова ощущались горечью во рту.

– Агафокл сказал, что ты красотка.

Она не знала, что ответить. Сам-то он согласен с таким суждением или нет?

– Господин…

– Да, ты в самом деле красотка – в необычном роде… Надеюсь, твоя репутация заслужена. Разденься.

Аврелия не удержалась, чтобы не бросить взгляд на стражников, ближайший из которых стоял всего шагах в пятнадцати, но подумала: «Какая разница?» Гораздо больше людей видели ее голой на рабском рынке. Стараясь сделать это грациозно, она дала соскользнуть верхней части платья с плеч. Потом оно медленно соскользнуло до талии. Здесь женщина замерла, чувствуя на себе взгляд Гиппократа. Покачивая бедрами, она подошла и встала перед ним. Сиракузец смотрел на нее, приоткрыв губы. «Он не безобразен», – решила наложница. Слабое утешение. Когда Гиппократ протянул руки и стянул платье до конца, Аврелия не мешала ему, а игриво улыбалась.

«Боги, помогите мне пройти через это, – просила она. – Боги, помогите мне и Публию».

Глава VII

Даже с расстояния больше полумили Сиракузы впечатляли. Их стены заслоняли весь горизонт на юге, и известняковые блоки, из которых они были сложены, золотились в лучах заходящего солнца. На запад от моря стены шли по прибрежной равнине и поднимались на возвышенный берег за нею, где терялись в оранжевой дымке. Гонцы, передававшие приказы между римскими лагерями, говорили, что стена тянулась на добрых двадцать миль вокруг города. Квинт и его товарищи видели лишь эту часть, напротив обширного лагеря, который их легион разбил по прибытии, но и ее хватало, чтобы произвести впечатление. Штурм с суши или моря будет непростой задачей.

Квинт, Урций и их товарищи стояли на плотном земляном валу невдалеке от ряда палаток их части. Скоро часовой прогонит их, но до тех пор стоило полюбоваться видом.

– Что хуже, – спросил Квинт, рыгнув, – если тебе размозжит голову камнем из катапульты, или утонуть, когда потопят твой корабль?

Урций сделал большой глоток и, оценивая, чмокнул губами.

– Не так плохо, – сказал он, протягивая мех с вином. – Хочешь немного?

Его друг пропустил вопрос мимо ушей, но Квинта это не удивило. Ему и остальным солдатам из манипулы Коракса предстояло штурмовать укрепления Ахрадины, которые спускались к меньшей из двух сиракузских гаваней. Они нападут с моря, и Квинт не сомневался, что место высадки будет обстреливать множество катапульт и стрелометов.

– Дай сюда.

Он поднес мех к губам. Неправильно оценив, сколько в нем осталось вина, солдат удивился хлынувшему в горло потоку. Поспешно опустив кожаный бурдюк, он все же сделал пару глотков, но тут же закашлялся и изрядную часть выкашлял на землю. Остальные сдержали смех.

– Не трать добро зря, – крикнул Урций, выхватив мех у друга.

– Извини, – пробормотал тот, чувствуя жжение от попавшего в ноздри вина.

Он выпил больше, чем думал. А все из-за усилий не думать об ужасе, ожидавшем его через два дня.

– Я бы лучше утонул, – проговорил Феликс, тощий солдат с выпирающими зубами. Постоянно преследуемый невезением – в основном в азартных играх, – он вечно подвергался шуткам за свое имя[4]. Все его звали Невезучим. – Я не умею плавать. И ничего не почувствую после нескольких глотков воды.

– Ты почувствуешь больше, чем если камень из баллисты разбросает твои мозги на десять шагов во все стороны! – возразил Квинт.

– А что, если я увижу, как он летит? – пожал плечами Феликс. – Нет уж, лучше утонуть.

Пара других солдат выразила свое согласие, но Волк яростно замотал головой. Он был неразговорчив, раньше, до того, как пойти в армию, разводил овец и по-прежнему носил на шлеме полоску волчьей шкуры, которая выделяла его как велита. «Ненавижу всех ублюдков-волков, которые живут и дышат, – говорил он всем, кто слушал. – Эта полоска шкуры напоминает мне о дне, когда я уволюсь из войска. И тогда первым делом отправлюсь на охоту».

– В чем дело, Волк? – спросил Квинт.

Тот провел грязным ногтем по звеньям своей кольчуги.

– Представляю, как пытаюсь снять эту проклятую штуковину, когда тону. Нельзя и придумать худшего способа умереть.

Невезучий усмехнулся.

– Это отучит тебя от всяких причуд в доспехах. Например, мне достаточно нагрудника и спинной пластины.

– Признайся, Невезучий, ты бы тоже хотел кольчугу! Если б играл в кости не так дерьмово, у тебя бы она давно была. И даже две, – под хохот остальных осадил его Волк.

Невезучий вспыхнул и что-то пробормотал себе под нос, но не посмел задираться с солдатом, чей непредсказуемый характер не давал ему завести много друзей.

Волк, конечно, прав, но Квинту было немного жаль Феликса. Почти все гастаты в манипуле теперь имели кольчуги – купленные на сбережения из жалованья, выигранные на спор или в кости, или снятые с убитых после боя. Невезучий однажды снял кольчугу с тела бандита, которого убил, но на следующий же день проиграл ее в споре. Если б Коракс не так строго следил за дисциплиной – он не терпел утрату доспехов, – Квинт не сомневался, что Невезучий давно проиграл бы и нагрудник, и спинные пластины. Его стремление играть было сродни болезни. Он делал ставки на что попало: какой из двух слизняков проползет быстрее, кто чаще пустит ветры за одну стражу, какая погода будет завтра. В результате у него в кошельке не было и двух оболов. Даже вино для него – непозволительная роскошь.

– Дай Феликсу глоток, – сказал Урцию Квинт.

Солдат заткнул мех и бросил Невезучему. Тот, поймав, благодарно взглянул на юношу.

– А ты чего боишься больше? – спросил он.

– Конечно, утонуть.

– Почему?

– Я плохо плаваю, и, как говорит Волк, наши проклятые кольчуги слишком тяжелы.

– Ну, так не надевай ее, – посоветовал Урций с хитрой ухмылкой.

– А без нее я получу в грудь долбаную стрелу, – ответил Квинт.

– Какая разница, – сказал Волк. – Если Гадес выбрал твое имя, так тому и быть. Ничего уже не поделаешь.

Все рассмеялись, и Квинт тоже в конце концов улыбнулся. Не было смысла задумываться о грядущем наступлении. Оно состоится, и придется в нем участвовать. Ведь он выжил на кровавом поле, разве нет, и в последующие годы войны? Многие погибнут, когда Марцелл пошлет их взять Сиракузы, но он не станет одним из них.

– Винцом балуетесь? – послышался знакомый голос.

Все обернулись, бормоча:

– Так точно!

– Вольно, вольно, – сказал Коракс, взбираясь на вал, и щелкнул пальцем по меху в руках Невезучего. – Осталось что-нибудь?

– Так точно. – Боец протянул мех своему командиру.

Все смотрели, как Коракс сделал несколько глотков.

– Не совсем конская моча, – наконец похвалил он. – Это кто украл? – Центурион первым делом посмотрел на Волка, известного своей способностью похищать что угодно – от запасных частей доспехов до кругов сыра.

– Это не я, – запротестовал Волк, оскалив зубы.

– Ты, Креспо?

– Никак нет! – ответил Квинт.

– Я действительно его купил, – сказал Урций. – Думал потратить немного денег на что-то более-менее достойное перед штурмом. На случай, знаешь, командир…

– Причина не хуже любой другой. – Коракс поднял мех. – Можно еще капельку?

– Пей, центурион. Допей, если хочешь, – поощрил его Урций.

– Не бойся, не допью. Ты, может быть, не сказал бы, но тебе это не понравилось бы, – сказал Коракс, сделав последний глоток. – А мне нужно, чтобы ты был на моей стороне, следил за моей спиной, когда мы будем сражаться с этими сиракузскими ублюдками.

Он бросил мех обратно солдату.

– Я бы все равно так делал, вы сами знаете! Все мы, командиры, на вашей стороне. – От прочих донесся согласный шум. – Видите? Мы заботимся о вас, потому что вы заботитесь о нас.

– Верно, будь я проклят, – воскликнул Волк.

– Да! – подтвердили Невезучий и Квинт.

Остальные эхом подтвердили свое согласие. Кораксу, похоже, это понравилось.

– Вы хорошие ребята, – проворчал он. – Да прикроет Марс всех нас своим щитом послезавтра.

Не один Квинт в ответ повторил тихую молитву.

– Корабли-то годятся к плаванию, центурион? – спросил Невезучий. – Ну те, с огромными лестницами, самбуками…

Все глаза обратились на центуриона. По приказу Марцелла двенадцать квинквирем были связаны попарно. На палубах трех пар были уложены длинные раздвижные лестницы, прикрепленные к носу корабля. Канаты от них шли к укрепленным на мачтах блокам, а внизу стояли вороты. Когда лестницы поднимали, сооружение напоминало лиру – музыкальный инструмент, от которого и произошло прозвище «самбука». Три остальные пары квинквирем имели на палубе осадные башни в несколько этажей. Каждый солдат в войске спускался к морю, чтобы посмотреть на эти нелепые суда. Они странно зачаровывали, если не вызывали неприкрытого ужаса, и делались бесчисленные ставки на то, сколько человек погибнет на них.

– Моряки и плотники готовили эти корабли несколько недель, – ответил Коракс. – И много раз их испытывали. Пока что никто не утонул.

– Но они не несли на борту сотни солдат, центурион, – сказал Квинт, которому вино придало смелости.

К его облегчению, командир не оторвал ему с ходу голову.

– Мне самому не очень нравится мысль выйти в море на кораблях с сооружениями вроде самбук на борту, Креспо, но приказ есть приказ. По крайней мере, нам не придется просто сидеть под стенами, как лучникам и пращникам на их шестидесяти кораблях. Они станут легкой целью для вражеских орудий. А для нашей части большая честь – оказаться выбранной для первой атаки. Представь, что ты завоюешь корона муралис! Пусть Сенат не разрешил вручать настоящую, но Марцелл пообещал дать сделанную по его собственному рисунку и соответствующий кошелек вдобавок.

Квинт не посмел сказать, что думает: что десятки солдат, если не больше, погибнут еще до того, как кто-то достигнет вражеской стены, не говоря о том, когда первый из них заберется на нее.

Однако упоминание о короне задело струны в душе его товарищей.

– Я бы не возражал получить такое, – осклабившись, сказал Невезучий.

Коракс подмигнул ему.

– Даже ты не проиграешь такую награду. Деньги – да, но не корону.

– Никогда! – воскликнул Невезучий, вызвав гогот среди остальных.

– Что ж, пусть боги пошлют возможность тебе или кому-то из прочих добыть ее, – заявил центурион. – И что бы ни случилось, уверен, что я и Рим будем гордиться вами.

Урций поднял над головой мех с вином.

– За Рим – и за Коракса!

– КОРАКС! КОРАКС! КОРАКС! – закричали Квинт и шестеро остальных.

– Хватит, – скомандовал центурион, но в его голосе не было обычного металла.

Чуть помедлив, он поднял руку в знак признательности за чествование, позволив солдатам несколько мгновений славить его персону. Когда шум затих, командир с довольным видом кивнул Квинту, Урцию и прочим.

– Лучше пойду, поговорю с остальными. Доброго вам вечера.

– Спасибо, центурион, – ответили бойцы.

– Что за командир, будь я проклят! – проговорил Урций, когда Коракс оказался за пределами слышимости. – Брошусь за ним хоть в бездонный колодец.

– Да, – согласился Квинт. – Я тоже.

У него вызывал ужас возможный перевод в часть принципов. Центурион же вроде Коракса делал грядущее сносным. Часто солдаты погибали в бою из-за глупых решений командиров или из-за того, что не знали, как отвечать на действия противника. С Кораксом дела обстояли совсем не так. «Со мною все будет хорошо, – подумал Квинт. – Со всеми нами».

Через два дня они, как сардины в бочке, набились в квинквирему и отправились к меньшей сиракузской гавани, находившейся неподалеку на юге. За правым бортом проплывали внушительные городские стены, словно магической силой построенные на поверхности моря. Большинство солдат старались не смотреть на них. Казалось лучше сосредоточиться на сверкающей воде близ порта и флотилии кораблей вокруг или говорить между собой о женщинах или оставшихся в Италии возлюбленных.

Поскольку с одного борта обоих кораблей весла убрали, половина гребцов каждой квинквиремы осталась на берегу. На корабле Квинта свободным от весел был левый борт, а на привязанном к нему – правый. На освободившиеся места гребцов забились сто сорок солдат. Остальная часть манипулы Коракса – двадцать с лишним гастатов, которые не уместились на скамьях, – стояла на палубе вместе с сорока моряками команды и еще полусотней солдат из другой манипулы. Квинт и Урций оказались среди этих счастливцев. Пускай в тесноте, думал юноша, но хотя бы видно небо, и куда их везут, тоже видно. Лицезреть угрожающие крепостные стены казалось лучше, чем сидеть всю дорогу в трюме, как скот в рыночном загоне. Урций сморщился. Обычный румянец на его щеках сменился серым цветом.

– Надеюсь, это продлится не долго, – пробормотал он.

– Все еще тошнит?

В сотый раз он покосился в сторону, на видневшееся в трех шагах море. Волн почти не было, и все же не одного Урция укачало. У Волка тоже был несчастный вид, как у Невезучего и прочих. Внизу многие блевали.

– Еще бы не тошнило! Я не привык плавать на корабле.

Квинт с пониманием кивнул, хотя в другое время ему бы понравилась прогулка по морю. Стоял прекрасный день, на небе не виднелось почти ни облачка. Воздух был приятно теплым, но вот место назначения не сулило радости. Как признался тот сиракузский командир, кого они с Кораксом допрашивали… как его звали? Клит? – стены, которые им вскоре предстояло штурмовать, уставлены катапультами и стрелометами. Словно в подтверждение его слов, шагах в пятистах справа на стене взвизгнула катапульта, и через несколько мгновений в море рядом с кораблем – на расстоянии выстрела из лука – упал камень. У Квинта заныл желудок, с которым до сих пор было все в порядке.

– Корабль еще вне досягаемости, – пробормотал он. – И мы, по крайней мере, на палубе, а не внизу, как другие.

– Да, пожалуй, – ответил Урций, но его глаза не отрывались от места, куда упал камень.

Больше камней не метали, и Квинт откинул голову, радуясь морскому ветерку. Палубные матросы с орехово-коричневой обветренной кожей и мозолистыми ногами протискивались между солдат, чтобы выполнять свою работу, на их лицах запечатлелось смиренное терпение. Им не нравилось присутствие гастатов на их корабле, как и сама цель поездки. Капитан и кормчий стояли вместе на корме, разговаривая с Кораксом. Время от времени капитан переговаривался со своим коллегой на другой из связанных квинквирем. Рядом двое флейтистов наигрывали мелодию, о которой договорились заранее – медленный незамысловатый рефрен, чтобы не сбивать гребцов на разных судах.

Квинт решил отвлечь Урция от его тошноты.

– Мы, по крайней мере, не среди тех, – сказал он, указывая на шесть десятков квинквирем, движущихся впереди их корабля к своей цели.

Их палубы заполняли лучники, пращники и метатели дротиков. На каждой стояло по меньшей мере две легких катапульты. Их задачей было обрушить на защитников свои снаряды, чтобы стены были пусты от вражеских войск, когда корабли с самбуками на борту подойдут к подножию укреплений.

– Верно, – сказал Урций. – Эти несчастные собираются подплыть к самым стенам и просто торчать там. А нам предстоит бой.

– Как сказал мне вечером Волк, заткнись, – с кривой ухмылкой велел Квинт.

Урций хотел было двинуть приятеля локтем по ребрам, но, посмотрев на его панцирь, воздержался.

– Умник…

– Добрый совет: жалобы делают несчастного еще несчастнее.

– Какой позор, что здесь нет места поиграть в кости, – вставил Невезучий из соседнего ряда. – Скоротали бы время…

Квинт кое-как развернулся к нему.

– У тебя кости с собой?

Ухмыльнувшись, Невезучий вытащил из-за пазухи туники кожаный мешочек на ремешке.

– Всегда!

– Ты маньяк.

– Они приносят мне удачу в бою. Фортуна, может быть, дурачит меня с деньгами, но всегда честна, когда дело доходит до спасения шкуры.

Невезучий почтительно поцеловал мешочек. Квинт кивнул. Даже Волк не выражал Феликсу презрения за этот его маленький обычай перед боем. У самого Волка был обычай потирать полоску шкуры у себя на шлеме. У Квинта – просить помощи у Марса. У Коракса – даже у него – тоже был свой ритуал: до половины вынимать меч из ножен и вкладывать обратно.

– Вон там, – сказал Урций таким голосом, что Квинт мгновенно повернулся.

Стены справа начали изгибаться внутрь, удаляясь. Солдат вгляделся в нетерпении увидеть то, что раньше Коракс чертил в грязи. Вместе с островом Ортигия, который соединялся с Сиракузами укрепленным мостом, фортификационные сооружения впереди образовывали треугольную бухту. Укрепления Ортигии составляли южную сторону, а западную и северную создавала часть основной городской стены. Якорная стоянка была вынесена на восток – ее явно нельзя использовать, когда непогода обрушивалась с той стороны. Нижняя, или Большая гавань была гораздо лучше укрыта от непогоды, но укрепления там были гораздо выше – вот почему Марцелл направил свою атаку сюда, в меньшую гавань.

– Видите, ребята? – крикнул Коракс. – Ахрадина! К вечеру, божьей волей, мы будем по ту сторону стен. А пока любуйтесь видом и грейтесь на солнышке.

Солдаты засмеялись и оживились, но их реакция была немного наиграна. Квинт чувствовал то же. Укрепления были высотою в пять человек, стоящих друг у друга на плечах, и наверху собрались тысячи врагов, чье вооружение включало неизвестно сколько метательных машин. Квинт понимал, что – по самой меньшей мере – некоторые из его товарищей сегодня погибнут.

Коракс не обратил внимания на вялую реакцию бойцов и подождал, когда все затихнут.

– Вы хорошо обучены, но я повторю вам это еще раз. Проверьте ремни доспехов. Шлем, нагрудник, если есть, перевязь и пояс. Не забудьте осмотреть сандалии – шнурки и подошвы. Будет очень глупо, если кто-то упадет с лестницы из-за вылезшего из подошвы гвоздя.

При этих словах послышались нервные смешки.

– Проведите рукой по своим щитам, чтобы убедиться, что щит не треснул. Мечи не должны выходить из ножен туго. Помочитесь в сторону. Просритесь, если надо. Я не хочу, чтобы кто-то сделал это мне в морду, когда я буду лезть вверх.

– Никто не посмеет сделать такого, центурион. После того как ты задал жару тому парню, который на тебя чихнул, – послышался голос из-за спины Квинта.

Невезучий?

Снова смех, на этот раз повеселее. Коракс скривил губы, позволив себе улыбнуться шутке.

– Ты, наверное, прав, солдат, но мой совет остается прежним. С кишками в бою происходят странные вещи. Лучше справить все естественные потребности заранее. Ничего постыдного здесь нет. От страха в бою даже член может скукожиться. Кроме моего, конечно, который сравнится с Приаповым.

Гастаты под палубой и корабельная команда присоединились к взрыву последовавшего хохота. Коракс позволил себе слегка улыбнуться.

– Начинайте, – проревел он. – Встаньте дальше, чтобы не ссать на голову гребцам.

Вскоре солдаты выстроились на палубе по левому борту за той точкой, где из борта высовывался последний ряд весел. Лились шутки и насмешки, особенно над теми, кому нужно было опорожнить кишечник, но все это звучало добродушно. «Боевой дух восстановлен, – в восхищении подумал Квинт. – Как он это делает?»

– Да сделают боги так, чтобы он всегда нас опекал, – сказал Урций. – Неизвестно, что бы с нами было, если б он…

– Не продолжай, – прервал его Квинт.

Солдат выругался, поднес руку к висевшему на шее амулету в виде фаллоса и потер его, словно забирая свои слова обратно. Вознеся собственную молитву, чтобы их центурион целым вышел из этого штурма, Квинт тоже встал в очередь. Урций последовал за ним. Квинт облегчил мочевой пузырь перед посадкой на корабль, но теперь сделать это понадобилось снова. Всегда было так. И все же, подумал он, глядя на несчастного солдата, присевшего на корточки на краю палубы, пока на него сыпались презрительные шуточки, всегда находилось время поднять настроение, потешаясь над кем-то.

– Поторапливайся! – заорал Квинт. – Некоторые едут сражаться, а не срать тут!

Его замечание было встречено всеобщим смехом. Присевший солдат поскорее закончил свое дело и протиснулся мимо, весь красный от смущения.

Поодаль от того места, где стояли друзья, капитан что-то крикнул своему коллеге на второй квинквиреме, и они согласились изменить курс. Гастаты тихо зашумели, когда кормчий поговорил с флейтистом, и тот сменил мелодию. Гребцы на правом борту плавно подняли весла над водой, в то время как с левого борта продолжали грести. Квинквирема начала поворот. Через полдюжины ударов сердца флейта вернулась к прежнему рефрену. Весла с правого борта с легким всплеском снова опустились в воду и начали грести в том же ритме, как и с левого. Квинт смотрел вперед по носу. Они направлялись прямо в центр гавани. По меньшей мере тридцать квинквирем с метателями и стрелками заняли всю водную поверхность впереди. Два корабля с самбукой ненамного опередили корабль с гастатами Коракса, а три с осадными башнями выстроились сразу за защитными квинквиремами. Они двинутся вперед, как только появится свободное пространство.

Когда стены с обеих сторон придвинулись ближе, солдаты притихли. Даже моряки прекратили разговоры, и оставались только звуки флейты и шум весел. Это был бы прекрасный аккомпанемент для любой поездки, мрачно подумал Квинт, если б не причина, по которой наступила тишина. Каждый на борту знал, что в любой момент они окажутся в пределах досягаемости для вражеской артиллерии.

– Четыреста шагов, – тихо проговорил Урций. – На таком расстоянии хороший стрелок может нацелить катапульту. Мы уже почти на этой дистанции.

– Да.

Лучше бы Урций не напоминал об этом.

Памм! Все глаза метнулись к стене слева. Камень взлетел в воздух, двигаясь так быстро, что за ним было почти невозможно уследить. Квинт с облегчением увидел, что он летит не к их кораблю. Но облегчение продолжалось не дольше одного удара сердца.

Памм! Памм! Памм! Памм! Памм! Звук раздавался с обеих сторон все чаще и чаще. Небо закрыла туча камней и стрел. За шумом Квинт расслышал человеческие голоса: командиры и солдаты оценивали дальность каждого выстрела. Памм! Памм! Памм! Памм! Памм! Квинт подавил в себе страх, стараясь не обращать внимания на страшный хор. Конечно, это было невозможно. Рядом с ним Урций беззвучно произносил ужасные ругательства. Другие молились. Сзади Невезучий сжал в кулаке свой мешочек с костями. Волк неподвижно уставился в палубу. Коракс же ходил от человека к человеку, похлопывая их по спине и говоря, какие они бравые солдаты. Квинт собрался с духом, но ощутил облегчение, когда подошла его очередь помочиться за борт. Мочи в нем оказалось больше, чем он предполагал. Сделав дело, юноша поспешил обратно на свое место. Урций тоже был недалеко.

К счастью, капитан принял решение направить корабль посередине входа в гавань. Это держало их недостижимыми для вражеских катапульт с обеих сторон. Однако большому числу квинквирем впереди и по бокам не так посчастливилось. Вражеские катапультисты хорошо пристреляли свои орудия. Квинт не мог сказать, какого размера камни они метали, но ущерб оказался значителен. Множество кораблей получили пробоины, порою возле самой ватерлинии. Один медленно тонул, его экипаж и пассажиры десятками прыгали в воду. Еще одному кораблю сломало мачту, и теперь она накренилась под неестественным углом. От членов команды доносились крики ужаса. Они не могли срубить мачту, чтобы продолжать движение, и флотилия собралась в кучу, отчего увеличивался риск, что камень попадет в еще одну квинквирему.

Трах! Камень попал в палубу корабля шагах в ста от них по левому борту. Как по волшебству, в густой толпе солдат на борту образовалась брешь. Камень с громким всплеском упал в море между кораблями. Через мгновение до Квинта донесся болезненный рев.

– Вот дерьмо! Не очень приятно так плыть, – сказал Урций.

– Скольких человек он убил? – испуганно спросил Квинт. – Пять? Десять?

– Не меньше, – с гримасой ответил Урций.

Трах! Трах! Вражеские стрелки сосредоточились на квинквиреме, в какую только что попали. Еще два камня упали на палубу, освобождая участки от людей на ней.

У Квинта сжало горло, и он опустился на колени, чтобы заняться шнурками на сандалиях. Юноша старался не смотреть на происходящее. Его товарищи делали то же самое. Это был акт самосохранения. Но ничто не могло оградить их уши от криков раненых и жалобных призывов на помощь от тех, кто оказался в воде. Квинт сжал зубы и засомневался, разумно ли было надевать кольчугу. Даже самые сильные не могли плыть в доспехах. «О Марс, пусть мы поскорее доберемся до подножия стен! – взмолился он. – Не дай мне погибнуть в воде».

Корабль двигался вперед среди смертей и разрушений с обеих сторон. Случайный камень проделал огромную дыру в парусе, но других попаданий не было. Они чуть не наткнулись на квинквирему, которая потеряла множество гребцов и не могла отвернуть в сторону. Им пришлось остановиться менее чем в полете дротика от поврежденного судна. Многие гастаты напустились на его команду, чтобы очистили путь, а то они потопят этот проклятый корабль сами. Прошло несколько долгих мгновений; их корабль не двигался и вскоре стал мишенью для вражеских катапульт. Множество камней упало в воду прямо перед носом, а два попали на палубу второй квинквиремы, к которой было привязано их судно, и убили дюжину солдат. Квинт и его товарищи были беспомощны; им ничего не оставалось, как в безысходном страхе рассматривать крепостные стены с обеих сторон, гадая, когда будет выпущен следующий залп. Лишь по счастливой случайности их корабль и, что еще более важно, огромная лестница для штурма стен остались невредимы. Казалось, прошла вечность, прежде чем поврежденная квинквирема впереди кое-как освободила путь, позволив продолжить движение.

– Мы были на грани, ребята, – сказал, протискиваясь мимо, Коракс. – Дерьмовый способ умереть, столкнувшись с кем-то из своих, а? Или быть сплющенным, стоя на месте…

– Так точно, – ответили оба.

Но передышки не было. Снова и снова летели камни и стрелы. Вражеские артиллеристы постепенно пристреливали свои орудия, заключил Квинт. Не было другого объяснения, почему их сосредоточенные залпы стали так эффективны. И наконец, неизбежно, удача римлян иссякла. Двое солдат в переднем ряду упали с размозженными головами, пораженные одним и тем же камнем. Еще один гастат упал, когда ему пронзила грудь стрела толщиной в два пальца Квинта. Кровь быстро вытекла из его дергающегося тела, пока несчастный разевал рот и задыхался на пути в небытие. Она оставила малиновое пятно на досках палубы. На соседней квинквиреме троих солдат сбросило за борт, и они упали в промежуток между двумя кораблями. Бойцов давило инерцией кораблей и тянуло под воду, слышались ужасные крики. Квинт молился, то же делали его товарищи вокруг. Коракс, казалось, не обращал на все это внимания. Он шагал туда-сюда среди солдат, совершенно не замечая вражеского обстрела.

Коракс сделан из железа, решил Квинт. Сам он, конечно, не запачкал нижней одежды и казался спокойным, бросая вызов смерти, но Коракс вел себя уж совсем невозмутимо. Несмотря на пример центуриона, Квинт был благодарен судьбе, что они приближаются к цели. Там бог подземного мира Гадес наверняка снова поманит их, но лучше умереть, находясь на твердой земле.

Памм! Памм! У Квинта зашлось дыхание, он не поднимал глаз. Лучше было не смотреть. Раньше справа был Волк. Если боги назначили ему быть стертым из жизни, с этим ничего не поделаешь. Тем не менее кровь колотила по барабанным перепонкам, и страх отзывался в кишках. Трах! Вопль агонии донесся откуда-то из-за спины. С чувством вины Квинт ощутил облегчение от того, что камень поразил не его или Урция, и тут же пришел страх перед следующим камнем. Трах! Палуба затряслась под ногами, и явственно послышался звук упавшего сзади тела.

– Волк! – взвыл Невезучий.

Кровь брызнула на лодыжки Квинта, и он вздрогнул. Камнем Волку снесло голову – ничего не осталось ни от нее, ни от шлема с обрывком волчьей шкуры. Его укороченное тело растянулось перед товарищами, и в нем было не узнать их друга. Порванные артерии в остатках шеи пульсировали с каждым замирающим биением сердца, заливая палубу кровью. В палубе позади Волка осталась огромная вмятина, но, к счастью для других гастатов, камень отскочил в море.

– Волк, – прошептал Невезучий, его лицо посерело, как недельной давности снег. – Волк…

– Его нет, – охрипшим голосом проговорил Квинт, схватив Невезучего за подбородок и отводя его взгляд от изуродованного тела. Он посмотрел товарищу в глаза. – Его нет. Теперь боги позаботятся о нем. Возьми себя в руки.

На мгновение показалось, что Невезучий сейчас упадет, но он вытер кулаком слезы и кивнул.

– Я в порядке.

– Хорошо.

Квинт отпустил его, заметив, что Невезучий так крепко ухватился за свой мешочек с костями, что костяшки на руке просвечивали белым сквозь кожу.

– Слава богам, что этот бедняга полезет по лестнице позади нас, – вполголоса сказал он Урцию. – Иначе упал бы на нас.

– Ты прав. Так и случилось бы. – Урций сделал непристойный жест в сторону стен. – Погодите, доберемся до вас, шлюхины дети!

Квинт чувствовал ту же злобу. Если он доживет и доберется до врага, то заставит его заплатить за жизнь Волка: еще один товарищ требует мести.

Глава VIII

– Мы уже почти добрались, ребята! – Крик Коракса было невозможно не услышать. Центурион указывал на маячившие над ними внушительные каменные стены шагах в полутораста впереди. – Успокойтесь. Помолитесь любимым божествам. Когда капитан отдаст приказ, команда поднимет лестницу. Как только она коснется верхнего края стены, лезьте наверх во всю прыть. Вы меня слышите?

– ТАК ТОЧНО! – проревели гастаты; их нервы и жажда мщения добавляли крику громкости.

Виззз! Виззз! Виззз! – раздались звуки прямо над головой. Квинт достаточно испытал до этого, чтобы сразу узнать звук летящих стрел. Бросив взгляд на верх стены, он заметил бойницы ниже крепостных зубцов, и у него сжалось в животе.

– У них есть еще другие метательные машины, – крикнул он центуриону. – Ближнего действия.

Коракс уже увидел это. Подбежав к капитану, он крикнул ему в ухо:

– Пусть гребут чаще. СКОРЕЕ!

На корабль обрушился шквал стрел: они падали в воду, свистели у самого уха и пробивали ткань паруса. Это были длинные железные стрелы, и они поражали многих солдат, пронзая их тела, как горячий нож пронзает сыр. Флейтисту снесло челюсть прямо перед капитаном. Завизжав, как сумасшедший, он подбежал к краю палубы и бросился в море. Потрясенный капитан обернулся к оставшемуся флейтисту, а потом к своему коллеге на другой квинквиреме.

Ему следовало сделать наоборот, в другом порядке, в тревоге подумал Квинт. Потребовалось несколько ударов сердца, прежде чем второй капитан потребовал ускорить темп гребли, а в это время весельники на судне Коракса уже работали что было силы. Гребцы второго судна попытались взять тот же ритм, но отстали на два гребка. В результате сдвоенная квинквирема повернула нос к другой части стены.

– В той секции стена выше, – в ужасе прошипел Квинт. – Достанет ли проклятая лестница до края?

– Проклятье! А на что еще надеяться? – прорычал Урций. – Если не достанет…

– ПОДНЯТЬ ЛЕСТНИЦУ! – заревел центурион. – Поднять в воздух, немедленно! Нам нужно сделать это до того, как враг начнет швырять в нас камни и неизвестно что еще. ШЕВЕЛИТЕСЬ!

Группа моряков, назначенных для этой задачи, не стала ждать подтверждения от капитана и расторопно принялась за работу. Схватившись за лежавшие у ног толстые канаты, они начали тянуть их через закрепленные на мачтах блоки. Когда слабину выбрали, канаты натянулись. Какое-то мгновение ничего не происходило. «Дерьмо! – подумал Квинт. – Лестница слишком тяжелая». Однако страх придал морякам дополнительных сил. Страх и розга Коракса, обрушившаяся на их плечи. Верхушка лестницы оторвалась от палубы на ладонь, потом еще на столько же.

– Налягте, говнюки! – орал Коракс. – Наши жизни зависят от этого!

Моряки, побагровев, налегли, и лестница стала приподниматься; уже даже самый высокий человек не мог достать до ее конца. Теперь она не зависала – моряки поймали ритм и рывками поднимали ее. Лестница уже вырисовывалась на фоне неба прямо над головой. Квинт зажмурился, когда она прошла мимо пылающего диска солнца.

– ДЕРЖАТЬ! – проревел Коракс. – ДЕРЖАТЬ, Я СКАЗАЛ!

Лестница дернулась и замерла. Квинт бросил взгляд на основание стены, которая была уже шагах в пятидесяти. Капитан посоветовался со своим коллегой, и оба скомандовали флейтистам играть помедленнее. Гребцы тут же подчинились, и судно замедлило ход.

Визззз! Визззз! – две стрелы, под острым углом пущенные из бойниц в стене, пронеслись перед ними. Одна попала в палубу у ног Коракса, вторая поразила моряка, державшего канат. Она пробила его тело и вошла в живот стоявшего у него за спиной. Оба упали на палубу, крича в агонии, а лестница наклонилась в одну сторону, так как ее вес оказался непосильным для оставшихся.

– Паршивые псы целятся в моряков у канатов, – выругался Квинт.

– Забери их Гадес! – крикнул Урций.

– Двое! Туда! – Коракс подскочил и занял место одного из выбывших. – Еще дюжину со щитами, чтобы прикрывать моряков. ШЕВЕЛИТЕСЬ!

Никто не хотел отстегивать щиты от спины, куда их приладили, чтобы взбираться по лестнице. Переместить их обратно было не так просто в жуткой тесноте на палубе. Но если не исполнить приказ Коракса, всех ждет жестокая расплата – и, скорее всего, не будет лестницы, по которой нужно взбираться. Квинт и Урций протолкались вперед, за ними Невезучий. Вместе с несколькими товарищами они выстроились рядом с моряками. Квинт был в голове ряда, Урций – за ним, а у него за спиной – Невезучий. Солдат быстро отстегнул один из двух ремней, удерживавших его щит, и с приобретенной от долгой практики сноровкой согнул другое плечо, так что скутум соскользнул вперед.

Визззз! Визззз! Визззз! Визззз! С колотящимся сердцем Квинт схватил щит за край, а потом за рукоятку внутри, и поднял изогнутый скутум над собой и моряком справа.

Тук! Дзинь! Дзинь! Тук! – ударяли стрелы. Новые вскрики, новые сдавленные звуки боли, новые пораженные тела на палубе. К счастью, ни одного рядом с Квинтом. Из-за скопления людей ему не было видно основания стены.

– Далеко нам идти? – крикнул он, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Почти добрались, – ответил Коракс. – Успокойтесь, ребята!

Визззз! Визззз! Визззз! Теперь уже Квинт услышал крики защитников. Он различил отдаваемые по-гречески команды, ругательства и требования еще стрел. Воздух наполнился криками агонии, всплесками воды, когда пораженный стрелой падал за борт. У Квинта сжались кишки, и он зажмурился, вознося еще одну мольбу: «Марс, держи по-прежнему свой щит над нами!»

– Урций!

Волна облегчения нахлынула на него, когда друг ответил:

– Я в порядке. А ты?

– Пока тоже, – ответил Квинт, по-дурацки осклабившись.

С громким глухим звуком таран квинквиремы ткнулся в камни волнолома у основания укреплений. «Вот оно! – подумал Квинт. – Вот оно, то самое!» Его глаза встретились с глазами моряка, которого он прикрывал. В них он увидел неприкрытый страх, но и решительность.

– Делай свое дело, – тихо сказал моряк, – а я буду делать свое.

Юноша кивнул, ободренный.

– ОПУСТИТЬ ЛЕСТНИЦУ! – закричал Коракс.

Моряк рядом с Квинтом начал постепенно отпускать канат. Молодой гастат смотрел на него со смесью страха и зачарованности. Когда канат провиснет, это будет означать, что лестница уперлась о край вражеского укрепления. Обстрел усилится, и они с Урцием застрянут здесь, на палубе, которая оказалась не там, где нужно.

Тук. Среди нарастающего шума Квинт каким-то образом расслышал, как уперлась лестница.

– НАВЕРХ! НАВЕРХ! НАВЕРХ! – заорал Коракс. – Быстрее!

Если б Квинт повернул голову от своего щита, то увидел бы за моряком часть лестницы, которая протянулась с высоты примерно его роста на десять шагов вверх. Дерево уже скрипело и шаталось под тяжестью поднимавшихся солдат. Чуть погодя он увидел, как появился первый гастат. Его не удивило, что это оказался один из самых старых и надежных солдат в манипуле, ветеран, без колебания принявший приказ Коракса возглавить штурм. «Боги, однако я рад, что им оказался не я», – подумал Квинт и крикнул:

– Да пребудет с тобою Фортуна!

Но солдат не слышал его. Лицо его выражало сердитую решительность, когда он поднимался по ступенькам со всей быстротой, насколько это возможно для человека со скутумом за спиной и мечом, болтающимся у правого бедра. Через мгновение он скрылся под навесом лестницы, который тянулся почти до ее верхушки. Навес был предназначен для защиты атакующих от вражеских стрел и камней, и теперь ему предстояло испытание.

Тут же показался еще один гастат, потом еще и еще. Ливень вражеских стрел и камней по-прежнему падал сверху, но Квинт не удержался, чтобы выглянуть из-за края щита наверх, на стену. Она нависала над их позицией – грозное укрепление из каменных блоков не менее тридцати шагов высотой. Можно было различить лица и оружие защитников, когда они наклонялись и метали в своих врагов копья или камни из пращей. Юноше снова вспомнился сиракузский командир, которого он допрашивал. Где-то сейчас Клит? Смотрит на него сверху?

Памм! – раздался звук катапульты, которую Квинт теперь мог видеть. Он инстинктивно отпрянул назад, когда она выпустила стрелу по лестнице.

– Лезьте наверх, и всё! Давайте, братцы! – ревел Коракс. – На стену!

Человек пять лезли по лестнице, а более двадцати ждали своей очереди внизу. Двум приятелям предстояло еще немного подождать. Квинт повернул голову. Слева подходила пара скрепленных квинквирем, команда там уже поднимала самбуку. В ответ со свистом летели стрелы и камни. Он увидел, что многие моряки убиты, но командиры на борту вскоре сделали то же, что раньше Коракс, – послали солдат прикрыть тянущих канаты матросов. Как только лестница коснулась стены, ее облепили гастаты. У Квинта перехватило дыхание, когда он увидел, как из амбразуры рядом с местом, где лестница уперлась в стену, защитники выдвинули длинную деревянную рогатку.

– Берегись!

Конечно, он был слишком далеко, чтобы его услышали, слишком далеко, чтобы что-то сделать. Юноша в ужасе смотрел, как вилка уперлась в лестницу и быстро оттолкнула ее, поставив вертикально. В этом положении лестница замерла на одно жуткое мгновение, пока сиракузцы не налегли снова и не опрокинули ее назад. Гастаты внизу успели отскочить, но те, что были на ней, упали и встретили смерть на палубе своего корабля или в море. Лестница, на которой еще отчаянно цеплялся за верхушку один солдат, откинулась на мачту.

– Хвала богам, – прошептал Квинт. – Держись!

Вылетевшая со стены вражеская стрела сбила гастата с лестницы. Без звука мужчина упал в воду.

Квинт судорожно глотнул и отвел глаза. «Забудь его, – сказал он себе. – Сосредоточься на том, что происходит здесь». ТУК! Его отбросило силой удара. Удержав равновесие, Квинт уставился на зазубренный наконечник, пробивший щит. Стрела чуть не задела левый кулак, сжимавший рукоятку посредине щита; она была в два пальца толщиной и прошла меньше чем в двух пальцах от его головы.

– Ты ранен? – крикнул сзади Урций.

– Нет! Но на волосок ближе, и был бы мертв, – выдохнул Квинт.

Он не мог так долго держать щит над головой. Вес железной стрелы уже сказывался в мышцах руки. Несколькими рывками ему удалось протащить ее сквозь щит и бросить на палубу. В щите осталась большая дыра, но, по крайней мере, его снова можно было держать поднятым.

– Ребята, ваши товарищи зацепились наверху! – кричал Коракс. – Продолжайте лезть!

Квинт снова выглянул за край щита и, к своей радости, увидел, что центурион прав. Каким-то образом горстка гастатов перелезла через парапет и закрепила верхний конец лестницы, так что остальные могли следовать за ними. Его сердце заколотилось. Может быть, им все-таки удастся?

Его надежды продолжали укрепляться, когда еще двое или трое гастатов перелезли через парапет и тоже вступили в бой. Коракс продолжал посылать своих солдат наверх, но они уже видели, что происходит. Теперь было легче взбираться. Однако через мгновение сердце Квинта замерло.

– Что это, именем Гадеса, так его и растак? – услышал он возглас Урция.

За парапетом появилось странного вида приспособление. Длинный широкий деревянный брус шагов пятидесяти в длину. На его конце болталась цепь с огромным трехзубым крюком. На глазах у всех цепь опустилась к их кораблю. Квинт никогда раньше не видел ничего подобного, но ему не нужно было говорить, что сейчас может произойти.

– Дерьмо!

– Он собирается поднять нас наверх? – воскликнул Урций.

– Пожалуй.

Квинт взглянул на свою кольчугу и выругался. Долбаный доспех станет для него смертью. Решение Урция ограничиться нагрудником и спинными пластинами, как у Невезучего, теперь показалось более чем разумным.

Коракс тоже заметил новое орудие и закричал:

– Лезьте по лестнице!

Он дунул в свой свисток, пытаясь привлечь внимание солдат на стене, но те увязли в собственной борьбе за выживание. Кроме того, прикинул Квинт, они все равно были слишком далеко от приспособления, чтобы что-то сделать. Их отделяли от него, по меньшей мере, сто шагов и десятки защитников. Его было не захватить. «Может быть, удастся отрубить крюки от рычага?» – в отчаянии подумал он. Воздух наполнился криками ужаса. Все увидели железную лапу.

– Креспо, Урций, Невезучий, опустить щиты! Ко мне!

Коракс быстро прошел мимо, к носу – туда, где, похоже, должен был опуститься крюк. Пот струился по спине Квинта, как в кальдарии.

– Держи. – Квинт отдал свой скутум моряку, которого прикрывал, и поспешил за Кораксом.

– Какой у вас план?

Лицо центуриона было сурово.

– У меня никакого сраного плана, Креспо. Но если мы не остановим эту штуку, то все пойдем ко дну.

Они протолкались вперед сквозь строй испуганных гастатов. Квинт смотрел на маячивший наверху крюк. Там, похоже, не было веревок или ремней, чтобы перерубить их мечами. Солдат запаниковал. Что можно сделать голыми руками? Быстрый взгляд на Урция и Невезучего сказал ему, что они в том же состоянии. Они пришли сюда из-за своей преданности Кораксу. Споткнувшись обо что-то, юноша чуть не упал за борт. Выругавшись, он пнул виновную в этом бухту каната, и тут у него возникла идея.

– Центурион!

Коракс сердито обернулся.

– Что?

Квинт поднял канат.

– Если мы набросим его на крюк, то сможем оттянуть в сторону. Чтобы он не захватил корабль.

– Это ловко!.. Давай сюда.

Солдатам на носу не требовалось говорить, чтобы расступились. Пространство вокруг Коракса, Квинта и остальных очистилось, они размотали веревку и сделали на конце скользящую петлю.

– Кто-нибудь из вас набрасывал когда-нибудь веревку на скот? – спросил Коракс.

Чувствуя себя болваном, Квинт покачал головой.

– Никак нет, – промямлил Урций.

Невезучий не произнес ни слова.

Губы Коракса мрачно изогнулись.

– Проклятье… Придется мне.

– Я могу, центурион, – вдруг подал голос Невезучий.

Все глаза обратились к нему.

– Говори. Быстро! – велел Коракс.

– Пару лет назад я часто помогал следить за скотом в нашем хозяйстве. Бывало, мог поймать корову с тридцати шагов.

– Пришел твой шанс, – сказал Коракс, отдавая ему веревку.

Квинт ободряюще посмотрел на Невезучего, у которого был такой вид, будто он уже жалеет, что начал говорить. Урций хлопнул его по спине. Невезучий встал перед ними с веревкой в правой руке. Крюк уже висел не более чем в двадцати шагах над головой. Квинт с тревогой увидел, что он уже не нацеливается на палубу. Вместо этого управляющие им защитники собрались зацепить бронзовый таран, выпирающий на носу корабля, и задача Невезучего многократно усложнилась. Первая попытка не удалась. Вторая – тоже, и надежда Квинта начала таять. Потом, несмотря на трудности, петля зацепила крюк. Невезучий потянул за веревку, затягивая петлю, и восторженно завопил:

– Получилось!

– Хватайтесь за веревку, все! – проревел Коракс. – Тяните так, как никогда не тянули свои члены!

Квинт, Урций и Коракс ухватились за веревку. Но только их руки сжали ее, как Невезучего поразила в грудь стрела слева от нагрудника. Тот, кто направил ее – наверняка не случайно, – был настоящим мастером в стрельбе из лука. Невезучий ослабил захват, и веревка заскользила в его ладонях. Остальные пытались задержать ее. Глаза Невезучего выкатились от боли, он посмотрел на веревку, понимая, что ее нужно держать, но вместо этого выпустил из губ розовато-красную струйку крови и обмяк. Перед их испуганным взором конец веревки ускользнул за борт и опустился в воду, повиснув на крюке. Невезучий на подогнувшихся ногах опустился на палубу.

Коракс замычал от досады. Квинт нагнулся и взял другую веревку.

– Держи! – сказал он Урцию. – Теперь попробуй ты. Мы должны ее накинуть.

Выругавшись, тот снова сделал на конце петлю, как раньше, и, держа веревку обеими руками, подошел к той точке, где борта корабля соединялись с тараном. Квинт смотрел на приятеля; нервы его были натянуты до предела. Крюк уже опускался, чтобы зацепить таран. Урций бросил и промахнулся. Он вытащил веревку и попытался снова. Вторая попытка тоже оказалась неудачной.

– Помоги нам Фортуна! – воскликнул Квинт. «Ты, старая сука, должна была помочь бедняге Невезучему», – хотел он добавить, но не посмел.

Урций готовился к последней попытке, когда вражеский лучник – тот же, который сразил Невезучего? – выпустил стрелу, и она пронзила ему левую руку. С криком боли боец выронил веревку. Не успели Коракс и Квинт схватить ее, как крюк с громким лязгом ударился о таран. Он тут же поднялся, но не захватил цель и снова закачался в воздухе. Управляющие механизмом защитники немного повернули стрелу и снова опустили крюк. Коракс бросил петлю, она не долетела и упала в море. С отчаянным ругательством он бросил еще раз. Квинт не видел его промаха, потому что его глаза в ужасе были прикованы к крюку, который погрузился в воду у самого тарана. Через один удар сердца повисшая цепь начала подниматься, и Квинта чуть не стошнило, когда она с лязгом дернулась и остановилась. Крюк зацепился за таран.

– Поймали! Тяните, как не тянули никогда! – раздался сверху крик по-гречески.

Со стены донеслись оскорбления и торжествующие вопли.

– Стрела сейчас поднимется, центурион! – закричал Квинт.

– Спасайтесь! – завопил тот толпе смотревших на него солдат и моряков. – Прыгайте! Прыгайте за борт! – Он начал толкать их к ограждению. – Времени нет. Прыгайте, если хотите жить!

Юноша посмотрел на свою кольчугу, которая потянет его на дно, а потом на Урция – друг может утонуть из-за раненой руки. Будучи в доспехах, ему не помочь, но если их снять, есть маленький шанс. Двигаясь как можно быстрее, Квинт расстегнул ремни, снял перевязь, схватился за край кольчуги и поднял ее до середины груди. Потом нагнулся. Обычно тут товарищи хватали его двумя руками и стягивали кольчугу через голову. Одному это сделать крайне сложно. Квинт потряс туловищем, но ничего не получилось. В мочевом пузыре появилась резь, но мужчина попытался не поддаваться панике. Утонуть и так будет довольно плохо, но мысль о смерти в тяжелой кольчуге на голове вызывала несравненный ужас. Он чуть не заплакал от облегчения, когда ощутил, как рука – здоровая рука Урция – схватила доспех и дернула его вверх, к голове. Квинт приложил всю силу рук, чтобы поднять ее и освободиться. Кольчуга со звоном упала на палубу.

– Осторожнее, у меня тут ноги, – с кривой ухмылкой сказал Урций.

– Ты свихнувшийся козел! – ответил Квинт.

Палуба уже начала наклоняться. Солдаты с испуганными воплями прыгали в воду. Коракс подталкивал тех, до кого мог дотянуться.

– Держись за меня, – велел Квинт, встал справа от Урция и обхватил его за пояс. – Идем к краю палубы.

Только они дошли до ограждения, как мир перевернулся. Палуба под ногами поднялась навстречу, небо опрокинулось под немыслимым углом. Оба потеряли равновесие. Тут же Квинт увидел поднявшийся почти вертикально нос, стену, усеянную ликующими защитниками, путаницу людей, оружия и доспехов – других солдат на корабле, – солнце, море и Урция, кричавшего что-то.

А потом было падение – падение в море.

Квинту удалось достичь поверхности воды, не отпустив друга. В последний момент он задержал дыхание в надежде, что и тот сделает то же самое. Сила удара разъединила их, и Квинт не успел схватить товарища. Он был поглощен собственной борьбой за выживание. Барахтаясь и переворачиваясь, юноша совершенно потерял ориентацию. Его окружали кружащиеся пузырьки, мелькали тела людей, живых и мертвых. Однако больший страх вызывала мысль, что когда цепь с крюком отпустят – а таково, конечно, было намерение защитников, – все оказавшиеся под ней погибнут. Как только перестал погружаться, Квинт начал, как сумасшедший, дрыгать ногами. Ему нужно вверх, на поверхность, и отплыть в сторону. Но в какую? Под водой он не имел представления, где корабль. Он бешено завертел головой и сквозь мешанину оружия и тел различил большую черную громадину – корму их квинквиремы, направленную в глубину моря. Она медленно двигалась, занимая более вертикальное положение, и Квинт не смог понять, обмочился ли уже от страха. Он поплыл прочь от корабля, изо всех сил работая руками и ногами. «Нептун, прошу тебя, – молился юноша, – не влеки меня в свое царство!» Спустя два удара сердца Квинт скорее почувствовал, чем увидел, что квинквирема рухнула. Сзади налетел водяной вал. Квинта подхватило и понесло, как ветку, упавшую на поверхность быстро бегущей реки. Волны вертели и швыряли юношу, его ноги взлетали над головой. Перед обезумевшими глазами Квинта мелькали то морские глубины, то голубое небо, и все становилось то светлым, то темным. Бац! Что-то твердое – человек или весло? – ударило в живот. Тело пронзила острая боль, и ему стоило огромных усилий не втянуть в легкие морской воды.

Потом другой предмет ударил его по подбородку – шлеп! – и рот Квинта чуть не открылся от инстинктивного желания вдохнуть. Больше нельзя терпеть. Легкие горели от необходимости в свежем воздухе. Нужно на поверхность, скорее. Если он снова на что-то наткнется – а это наверняка случится, – ему не выжить. Сдайся, и все муки пройдут…

Но где-то в глубине души тлела последняя надежда. Еще одно, последнее усилие. Повернув голову, Квинт увидел свет и взмолился, чтобы сознание не обмануло и не подвело. Рывок ногами. Гребок руками. Еще и еще. В глазах потемнело. Рывок, еще один, но сил в мышцах уже не оставалось.

И когда солдат потерял всякую надежду, его голова вырвалась на поверхность. Квинт жадно, как никогда в жизни, хватанул ртом воздух. Вместе с ним он вдохнул немного воды, но смог прокашляться. Из носа текло, глаза щипало от соли, но он не обращал на это внимания. Главное – жив.

Глаза бегали, пытаясь разглядеть, что происходит. Вокруг из воды торчали десятки голов. Люди перекрикивались, проклинали и молили богов, звали матерей. Квинт разглядел несколько знакомых лиц. Но ни Урция, ни Коракса рядом не было. Позади выживших, шагах в пятидесяти, плавала разгромленная квинквирема. Половина весел сломана, мачта разбита. Сбоку свисала лестница, как вырванное бурей дерево. Палуба опустела. Всех стряхнуло за борт, в оцепенении подумал Квинт.

Визз! Визз! Визз!

Его охватил новый страх. Вскоре стрелы избороздили воду рядом. Приглушенный вскрик сообщил, что еще один человек теперь или утонет, или вот-вот умрет от раны. Квинт взглянул наверх и выругался: «Ублюдки!» Не только метательные машины целились в них – на стене выстроились лучники и пращники, решив не упустить возможности потренироваться в новом занятии. Когда настанет черед Квинта – дело времени. «Все кончено», – подумал он.

Каменистый берег у подножия стены предлагал твердую опору под ногами, и солдат видел, как люди вылезают из воды; но и защитники видели их. Вскоре на край парапета выкатили огромные камни и сбросили на несчастных внизу, калеча одних и убивая других. Там не было спасения, как и нигде под городскими стенами. Квинт помнил, какое расстояние они проплыли в открытом море – как далеко находился их лагерь, – и его охватило отчаяние. Даже без доспехов он не смог бы проплыть такую дистанцию. Однако какой другой выбор у него есть? Оставалось либо плыть, либо ждать, когда вражеская стрела или камень пошлют его к Нептуну вместе с остальными.

Вознеся новые молитвы, Квинт поплыл на восток, с иронией сознавая, что требует чего-то от богов во время опасности. В другое время он едва ли верил в их существование – тому не было никаких доказательств, – но теперь, здесь, оставалась хоть какая-то надежда, чтобы не отчаяться совсем. «Пусть Урций каким-то образом спасется, – попросил он. – И Коракс. И другие из манипулы, сколько вы можете оставить. Пожалуйста, не забирайте всех».

– Помоги, брат! – прохрипел солдат слева. – Я не могу плыть.

Квинт заставил себя посмотреть ему в глаза.

– Я сам плохой пловец. Если помогу тебе, мы оба утонем. Извини.

Солдат протянул руку.

– Я не хочу умирать! Не хочу умирать!

Его тон был безумен, и Квинт понял, что если этот человек ухватится за него, они оба камнем пойдут ко дну. Не сказав ни слова, он как можно скорее отплыл прочь. Чувство вины разрывало его, но он все плыл, пока мольбы утопающего не затихли среди других голосов, не заглушились шумом падающих стрел и камней.

Через какое-то время юноша перестал грести, чтобы отдохнуть. Метательные снаряды редко долетали сюда, так как вражеские артиллеристы сосредоточились на римлянах под стенами. Чуть правее корабль с самбукой, пришедший вместе с ними, захватил такой же железный крюк. Квинт не мог оторвать глаз от ужасного зрелища. Солдаты на борту отчаянно пытались сделать то же, что делал он со своими товарищами, – накинуть на крюк веревку, – но им тоже не удалось. Вскоре сиракузцы зацепили таран квинквиремы. Тут же со стены раздалась команда, и через несколько мгновений цепь с крюком натянулась, нос корабля взмыл из воды вверх, приподняв за собой и весь корпус.

Воздух наполнился криками. Крошечные фигурки людей падали с палубы, как муравьи с потревоженного бревна. Уже это было страшно, но когда железная лапа освободилась, над укреплениями появилась другая. Она несла огромный камень размером с трех человек. При виде его новый вой поднялся среди тех, кто выжил после падения, их обуял новый ужас. Квинт отвернулся, но не мог заткнуть уши, когда камень обрушился на корабль, и за этим взметнулся водяной вал. Сжав челюсти, он поплыл дальше. Боль от ударов по ребрам и по ноге замедляла продвижение, и он стал чаще отдыхать. Во время перерывов мужчина осматривался в надежде увидеть корабль, который мог бы его подобрать. Но поиски были тщетны. Все корабли в пределах видимости были либо безнадежно разбиты вражескими снарядами, либо постепенно тонули и опускались на дно гавани. Со времен Канн Квинт не видел такого побоища. Он рассматривал лица плывущих рядом, моля богов, что не увидит знакомых. И не увидел. Рассматривать трупы не имело смысла – их было слишком много. Так что когда юноша натыкался на еще одно тело, то просто отталкивал его в сторону.

Слева покачивался на волнах лежащий на спине труп. Квинт хотел плыть дальше, но что-то заставило его взглянуть снова. Уши мертвого солдата оттопыривались. Юноша моргнул. Это был Урций. Квинт подплыл к другу, и его снова поразила скорбь. Глаза Урция были закрыты, а рот приоткрыт. Друг выглядел мертвым, но Квинт приложил два пальца к его шее прямо под челюстью и с колотящимся сердцем подождал. Сначала он не ощутил ничего, а потом, к своей великой радости, почувствовал слабый пульс.

– Ты крепок, как старая долбаная калига, Урций, – прошептал юноша, не сдерживая слез, текущих из глаз. – Благодарю тебя, Нептун, что оставил этого человека на поверхности и не дал утонуть.

Радость продолжалась недолго. Все равно не было никакой возможности поддерживать друга на пути к выходу из гавани и дальше. И снова в сердце закралось отчаяние. «Прекрати, – прошептал он себе разгневанно. – Урций не сдался бы, если б ему пришлось помогать мне. Придумай что-нибудь!» Он огляделся, стараясь не поддаваться ужасу, пытаясь найти выход, и, наконец, его взгляд ненароком упал на судно, на котором он с товарищами прибыл сюда. Оно лежало на воде, как что-то мертвое, никому не нужное. И неизвестно откуда Квинту пришла мысль. Пара квинквирем, похоже, не собиралась тонуть. Да, они не могли никуда уплыть. Да, они были под самым носом у неприятеля, но в этом и была их привлекательность. С точки зрения сиракузцев, нет нужды продолжать поливать эту пару кораблей градом стрел и камней, так как они уже не представляли угрозы для города.

– Там мы будем в безопасности, – прошептал солдат приятелю, обхватив того сзади рукой за грудь. – По крайней мере, какое-то время.

Казалось, целый век они добирались до ближайшей квинквиремы. Квинт мог бы добраться до разбитого корабля скорее, если б стремился к его середине, но туда по-прежнему падали стрелы и камни. У кормы, пожалуй, даже в промежутке между двумя кораблями, они могли бы совершенно скрыться от защитников на стене. Внимание вражеских стрелков сосредоточилось на видимых целях. Когда двое римлян подобрались к корме, Квинт заметил в воде гроздь голов, и его дух немного воспрянул. Чем больше их здесь будет, тем больше надежды выжить. Он удвоил свои усилия. Нужно осмотреть стрелу в руке Урция. Лишняя пара рук сделает это возможным.

– Скоро мы с этим разберемся, вот увидишь, – сказал он соратнику, страстно желая, чтобы тот ответил.

Но ответа не последовало, и тревога Квинта возросла. Юноша снова прикоснулся к шее Урция и с огромным облегчением нащупал пульс. Потом из группы уцелевших явственно послышался голос. Коракс! Еще не все потеряно, решил мужчина. Боги не совсем покинули его. И это было кстати, так как он совсем ослабел. Дальше с Урцием придется трудно. Примерно в двадцати шагах от кормы Квинт крикнул:

– У меня здесь раненый товарищ. Может кто-нибудь помочь?

Люди обернулись, и трое направились к ним.

У первого подплывшего были черные волосы и голубые глаза. Солдат узнал в нем гастата из другой центурии их манипулы, но не знал его имени.

– Куда он ранен? – спросил тот.

– Стрелой пробита левая рука. Но с тех пор, как я его нашел, он не приходит в сознание, так что может быть и травма головы, которую я не видел. – «Пусть ее не будет!» – взмолился он.

– Дай мне его, – сказал черноволосый. – Поплывем к центуриону. Он…

– Знаю, – перебил Квинт. – Коракс – мой центурион, хвала богам.

– Похоже, он отличный малый. – С большой осторожностью черноволосый обхватил Урция за грудь. – Я держу.

Радуясь, что Урций попал в хорошие руки, Квинт поплыл к Кораксу. Черноволосый гастат с товарищами поплыли следом.

Когда центурион узнал Квинта, на его лице отразилась искренняя радость.

– Смотрите, кого выплюнул Нептун! Клянусь всеми богами, Креспо, рад тебя видеть.

– А я рад видеть вас, – с чувством сказал Квинт. – Не думал, что вы уцелели.

– А я так же думал про тебя. Пока не появился ты, я не видел никого из моей центурии. Эти в основном из части, какую разделили между нашим кораблем и вторым. Несколько моряков и горстка из части Витрувия. Кто у тебя там? – Он указал Квинту за спину.

– Урций.

– Еще одна хорошая новость, – улыбнулся Коракс. – Он тяжело ранен?

– Не уверен, центурион. Он без сознания.

Лицо Коракса потемнело от злости и озабоченности.

– Придется приложить все силы, чтобы он выжил, а, будь я проклят? Гадес может обосраться, если думает, что получит такого солдата, как Кувшин. Я сегодня и так потерял слишком много людей.

Окружающие были потрясены кощунством Коракса, но Квинт не разделял их чувств. Командир был здесь, живой, а остальное не имело значения.

– Для начала надо его привязать, – велел центурион, поднимая из воды веревку.

Квинт увидел, что она заканчивалась большой петлей, давая возможность держаться. Веревка была привязана к железному кольцу на корме прямо у них над головами. Чуть погодя подплыл черноволосый солдат с Урцием, и они накинули сделанную Кораксом петлю на раненого.

– Какая рука? – спросил Коракс.

– Левая.

Квинт нащупал руку товарища, осторожно приподнял ее, чтобы стрела не задела туловище. Когда она показалась из воды, он зажмурился. Передняя часть стрелы отломилась, оставив торчать только конец с оперением.

– Это череда удач, не иначе, – пробормотал Коракс.

Он осторожно потянул и вытащил древко. Из раны потекла тонкая струйка крови, и Урций застонал. Его веки приподнялись.

– Ты меня слышишь? – спросил Квинт.

Взгляд раненого прояснился.

– Проклятье… голова болит. Я, наверное… ударился обо что-то в воде.

Квинту хотелось одновременно смеяться и плакать.

– Ты ранен куда-нибудь еще? – спросил Коракс.

Урций заметил центуриона и почтительно вздернул подбородок.

– М-м-м… никак нет. Не думаю.

– Прекрасно. Кто-нибудь, оторвите лоскут от своей туники, – велел Коракс. – Нужно перевязать ему руку, чтобы остановить кровотечение.

Черноволосый первым протянул лоскут ткани, и Квинт ощутил к нему еще большую теплоту.

– Как тебя зовут? – спросил он, пока Коракс занимался повязкой.

– Матвей. – Он увидел удивление Квинта. – Я такой же римлянин, как и ты, но моя бабушка со стороны матери была еврейка. Я младший из четырех сыновей. Моя мать пилила отца, пока тот не согласился дать мне еврейское имя.

– А меня зовут Креспо. – Юноша протянул руку, и они обменялись рукопожатием. – Как ты понял, я из части Коракса. А ты?

– Из манипулы Феста. – Матвей состроил гримасу. – Или был. Он, наверное, мертв, как и остальные.

– Ты был при Каннах?

– Если б не был там, то не оказался бы здесь, в этой вонючей Сицилии, – Матвей подмигнул, дескать, не имею в виду ничего обидного.

– Тут было несколько новых рекрутов, но не так много, наверное, – ответил Квинт, с облегчением узнав, что Матвей, как и он сам, ветеран. – И после сегодняшнего нам, несомненно, понадобится еще больше.

– Не умничай, Креспо. Не думай, что ублюдки-сиракузцы не начнут искать уцелевших, когда мы попытаемся выбраться, – предупредил Коракс. – Чтобы это удалось, нам всем нужна твоя ловкость.

– Похожее было при Тразименском озере, – прохрипел Урций. – И при Каннах.

– Вы вывели нас в обоих случаях, – добавил Квинт. – И выведете опять.

– Это верно, будь я проклят, – сказал Урций.

В кои-то веки Коракс, кажется, не знал, что сказать. Он пробубнил что-то вроде «не слишком надейтесь», прежде чем поплыл выглянуть из-за кормы на городские стены.

– Значит, вы ему доверяете? – спросил Матвей, одобрительно глядя.

– Он спасал мою задницу чаще, чем вот этот негодяй, – проворчал Урций и бросил на Квинта благодарный взгляд, не требовавший слов.

– И мою тоже, – сказал юноша. – Будь я проклят, он лучший центурион во всей армии.

– Я слышал, о Кораксе хорошо отзывались, – кивнул Матвей. – Хорошо, что он командует, а?

– Да.

Барахтавшийся в воде и опаленный солнцем Квинт страдал от жажды. Его одолевала скорбь по погибшим товарищам. Тысячи противников находились в нескольких сотнях шагов. И все равно сердце пело. Они доживут до завтра. Как-нибудь, но доживут.

Ибо здесь был Коракс.

Глава IX

– Я пришел с приглашением. – Клит без стука толкнул дверь.

– Сиськи Танит, ты меня напугал! – Ганнон дремал на кровати.

– Мои извинения. – В тоне мужчины даже отдаленно не звучало извинения. – Ты не должен это пропустить, друг мой.

Все еще полусонный, карфагенянин ощутил легкое раздражение.

– Что пропустить?

– Гиппократ и Эпикид устраивают вечером пир в честь нашей славной победы, – сияя, объявил Клит.

– Мы и так уже празднуем всю дорогу с тех пор, как она случилась!

После потопления римского флота у городских стен празднества были буйными. В предыдущие несколько дней Ганнон пил вина больше, чем когда-либо с тех пор, как они вместе с Суни веселились в Карфагене.

– Может быть, и так, но это будет официальное мероприятие во дворце правителей. Яства и вино без ограничений. Мне говорили, что будут также девушки-флейтистки.

Ганнон стряхнул сон.

– Кто приглашен?

– Вся дворцовая знать. А также командиры всех частей – пехотных, артиллерийских, кавалерийских и морских.

– Кавалерийских пускать нельзя, – пошутил молодой человек. – Пока что они ничем не отличились!

– За это мы выльем на них кучу дерьма в течение вечера, не беспокойся. Для начала Гиппократ и Эпикид произнесут речи. Потом пройдет награждение самых мужественных солдат, а потом… – Клит сделал паузу, – мы сможем напиться в хлам!

– Рассчитывай на меня.

Миссия Ганнона оказалась гораздо приятнее, чем он представлял, но так будет не всегда. Римляне не ушли из Сицилии, а только вернулись в свои лагеря. Они возвратятся. Странно подумать: если Квинт пережил Канны и морскую атаку, он может оказаться в их числе… Клит рассказывал о строгом наказании, наложенном на выживших на кровавом поле. «Скорее всего, Квинт погиб, – сказал себе Ганнон. – Бедный парень…» Затем он прогнал его из мыслей – были более приятные вещи, о которых можно подумать. Если Гиппократ и Эпикид хотят отблагодарить солдат за их доблесть, кто он такой, чтобы возражать?

– Когда начало?

Клит подмигнул. Под любопытным взглядом Ганнона он вышел и вернулся с большим глиняным кувшином и двумя чашами, которые, по-видимому, прятал в коридоре.

– Прямо сейчас!

Командир притворно застонал.

– И ведь это продлится всю ночь!

Они начали с энтузиазмом. Вина хватило ненадолго, и Ганнон предложил воздержаться от питья, пока не начнется пир.

– Тебе-то ничего, а я здесь должен производить впечатление… Как это будет выглядеть, если я приду в дым пьяный? Ганнибал оторвет мне яйца.

– Он ничего не узнает!

– Если только кто-то из братьев ему не доложит. А даже если не доложат, что они сами подумают?

Клит что-то проворчал, но уступил.

Они пошли в гарнизонную баню, где расслабились в горячем бассейне, а потом насладились массажем, который обеспечили рабы. Непринужденно текла беседа. Оба не говорили о войне; разговор переходил с лучших ночных попоек на их памяти к годам юности, и что они затевали со своими друзьями. Неизбежно двое мужчин поспорили о красоте карфагенских девушек в сравнении с сиракузскими. Из гордости ни один не признавал точки зрения другого. Разговор немного накалился, и в попытке избежать спора Ганнон сказал:

– Римские женщины тоже могут быть привлекательными. – Ему представилась Аврелия.

– Большинство, с кем я сталкивался – естественно, до войны, – выглядели, как мулы, и кричали так же.

– Они строптивы, несомненно, но бывают очаровательны, не хуже любой карфагенянки или сиракузянки.

Клит с пониманием улыбнулся.

– Ты говоришь о какой-то конкретной девушке… Выкладывай подробности!

Молодой человек смутился и покраснел.

– У нас ничего не было.

– Правильно. Так стрела Эрота проникнет глубже.

– Глупо даже думать о ней. Я никогда ее не увижу. Проклятая война… – Ганнон сердито махнул рукой.

– Да. Меня это тоже коснулось. Года два назад удалось уговорить родителей согласиться на мой брак с одной девушкой из Энны, я влюбился в нее на празднике Деметры и Персефоны. Она была не из очень богатой семьи, беднее, чем моя, но мне было все равно. Мы хотели пожениться вскоре после того, как к власти пришел Гиероним. – Его лицо омрачилось.

– И что случилось?

– Гиероним утратил популярность. Были большие беспорядки – ты, должно быть, слышал. Когда его убили, город охватило безумие. Поубивали десятки знатных горожан, и никто не знал, что будет дальше. Брак оказался под вопросом. Когда братья захватили власть, все успокоилось. Это одна из причин, почему я их поддерживаю. Они, может быть, не самые приятные люди, но хранят мир и порядок. – Он усмехнулся. – Не с Римом, конечно.

– И где она теперь?

– В Энне, со своей семьей. Мы посылаем друг другу письма, когда есть возможность. – Лицо собеседника несколько погрустнело. – Мы поженимся, когда закончится война. – Раб, очищавший его кожу стригилем, закончил свою работу, и он сел.

– Это будет счастливый день.

Клит благодарно посмотрел на карфагенянина.

– Возможно, и ты снова увидишься с той девушкой-римлянкой. Когда Ганнибал разобьет римлян, сможешь разыскать ее.

– Она замужем, – проговорил Ганнон резче, чем хотел.

– Ну а кто сказал, что муж не погибнет в сражении?

– Я и сам не раз думал об этом. Но если даже мы встретимся, я ей не интересен – грязный гугга, один из тех, кто унизил ее народ…

Аврелия никогда так его не называла, но молодой человек хотел ожесточить свое сердце против боли.

– Не будь так уверен. Ты никогда не станешь таким красавцем, как я, но, пожалуй, кого-нибудь из флейтисток сегодня вечером можно будет уговорить возлечь с тобой.

Ганнон схватил одно полотенце из стопки и с размаху хлопнул приятеля по заднице.

– Наглый пес!

Клит принял вызов с воинственным возгласом. Как мальчишки, они стали носиться по помещению, хлеща друг друга полотенцами. Рабы смотрели, забавляясь.

В конце концов Клит остановился.

– Не стоит опаздывать к началу. Я хочу услышать, что скажут братья.

От бани и массажа, к облегчению Ганнона, друзья протрезвели. Клит пробудил в карфагенянине демона, побуждавшего к безудержному разгулу. Но публичное мероприятие вроде сегодняшнего требовало приличного поведения – по крайней мере, на начальной стадии. Когда они пошли, Ганнон постарался сдержать себя.

Не много он видел помещений, таких роскошных и огромных, как пиршественный зал, куда они пришли. Великолепнее всего был мозаичный пол с прекрасными изображениями сцен из войны между Грецией и Троей: похищение Парисом Елены, отправление тысячи кораблей Менелая, победа Ахилла над Гектором, набитый солдатами Троянский конь. Клита позабавила настоятельная просьба товарища обойти их все и рассмотреть.

– Карфаген больше и красивее Сиракуз, – сказал карфагенянин, – но у нас нет ничего подобного!

– Вы, карфагеняне, прославились своим городом, своей тягой к странствиям и способностью делать деньги там, где другие не могут. – Клит торжественно чокнулся с ним. – Военное искусство моего народа, может быть, уже не то, как во времена Ксенофонта, Леонида и Александра, но мы сохранили мастерство в искусстве и культуре.

Ганнон рассматривал зал, подавляя благоговейный трепет. Рабы принесли золотые и серебряные кувшины с вином и водой. Такими же были кратеры, которые гости передавали друг другу. От лож и столов из твердых пород дерева до богато расписанных стен и золоченых столбов для ламп все в зале источало качество и роскошь. Семья Ганнона, как и Квинта, была богата, но не до такой степени. И Ганнибал, несмотря на свое положение, не любил демонстрировать богатство. Ганнону впервые пришлось оказаться во дворце человека – Гиерона, – который по сути был царем.

– Хо, Клит! – воскликнул приземистый и почти совершенно лысый человек, возлежавший у стола вместе с компанией знатных сиракузцев. – Привел друга?

– Подойдем, – кивнул Клит спутнику. – Познакомлю тебя кое с кем из моих товарищей.

К тому времени, когда по кругу пустили шестой кратер, Ганнон уже чувствовал себя пьяным. Вино разбавляли водой, но, возможно, не так сильно, как он привык. Следовало пропустить следующую чашу или скоро потянет блевать. Он не имел представления, который час, но, вероятно, было уже поздно. Вскоре после их с Клитом прибытия под восторженные рукоплескания появились братья. Речь Эпикида была остроумной и язвительной, а Гиппократ долго и с напыщенным видом распинался о храбрости собравшихся здесь. Обе речи прошли легко и быстро. Начались тост за тостом, и пол был уже мокрым от возлияний богам.

Неожиданно все затянули пэан – греческий триумфальный гимн; от его мощи у Ганнона пошли мурашки по коже. Друзья Клита, показавшиеся ему приличными людьми, были приветливы и хорошие собеседники. К несчастью, он не услышал ничего, что заинтересовало бы Ганнибала. Девушки-флейтистки и танцовщицы в прозрачных одеждах двигались в толпе, останавливаясь то тут, то там, чтобы показать свое искусство под аккомпанемент музыкантов с лирами и свирелями. Рабы следили, чтобы вино лилось непрерывно. Яства на серебряных блюдах были обильны и изысканны: рыба и всевозможные моллюски, запеченные с травами, фаршированные и поджаренные на решетке. Подали также поджаренного на вертеле ягненка и свинину, и множество только что испеченных лепешек, чтобы заесть соусы. Если б не такая еда, Ганнон бы давно уже валялся на полу.

«Не следовало начинать пить так рано», – смутно подумал он.

Юноша давно опьянел, и, несмотря на перерыв в бане, настроение его шло под уклон. Его намерение удалиться в какую-нибудь более уединенную часть помещения с кем-нибудь из привлекательных флейтисток по-прежнему манило, но он не был уверен, что тело справится с задачей. Мочевой пузырь напрягся, напоминая, что он не выходил помочиться. Теперь самое время. Если он будет выходить и возвращаться, по пути беря по чаше воды у проходящих рабов, то начнет трезветь. Ганнон осторожно встал на ноги.

– Какая-нибудь из девушек вызвала в тебе желание? – с ухмылкой спросил Клит.

– Не одна. Но мне нужно помочиться.

– Зайди в угол, никто не заметит.

– Говори только за себя, – огрызнулся Ганнон. Вряд ли Гиппократу и Эпикиду доложат, если он так и сделает, но у него не было такой отчаянной потребности. – Где нужник?

– Где-то там. – Сиракузец неопределенно махнул рукой в сторону толпы на другой стороне зала.

Ганнон не успел отойти далеко, как с ним заговорил человек, представившийся начальником густобрового. Он от души извинился за поведение своего подчиненного и настоял выпить вместе кратер вина. Когда Ганнону показалось, что прошло достаточно времени, чтобы не показаться невежливым, он извинился и ушел. На этот раз юноша старался избегать смотреть в лицо другим пирующим. Мочевой пузырь был готов вот-вот лопнуть. Даже зрелище обнаженной флейтистки, исполняющей сладострастный танец перед восторженной толпой, не заставило его остановиться. Он прошел по ярко освещенному коридору и подергал несколько дверей. Они были или заперты, или за ними находились чуланы. Но в конце концов ему повезло. Такого великолепного нужника он еще не видел – здесь было несколько деревянных сидений, отверстия которых выходили на наклонный желоб. Ганнон обменялся любезностями с другим посетителем – толстяком, который пускал ветры с такой вонью, что карфагенянин как можно скорее справил нужду и удалился. Немного разочарованный, что его прогулка не продлилась дольше, – он ничуть не протрезвел, – молодой человек направился в противоположную от пиршественного зала сторону. Приятный сквозняк холодил его щеки. Ганнон надеялся, что он дует оттуда, где можно будет посидеть и подождать, когда действие вина ослабнет.

И Фортуна улыбнулась ему. Маленький балкончик, куда он вышел, пройдя пару дверей, не был освещен. Если сесть сбоку, никто не увидит его из коридора. С облегченным вздохом он уселся на каменную скамью и стал смотреть на город. В лунном свете виднелись силуэты черепичных крыш, промежутки между ними заполняла чернота. В вышине сияли бесчисленные звезды. Сбоку он различил крепостную стену. Изредка лаяла собака. Издалека доносился шум набегающих на волнолом волн. Хотелось закрыть глаза.

Он проснулся от холода. Потянувшись и стряхнув усталость, посмотрел на луну. Она начала опускаться на небосводе. «Мелькартова борода! – подумал он. – Я, наверное, проспал несколько часов». Он хотел встать, но, заметив краем глаза какое-то движение, замер. Юноша пожалел, что не проигнорировал приказ прийти без оружия, но его тревога улеглась, когда на соседнем балконе он разглядел силуэт, которого до сих пор не замечал. Это была явно женщина. Она держала на руках ребенка и нежно покачивала его.

– Спи, спи, – шептала она. – Это был лишь дурной сон, любовь моя. Мама здесь. Спи, спи.

Ганнон зажмурился и прислушался снова. Она говорила на латыни, не по-гречески. Римлянка, наверное, была пленницей или, хуже того, Гиппократовой шлюхой. Инстинкт велел ему тихо уйти и вернуться туда, откуда пришел, но сочувствие – и любопытство – удержали Ганнона.

– Мама, – сказал ребенок, мальчик.

– Что, любовь моя?

– А когда мы поедем домой?

– Я… не знаю, любовь моя. Надеюсь, скоро.

Мальчик, может быть, и не заметил, как мать запнулась, но Ганнон заметил. Воспоминание, как перышко, кольнуло его все еще одурманенное сознание.

– Госпожа, – проговорила другая женщина из комнаты, выходящей на балкон.

– Что, Элира?

Ганнон ощутил, будто кто-то швырнул его головой вперед в ледяную воду. Он не слышал имени «Элира» с тех пор, как покинул дом семьи Квинта более четырех лет назад. Он помнил, что она была иллирийкой. Сколько женщин этого племени и с таким именем могли служить госпоже-римлянке? Не может быть…

– Аврелия? – прошептал он. – Аврелия?

Послышался тихий вскрик, потом испуганный голос произнес:

– Кто там? Кто это?

Ганнон проклял свою глупость. Она не могла его видеть, не могла знать, кто находится на его балконе.

– Не бойся. Я просто уставший гость с пира. Твое имя Аврелия?

– Откуда ты знаешь? – спросила римлянка, отступая еще дальше.

Теперь Ганнон убедился, что это она, и быстро заговорил, чтобы женщина не встревожилась еще больше.

– Потому что я Ганнон, которого твой брат Квинт выбрал на рабском рынке в Капуе. Ты тоже там была.

– Гадес в бездне! Г-ганнон?.. – Ее голос снова прервался.

Он подошел к краю балкона, чтобы она лучше могла его разглядеть.

– Я здесь.

Пленница двинулась к нему, все еще крепко прижимая к себе сына.

– Я слышала, что ты можешь быть в Сиракузах, но встретить тебя – за пределами всех надежд!

Она тихо заплакала.

Пришла очередь удивиться Ганнону.

– Бомилькар разыскал тебя?

– Да, в Риме.

– С кем ты говоришь, мама? – раздался сонный голос мальчика.

– Просто с человеком, любовь моя. – Аврелия взглянула на карфагенянина. – Я сейчас. – Она скрылась из виду.

Когда женщина ушла, все мысли Ганнона заслонил Агафокл и рабыни, которых он покупал – для Гиппократа. Это единственное объяснение, почему Аврелия могла оказаться здесь, во дворце. Ярость, какой он не испытывал никогда, пламенем разгорелась у него в животе. Гиппократ, грязный ублюдок! Нужно вызволить ее – как, Ганнон не имел представления, но ничего не делать было нельзя.

– Ты давно в городе? – Аврелия вернулась.

– Несколько недель. А ты… – Ганнон не знал, как закончить фразу поделикатнее. – Тебя захватили в плен? Так ты оказалась здесь?

– Да. Наш корабль захватила сиракузская трирема. Компаньона моего мужа убили. Не знаю, что стало с Агесандром, но меня и Элиру один из людей Гиппократа выбрал… в наложницы. – Последнее слово она проговорила с крайней злобой.

Ганнону хотелось обнять ее, сказать, что все будет хорошо.

– Пусти меня в твою комнату.

– Не могу, Ганнон. Извини. Мы заперты.

Он беззвучно произнес страшное проклятье.

– Тогда я вышибу дверь.

– А если придет стража?

И снова юноша выругался. Что он может, пьяный и безоружный, против солдат Гиппократа? Даже если от них удастся ускользнуть, их множество у главного входа во дворец. Никаким образом Аврелии, ее сыну и Элире – Ганнон не сомневался, что она будет настаивать, чтобы Элиру взяли тоже – не позволят уйти. Ему хотелось кричать от бессилия.

– Я не могу оставить вас.

– Придется. На время.

– Но это чудовище Гиппократ…

– Он не может причинить мне больше вреда. Теперь, когда я знаю, что ты здесь… – Она протянула руку, и молодой человек схватил ее, желая, чтобы его чувства через пальцы передались возлюбленной.

– Я придумаю, как убежать.

– Обязательно придумаешь. – В ее голосе слышалась уверенность, и это помогло успокоиться ему.

– Как я могу послать тебе весточку? – спросил Ганнон.

– Рядом с агорой есть пекарня, там пахнет сластями и выпечкой. Это лучшая пекарня в Сиракузах – во всяком случае, так все говорят. Элире иногда позволяют ходить туда, если Гиппократ нами доволен. Больше ничего не могу придумать – разве что у тебя вырастут крылья и ты прилетишь.

– Я найду ее.

И снова его ошеломило видимое хладнокровие Аврелии. Новая волна ярости прокатилась по нему. Когда Гиппократ ими «доволен»? Ганнон дал себе страшную клятву, которую запечатлел в сердце: мерзавец умрет за это. Но сначала нужно вытащить их отсюда.

– Гадес! Больно! – жаловался Урций.

– Хватит стонать, как старуха. Я разматываю так нежно, как только могу.

Прошло два дня, и Квинт снимал повязку с раненой руки своего друга. Когда последний слой был удален, Урций не смог скрыть своей озабоченности.

– Ну? – спросил он.

Солдат посмотрел на внутреннюю часть повязки, а потом на дырку с обеих сторон трицепса. Ткань была в крови, но без оттенка зелени. Оба отверстия покраснели, но края не казались такими уж страшными. В обоих скопилось немного гноя, но они были розово-красные, а не гниющие.

– Выглядит неплохо. Не пахнет. Похоже, врач был прав.

Урций хмыкнул.

– Пожалуй, соленая вода действительно убивает инфекцию.

– И еще уксус, которым он промыл рану… Ты вопил, когда он это делал, – насмешливо сказал Квинт.

– Будто ты бы не вопил! Ты сам из тех, кто стонет, когда в сандалию попадет камешек.

– Верно, – печально усмехнулся Квинт. Взяв рулон материи рядом с собой, он начал заново перевязывать Урцию руку. – Бьюсь об заклад, еще неделя-две – и сможешь выполнять свои обязанности.

– Хорошо бы. Хочется снова приступить к муштровке вместе с тобой и остальными. – Раненый состроил гримасу. – Мало наших осталось.

Оба замолкли, вспоминая Волка, Невезучего и десятки других, погибших во время побоища при штурме Сиракуз. Не только их манипула понесла тяжелые потери. Точное число всегда было назвать трудно, но говорили, что в тот день в море погибло более двух тысяч легионеров и примерно столько же моряков. Атака на Гексапилы прошла не лучше: обстрел там был не менее точен, чем в гавани. Говорили, что Марцелл закипел от ярости, когда до него дошли известия. Всего было потеряно свыше легиона, не считая сотен, умерших от ран позднее. Выжившие раненые по-прежнему заполняли койки в наспех устроенных госпиталях. Таких, как Урций, чья рана больше не требовала наблюдения врача, послали выздоравливать среди товарищей. И с тех пор его выздоровление определенно ускорилось, подумал Квинт.

Неудачный штурм и потери тяжело сказались на боевом духе солдат. Имя Архимеда, до того неизвестное, стало символом зла. Люди с трепетом произносили его или старались не произносить вообще. Недели две после неудавшегося штурма, если над стеной появлялся какой-нибудь брус или бревно, среди римлян распространялась паника. Потребовалось некоторое время, прежде чем легионеры поняли, что сиракузцы просто насмехаются над ними. Когда они поняли это, к ним вернулось мужество, легионеры стали подходить к стенам и выкрикивать оскорбления, но через пару дней вражеская катапульта убила дюжину солдат, чем вселила страх в остальное войско Марцелла. Потери привели к выпуску приказа, чтобы никто не пересекал линию римской территории без прямого указания центуриона или старшего командира. У Квинта это не вызвало негодования. Как и у других солдат, кого он знал. Даже Коракс был рад оставаться пока подальше.

– Повторный штурм будет самоубийством, – проворчал он как-то вечером, обходя палатки своей манипулы. – Марцелл прав, отгородив нас от этих ублюдков. Если такими большими силами не удалось взять город, нечего и думать, что новый штурм закончится лучше.

– Ну и ладно, – сказал Квинт, накладывая новую повязку на руку Урцию. – В ближайшие месяцы у нас будет уйма времени познакомиться с новыми товарищами.

Юноша подмигнул Матвею, который в самом деле оказался хорошим парнем, а к тому же еще и хорошим поваром – лучше всех в заново сформированном контубернии. Он появился в палатке как практический ответ Марцелла на тяжелые потери войска. Части, где старшие командиры погибли, объединили с теми, чьи командиры уцелели. Матвей и более сорока его товарищей теперь влились в манипулу Коракса. Квинт же и Урций получили четверых новых соседей по палатке, в том числе Матвея и солдата по имени Марий.

Урций наклонил голову.

– С тех пор как ты пришел, еда стала лучше, это точно.

Матвей отвесил шутливый поклон.

– Ты говоришь, что защитники будут голодать, но двадцатимильная стена, какую мы строим, не помешает хитрым грекам получать снабжение с моря.

Квинт нахмурился, признавая это. Урций сплюнул.

– Будем надеяться, что обещанная морская блокада будет скоро установлена.

– Я бы не стал ждать, затаив дыхание, – сказал Квинт. – Сегодня утром Коракс сказал Витрувию, что в верхах ходят слухи, будто Сенат выделил новые корабли, но их не достаточно, чтобы Марцелл перекрыл все подходы к обеим гаваням днем и ночью.

– Значит, осада затянется. – Урций не казался очень расстроенным.

«И никто не расстроится», – подумал Квинт. Он не был готов признать вслух, но ему тоже это доставило облегчение. Несмотря на желание Рима победы в войне, недавний жестокий бой убавил у него охоты воевать. Когда-то Квинта бы ошеломили такие чувства. А теперь он ощутил лишь укол вины.

– Здесь не так плохо, верно? – сказал Матвей и улыбнулся, увидев кивки. – Мы в милях от болот, рядом с которыми приходится жить людям, что держат осаду к югу от города. У нас хорошие выгребные ямы, в избытке еды и вина, которое постоянно умудряется доставать откуда-то Креспо…

Все рассмеялись над этим, особенно Квинт. В последние дни он наловчился обменивать продукты на вино. Иногда просто воровал его у местных жителей, торгующих в лагере возле их палатки. Однажды он даже стащил мех из-за палатки квартирмейстера. Если Коракс что-то и подозревал, то молчал. Пока солдаты выполняли приказания и не воровали у других частей его манипулы, ему было все равно. За такую терпимость гастаты любили центуриона еще больше.

– Все, что нам нужно, – закончить вал и ров и оставаться в готовности против вражеских дозоров, – продолжал Матвей. – Я буду рад заниматься этим хоть несколько месяцев, не думая, каково там сиракузцам, а если вы так не считаете, то вы глупее, чем я себе представлял.

Снова смех.

– Все мы когда-нибудь умрем, – согласился Квинт, подумав о бедняге Невезучем, – так что лучше наслаждаться жизнью, пока можно, верно?

– За это надо должным образом выпить, – объявил Урций, многозначительно взглянув на приятеля.

Все тоже посмотрели на него. Матвей порылся в своей утвари и достал глиняную чашу, которую протянул в ожидании.

– Наполни!

Квинт ненадолго задумался. Они уже закончили строевые учения и совершили еженедельную десятимильную пробежку. Контуберний в тот вечер нес караульную службу, но до вечера было еще несколько часов. Вряд ли они потребуются Кораксу раньше.

– Будь я проклят, почему бы и нет?

Он нырнул в палатку и вернулся с амфорой под мышкой.

– Та, какую ты украл из палатки квартирмейстера? – прошептал Урций, прекрасно зная, что это она.

Раздались аплодисменты, и Квинт осклабился. Боги, о чем он думал? Амфора была такой тяжелой, что юноша еле тащил ее во тьме. Если бы его поймали…

– Не могу сказать, – ответил он с ухмылкой. – Ну, кто хочет попробовать?

Предложение было встречено одобрительным ревом. Жизнь не так плоха, решил Квинт. Он жив. Живы Урций, Коракс и прочие. И они не будут убиты в ближайшем будущем, вот что действительно здорово.

Связаться с Элирой оказалось не так просто, как надеялся Ганнон. Его обязанности – обучение своих солдат и солдат других командиров – оставляли ему мало свободного времени. Прошло несколько дней после празднеств, прежде чем появилась возможность разыскать пекарню. Сначала все пошло хорошо. Найти ее оказалось легко: пара вопросов прохожим привели молодого человека прямо к ее дверям. Настоящее возбуждение охватило его, когда он ждал у входа час, потом два, но время шло, и пришлось признать, что будет чистой удачей, если Элира придет, пока он там. Ганнон понял, что ему нужен человек, который бы ждал каждый день. Боги, как хотелось, чтобы здесь был Мутт и его солдаты! Было бы проще всего приказать двоим подежурить снаружи. Его нынешние бойцы казались толковыми, но никому нельзя было доверить такое задание. Похищение двух наложниц Гиппократа повлечет за собой суровое наказание – его отношения с Аврелией вряд ли признаются смягчающим обстоятельством. Никогда Ганнон не чувствовал себя таким одиноким. Ему пришла мысль подкупить пекаря, веселого толстяка, чье пузо говорило, что он и сам наслаждается своей снедью, но это показалось слишком рискованным. Город жил слухами о вражеских шпионах и войсках, которые хотят перейти на сторону римлян. Ни на кого нельзя было положиться, и меньше всего – на незнакомого человека.

У Ганнона была и другая причина для осторожности. Установление способа связи с Аврелией могло помочь в достижении цели, но он так и не понимал, как вызволить ее, ребенка и Элиру из дворца. Даже если решить эту с виду неразрешимую задачу, что делать дальше? Долг перед Ганнибалом велел ему оставаться в городе, а это стало бы крайне опасно.

Прошла неделя. Потеря такого количества солдат гарантировала, что римляне притихнут. Эпикид был вроде бы доволен, как Ганнон обучает войска, и занят, как никогда. Предложение юноши принять большее участие в защите города – уловка, чтобы раздобыть сведения для Ганнибала, – вежливо отклонили, и Ганнон прикусил язык. Он при любой возможности ходил в пекарню, но Элиру так ни разу и не увидел. В отчаянии юноша зашел в храм Зевса, один из многих в Сиракузах. Несколько серебряных монет, вложенных в руку одного из жрецов, обеспечили жертвоприношение жирного ягненка и то, что бог услышит его мольбу, чтобы его подруга «нашла путь к нему».

Спокойствие, снизошедшее на Ганнона после жертвоприношения, испарилось, как только он покинул храм. У входа стояла толпа таких же просителей. Когда он протолкался между ними – человеком с воспаленными глазами, пришедшим искать излечения, и обезумевшей матерью, принесшей больного младенца, – его охватила горечь. Здесь все было так же, как в храмах Карфагена и, заподозрил он, в храмах всех богов во всех землях под солнцем. Нищие, хворые, умирающие, завистливые и скорбящие приходили с разнообразными жертвоприношениями, от денег до пищи, стеклянной и глиняной посуды, – и что получали взамен? Банальные слова от жрецов… Ганнона подмывало добавить «и больше ничего», но он не посмел. Только боги могли ему помочь. Это они устроили ему встречу с Аврелией. Они не допустят – не могут допустить, – чтобы все осталось как есть. Ганнон повторял это себе сто раз в день, но его все равно глодали сомнения.

Прошло еще несколько дней. Однажды вечером юноше показалось, что он мельком увидел возлюбленную на балконе, но он не посмел махнуть ей рукой, боясь, что кто-нибудь увидит. В бессильной ярости Ганнон решил поговорить с Клитом, своим единственным другом в Сиракузах. Сделав это, он отдаст свою жизнь в его руки, но теперь уже юноша был согласен на такой риск. Если не начать действовать, Аврелия останется вечно страдать от унижений в руках Гиппократа.

Он постучал в дверь Клита в тот же день, взяв с собой небольшую амфору вина и кусок лучшего окорока, какой можно купить за деньги. Из-за подарков Клит принял его еще радушнее. Предоставив Ганнону единственный табурет, он ловко сломал восковую печать на горлышке амфоры и налил две чаши. Подняв тост друг за друга, они выпили.

– Голоден? – Клит ткнул пальцем в окорок, который выложил на стол.

– Давай займемся им позже, когда вернемся из таверны.

Клит усмехнулся.

– Ага, мы идем в город, да?

– Да, было бы неплохо. Мои солдаты говорят, что есть хорошее местечко на задней улочке в Ахрадине. По общим отзывам, туда стоит сходить.

– «Трезубец Посейдона»! Ты про это место?

Ганнон ощутил легкое разочарование.

– Ты был там…

– Я переступал порог каждой таверны в Сиракузах. – Клит отхлебнул вина. – Впрочем, буду счастлив сходить туда еще раз. Особенно если ты платишь!

– Таково мое намерение, – подмигнул Ганнон. Он поколебался в нерешительности, но мысль об Аврелии заставила его продолжить. – Хочу попросить об одном одолжении.

Клит поставил чашу.

– Я как раз гадал, что у тебя на уме. Если это не нанесет вреда моему городу…

– Ничего такого, – быстро проговорил Ганнон.

– Тогда сделаю все, что в моих силах, – с широким жестом сказал Клит.

– Может быть, узнав, ты бы так не сказал.

– Ха! – Клит поднял руку, останавливая его. – Мне нужно еще вина.

Снова наполнив чаши и сделав большой глоток, он жестом предложил Ганнону продолжать.

– Помнишь ту римскую девушку, женщину, о какой я тебе рассказывал?

– Не так давно? Думаю, что помню… Та, которая замужем?

– Да. – Ганнон почувствовал, как его охватывают горячие чувства, но совладал с ними. Нужно, чтобы голова была холодной. – Она здесь. В Сиракузах.

– Шутишь!

– Нет. Видел ее около двух недель назад.

– Так вот почему ты так озабочен! Задумал, как бы ее трахнуть, да? – Клит зашелся хохотом, но, увидев, что Ганнон не присоединился, нахмурился. – Конечно. Она римлянка и не может свободно расхаживать по городу. Позволь угадать… Она пленница или рабыня, так?

Ганнон кивнул.

– Это будет нетрудно устроить. Положение командира среднего звена дает некоторые привилегии. Я пойду с тобой посмотреть, какой болван ее купил. Если ударить его несколько раз головой об стену, он увидит, как разумно будет продать ее тебе. Естественно, за гроши.

– Спасибо. Ты хороший друг, Клит. Но все не так просто.

– Почему же?

Ему пришлось бросить кости и рискнуть надеждой.

– Потому что ее владелец – Гиппократ.

У Клита захватило дыхание.

– Ты шутишь.

– Хотел бы я, чтобы это была шутка.

– Ты знаешь, что я поклялся служить Гиппократу и Эпикиду, обоим, не жалея сил, до самой смерти. – Голос Клита звучал твердо. Он уже связал себя обязательством.

– Раньше ты говорил, что Гиппократ может быть… – Ганнон помолчал, подыскивая слово. – Неприятным. Меня беспокоит, что он проделывает с Аврелией самые отвратительные вещи. Я не могу остаться в стороне и ничего не делать. Я должен освободить ее. – Клит ничего не говорил, и страх Ганнона возрос. – Здесь ничего общего с войной против римлян и моей верностью правителям. Если дойдет до такого, я умру, защищая ваш город. Клянусь тебе могилой моей матери.

Его слова потонули в зияющем молчании между ними.

– Будь я проклят, Клит, это женщина, которую я люблю, – сказал Ганнон.

Он уже видел, как стража Гиппократа приходит арестовать его. И был ошеломлен, когда Клит расхохотался.

– Что такого смешного?

– Твоя жгучая страсть, друг мой. Твои старания убедить меня, что твое желание не повлияет на военные усилия.

– Так ты поможешь мне?

– Как я могу не помочь? Ведь ты помог бы мне освободить мою возлюбленную, разве нет? Если бы это не противоречило твоей войне против Рима?

– Баал-Хаммон мне свидетель, помог бы! – с жаром подтвердил Ганнон.

– Значит, я прав. Нам нужен план, – заявил Клит. – Но особенно не надейся. Одно то, что нас двое, еще не значит, что все получится. Более вероятно, что у нас на глазах Гиппократа сбросят со стены.

Мрачное предупреждение не удержало Ганнона от улыбки. Теперь он был не один.

Глава X

– К этому можно привыкнуть, – сказал Матвей, подставив лицо склоняющемуся к горизонту солнцу. – Теплое солнышко днем. Приятный ветерок с моря. Никаких командиров в пределах видимости.

– Как и долбаных сиракузцев, – добавил Урций, плюнув с деревянной стены в направлении осажденного города.

Квинт не собирался спорить с товарищами. И правда, в последние недели жизнь немного успокоилась, но после ужаса неудачного штурма Сиракуз солдаты не видели в этом ничего плохого. Кроме того, было большой удачей, что командующий Марцелл не взял их часть с собой, когда недавно отправился преподать урок городам, объявившим себя союзниками Сиракуз. Мегару Гиблейскую он взял штурмом и сжег в назидание тем, кто бросает вызов Риму. Хотя победу и рассматривали как нечто большее, чем возвращение одного городка, римляне понесли большие потери… Хватит думать об этом! Временами Квинт задумывался, не сдают ли у него нервы, отчего испытывал стыд. Он не признавался в этом ни одной живой душе, даже Урцию. Но теперь вспыхнул.

– Нам бы не помешало встретить вражескую атаку, – сказал он с жаром.

– А? – Матвей посмотрел на него, как на сумасшедшего. – С какого перепою тебе этого захотелось?

– Солдаты коснеют, если не видят активных действий, – огрызнулся Квинт.

– Спятил, – сказал Матвей, постучав по голове. – Меня вполне устраивает еще немного побыть в стороне от сражений.

Раздраженный и немного обеспокоенный, что кто-то разглядит правду под его бравадой, Квинт немного прошел вдоль укрепления. Секция, какую они охраняли, располагалась близ основного лагеря и включала одни из проделанных через равные промежутки ворот, выходивших на Сиракузы. Ворота открывались, только когда посылали дозор проследить за возможной активностью противника. К счастью, такое случалось редко. До сих пор солдаты испытывали разумное почтение к смертоносным устройствам Архимеда. «Зачем рисковать жизнью солдат на ничейной земле, когда не планируется никакого штурма стен? – думал Квинт. – Марцелл не такой дурак. Он временно бережет силы для того времени, когда они понадобятся».

Ходили слухи, что в Сицилию направляется флот из Карфагена. Говорили, что он высадит войска на юго-западе. Это имело смысл. Там, на побережье, располагались города Гераклея и Акрагас, и почти до окончания предыдущей войны они служили оплотом Карфагену. Если слухи имели под собой основание, Марцелл не станет принимать вызов, решил Квинт. Несомненно, поэтому он и стал покорять городки вроде Мегары Гиблейской. Если слишком большая часть острова перейдет к Сиракузам и Карфагену, положение римлян в Сицилии окажется тяжелым для обороны, особенно если скоро прибудут тысячи карфагенян.

– Ставлю обол, что знаю, о чем ты думаешь, – откуда-то справа и сзади донесся голос Урция.

Квинт обернулся; ему не понравилось, что он не услышал приближения друга, и его по-прежнему раздражали собственные мысли.

– Ни о чем особенном.

– Врешь.

Уязвленный Квинт открыл рот, чтобы дать язвительный ответ, но Урций опередил его:

– Все мы забиваем себе голову дерьмом, с ужасом думая о еще одном сражении, брат.

Юноша посмотрел в обе стороны вдоль вала; к счастью, там никого не было.

– Кто сказал, что я думал об этом? – с пылом спросил он.

– Это ясно как день при взгляде на твое лицо, Креспо. Почему? Да потому что все мы до одного думаем о том же! Тразименское озеро и Канны были ужасны, и мы никогда их не забудем, но побоище в гавани было чуть ли не хуже. Все утонувшие… – Урций состроил гримасу. – Человек не может без ущерба для себя видеть такие вещи. Снова испытать тот кошмар никому не захочется. Это нормальная реакция. У нас всех на душе одно и то же.

Он крепко сжал другу локоть. Квинта распирала масса чувств. Страх. Облегчение и гордость, что у него есть такой друг, как Урций. Любовь к человеку, который видит его слабость и не осуждает за нее.

– Когда придет время идти и сражаться снова, твои яйца съежатся, но ты будешь сражаться вместе с нами, верно?

– Конечно! – ответил Квинт.

Несмотря на возможный исход – смерть, – было бы невообразимо повести себя иначе. Товарищи значили для него все.

Урций перехватил его взгляд.

– И мы будем рядом с тобой. Что бы ни случилось.

Квинт прислонил свой пилум и щит к парапету и неуклюже обнял приятеля.

– Ты хороший друг.

– Как и ты для меня, – ответил тот, обнимая его в ответ.

Юноша почувствовал, как в уголках его глаз выступили слезы.

– Я и не знал, что вы парочка моллисов! – воскликнул Матвей.

Вместо ответа Квинт и Урций сделали непристойный жест.

– Берегись, а то и тебя оприходуем! – с плотоядной улыбкой предостерег Квинт.

В это время Марий, еще один из их новых товарищей, издал свист, означавший «идет начальство», и все с внезапным интересом стали наблюдать, что происходит за валом.

Простучали шаги по ближайшей лестнице, и Квинт рискнул посмотреть влево. Поднимался кто-то незнакомый.

– Ребята, глядите! Это не из наших, – проговорил он краем рта.

Урций двинулся вдоль вала, как и полагается часовому. Его друг остался на месте в надежде, что командир, кто бы он ни был, не задержится здесь надолго.

К его досаде, шаги вновь пришедшего остановились рядом с ним. Квинт оглянулся и отдал салют.

Подошедший, центурион, критически осмотрел солдата. Он был чисто выбрит, с квадратным подбородком, лет сорока.

– Вольно.

– Чем могу служить? – спросил Квинт, становясь «вольно».

– Значит, это Сиракузы, – сказал центурион, рассматривая стены вдали. – Укрепления внушительные.

– Так точно.

– И неудивительно: полагаю, они простояли полтысячелетия… Ты принимал участие в штурме?

«Он пришел с подкреплениями», – удивленно подумал Квинт.

– Так точно.

– Все было так плохо, как говорят?

– Так точно. – Юноша старался забыть, как погибли Волк и Невезучий, но не получалось.

Центурион хмыкнул.

– Вы только что прибыли, центурион? – рискнул спросить Квинт.

– Да. Сенат прислал нас из Цизальпинской Галлии.

Квинт вдруг ощутил к центуриону родственное чувство.

– Вы тоже были при Требии?

На лице прибывшего мелькнула досада.

– Нет. Я находился в Виктумуле, в городке к западу от Плацентии. Во время сражения при Требии мне пришлось остаться за его стенами.

– Я помню Виктумулу. Ганнибал разграбил этот город после Требии. Вам повезло выжить.

Тут лицо центуриона потемнело. «Почему ему это не понравилось?» – удивился Квинт и попытался спасти ситуацию:

– Наверное, Фортуна улыбнулась вам в тот день, как и нам в гавани под Сиракузами.

Лицо центуриона немного смягчилось.

– Богиня удачи в лучшем случае капризна, но когда пала Виктумула, она, наверное, была в хорошем настроении.

– И с тех пор вы воевали с галлами?

– Да, с теми грязными дикарями. Будет неплохо для разнообразия повоевать с сиракузцами. Я слышал, тут можно убить и гуггу… Было бы здорово. – У центуриона загорелись глаза.

– Конечно, – бесстрастно проговорил Квинт.

Не стоило говорить, как его порадовало время, когда строили вал вокруг Сиракуз.

– Пера!

Центурион взглянул вниз. То же сделал Квинт. Внизу сидел на коне другой центурион, держа в поводу другого коня.

– В чем дело? – спросил Пера.

– Я тебя обыскался. Вызывают. На закате надо быть на совещании у командования. Марцелл хочет нас видеть. Ты готов?

– Да.

Ничего не сказав Квинту, Пера спустился по лестнице.

«Похоже, жесткий человек», – подумал Квинт. Он не знал, почему, но Пера ему не понравился.

Урций подошел к нему раньше, чем центурион добрался до своего товарища.

– Чего ему было нужно?

– Как обычно: посмотреть на Сиракузы.

– Значит, новичок?

– Да. Он и его часть прибыли из Цизальпинской Галлии. Они не сражались при Требии, и это, похоже, его больная мозоль.

Тут Пера оглянулся, и у Квинта похолодело в животе. «Дерьмо! Надеюсь, он это не услышал!»

– У вас прекрасный конь, – крикнул он, чтобы отвлечь внимание, указывая на вороного жеребца с белыми бабками.

Пера скривил губы.

– Что понимает в лошадях рядовой гастат?

Уязвленный, Квинт вспыхнул. Он скакал верхом с юных лет, может быть, вероятно, в отличие от Перы. Юноша сам решил пойти в пехоту, но в подобных случаях, когда не мог открыть слишком много, чтобы не быть разоблаченным, в нем вскипало возмущение. Не подумав, Квинт ответил:

– В детстве у нас было несколько лошадей.

– Умеешь скакать верхом? – В голосе Перы слышалось недоверие.

Квинт ощущал на себе взгляд Урция и понимал, что друг безмолвно умоляет его немедленно закончить разговор. Но им овладел какой-то демон. Плевать на Перу. Этого высокомерного болвана.

– Умею. И неплохо.

Пера взглянул на своего товарища и усмехнулся.

– Слыхал? Мы наткнулись на гастата, которому следует быть в коннице!

Второй центурион рассмеялся.

– Прекрасная находка! Может быть, тебе стоит устроить с ним гонку?

– Это мысль! – Пера снизу посмотрел на Квинта. – Что скажешь? Ты и я, сегодня вечером. Гай, – он кивнул на товарища, – даст тебе своего коня. Дашь?

– Конечно, – подтвердил центурион.

– Спасибо, но не смогу, – ответил Квинт, чувствуя, что ситуация быстро выходит из-под контроля.

Лицо Перы посуровело.

– Почему же?

– Рядовой не может соревноваться с центурионом, – ляпнул Квинт.

– Может, если ему прикажут, – прорычал Пера. – Хочешь, чтобы я сходил и поговорил с твоим командиром?

Квинт был почти уверен, что Коракс пошлет Перу куда подальше, но в таком случае сам он почувствует себя мальчиком, который ищет у папы защиты от хулигана. И снова самолюбие взяло верх.

– Нет, не надо. Я поскачу с вами.

– Креспо! Ты спятил? – прошептал Урций.

– Тогда до вечера, – сказал Пера. – Здесь, при смене второй стражи. Мы поскачем за валом.

– Хорошо, центурион.

Уже поняв, что сделал глупость, Квинт смотрел вслед двоим всадникам. Они перешучивались друг с другом.

– Вот болван! – воскликнул Урций. – О чем ты думал?

– Кем он себя возомнил? – злобно ответил Квинт. – Отец посадил меня на коня, когда я еще не умел ходить. Я обгоню его, как черепаху.

– Может быть. Но не сделаешь этого! Неужели ты такой идиот? Это же центурион! Такие, как ты и я, – ничто в сравнении с ним.

– Кувшин прав, – сказал подошедший Матвей. – Если ты его обгонишь, он тебе устроит веселую жизнь.

Марий тоже что-то проворчал, выражая согласие.

Квинт сердито кивнул, неохотно соглашаясь.

– Да, я слышу.

Его товарищи были правы. Соперничать с Перой было безрассудством. Придется дать центуриону победить. Его уныние еще углубилось, и на какое-то время Квинт пожалел, что отказался от своего привилегированного положения всадника четыре года назад. Но очень скоро сожаление прошло. «Если б я остался в коннице, у меня бы не было моих товарищей, и Коракс не был бы моим командиром, – подумал он. – Разве этого не достаточно?» Однако его наполнила горечь, когда он представил грядущую гонку. Ему придется не только проиграть, но и пережить унижения со стороны Перы…

Квинт проклял себя за то, что не умеет держать язык за зубами.

– Готовы? – спросил Гай, центурион, с которым раньше приходил Пера.

Уже стемнело, и римские укрепления четко виднелись в свете луны. Если присмотреться, можно было разглядеть ходящих там туда-сюда часовых. Из лагеря с другой стороны доносились обычные ночные звуки: ржание боевых коней, людские голоса и взрывы хохота.

Верхом на коне Гая, спокойном гнедом жеребце с роскошной гривой, Квинт ощутил, как от напряжения сжало горло, и только кивнул.

– Давно уже готов, – с ухмылкой сказал Пера, сидя на своем жеребце в десяти шагах справа от юноши.

– Как и договорились, вы поскачете до воткнутого в землю факела – вон там, в пятистах шагах – и обратно. Первый, кто достигнет этой линии, – Гай указал мечом на землю у себя под ногами, – будет победителем. Согласны?

– Да, – ответили оба.

– Тогда – на счет «три», – объявил он.

Прекрасный вечер, подумал Квинт. Прохладно, но не слишком. Ни ветерка. Чистое небо с большой луной, дающей яркий свет. Земля, где им предстояло скакать, была в основном ровной. Он заранее прошел здесь пешком и заметил не много мест, где лошадь могла сломать ногу. Идеальные условия для гонки. Неудивительно, что весть о ней быстро распространилась. Более сотни солдат собрались посмотреть. Несмотря на то что такие вещи запрещались – особенно за осадным валом, – было и много пехотных командиров: опционов, тессерариев и центурионов. Квинту показалось, что он заметил и Коракса в плаще с капюшоном, и не знал, хорошо это или плохо, что центурион не попытался воспрепятствовать его участию в гонке.

Многие проталкивались сквозь толпу, делая и принимая ставки. С лица Квинта не сходила полуулыбка. Если б его противником был не Пера, он отдал бы Урцию все деньги и велел поставить на него, простого гастата, который выступил против центуриона. Конечно, юноша не сделал ничего подобного. Вместо этого он будет скакать, как будто бы стараясь победить, но под конец проиграет. Победа над Перой может доставить ему момент славы, но иметь центуриона врагом будет крайне опасно. Будь оно все проклято! Лучше беречь свой покой.

– Раз… – произнес Гай.

Квинт наклонился вперед и погладил свою лошадь по морде. У него есть шанс пустить ее рысью чуть раньше сигнала. Это было спокойное животное, но он не сомневался, что, если захочет, оно обойдет скакуна Перы, хотя тот казался резвее.

– Постарайся, малыш, – прошептал он. – Не упади и не покалечься, а то мне придется отвечать перед твоим хозяином.

– Два…

Квинт взглянул на Перу; тот тихо произнес какое-то ругательство в его сторону. Как и на сопернике, на нем была лишь легкая шерстяная туника, перепоясанная ремнем. Он также сжимал в правой руке хлыст – его Квинт никогда не любил применять.

– Три!

Несмотря на требования товарищей Квинта соблюдать тишину, зрители тихонько зашумели. В надежде, что о гонке не станет известно высшему начальству, которое оставалось не в курсе, Квинт погнал коня к пятнышку света – факелу, отмечавшему место разворота. Рядом Пера уже орудовал хлыстом, со свистом и треском хлеща по конским бокам. Вороной вырвался вперед, и Пера, торжествуя, оглянулся через плечо на противника.

– Давай! Мы не можем дать этому сыну шлюхи оторваться, – шептал Квинт своему гнедому.

Он дернул поводьями, и, к его восторгу, конь радостно откликнулся, стуча копытами по земле все быстрее и быстрее. Когда они преодолели примерно половину дистанции, Квинт прикинул, что расстояние между ним и Перой сократилось. Колышущийся на легчайшем ветерке огонь факела был уже ясно виден. Прежний демон вернулся, и Квинт оскалил зубы. Ведь не будет никакого вреда, если Перу немного попугать? В конечном итоге центурион все равно выиграет.

– Скорее! – подбодрил он своего гнедого. – Ты можешь догнать противника. Я знаю, что можешь.

Конь храбро прибавил ходу. «Он резвее, чем казалось», – радостно подумал Квинт, чувствуя, как в ушах шумит ночной воздух, и снова улыбнулся. Пера встревоженно оглянулся.

Когда до факела оставалось шагов сто, Квинт и его жеребец догнали вороного. Бок о бок, на расстоянии вытянутой руки, они мчались к точке разворота. Юноше доставляла большое удовольствие злоба на лице центуриона. «Неужели он еще не понял, что я на самом деле могу его победить?»

Трах! Квинт услышал щелчок, и в то же мгновение его щеку обожгло болью. Все поплыло перед глазами, и он чуть не потерял равновесие. От падения спасло только то, что он крепко ухватился за поводья, и конь инстинктивно замедлил бег.

– Ты кусок дерьма! – крикнул Пера. – Я тебе покажу!

Пока юноша приходил в себя, конь центуриона рванулся вперед, к факелу. Поднеся руку к горящей щеке, Квинт вздрогнул, ощутив под пальцами липкую кровь. Пера явно хотел победить, но молодой гастат не ожидал, что этот ублюдок воспользуется хлыстом как оружием. Раскаленная добела ярость обуяла его, и он заколотил пятками по бокам гнедого. Тому словно передалось желание всадника догнать Перу, и он снова устремился вперед; копыта застучали по твердой земле в завораживающем ритме. Квинт жалел, что у него нет копья, чтобы метнуть его, или какой-то другой возможности сбить Перу с коня и растоптать в кровавое месиво. Несмотря на стучащую в висках кровь, юноша понимал, что такой ответ привел бы к смертному приговору. И как же ему захотелось тогда выиграть гонку и преподать Пере урок верховой езды! Гнедой был великолепен; к моменту разворота он уже мог поравняться с вороным.

Квинт глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Выиграть у Перы было немыслимо. Лучше скакать, чуть придерживая коня. Он покажет себя молодцом, примет насмешки от Перы и друзей, и вся гонка станет ему горьким уроком. Потом выпьет амфору вина с товарищами, и это поможет стереть из памяти печальный эпизод.

Его благие намерения подверглись испытанию, когда чуть погодя он увидел, как Пера придержал коня и развернул его назад, не доскакав добрых сорок шагов до факела. И пока гнедой приближался к отметке, Пера на своем скакуне уже мчался назад, навстречу им, к финишной линии.

– Эй! – возмущенно закричал юноша. – Это нечестно!

– А кто проверит? – прорычал соперник, пролетая мимо.

И Квинт забыл обо всем, кроме желания победить.

– Й-ах! – закричал он, посылая гнедого вперед. – Давай!

Конь радостно откликнулся, устремившись к факелу еще быстрее, чем ему удавалось раньше. Он не проявил никакого страха, повернувшись так близко от пылающего факела, что жар пламени обжигал. В пятистах шагах мерцание света отмечало линию, где находились зрители и Гай. Квинт скосил глаза на Перу. Его фигура вырисовывалась на фоне света впереди, и сердце юноши заколотилось о ребра.

– Он далеко, мой храбрец, – сказал солдат, пока гнедой набирал скорость, потерянную при развороте. – Не знаю, сможешь ли ты его догнать. Однако если сможешь, я разыщу для тебя самую сладкую траву во всей Италии. И еще целый мешок яблок. Сможешь?

Копыта тут же застучали еще чаще, и Квинт прямо-таки влюбился в коня. Гнедой хотел победить! Сжав его бока бедрами, юноша наклонился к самой гриве, как делал в детстве, когда соревновался со своим отцом на широких полях около дома. Впрочем, ему никогда так не хотелось победить в гонке, как сейчас, отчего последующее краткое время растянулось в вечность.

Квинт чувствовал тепло коня под собой, его дыхание, учащенное и поверхностное, звучащее в такт стуку копыт; видел луну и сверкающие на небосводе звезды, темную полосу слева, которая была римским валом, и мерцание огней на далеких стенах Сиракуз с другой стороны. Но все его внимание сосредоточилось на силуэте Перы и его вороного. Говнюк!

Они несомненно догоняли центуриона, но все же тот далеко оторвался вперед. Как ни старался гнедой, он не был Пегасом. Квинт не знал, сколько они проскакали, но оставалось не больше половины дистанции, а Пера все еще был шагов на шестьдесят – семьдесят впереди.

– Забери его Гадес!

Но обвинять центуриона в жульничестве было без толку. Слово простого гастата против слова старшего командира ничего не значит. Пера победит.

Тем не менее они мчались что есть силы. Конь и всадник слились воедино; Квинт не испытывал такого чувства с тех пор, как ушел из конницы. Боги, как он стосковался по этому чувству! Как ни хорошо было находиться среди товарищей, когда они шли в атаку, но ничто не сравнится со скачкой на коне полным галопом! Закрыв глаза, он представлял Калатина и всех своих прежних соратников, ощущал дрожание земли под ударами сотен копыт…

От странного звука Квинт открыл глаза и захлопал ими. Силуэт Перы, который раньше был отчетливо виден, благодаря светлому фону от факелов зрителей, теперь исчез. И на скаку Квинт понял: вороной споткнулся на каком-то ухабе и упал. Через пару десятков шагов догадка подтвердилась. Проклятия наполнили воздух, когда в темноте замаячила фигура поднимавшегося Перы. Рядом пытался встать на ноги его жеребец.

– У, негодный грязный мул! – вопил центурион, хлеща коня хлыстом.

Квинт понял, что противник в отличие от него заранее не прошел по маршруту гонки. «Затормози, – говорил внутренний голос, – дай Пере обогнать тебя. Победить должен он, не ты». Ветер обдувал Квинту рассеченную щеку, отчего боль отдавалась в шее. Будучи скромным гастатом, он был в социальном отношении гораздо ниже знатного центуриона – и соблазн одолел его. Чтобы получить победу, требовалось лишь некоторое бездействие, неудача при сдерживании коня… В последний раз оглянувшись на Перу, который все еще пытался взобраться на своего вороного, Квинт дал гнедому волю. И вскоре под звук громовых аплодисментов рядовых легионеров он пересек линию, начерченную Гаем. Наслаждаясь овациями, юноша постепенно остановил гнедого и соскочил на землю.

– Молодец, малыш, молодец! – он потрепал коня по холке.

Ему хотелось поприветствовать товарищей, во всю глотку вопивших «КРЕ-СПО! КРЕ-СПО! КРЕ-СПО!» Некоторые явно поставили на него, хотя и знали, что он попытается проиграть. Однако на линии ждал Гай, арбитр.

– Хороший у вас конь, – громко, чтобы перекрыть шум, сказал Квинт, направляясь к нему. – Спасибо, что дали поскакать на нем.

– Не уверен, что Пера будет очень этим счастлив, но те, кто поставил на тебя, довольны. – Несмотря на эти слова, Гая забавляла ситуация. – Победа заслуженная. Ты хорошо себя показал.

– Спасибо.

– А конь Перы споткнулся?

– Так точно, на какой-то кочке. – Квинт решил не упоминать, как Пера жульничал: в этом не было смысла. – Если б не это…

– Гнусный жулик! – появляясь из темноты, закричал Пера.

Он направил своего коня прямо на Квинта, которому пришлось отскочить. Гаю тоже пришлось быстро отойти в сторону, чтобы его не сшибло. Бац! Пера не промахнулся, вытянув Квинта хлыстом по плечам; тот вскрикнул от боли и отшатнулся. Гнедой, встав на дыбы, заржал, и Квинту пришлось повиснуть на поводьях, чтобы испуганный конь не убежал.

Собравшиеся потрясенно притихли.

Пера соскочил с коня и сделал знак ближайшим солдатам.

– Взять говнюка! Я выколочу из него душу, забью до полусмерти…

Четверо солдат двинулись к Квинту. Сперва тот хотел было оказать сопротивление или убежать, но решил, что ни то, ни другое не будет разумно. Бессильная ярость и страх поднялись в Квинте. Что бы он ни сказал или сделал, не поможет. Грядущее наказание изувечит его. Почему нельзя было держать свой поганый язык за зубами?

Гай нахмурился.

– Погоди, Пера, – сказал он. – Гастат пересек линию первым. Он выиграл.

Лицо Перы побагровело.

– Он выиграл только потому…

– Погодите! – раздался низкий голос, и все взоры обратились на человека в плаще, который приблизился со стороны факела.

Он остановился перед Гаем и Квинтом и откинул капюшон. Это был Коракс. Юноша снова ощутил, как спина покрылась потом, но также ощутил слабую надежду.

– Креспо выиграл, потому что твой конь упал. До этого вы шли ноздря в ноздрю, – заявил Коракс. – По крайней мере, так мне показалось с моего места.

Пера в ярости не мог найти слов.

– Где ты стоял? – наконец смог выговорить он.

– Где-то там, – Коракс неопределенно махнул рукой в темноту. – Жаль, что твой вороной споткнулся… До того шла равная гонка.

Квинт изо всех сил старался скрыть удивление и гнев. Он не сомневался, что Коракс видел, как Пера жульничал. Иначе почему ему пришлось бежать назад? Хорошо, что командир вступился за него, но почему же он тогда не раскроет, как вел себя Пера?

– Отсюда выглядело так же, – с видимым облегчением сказал Гай. – Мы не ожидали такого результата. Ты должен был выиграть, Пера.

– Еще бы!

«Нет, не должен был, подлый говнюк, – подумал Квинт. – Я победил тебя задолго до того, как твой конь упал».

– Боги творят, что хотят, – заявил Гай.

– И не нам гадать об их целях, – согласился Коракс.

Пера грязно выругался. Похоже, он собирался наброситься с новыми обвинениями, но, взглянув на Коракса, замолк.

Гай пролаял солдатам команду разойтись. Те в замешательстве повиновались.

– Пора опрокинуть несколько чаш вина, – сказал Гай. – Пойдем, Пера. Я угощаю.

Квинт чувствовал, как недавний противник буравит его своими горящими ненавистью глазами, но осторожно отводил взгляд.

– Но зачем ты одолжил этой навозной крысе своего гнедого? – услышал он, когда два центуриона направились прочь. – Следовало дать ему другую лошадь.

Как только Пера удалился на достаточное расстояние, Квинт спросил Коракса:

– Ты видел, командир, что случилось у факела?

– Видел, – ответил тот.

– Пера жульничал! Он повернул намного раньше точки разворота. Если б его конь не споткнулся, он бы выиграл – нечестно!

– Знаю.

– Почему же ты ничего не сказал?

Спрашивая, Квинт уже знал горькую правду и получил от Коракса сильный толчок в грудь.

– Следи за языком! Все началось благодаря твоей глупости. Что на тебя нашло – соревноваться с центурионом? Неужели хочешь, чтобы такие, как Пера, узнали о твоем происхождении?

Квинт иногда подозревал, что Коракс догадывается, но теперь, услышав это, был потрясен.

– Ты знал, командир?

В ответ центурион презрительно фыркнул.

– После того как ты столько времени прослужил под моим началом, это стало видно, как нос у тебя на лице. И речь выдает тебя, и манеры, как ни стараешься ты быть похожим на остальных. Ты хорошо говоришь по-гречески и имеешь представление о тактике. Ездишь верхом. Кем еще ты мог быть, как не всадником? – Коракс насмешливо посмотрел на Квинта. – Закрой рот, солдат, муха залетит.

– Ты никому не говорил?

– Должно быть, у тебя были причины пойти в гастаты, Креспо. Если ты никого не убил, – Коракс поднял руку, останавливая протесты Квинта, – то никого не касается, почему ты так решил, и незачем препятствовать этому. Кроме того, ты хороший солдат, один из лучших в манипуле. Ты мне нужен.

– Я не знаю, что сказать, центурион.

– Тогда ничего и не говори, Креспо. – Коракс усмехнулся. – Это ведь даже не твое настоящее имя?

– Да. Мое имя…

Коракс приложил палец к его губам.

– Мне лучше не знать. Если кто-то начнет выяснять, я смогу сказать, что ничего про тебя не знаю.

– Этого не случится, – печально проговорил Квинт. – Мой отец погиб при Каннах.

– Печально слышать. Но не думай, что тебя никогда не разоблачат. Сегодня ты вовсю пытался доказать Пере свое благородное происхождение.

Квинт ощутил, как у него покраснели щеки.

– Мне очень жаль, центурион.

– Что сделано, то сделано. Радуйся, что избежал побоев или еще чего похуже. И берегись теперь Перы. Он тебе не простит, хотя ты и выиграл честно. Ты знал, что он родственник Марцелла?

– Нет, – ошарашенно ответил Квинт.

– Говорят, дальний, но это не значит, что он не попытается нашептать про тебя полководцу.

Квинт был уверен, что Коракс намекает ему, что сам он, как его командир, тоже может привлечь нежелательное внимание начальства.

– Если ты все знал, командир, почему не велел заранее уклониться от гонки? Я бы не смог ослушаться твоего приказа.

В глубоко посаженных глазах Коракса вспыхнул огонек.

– Ты не единственный, Креспо, кто любит отвечать на вызов.

– Так точно, – пробормотал Квинт, еще раз ощутив гордость, что Коракс его командир. – Я могу идти?

– Можешь. Утром зайди ко мне в палатку.

Квинт вопросительно посмотрел на него. К его удивлению, Коракс подмигнул.

– У тебя были большие препятствия на пути к победе, но я подумал, что будет только честно, если я поддержу одного из своих солдат. Не уверен в точной сумме, но я выиграл больше четырехсот денариев. Можешь получить десять.

– Спасибо, центурион!

Квинт вытянулся по стойке «смирно». Воспоминание о пылающей ярости Перы также было утешением. Ну и что с того, что он троюродный или четвероюродный брат или племянник Марцелла? Он просто центурион другой части и не имеет власти над ним и другими солдатами Коракса.

– Ну, иди давай. Вали к своим друзьям. Наверняка они захотят потратить часть того, что выиграли благодаря тебе.

Квинт отсалютовал и направился к воротам.

Глава XI

– Госпожа… – Голос Элиры эхом разнесся по спальне.

Аврелия едва услышала его. Все ее внимание было сосредоточено на свернувшемся комочке на ложе перед нею, – на Публии. Она склонилась над ним и погладила волосики у ребенка на лбу, говоря себе, что краснота его кожи вызвана чрезмерной жарой. Прохладный ветерок, обычно продувавший дворец по вечерам, сегодня еще не пришел. Если б они остались в Риме, если б она не решила ехать на юг!.. Хватит. Нужно оставаться сильной ради Публия.

– Потерпи, мой дорогой. Скоро станет легче.

– Госпожа. – На этот раз Элира потрясла ее за плечо.

Аврелия оторвала глаза от сына.

– Пришел врач?

– Нет, госпожа. Он же сказал, что до завтра больше не придет, помнишь?

– Но лекарство, которое он дал, не действует.

– Это лучшее, что у него было. Малярию очень трудно вылечить, госпожа, особенно у детей, – как можно нежнее проговорила Элира.

В тысячный раз глаза Аврелии обежали хорошо обставленную комнату в поисках выхода. Не считая прилегающего помещения и нужника, ею ограничивался мир наложницы. Ее тюрьма. Кроме случаев, когда женщину вызывал к себе Гиппократ. К счастью, в настоящее время его похоть сосредоточилась на Элире, тупо подумала пленница. С заболевшим Публием она не могла так развлекать хозяина, как раньше…

Малыш закашлялся – и вернул маму к реальности.

– Принеси мне мокрую тряпку.

– Конечно, госпожа.

Элира поспешила прочь. Когда она вернулась, Публий описался. Большое пятно расплылось по простыне вокруг нижней части его тела. Не говоря ни слова, они сменили простыни и вытерли ребенка. Было невозможно не заметить, как малярия измучила его. Остались лишь кожа да кости, а желтизна его кожи уступала по оттенку желтушным белкам глаз. Каким-то образом Аврелия смогла не думать об этом, не обращать внимания на встревоженные взгляды Элиры. Отказываясь признавать, как тяжело болен Публий, было легче представлять его выздоровление.

– Я понимаю, как тебе тяжело, госпожа, но мне нужно поговорить с тобою.

Необычная резкость ее тона пронзила туман в сознании Аврелии.

– О чем?

– Когда я выходила сегодня утром, то получила новую весточку.

Ганнон.

– В пекарне?

– Да, как и раньше, от солдата. Я передала ему ваш ответ на первое письмо.

Дрожащими руками Аврелия взяла крошечный свиток пергамента. Казалось, прошла вечность после ее случайной встречи с Ганноном до получения первой записки. Хотя в ней и не предлагалось способа, как выбраться из дворца – карфагенянин сообщал, что замышляет это со своим другом, – эта весточка помогла ей держаться дальше. А теперь, через две недели после первого письма, пришло второе. «Может быть, Ганнон сможет найти другого врача для Публия?» – подумала Аврелия, но сразу отогнала такую мысль. Поддерживать дух троих человек за стенами дворца – вот единственная ее задача сейчас. И перед пленницей вновь открылась зияющая пропасть отчаяния. Не теряй надежды, сказала она себе. Письмо доказывает, что боги не совсем покинули тебя. Мы как-нибудь выберемся отсюда. Сломав каплю застывшего воска, она стала читать.

Аврелии: приветствие

Приношу извинения за задержку второго послания тебе, но у моего друга мало солдат, которым можно доверить поручение передать это Элире. Я молюсь, чтобы ты держалась изо всех сил.

Аврелия посмотрела на фигурку Публия. Ей пришлось переключить внимание на его дыхание, и боль пронзила ей сердце.

С сожалением сообщаю, что мы все еще ищем лучший способ, как спасти тебя, твоего сына и рабыню. Ясно, что силу применять нельзя, а множество стражи во дворце означает, что хитрость тоже не поможет. Нужно найти способ вам всем оказаться в городе. Мой друг говорит, что если такое станет возможным, ваш побег обеспечен.

Ее взгляд пробежал по оставшимся строчкам до подписи Ганнона. Все фразы вроде «оставайся сильной», «боги защитят тебя» и «скоро мы встретимся снова» ощущались, как последние удары по ее надежде. Публий тяжело болен, и они никогда не выберутся отсюда. Она останется в милости у Гиппократа, пока не надоест ему. А потом Агафокл – с ним ей уже пришлось наспех переспать – захочет свою долю ее тела. В отчаянии она позволила слезам покатиться из глаз.

– Что там говорится, госпожа? Плохие известия?

Аврелия вытерла глаза.

– Все по-прежнему. Но нет ничего страшнее. Ганнон не может найти способ вырвать нас отсюда. Пока. Однако нам не следует терять надежды.

– Легко ему говорить! – выплюнула Элира. – Твоему другу не приходится ложиться под Гиппократа каждую ночь!

– Он делает, что может.

Элирино раздражение улеглось, сменившись печалью.

– Я знаю, госпожа. Но так тяжело – просто ждать и ждать все время…

Вместо выздоровления, на которое надеялась Аврелия, состояние Публия резко ухудшилось. В последующие часы лихорадка все усиливалась, пока тело ребенка не стало обжигающе горячим. Последовали приступы – ребенок корчился в ужасающих судорогах, до смерти напугав обеих женщин. Еще хорошо, что врач предупредил их о возможности такого развития болезни, иначе мать решила бы, что в сына вселился демон. А так она попыталась снизить ему температуру. У нее не было льда, поэтому им приходилось снова и снова окунать Публия в прохладную воду. Когда приступы прекратились, Аврелия надеялась, что теперь станет лучше. Но вместо этого мальчик впал в полное забытье. Потом на коленке, которой он ударился о пол во время приступа, стал проступать синяк. Вскоре стало очевидно, что это подкожное кровоизлияние. Тут женщина отбросила всякую осторожность и обратилась к стражнику, стоявшему за дверью. Она была готова к тому, что ничего сделать нельзя, и ей принесло облегчение, что стражник согласился послать за врачом, узнав, что ребенок серьезно заболел. Аврелия не сомневалась, что причиной такой благосклонности послужила веселая натура Публия и его восхищение перед стражниками. Он очаровал многих из них. Не раз они тайком приносили ему что-нибудь поесть, а иногда передавали деревянные игрушки.

Хорошее настроение врача мгновенно улетучилось, как только он увидел Публия.

– Почему вы не позвали меня раньше? – спросил он и вздохнул. – Можете не отвечать. Расскажите, что он делал.

Попросив больше света, эскулап опустился на колени у постели и выслушал объяснения Аврелии. Он тщательно осмотрел мальчика, приложил ухо к его груди, прислушиваясь к дыханию, проверил пульс и цвет десен, потом приподнял ему веки, чтобы осмотреть слизистую оболочку. Этот процесс так разволновал Аврелию, что ей пришлось схватить Элиру за руку.

Наконец, осмотр закончился.

– Когда ребенок последний раз мочился?

Женщина, не понимая, уставилась на врача.

– Мочился? Не знаю… Давно. Часов шесть?.. Восемь?..

Снова вздохнув, врач еще раз пощупал малышу пульс. Когда он взглянул на Аврелию, его взгляд был печален.

– Извините. Больше я ничего сделать не могу.

У Аврелии было чувство, будто ее ударили в солнечное сплетение. У женщины захватило дыхание, и она упала на колени.

– Что вы хотите сказать? – услышала Аврелия слова Элиры.

– У мальчика классическая тяжелая малярия. Сильная лихорадка с последующими судорогами и нервными признаками. Подозреваю, что он впал в кому. Это пятно на коленке говорит, что его кровь не сворачивается. Из того, что вы сказали, я подозреваю, что его почки тоже не работают.

Аврелия лишилась речи. Она смотрела на Публия, на врача, снова на сына. Когда же опять взглянула на врача, его лицо совсем упало.

– Боюсь, он умирает. Сделать ничего нельзя.

– Умирает? – повторила Аврелия.

– Да. Я никогда не видел, чтобы после тяжелой стадии выздоравливал даже взрослый, не говоря о ребенке. Мне очень жаль.

– Как скоро?

Врач покачал головой.

Аврелия была ошеломлена горем. Она едва заметила его легкое прикосновение к плечу, когда он выходил.

Осев на постель, женщина обняла Публия. На память пришла непрошеная колыбельная, какую она напевала ему в младенчестве. И Аврелия стала тихо ее напевать. Снова и снова она повторяла ее, пока голос ее не замолк. Горе оглушило ее, и вскоре простыни пропитались слезами. Если не считать случайных глубоких вздохов, Публий не двигался. Аврелия была благодарна, что он больше не выглядит страдающим. Ей было легко обмануть себя фантазией, что он просто заснул после расстройства желудка и она утешает его. Женщина все еще была погружена в свою приятную сказку, когда ее одолел сон.

Как только мать проснулась, интуиция мгновенно подсказала ей, что Публий умер. С бесконечной нежностью она положила его головку на подушку. Глазки сына были полуоткрыты, но цвет изменился с прежнего зловеще-красного на серый, как у недавно умерших. Аврелия коснулась пальцем жилки на шее малыша. Досчитав до двадцати, она так и не ощутила пульса. Было уже поздно, но Аврелия приложила свой рот к его ротику, чтобы позволить душе сына перейти в нее.

– Прости меня, мой маленький, – прошептала она. – Боги спокойно пропустят тебя на другую сторону. Пусть они оставят свои наказания для меня.

– Он умер?

Аврелия взглянула на Элиру, по щекам которой текли слезы, и глухо подтвердила:

– Да.

– Пусть благословят его боги и позаботятся о нем… Он был чудесный малыш, – прошептала Элира, и ее голос сорвался.

– Нужно подготовить похороны. Они ведь не откажут? – Аврелия почувствовала, что вот-вот зальется слезами.

– Не знаю, госпожа. Если позволят, появится шанс сбежать.

Пленница не сразу осознала, о чем говорит Элира.

– Ты хочешь сказать, если позволят выйти из дворца?

– Да, госпожа. – У рабыни заблестели глаза. – Ты можешь написать ответ Ганнону? Солдат сказал, что сегодня снова будет в пекарне. Я могу уговорить стражника выпустить меня утром. Если Ганнон узнает о похоронах, он сможет что-нибудь предпринять.

– Но неизвестно, когда нам разрешат их устроить…

– Это понятно, госпожа, но хоть какие-то сведения будут полезнее твоему другу, чем отсутствие таковых, верно?

В тот момент женщине было не до побега и не до Ганнона. Ее мысли занимал Публий и то, как отчаянно ей будет его не хватать. Но пленница понимала, что это может оказаться их первой и последней возможностью выбраться отсюда. Что бы она ни чувствовала, несправедливо обрекать Элиру на пожизненную вынужденную проституцию. Аврелия глубоко вздохнула и заставила себя подумать о будущем.

– Ладно. Я напишу.

Глава XII

После обсуждения с Клитом Ганнон решил сам пойти утром в пекарню вместо солдата.

– Будет разумно, если туда станет ходить не один и тот же человек, – сказал он. – Люди могли запомнить твоего солдата со вчерашнего дня.

И вот теперь он стоял в нескольких шагах от пекарни с теплой буханкой в руке. «Боги, как приятно съесть ее свежей, прямо из печи, – подумал молодой человек. – Не многое на свете бывает вкуснее».

Но удовольствие не прогнало волнения. Несмотря на свою браваду перед Клитом, Ганнону было трудно вести себя как ни в чем не бывало и еще труднее постоянно посматривать по сторонам на улицу, следя, нет ли какой-либо опасности. К счастью, ничто не вызывало подозрений. Собравшиеся у дверей пекарни домохозяйки болтали между собой, и рабы, посланные хозяевами, пользуясь случаем, проскальзывали мимо без очереди. Появился хорошо одетый юноша с полным мешком буханок. Два бродячих пса принюхались в надежде, что кто-нибудь, поедая купленное, обронит корку. Прошло какое-то время, и утренняя спешка купить свежий хлеб прошла. Карфагенянин снова почувствовал себя неловко и обрадовался, что на небольшой площади напротив стояла выходящая на улицу таверна. Никто из посетителей не обратил на него внимания, когда он занял место на улице и заказал чашу вина. Закончился час – и вторая чаша, потом еще час – и третья чаша, а Элира все не появлялась. Ганнон начал беспокоиться. Может быть, что-то случилось? Может быть, Аврелия тоже заболела, и Элира ухаживает за нею? Чтобы отвлечься, юноша пошел в нужник при таверне облегчить мочевой пузырь. Нужник представлял собой загородку вдоль стены в проходе между домами. Как обычно, вся видимая поверхность стены была изрисована и исписана посетителями. Ганнон усмехнулся, читая обычные в таких местах надписи: «Я здесь хорошо посрал», «Эвмен любит Агапе», «У шлюх в этой таверне оспа». Вернувшись на свое место, он продолжил рассматривать входящих и выходящих из пекарни и вздрогнул, увидев выходящую с пухлым мешком Элиру. Она похудела с тех пор, как он ее видел; от крыльев ее носа к углам рта протянулись горестные морщинки. Допив остатки вина, Ганнон поспешил за нею и, когда между ними оставалось не более трех шагов, позвал:

– Элира…

Она обернулась и, чуть не выронив мешок, тихо воскликнула:

– Какая неожиданность!

– Не останавливайся. – Ганнон пошел рядом. – Как там Аврелия?

– Не очень хорошо, господин. Ее сын Публий… Он умер.

– Что? Как?

– Малярия. Умер сегодня ночью.

– Боги! Какой ужас…

Ганнона разрывали противоречивые чувства. У Аврелии страшное горе, но теперь нужно каким-то чудом выкрасть из дворца на одного человека меньше. Через один удар сердца пришло осознание, что и это может не получиться.

– Похороны разрешат?

– Мы не знаем. С помощью богов… – Элира состроила самую соблазнительную рожицу, – и с моей помощью, надеюсь, да.

Ганнон закипел гневом и постарался не думать, что приходится делать Элире и Аврелии с тех пор, как оказались во дворце.

– Если разрешат, тогда мы и нападем. Когда узнаете? – Он понял всю глупость своего вопроса, как только тот сорвался с губ. – Вы, конечно, не можете назвать точных сроков…

– Конечно.

– Не важно.

Клит уже говорил про шайку уличных оборванцев, которых можно привлечь для отвлечения внимания. Им можно заплатить и за то, чтобы следили за дворцовыми воротами.

– Когда станет известно время похорон, отправляйся в пекарню, чтобы дать знать мне или тому солдату. Если не получится, скажи Аврелии, что мы в любом случае придем за вами.

Элира испуганно посмотрела на него.

– Как вы нас освободите?

– Просто поверь мне на слово. Будьте готовы с того момента, как выйдете из дворцовых ворот. Все будет сделано по возможности быстро и бескровно, – пообещал Ганнон, радуясь, что Элира не слышит, как у него колотится сердце. – Передай Аврелии мои глубочайшие соболезнования. Скажи… – Он замолк. Что он мог сказать ей, когда у нее такое горе? – Скажи, что мне очень жаль.

– Хорошо, господин. Скоро ты сам сможешь с нею поговорить. – Она посмотрела на него с неуверенной улыбкой. – Мне теперь лучше поспешить. Нельзя надолго задерживаться, а то стража может что-то заподозрить.

– Будьте сильными.

Смотреть, как Элира уходит обратно в заточение, оказалось тяжелее, чем ожидал Ганнон. Он утешал себя тем, что через несколько дней она и Аврелия убегут. Хотя не имел представления, как они скроются, когда Гиппократ и его солдаты начнут розыски.

– Готовы? – Голос Клита приглушала повязка, закрывавшая нижнюю часть лица.

Он стоял с Ганноном и ватагой пацанов в переулке близ главных городских ворот. Они предположили, что Аврелия и Элира с телом Публия пройдут здесь. Большинство надгробий и самое обширное место захоронений находились по обе стороны от дороги, ведущей из города сюда.

– Конечно, готовы, – ответил вожак шайки, коротко подстриженный широколицый парнишка по прозвищу Медведь.

Его помощники, девять мальчишек от его возраста, то есть одиннадцати-двенадцати лет, до, как прикинул Ганнон, лет шести-семи, что-то забормотали или закивали в решительном согласии. На первый взгляд они казались невзрачными – кроме Медведя, тот был коренастый, как многие взрослые; остальные – тощие, в лохмотьях, сквозь которые просвечивали кости. Но внешность их была обманчива. Клит показал их Ганнону в деле, напустив, как стаю волков, на торговца сыром, закрывавшего свой ларек. Им потребовалось времени не больше, чем на двадцать ударов сердца, чтобы повалить его, избить до полубеспамятства и забрать его кошелек и все остатки товара до последней крошки.

– Повтори мне, что вы должны сделать, – велел Клит.

Медведь бросил на него свирепый взгляд; кто-нибудь из солдат Клита, осмелься он на такое, получил бы взбучку.

– Когда они приблизятся на достаточное расстояние, мы бросаемся к возу сена, стоящему во дворе напротив, и выкатываем его на улицу.

– Процессия должна находиться в тридцати шагах от переулка, – предупредил Ганнон.

– Знаю, знаю. Мы бросаемся к солдатам. Они будут охранять двух женщин. Отвлекаем, сбиваем с ног и все такое – но чтобы они остались живы.

Должно быть, существование этих детей жестоко, подумал Ганнон. По меньшей мере, половина из них носит с собой ножи, и ни одного не пугает мысль об убийстве.

– Главное – чтобы женщины убежали, – сказал Клит. – Вам нужно только задержать солдат как можно дольше – и не попасться самим. Если получится, вы свободны.

– Не стоит и напоминать, – ответил Медведь, крутя пальцами губу. – Это одно из наших правил. Мы все равно ни шиша не сможем поделать, если кого-то из наших схватят. Поэтому просто забываем о нем. Так, парни?

– Да.

– Верно.

– Лучше умереть, чем попасться.

– Хорошо, – сказал Клит, взглянув на Ганнона.

Они оба тоже страстно надеялись, что никто из мальчишек не попадется. Но, приходя на встречу с Медведем и его шайкой, надевали маски и неприметные хитоны на случай, если кого-то из ребят все-таки схватят. Под пыткой он может вспомнить какую-нибудь подробность, которая приведет к дверям Ганнона и Клита вооруженных солдат.

– А что такого особенного в этих женщинах? – спросил Медведь.

– Вам платят достаточно, чтобы вас это не интересовало. – Клит поднял увесистый кожаный кошелек.

Поскольку акцент Ганнона мог показаться странным, нанимал исполнителей и вел переговоры грек. Звон в кошельке привлек взгляды оборванцев, как раненая мышь – кошку.

– Как договорились: по золотому каждому, если все получится.

Медведь выпятил грудь.

– Половину хочу сейчас.

Остальные придвинулись поближе к нему, и Ганнон заметил, что некоторые положили руки на ножи. Маленькие ублюдки… Он напрягся, готовясь драться.

– Не валяйте со мною дурака, ребята. Даю вам три золотых сейчас – как жест доброй воли. Это больше, чем вы увидите за год своего воровства. Остальное, как я и сказал, получите, когда дело будет сделано. Если вас это не устраивает, то катитесь все в Гадес.

Медведь посмотрел на своих дружков.

– Если схватитесь за оружие, – угрожающе проговорил Клит, – мы выпустим половине из вас кишки, прежде чем успеете вдохнуть, а остальным – как только успеют.

Медведь, насупившись, посмотрел на Клита, потом на Ганнона. Оба ответили такими же горящими взглядами. Подумав, пацан рассмеялся.

– Я пошутил. Сделка хороша. Вы заплатите мне у храма Деметры в Ахрадине в начале третьей стражи.

– Ты разумнее, чем выглядишь, – проскрипел Клит. – А теперь, если хотите заработать золото, лучше поглядывайте за улицами вокруг, чтобы мы заблаговременно узнали, что они идут. Мы останемся здесь. Сообщайте нам.

С хмурым видом Медведь погнал свою шайку из переулка.

– Маленький засранец продаст душу, лишь бы получить барыш, – сказал Ганнон.

– Как и любой из городских низов, – ответил Клит, и юноша знал, что он прав.

– Гиппократ накажет свою стражу? – спросил он, выразив тревогу, о которой они уже дважды говорили раньше.

Сопровождающие Аврелию и Элиру, скорее всего, ни в чем не виновны перед этими женщинами.

– Их наверняка высекут, но, думаю, этим все и ограничится. В настоящий момент обученные солдаты – бесценный товар. Кроме того, золото, которое ты мне дал, с лихвой компенсирует их наказание. Прослежу, чтобы им тайно передали деньги от неизвестного доброжелателя.

Они приготовились ждать как можно дальше от обоих выходов из переулка. Ганнон смотрел в одну сторону, Клит – в другую. Заговорщики выбрали это место с большой осторожностью. Узкий проход был полон мусора и нечистот, и поэтому сюда редко кто-нибудь заходил, разве чтобы опорожнить ночной горшок, но их вполне могли обнаружить и здесь. Два человека с повязками на лицах неизбежно привлекут внимание. И все же приятели не снимали повязки из опасения, что мальчишки увидят их лица. Вдобавок Ганнон беспокоился, что Аврелию будет сопровождать слишком много солдат, или что они выйдут из других ворот, или не выйдут вообще. Ожидание действовало на нервы. Разговоры пришлось свести к минимуму, и поэтому не оставалось ничего, кроме как размышлять. Настроение Ганнона не улучшала вонь дерьма и мочи, и ощущение их под ногами на каждом шагу. Он сосредоточил мысли на снятой Клитом комнате над таверной на западном краю города. Известие о сбежавших женщинах не сразу достигнет того района. Если повезет, хозяин таверны ничего не заметит. Он был знакомый Клита, замешанный в кое-каких темных делишках. Клит собирался сказать, что Аврелия и Элира – флейтистки, прячущиеся для запретных встреч с ним самим и его другом (Ганноном). Через какое-то время карфагенянин прогнал из головы и эти мысли. Нынешняя часть их плана тоже была полна риска. А все должно пройти по плану, иначе – беда. «Боги, сражаться на войне легче», – угрюмо подумал юноша.

– Идут!

Перед ним стоял один из самых маленьких подручных Медведя – оборванец с выпученными глазами и копной курчавых черных волос.

– Ты уверен?

Малыш самоуверенно пожал плечами.

– Я увидел двух женщин; одна несла маленькое тело, завернутое в холст. С ними двое солдат. Это вам нужно?

С возбужденно застучавшим сердцем и печалью об Аврелии Ганнон взглянул на Клита.

– Должно быть, они.

– Всего два солдата! Как хорошо… Далеко? – спросил Клит, подойдя к Ганнону.

– В нескольких кварталах. Скоро появятся.

– Медведь и остальные на местах? – спросил Ганнон.

– Да. Мы хотим получить наше золото.

– Получите, если выполните свою работу.

– Не бойтесь. – Мальчишка ощерился, показав коричневые неровные зубы. – Я дам знать Медведю, когда они окажутся в тридцати шагах от входа во двор. – Вложив в рот большой и указательный пальцы, он издал тихий свист. – Я сделаю так, но гораздо громче. Сразу же выкатят воз, и мы с ребятами бросимся на солдат.

– Хорошо. Вечером увижусь с Медведем в Ахрадине, как договорились. Тогда он и получит деньги.

– Я передам ему, – сказал оборванец через плечо, рысцой пускаясь прочь.

Клит подтолкнул Ганнона.

– Нервничаешь?

– Дерьмо! Еще бы!.. А ты нет?

– Мои кишки горят, будто съел тарелку несвежих мидий. – Клит искоса взглянул на него. – Зато бодрит, клянусь бородой Зевса!

– Ага, я тоже чувствую подобное, – сказал Ганнон с натянутой улыбкой.

Лучше делать что-то по любви, а не ради мести, верности государству или какой-то другой из мириада причин, по которым сражаются люди. Если все пройдет хорошо, он воссоединится с Аврелией. Ганнон глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. В бою выживают бойцы с холодной головой, а те, кто чрезмерно возбужден, погибают.

– Я хватаю девушку-рабыню… Элиру, да? А ты бери Аврелию и мальчика.

– А если Медведю с дружками не удастся повалить солдат?

Клит наклонился, покопался в навозе и достал один, а потом и второй обломок кирпича.

– Воспользуемся этим. Ради всех богов, постарайся не убивать их.

Он двинулся к выходу из переулка и остановился шагах в десяти – на достаточном расстоянии, чтобы его случайно не увидел какой-нибудь прохожий, но все же близко, чтобы выбежать, если понадобится. С начала войны Ганнон бессчетное количество раз ждал в засаде. Время растягивалось, угол зрения сужался, как будто впереди был узкий туннель, во рту пересыхало, ладони потели, а в кишках чувствовалась слабость. И все же никогда он так не нервничал. Конечно, юноша знал причину – дело касалось Аврелии, – но не мог заставить свое сердце стучать медленнее. Он начал тревожиться. Если слишком переживать, можно все испортить. И этой мысли было достаточно, чтобы начать нервничать. Закусив изнутри щеку, Ганнон дал резкой боли отвлечь его от всего остального. Затем остановился и вроде как бездумно случайно поскреб грязную лодыжку.

– Они в пятидесяти шагах, – прошипел он и замолк.

Волнение Ганнона, наверное, было хорошо заметно, потому что Клит сжал ему локоть.

– Все будет хорошо.

Карфагенянин судорожно сглотнул.

– Да.

– Мы не знаем, как быстро они двигаются. Я сосчитаю до тридцати, и приготовимся.

Ганнон кивнул.

– Раз. Два. Три.

Клит продолжал считать, а Ганнон не отрывал глаз от части улицы, которую мог видеть в узком промежутке между домами. Мимо проковылял старик, опираясь на палку. В доме напротив женщина высунулась, чтобы выбить коврик на железных перилах балкона.

– Свежие горячие колбаски! Только что приготовлены! Кто хочет? – кричал лоточник.

– Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать.

В вышине неба презрительно кричали чайки, и им откликались другие. Мимо прошел тот курчавый мальчишка, не взглянув в переулок. Какой-то мужчина провез тележку со скобяным товаром, что-то бормоча себе под нос про ее вес. Две девушки остановились полюбоваться чем-то в примыкающей к переулку лавке, болтая о том, кто угадает, какой стражник стоит у ворот.

– Двадцать пять. Двадцать шесть. Двадцать семь. Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать, – проговорил Клит.

Оба молчали. Глядя на улицу, они сделали пару шагов. В ушах у Ганнона стоял шум, сердце отчаянно колотилось.

– Фьюуууу-фюить!

Свист оказался гораздо громче, чем карфагенянин мог ожидать от маленького оборванца.

Началось.

«Баал-Хаммон, позаботься о нас. Баал-Сафон, дай нам твою защиту и твою силу!» – молился Ганнон, когда они подошли к выходу из переулка.

Тра-та-та.

Слева донесся стук колес по булыжнику. Пока что Медведь исполнял свою роль, но глаза Ганнона выискивали не воз – они лихорадочно осматривали улицу справа. Юноша чувствовал, что Клит сзади делает то же самое, однако проклятый жрец с компанией загораживали обзор. В десяти шагах впереди стояли трое мальчишек, плохо притворяясь, что рассматривают товары, выставленные у входа в столярную мастерскую. Еще двое на другой стороне улицы играли в кости. Остальные, наверное, были с Медведем.

– Берегись! – послышался мужской крик.

Грохотание колес стало громче, последовали крики и шум, и Ганнон услышал, как воз ткнулся в стену дома на их стороне улицы. Медведь хохотал. «Получилось!»

Но Ганнону было совсем не весело. Если стража Аврелии увидела это, они могут повернуться и убежать.

К его несказанному облегчению, солдат протолкнулся мимо жреца. За ним с каменным лицом прошла Аврелия с маленьким полотняным свертком. Следом – Элира, а за нею – второй стражник, его Ганнон смутно припомнил.

Из-за спины донеслось злобное ругательство.

– Агафокл! Если он меня заметит, я пропал.

«Дерьмо!» – подумал Ганнон. Второй стражник был знакомым Клита, это его они встретили с группой рабынь. В их предприятии возник дополнительный риск.

По сигналу за спиной у них появился Медведь со своей ватагой. Они налетели на первого солдата, который презрительно рассмеялся:

– Не заставляйте меня надрать вам задницу!

Он не видел остальных ребят, которые неслись к нему с обеих сторон.

– Помните, что я вам говорил, – крикнул Медведь своим товарищам.

Бросившись на стражника, пока тот не успел опомниться, он схватил его под коленку и дернул. Солдат повалился навзничь, а четверо мальчишек вскочили на него, колотя руками и ногами.

Ганнон и Клит выскочили на улицу. Элира завизжала, но Аврелия как будто не замечала, что происходит. Агафокл отпихнул их локтем, и его рука потянулась к копису.

– Что происходит, забери вас Гадес? – заревел он. – Маленькие ублюдки!

Это противоречило тому, чему учили Ганнона, – не терять из виду врагов, с которыми столкнулся, – но он не отрывал глаз от Аврелии. Женщина по-прежнему словно не замечала происходящего. Так продолжалось, пока карфагенянин не подбежал к ней и она не увидела его. С печальной улыбкой возлюбленная подняла свой сверток.

– Это Публий. Ты бы полюбил его.

– Аврелия! Пошли… – Он схватил ее за локоть.

– Мне нужно передать его кому-то у ворот. Мне не позволили выходить из города. Посмотреть, как его сожгут.

Ганнон не учел, что горе могло так ошеломить ее.

– Мы совершим обряд после, – ласково проговорил он и потянул ее прочь. – Сейчас же надо идти. Скорее!

Она не двигалась, и юношу охватила паника. Первый солдат был у него за спиной. Судя по болезненным вскрикам и радостным воплям ребят, он получал хорошую трепку, но Агафокл, которого тоже повалили, как-то умудрился снова встать на ноги и увидел, что происходит. Только героическое усилие Медведя, который перерезал ножом его перевязь и отбросил меч в сторону, не дало воину вмешаться в драку с оружием. Но и без меча он двинулся в направлении Ганнона. Медведь с тремя товарищами окружили его, но Агафокл отмахнулся от них, как от надоедливых ос. В отчаянии Ганнон выхватил у Аврелии Публия. Она потрясенно вскрикнула, а он прошипел:

– За мной! – после чего повернулся и побежал к переулку, не отрывая глаз от Клита с Элирой в дюжине шагов впереди.

Ганнон уже почти добежал до переулка, когда заметил, что Аврелии за спиной нет. Развернувшись, он ошеломленно увидел, как она выхватила у одного из мальчишек нож и вонзила Агафоклу в пах под птериги. Тот завопил от боли, а она с криком: «Сын шлюхи!» ударила его ножом еще дважды.

– Что она делает? – закричал Клит.

– Не знаю, – ответил Ганнон.

Агафокл упал на колени, кровь хлестала из его ран. А женщина в совершенном спокойствии подошла к первому солдату, который все еще лежал на земле; ее клинок поднялся и опустился, поднялся и опустился, и крик несчастного перешел в бульканье и затих. Со звоном металла о камень она выронила нож и наконец взглянула в сторону на Ганнона. Карфагенянин снова вышел из переулка.

– Сюда! – позвал он.

Лицо Аврелии оставалось безмятежным, пока она шла – не бежала – к нему. Вокруг царила сумятица. Мальчишки скрылись с глаз, но лавочники стояли в дверях и, вытянув шеи, наблюдали за происходящим. Кто-то подошел к Агафоклу, чтобы помочь, но другой прохожий стоял в оцепенении, словно зачарованный внезапной вспышкой насилия.

– Скорее! – сказал Ганнон, натягивая повыше скрывающую лицо повязку.

Когда Аврелия подошла к нему, Клит бросил на нее раздраженный взгляд и вместе с Элирой направился по переулку.

– Пошли, скорее!

– Не смотри под ноги, – сказал Ганнон. – До другого конца недалеко.

– Я знала, что ты придешь, – выдохнула она.

– Как я мог не прийти, зная, что ты пленница? Извини, что получилось так долго. – Его взгляд упал на ношу в руках, на Публия. – Если бы я успел раньше!..

Клит бежал, петляя, от места засады. Он выбирал переулки между большими улицами. Теперь оба сняли повязки с лица и не привлекали внимания прохожих, но Ганнон на всякий случай завернул Публия в старый плащ Элиры. Извилистый маршрут объяснялся тем, что их провожатый потерял ориентацию, и так продолжалось до тех пор, пока они не вышли на главную артерию города, ведшую к Эпиполам, западной части Сиракуз, где Клит пришел в себя. И сразу напустился на Аврелию.

– Зачем ты убила тех двух людей? – спросил он по-латински. – Они стерегли тебя, а не вели на казнь.

– А тебе какое дело? – огрызнулась она с большей страстью, чем ожидал Ганнон.

– Они сиракузцы, как и я. Я даже был знаком со старшим. Не было нужды их убивать. Мальчишки и так их отвлекли.

– Агафокл не только выбрал меня в наложницы Гиппократу. Он заставил меня возлечь и с ним. И был со мною отнюдь не нежен. Элира тоже натерпелась от него и от второго солдата… Что теперь скажешь?

Глаза Аврелии пылали, а лицо исказилось гневом.

– Понятно, – удрученно проговорил Клит. – Очень жаль.

Но Ганнон был рад, что Агафокл мертв.

– Они теперь никому ничего не скажут, и это снижает шансы, что нас найдут.

– Пожалуй, и я не очень любил Агафокла, – пожав плечами, признался Клит. – В любом случае, теперь уже ничего не поделаешь. Будем надеяться, что у Гиппократа есть другие заботы, кроме мести за убийство своих слуг.

Разговор затих. Вскоре они добрались до снятой Клитом комнаты. Сиракузец пошел вперед и, никого не обнаружив, махнул им рукой. Они поднялись по шаткой лестнице, не показавшись на глаза хозяину.

– Чем меньше он будет знать, тем лучше, – сказал Клит Ганнону, вводя его в тесную темную каморку, где было лишь две койки, стол и стул. У крохотного окошка, выходившего на улицу внизу, стоял ночной горшок. – Не очень шикарно, но сгодится.

– Спасибо, – рискнула выговорить на плохом греческом Элира.

– Простите, что была резка с вами, – сказала Аврелия. – Я очень благодарна за помощь. Эта комната, может быть, и не очень просторна, но она наша, и мы на свободе. Вы не представляете, как сильно мы хотели сбежать оттуда.

Клит в ответ наклонил голову и сказал Ганнону:

– Оставляю вас здесь.

Приятель схватил его за плечо.

– Прими мою благодарность, брат, – и шепотом добавил: – Нам нужно похоронить, а лучше кремировать ребенка. Как думаешь, это возможно?

– В стенах города? У тебя когда-нибудь бывают задачи попроще? – Клит вздохнул. – Ладно, предоставь дело мне. Поговорим позже… или завтра.

Когда Клит ушел, Ганнон положил Публия на одну из коек.

– Мы устроим ему похороны, как только будет возможно.

На Аврелию снова снизошло спокойствие.

– Что теперь?

– Не знаю. Много зависит от того, как отнесется к этому Гиппократ.

Лучше всего остаться здесь, решил он. Да и куда можно податься? У него в Сицилии нет друзей, кроме Клита.

– Может, стоит покинуть Сиракузы? – спросила Аврелия. – Известно, что есть тайные тропы, ведущие из города.

Юноша закашлялся.

– Вероятно, дойдет и до этого, но пока нам лучше оставаться здесь.

– Потому что нас будут разыскивать?

– И поэтому тоже. А еще потому, что Ганнибал послал меня служить Эпикиду, – чувствуя неловкость, ответил Ганнон и с еще большей неохотой добавил: – и Гиппократу.

Женщина ничего не ответила, что усилило его неловкость, и карфагенянин подумал, что, может быть, она не хочет быть с ним. Может быть, она хочет только воссоединиться со своим мужем, чтобы вместе скорбеть об умершем ребенке. Ему следует уважать это желание.

– Через пару дней все успокоится. Я постараюсь найти лодку, которая отвезет вас к римским позициям. Там позаботятся, чтобы ты добралась до своего мужа, – уныло проговорил он.

– Луций, наверное, умер. Но даже если и нет, я не вижу смысла возвращаться к нему. – Она подошла к Ганнону и одну за другой положила руки юноши себе на плечи. – С тех пор как ты появился у нашего дома в Капуе, я хотела быть только с тобой.

Сердце Ганнона отчаянно застучало. Смутно сознавая, что Элира отошла к окну, чтобы не мешать влюбленным, он обнял Аврелию и глубоко вдохнул ее запах.

– О, боги на небесах! Вот о чем я всегда мечтал. Жаль, что все получилось таким образом. После всего случившегося…

Аврелия приложила палец к его губам, чтобы он ничего не говорил, и прошептала:

– Обними меня. Когда я здесь с тобой, то чувствую себя в безопасности.

Глава XIII

Известие о смерти двух стражников и побеге Аврелии и Элиры дошло до Гиппократа вскоре после того, как Ганнон вернулся в казарму. Говорили, что правитель в ярости, но, к облегчению Ганнона, его гнев не перешел в энергичные действия. Патрули в городе на какое-то время были удвоены, и множество городских беспризорников были схвачены и подвергнуты пыткам, но этим все и ограничилось. Со временем Ганнон заключил, что Медведь и его дружки остались на свободе, а если и были схвачены, то не могли сказать ничего такого, что поставило бы под удар его или Клита. Аврелия и Элира оставались в безопасности в своей комнате.

На третий день Клит рассудил, что не будет большой опасности, если Ганнон выведет возлюбленную за городские стены, чтобы кремировать Публия. Он заранее проверил список часовых, чтобы там не оказалось тех, кто задержал Ганнона по его прибытии. Если его с Аврелией остановят, можно сказать, что они муж и жена, с ними заболевший сын, а Элира – служанка. После побега Аврелия вновь обрела душевное равновесие, но, отправившись вместе с Ганноном и Элирой в скорбный путь, не выдержала.

– Если бы и Квинт был здесь, – шептала она.

Ганнон беспомощно посмотрел на нее.

– Он здесь, в Сицилии, – сказала она, разразившись потоком слез и прижимая к себе сверток с малышом.

Элира тоже заплакала. Ганнон инстинктивно подошел, чтобы обнять Аврелию, но из страха, что она может счесть его порыв неуместным, остановился. Впрочем, немного погодя он ее все-таки обнял. Она не остановила его, и так Ганнон пошел рядом, положив руку ей на талию. Чувствуя прилив печали, что не видел ребенка живым, он все время поддерживал ее. Казалось нелепо, что Квинт где-то здесь на острове, но, по крайней мере, они никогда не встретятся. Ганнон не хотел такой возможности, особенно учитывая свои чувства к Аврелии.

К счастью, они легко прошли через охраняемые ворота. Однако стражники несколько раз повторили зловещее предостережение: при малейшей опасности вход в Сиракузы закроется без предупреждения. Поэтому стоять за стенами было неспокойно. Карфагенянин все время ожидал, что сейчас появится вражеский дозор. Но, несмотря на осаду, все здесь осталось таким же, каким было до неудавшегося римского штурма – и жизнь, и смерть. С высоты своего вала вражеские часовые могли видеть всех, кто идет по дороге на север, но страх перед архимедовыми машинами не давал им ничего предпринять. Поэтому и похороны проводились таким же образом, как и до осады, среди бесчисленных вытянувшихся целой улицей надгробий.

Там были придорожные прилавки, где можно было купить религиозные безделушки, дрова для костра, жертвенных животных и даже что-нибудь поесть. Свои услуги предлагали жрецы, ораторы и профессиональные плакальщики. Музыканты играли погребальные мелодии на флейтах и лирах. Прорицатель в засаленной кожаной шапке обещал удачу в гадании по внутренностям любых животных. Шлюхи и прочие опустившиеся личности собирались вокруг ухоженных надгробий. Это во многом напоминало Карфаген, хотя не было разукрашенных масок, отправляющихся вместе с умершими в загробную жизнь. И опасения Ганнона постепенно рассеялись. Он, Аврелия и Элира были всего лишь тремя скорбящими в толпе. Никто не обращал на них внимания, и римляне тоже.

Несколько серебряных монет обеспечили сложенный костер; его поддерживал сын человека, продавшего дрова и угли. Вскоре жар от костра заставил их отступить. Ганнон и Элира встали чуть сзади Аврелии, которая так замкнулась в собственном мире, что не замечала спутников. Они оставались там некоторое время; воздух наполняли музыка, стоны плакальщиков и голоса бродячих торговцев.

– Жизнь бывает так жестока, – наконец выговорила Аврелия.

Ганнон придвинулся ближе и мрачно ответил.

– Да. У меня нет детей, но могу себе представить, что такое потерять ребенка.

Новые слезы покатились по ее щекам, и спустя некоторое время она сказал:

– Я говорила не только о моем бедном Публии. Два месяца назад у меня умерла мать. Сразу после этого Луций был страшно изувечен в Регии. Последнее, что я слышала о нем, – это что он несколько дней не приходил в сознание. Потерять одного любимого человека достаточно тяжело, но двоих – в том числе мужа? А Квинт, вероятно, всего в нескольких милях отсюда…

Ганнону было неловко говорить о Квинте. Он снова положил руку ей на талию.

– Я не знал, что твоя мать умерла. Мне очень жаль.

– У нее в животе росла опухоль. И мама угасла за несколько недель.

– Атия была добрая женщина. Наверное, твой отец до сих пор скорбит.

Горький смех.

– Как же! Откуда ему знать? Он тоже умер. Погиб при Каннах.

– Проклятье!.. Извини, Аврелия. Мой отец тоже погиб в тот день.

Она сжала ему руку.

– А твои братья?

– Хвала богам, уцелели. Отправляясь в Сицилию, я оставил их в добром здравии.

– Хорошо, что у тебя есть близкие родственники. – Ее голос стал задумчивым. – Ты когда-нибудь думаешь о Квинте? Он где-то на острове, ты знаешь. Может быть, совсем рядом…

– Я задумывался, не может ли он быть здесь, – сказал Ганнон, понимая, что его отношения с Аврелией теперь не позволяют рассматривать Квинта как врага. Неужели он когда-то считал его врагом? – Да сохранят его боги.

…Потребовалось несколько часов, чтобы сжечь тело Публия, и еще столько же, чтобы угли достаточно остыли. К тому времени Ганнону уже страстно хотелось укрыться за стенами. После столь долгого пребывания на войне казалось глупым оставаться на такой открытой позиции. То, что римляне никогда не нападали на эту дорогу, вовсе не означало, что не попытаются теперь. И все же солнце почти село, когда они направились обратно в Сиракузы. Аврелия прижимала к груди урну с прахом своего ребенка. Дорога уже опустела, и они оказались среди последних, кто вошел в город, прежде чем ворота закрылись на ночь.

Постепенно повышенная осторожность из-за убитых Аврелией солдат угасла. Жизнь превратилась в рутину. Аврелия с Элирой стали выходить из дому. Они никогда не отходили далеко, но, как говорили Ганнону, это было лучше, чем сидеть взаперти день и ночь. Юноша навещал любимую каждый день, порою даже по два раза. Иногда с ним приходил Клит. Урна и самодельная рака в углу напоминали о том, что ушло, но Аврелия пребывала если не в веселом, то хотя бы в ровном настроении и грустила чуть меньше, чем раньше. Подумав, что женщинам нужно как-то отвлечься от своего заключения, Ганнон купил им котенка – мяукающий комочек рыжеватой пятнистой шерсти. К его облегчению, они сразу в него влюбились. Аврелия назвала его Ганнибал за привычку нападать на их ноги из-за ножки койки.

Ганнону это показалось смешным, и даже Клит не выражал особого недовольства появлением зверька. Вскоре все они стали подолгу играть с Ганнибалом, давая ему гоняться за волочащимся клочком шерсти или катать его по полу. Ганнон мало кому признался бы в этом, но забота о крошечном существе стала приятным отвлечением от военной рутины.

Впрочем, он отдавал себе отчет в том, что это не продлится долго. С тех пор как юноша поступил в войско Ганнибала, он научился ничего не принимать как должное. Жизнь была неопределенной, а уж война… Безжалостная, непредсказуемая и гораздо более свирепая. Однако жизнь в Сиракузах и освобождение Аврелии убаюкали Ганнона, дали ему иллюзию безопасности. Да, город находился в осаде, но об этом можно было забыть. Кроме присутствия солдат на улицах и недостатка кое-каких продуктов, жизнь протекала, как обычно. Когда через три недели пришло известие, что на южном побережье острова высадился Гимилькон, карфагенский полководец, с тридцатью тысячами солдат, Ганнону пришлось осознать реальность. Через день его вызвали во дворец. И несмотря на то, что юноше предстояло воевать, дух его воспрял. Если когда-нибудь и выпадет шанс разузнать что-то полезное для Ганнибала, то только сейчас.

Запланированный Гиппократом и Эпикидом ответ на карфагенскую высадку все переменил. Ганнон не мог отрицать, что действительно имело смысл отправить часть их сил Гимилькону. Прорвать осаду было бы легче, если дружественные войска нанесут массированный удар по римлянам с тыла, в то время как гарнизон сделает вылазку, чтобы ударить с фронта. И все же приказ Гиппократа отправиться вместе с ним означал, что Ганнону придется покинуть Аврелию. В отношении поставленной Ганнибалом задачи это было хорошее известие, – но и Клиту тоже приказали выступать.

Озабоченный после возвращения из дворца, Ганнон пришел поговорить с Клитом. Тот, насупив брови, посмотрел на него.

– Оставь ее здесь.

– После всего, через что она прошла?

– Она, как и Элира, стойкая женщина. Они поддержат друг друга. Гиппократа можно не опасаться, так как именно он возглавляет экспедицию. Даже если Эпикид узнает о ее существовании, сомневаюсь, что ему есть до нее дело. Какие еще опасности могут быть, кроме обычных, свойственных жизни в городе? Мы заплатим хозяину комнаты, чтобы кто-нибудь за ними присматривал. Этого больше, чем достаточно, друг мой. Она едва успеет заметить твое отсутствие, как ты уже снова будешь с нею, вместе с Гиппократом скинув легионы Марцелла в море.

– А если взять ее с собой?

Клит насмешливо посмотрел на него.

– Войско сопровождают только поварихи и шлюхи. Обычно они совмещают обе эти профессии. А другим женщинам не место среди солдат.

– Знаю, но…

– Это будет не легкая прогулка в поисках врага, – предупредил Клит. – У проклятых римлян могут быть войска повсюду в прибрежной зоне. Мы будем идти быстро, и всякий, кто не выдержит, останется сзади. Представь, что может случиться с Аврелией, если она отстанет.

Ганнон слишком хорошо знал, какая начнется резня, когда «вражеские» солдаты наткнутся на тех, кто отстал. Положение Аврелии как благородной римлянки будет для них ничто.

– Да, ты прав, – со вздохом сказал он.

– Не бойся, в городе она будет в безопасности. В большей, нежели с нами.

Ганнон неохотно кивнул.

Но он не рассчитывал на столь бурную реакцию Аврелии, когда рассказал ей о своей отлучке.

– Я не останусь. И Элира тоже. – Она выслушала объяснения Ганнона, как опасно быть в войске в походе, но ответила: – Мне все равно. Риск оправдан.

– Ты не представляешь всего риска, – раздосадованно сказал Ганнон.

– Я не собираюсь сидеть в этой комнате, пока ты будешь в походе и неизвестно, когда вернешься, если вернешься вообще.

Он вспыхнул.

– Я запрещаю тебе!

Женщина отшатнулась.

– Извини, Аврелия. Я бы не хотел ничего другого, как взять тебя с собой, но это слишком опасно. Если б не было выбора, мы бы обдумали и такой вариант, но выбор есть – ты можешь остаться здесь с Элирой в относительной безопасности. А через несколько месяцев я вернусь.

У Аврелии задрожал подбородок, но она не стала дальше спорить.

– Ладно. Ты должен поклясться, что вернешься. Если не вернешься, я не знаю, что мне делать.

– Клянусь, – сказал Ганнон в надежде, что боги слушают их и пребывают в добром настроении.

Аврелия как будто удовлетворилась этим. Поправив прическу, она поманила его подойти поближе.

– Раз тебя не будет какое-то время, нам надо познакомиться поближе…

Когда они покинули Сиракузы, уже настало лето с голубым небом, ярким солнцем и палящей жарой. Был пятый день их похода по холмистой местности на юго-запад от Сиракуз, в прекрасную плодородную область крестьянских хозяйств и виноградников. Однако у Ганнона не было времени любоваться пейзажем. Его часть располагалась в середине колонны из восьми тысяч солдат, и огромные тучи пыли от идущих впереди мешали видеть окружающее. Юноша вытер пот, стекавший из-под войлочного подшлемника, и его пальцы тут же побурели от влажной пыли. «Как в аду», – подумал он. В горле пересохло от жажды, губы потрескались, и казалось, что он спекается заживо в своем бронзовом нагруднике. Ему отчаянно хотелось оказаться на ложе с Аврелией. Но она осталась в Сиракузах, а он был здесь…

Пока от войска Гимилькона не было известий, и это означало, что их марш продолжится. Лучше не думать о том, что, когда они соединятся с Гимильконом, придется пройти весь путь в обратном направлении. Но, по крайней мере, там будут карфагенские командиры, и среди них могут оказаться знакомые. Увидеть своих было бы весьма приятно. Ганнон надеялся, что Ганнибал останется доволен посланием, какое он отправил ему с карфагенской триремой, отбывшей на юг Италии. В послании сообщалось об отряде и их миссии соединиться с Гимильконом. Юноша также надеялся, что Гимилькон и Гиппократ поладят друг с другом, иначе его деятельность сильно затруднилась бы. Мало что так влияет на поражение, как разлад между командирами. К счастью, их конница не видела войск противника после ночного отбытия из Эвриала, самой западной части сиракузских укреплений. Местные конники никогда не были в столь долгом походе, и это тревожило Ганнона. Насколько далеко они оторвались от колонны? Однако его тревоги насчет того, что они окажутся жертвой римской засады, постепенно улеглись. Каждый день было одно и то же. Утро встречало их приятной прохладой, и они успевали свернуть лагерь. Если рядом был ручей или речка, солдаты выпивали воды, сколько могли, прежде чем отправиться дальше. Первая пара часов марша была сносна, но потом наступала самая знойная часть дня – почти невыносимая пытка. Огненный шар солнца вытягивал из людей силы, обжигал кожу, заставлял потеть.

В середине дня устраивался короткий привал, чтобы немного поесть и сделать пару глотков теплой, как кровь, воды. Это придавало немного сил, а потом – опять изнурительный марш, пока они не добирались до места, где следовало построить лагерь. «Построить?» – презрительно думал Ганнон. Их сумбурный лагерь не строили, а собирали наполовину, как игрушечный деревянный домик, который выбросил, недоделав, какой-нибудь ребенок. Юноша так пока ни разу и не увидел законченного защитного рва, ни разу не наблюдал хоть какой-нибудь порядок в рядах палаток. Все делалось наспех, кое-как. Но наибольшую тревогу вызывало то, что по вечерам Гиппократ выставлял слишком мало часовых. Ганнон пару раз указывал ему на это, и его поддерживал Клит. На второй раз стратег велел им заткнуться, пригрозив, что иначе заставит их заткнуться навсегда. Вот так. «Мои молитвы исполнятся, когда мы соединимся с Гимильконом, – решил Ганнон, – а пока, Баал-Сафон, держи римлян подальше. Пусть мы услышим о них только после соединения с Гимильконом».

– Откуда берутся эти проклятые мухи? – ворчал Амфий, самый безобразный солдат в подразделении Ганнона, отмахиваясь от облачка маленьких черных точек над головой. – Как они меня любят!

– Они чувствуют, что ты мешок дерьма, – подколол Деон, его лучший друг и известный в подразделении шутник.

Все, кто услышал, расхохотались.

– Им бы надо собраться вокруг тебя, потому что ты жопа, – откликнулся Амфий. – Большая, жирная и волосатая.

Снова насмешливые возгласы.

– Я тоже тебя люблю, Амфий, – ухмыльнулся Деон.

Ганнон не вмешивался. Солдаты проходили сорок стадий в час, и грубые перепалки вроде этой были в порядке вещей. В некотором роде он даже полюбил их – острые шутки помогали поддерживать боевой дух в течение долгого времени в пыли и зное.

На некоторое время все замолчали, и Ганнона снова стала раздражать жара. Его тончайшая шерстяная туника по-прежнему ощущалась толстой и тяжелой, как та, какую он носил в разгар зимы. Юноша был благодарен Амфию, когда тот спросил:

– Деон, помнишь крестьянскую дочь, которую трахал на днях?

– Как я могу забыть такое?

Последовал шквал шуточек. Деон подзадорил слушателей, подняв вверх копье, чтобы все видели, и крикнув:

– Думаете, оно твердое? Мой стояк гораздо тверже!

Раздались одобрительные возгласы и свист. Ганнон сделал вид, что ничего не слышал. Деон заслужил восхищение всех солдат тем, что сумел во время заготовки провианта уговорить местную девушку улечься с ним на отцовском сеновале. По крайней мере, клялся, что так было. А младший командир, по словам Деона, не заметил, что тот еще и прихватил двух жирных кур для общего котла.

– Как ее звали? – крикнул Амфий.

– Афродита! – ответил чей-то голос. – Настоящая богиня, да…

Их товарищам это понравилось, последовали новые насмешки и комментарии, и Деон подождал, пока шум немного уляжется.

– Хотите услышать, братцы, как ее звали? И подробности того, чем мы занимались?

– Хотим! Расскажи! – раздался хор голосов.

Как и остальные, Ганнон уже слышал его историю раньше. По большей части, если не вся целиком, она была выдуманной. По словам солдата, который оказался рядом с сеновалом, Деон выскочил оттуда со страшной скоростью, а за ним гналась толстая беззубая крестьянская девка с топором. Не важно. Главное, что выдумка помогала отвлечься от изнурительного марша. К сожалению, рассказ Деона снова вернул мысли Ганнона к Аврелии и тому, что бы он хотел сделать с нею. Улыбнувшись про себя, карфагенянин поискал глазами своего заместителя, коренастого опытного солдата по имени Бакхий, и велел ему принять командование, после чего отправился искать Клита. Ему было нужно узнать, сколько еще идти, прежде чем можно будет разбить лагерь.

Глава XIV

Ганнон проснулся, когда солнечные лучи, проникнув через узкую щелку в стене палатки, упали ему на лицо. Ему снился эротический сон про Аврелию. Он повернулся на другой бок и попытался снова уснуть, но не смог. Вокруг начался утренний шум. Солдаты пускали ветры, кашляли, о чем-то переговаривались. Кто-то объявил, что если не помочится сейчас же, его мочевой пузырь лопнет. Товарищи недвусмысленно намекнули, что с ним случится, если он помочится в палатке.

Поскольку сон прошел, Ганнон нахмурился и решил встать. Дурное настроение прошло, как только он оделся. Выдумывая подробности, каких не было в сновидении, будет легче переносить тягостный марш. И не понадобится снова выслушивать неправдоподобные заявления Деона о том, что тот делал с крестьянской девушкой.

Над западным краем долины кружили два стервятника. Для них было еще рановато. По-видимому, они нашли труп, решил Ганнон. Велев Амфию приготовить завтрак и снять палатку, он поспешил к речке, чтобы наскоро окунуться. Удовольствие от купания в холодной воде было слишком велико, чтобы пропустить такое. Когда Ганнон вскоре вернулся, то, к своему удовольствию, увидел, что солдаты снимают палатки. Рядом выстроились мулы с веревками на голове, готовые к навьючиванию. Кое-что все-таки удалось вдолбить солдатам в голову, подумал командир, принимая от Деона черствый хлеб и чашку подогретой каши. Этого нельзя было сказать о соседних подразделениях. Большинство солдат, которых он мог видеть, все еще стояли вокруг костров и ели. Они даже еще не облачились в доспехи, не говоря уже о снятии палаток. Не было смысла сердиться, но Ганнона все равно это сердило.

– Каждое утро одно и то же, а? – Подошедший Клит заметил, куда смотрит карфагенянин.

– Читаешь мои мысли… Впрочем, бьюсь об заклад, твои бойцы уже готовы.

Клит ответил шутливым поклоном.

– У нас, сиракузцев, свои обычаи.

– Я не хотел тебя обидеть, – поспешил сказать Ганнон.

– Никаких обид. Разделяю твое раздражение дисциплиной в войсках, друг мой.

– Меня тревожит, что может случиться, когда мы сойдемся в поле с римлянами. Защищать город – одно, но столкнуться лицом к лицу с легионерами – совсем другое. Насколько я слышал, у Марцелла много ветеранов, уцелевших после Канн. Они не будут стесняться, когда дело дойдет до резни.

– Знаю, – нахмурившись, сказал Клит. – Вот почему я рад, что мы соединимся с Гимильконом. Ты хорошо его знаешь?

– Я слышал, что он популярен, но у него нет большого боевого опыта. К сожалению, большинство опытных командиров остались с Ганнибалом в Италии.

– И все же у него тридцать тысяч солдат и несколько слонов… Лучше, чем ничего.

– Да уж… Если повезет, он внемлет моим советам. – До того Ганнон не задумывался о собственном боевом опыте, но теперь понял, что значительно искушеннее Гимилькона. – Письмо и кольцо Ганнибала должны убедить его, что мои слова имеют вес.

– Если только он не высокомерный говнюк, как Гиппократ, – фыркнул Клит.

Ганнон усмехнулся.

– Осторожнее. Кто-то может услышать.

– Мне уже становится наплевать. Я бы с завязанными глазами мог вести войско лучше.

– Знаю, мог бы, но следует соблюдать осторожность.

– Мудрые слова, – согласился Клит. – Я зашью себе рот – на время. Впрочем, скажу тебе кое-что. Когда я услышал, через что прошла Аврелия, у меня открылись глаза, и я понял, какой Гиппократ на самом деле сукин сын. Эпикид-то ничего… они как будто родились у разных матерей. По-моему, чем скорее Гиппократ погибнет в бою, тем будет лучше.

– Если это не будет означать нашего поражения, то я с тобой согласен.

– Выпьем за это позже. А сейчас я должен вернуться к своим солдатам. Не сомневаюсь, увидимся на марше.

– Да.

Карфагенянин посмотрел наверх, на сияющее голубое небо. К паре стервятников присоединились еще два. Его кольнула тревога.

– Как далеко до западного края долины?

– Не знаю. Стадий пять… может быть, чуть больше. А что?

– Посмотри.

Клит взглянул, куда показывал Ганнон.

– Четыре стервятника. Ну и что?

– Совсем недавно их было всего два.

– Они всегда собираются там, где можно поживиться мясом. Наверное, дохлый олень или что-то вроде того.

– Как далеко выслали дозоры?

– Думаю, к выходу из долины. Никакой тревоги не было слышно. – Клит нахмурился. – Ты думаешь, что…

– Ведь ничего не стоит послать нескольких солдат проверить, верно?

– Да. Моих или твоих?

– Мои под рукой. Деон! Амфий! Наберите с полдюжины своих приятелей.

Вскоре его солдаты поспешили на запад, перебравшись через вал в пояс вышиной и неглубокий ров за ним. Ганнон посмотрел на недостроенные укрепления, потом на толпы полуодетых солдат и сваленные кое-как палатки по всему лагерю, и у него возникло неприятное чувство.

– Будь готов, – сказал он Клиту.

– Думаешь, они что-то обнаружат?

– Не уверен, но мне неспокойно.

Приятель кивнул.

– Хорошо. Если это будет ложная тревога, мы хотя бы покажем остальным, как должны вести себя настоящие солдаты.

Он ушел, а Ганнон начал выкрикивать команды.

– Снять палатки! Но до того я хочу, чтобы вы вооружились и приготовились, как для боя.

Он увидел, как солдаты других подразделений смотрят, разинув рот. «Боги, нужно предупредить их командиров».

– Ты что-то знаешь, что нам неизвестно? – послышался голос из-за одной из палаток.

– Нет. Я просто хочу, чтобы вы показали всему этому жалкому сброду, что, как солдаты, вы лучше, чем они когда-либо будут.

Это вызвало воодушевление, и его солдаты двинулись туда, где было сложено их оружие. Ганнон сходил за шлемом. Из-за рва раздался чей-то голос – Деона? – крикнувший что-то по-гречески. Ганнон не разобрал слов, но встревоженный тон привлек его внимание, как в общественной бане глаз привлекает кусок дерьма. Через мгновение к нему присоединилось еще несколько голосов. Ганнон увидел, что солдаты вокруг него получили предупреждение, и бегом пустился к краю их позиции, откуда было видно, что происходит.

– К оружию! Построиться перед палатками! ШЕВЕЛИТЕСЬ!

Его солдаты быстро отреагировали, но другие, из соседних подразделений, только смотрели на них. Крики с дальней стороны палаток стали громче. Несколько человек уже рванулись по направлению к Ганнону. Все они казались испуганными.

– Приближается враг! – крикнул один.

– Римляне! Тысячи! – вопил другой.

Ганнон похолодел. Они видели что-то или просто паникуют?

– ПОСТРОИТЬСЯ! – проревел он через плечо.

Несмотря на все свои усилия, юноша проталкивался через плотную толпу гораздо медленнее, чем хотелось бы. Его глаза смотрели за ров и небольшой пригорок на западе. Деон, Амфий и остальные со всех ног бежали к нему с перекошенными от страха лицами. У Ганнона пересохло во рту от того, что он увидел у солдат за спиной. Шагах в пятистах за ними всю долину заполняла пехота, скорым шагом продвигающаяся вперед. Они были слишком далеко, чтобы понять, кто там идет. Но это были, конечно, не дружественные войска.

Ганнон сразу сделал несколько заключений. Конница Гиппократа не провела разведку должным образом. Стервятники кружились над телами дозорных, которых было явно недостаточно для разведывательного рейда. Обороняться в недостроенном лагере не получится. Хотя его солдаты и готовы к бою, большинство сиракузцев – нет. Учитывая тысячи приближающихся римлян, битва будет определенно проиграна. Ганнон судорожно размышлял, остро ощущая каждое проходящее мгновение. Ситуация стремительно ухудшалась. Солдаты начали толкаться, пытаясь отодвинуться подальше от врага. Щиты и даже мечи лежали на земле – еще одно подтверждение растерянности. В такой ситуации паника распространяется, как пожар в лесу в разгаре лета.

Деон, Амфий и остальные перескочили ров и вал. К облегчению Ганнона, они не выглядели такими испуганными, как он ожидал.

– Что делать, командир? – тяжело дыша, спросил Деон.

Это заставило его взять себя в руки. Люди доверили ему свои жизни. Еще было время возглавить их и посмотреть, нельзя ли избежать разгрома. Клит и другие будут делать то же самое, тут уж Ганнон не сомневался. Если они смогут задержать римлян хотя бы ненадолго, у основной части войска будет время перейти реку. Он отбросил нерешительность, пускай предстоящая битва была самой рискованной из всех на его памяти.

– Назад, к остальным!

Толкущимся за спиной солдатам он крикнул:

– Все, кто хочет сражаться, – за мной!

Вызывало уныние, что таких оказалось немного, но хорошо, что хоть кто-то остался. Маленьким, но дисциплинированным отрядом они прошли через толпу и вскоре добрались до своих палаток. Сердце Ганнона снова упало. В ожидании стояло меньше половины его подразделения. Не было нужды спрашивать, куда делись остальные. «Засранцы», – подумал он. Те, кто стоял перед ним, тоже выглядели невесело, и многие поглядывали в сторону отступающей толпы. Придется удержать бойцов, чтобы тоже не убежали.

– Слушайте меня, сиракузские храбрецы!

Их глаза снова направились на него.

– Я знаю, многие из вас хотят убежать сейчас же. Но если вы побежите, вас, скорее всего, убьют.

Им не понравились его слова, но Ганнон продолжал:

– Кто-нибудь из вас видел, что умеют делать римские легионеры с бегущим врагом? Я видел. Эти ублюдки дисциплинированы. Когда битва выиграна, они ведут себя не так, как вы или я, – не разбредаются в поисках вина, денег или женщин.

Послышалось несколько смешков, и это воодушевило его.

– Римляне остаются сосредоточены, как ястреб на голубе, и не останавливаются, пока не убьют последнего говнюка, которого смогут найти.

– Значит, ты предлагаешь вместо этого стоять и умереть на месте? – крикнул Амфий.

Поднялся унылый ропот.

– Я говорю, что мы должны стоять и сражаться, хотя бы какое-то время. Таким образом большинство наших товарищей убегут. А когда они переберутся за реку, то смогут направиться в горы. Римлянам будет трудно найти их там. Надеюсь.

На какое-то время воцарилось молчание, и Ганнон подумал, что все пропало.

Вперед вышел Амфий.

– Давай, командир.

Рядом с ним встал Деон.

– Я с тобою, командир.

Ганнон чуть не расцеловал их. Пристыженные своими товарищами, остальные тоже кивком или шепотом выразили готовность сражаться.

– Действовать нужно быстро, – сказал юноша. – Ко рву! Там мы сможем выстроиться и, по крайней мере, послужить препятствием и замедлить продвижение римлян. У всех есть щиты?

– Да, – закричали бойцы.

– За мной!

Не обращая внимание на внезапную слабость, Ганнон побежал в сторону противника.

В двадцати шагах ото рва раздался звук римского свистка. За ним – другой, а потом юноша уже не мог сосчитать. Би-и-и-и-и-и-ип! Би-и-и-и-и-и-ип! Би-и-и-и-и-и-ип! Би-и-и-и-и-и-ип! Раздались команды на латыни, и легионеры издали громовой рев. В животе у Ганнона все перевернулось. Он привык стоять в середине боевой линии, встречая натиск римлян, но делать это в разношерстной группе людей, чье мужество находилось под сомнением, и перед численно превосходящим их противником, было явным безумием. У рва он стал выкрикивать команды. Его люди растянулись в один ряд. Ганнон посмотрел по сторонам, ощущая бессильную злобу солдат. Другие командиры тоже подогнали своих людей ко рву, но бойцов было мало, слишком мало. В их линии были разрывы.

– Сдвинуться вправо! – проревел Ганнон. – Шевелитесь! Сомкнуться с соседней частью!

К счастью, солдаты поняли его намерение и стали сдвигаться. К тому времени, когда римляне приблизились на расстояние в две сотни шагов, человек сто сиракузцев выстроили цепь. Ганнон не видел Клита, но лагерь был довольно велик, и его друг со своими людьми стояли где-то в другом месте. Карфагенянин быстро переговорил с остальными командирами, и они согласились держаться как можно дольше, после чего по возможности организованно отступить. Что получится, никто не знал, но лучше было иметь хоть какой-то план, чем никакого. Ганнон занял место в середине строя своих солдат. Это была самая выгодная точка, здесь он находился к ним ближе, чем на любой другой позиции. Юноша смотрел на строй римлян, который неуклонно приближался. Их строй был намного шире сиракузского, и это означало, что их могут охватить с двух сторон. Проклятье, что нам делать?

– Поднять щиты, ребята! – скомандовал Ганнон. – Сначала будут дротики – два залпа, – а потом они подойдут вплотную. Стойте плотно, щитом к щиту. Отталкивайте щитом и колите мечом, так же, как и они.

– Мы пропали, – сказал чей-то голос. – Мы погибнем, все до одного.

Страх всколыхнул солдат. Ганнон сам его чувствовал.

– СТОЯТЬ! – проревел он. – Помните о своих товарищах. СТОЯТЬ!

К их чести, бойцы Ганнона остались стоять. Легионеры сбавили шаг и с пятидесяти шагов метнули первую волну дротиков. Сиракузцы стояли, когда она обрушилась на них, повредив щиты и ранив некоторых. Они стояли, когда на них обрушился второй град зазубренного металла, снова повредив щиты и нанеся новые потери. Они продолжали стоять, когда в тридцати шагах римский командир скомандовал обнажить мечи и рубить. Они дрогнули, когда легионеры издали воинственный рев. Они не выдержали, когда стена вражеских скутумов под сотнями оперенных гребней на шлемах приблизилась, и земля затряслась от топота тысяч подбитых гвоздями сандалий. Охваченные ужасом, они сломали строй. Насколько Ганнон мог видеть, то же случилось и с остальными сиракузцами.

И было трудно упрекнуть их. Ганнон сталкивался со смертью много раз, но редко видел ее кривые зубы и редко чувствовал запах зловонного дыхания так близко. Пора было всем им бежать. Не будет сдерживания римлян – не будет передышки для тех, кто уже убежал. Не было возможности удержать солдат вместе. Выживут только те, кто обладает достаточной силой и решительностью, и кому улыбнутся боги. Отчаяние охватило Ганнона, когда он задумался, окажется ли в их числе.

– ОТСТУПАЕМ! – крикнул юноша и добавил: – Деон, Амфий и остальные, держитесь поближе, если можете.

Повернувшись, он бросился туда, откуда они пришли. К счастью, один из проходов в лагерь был прямо за ним, так как напор бегущих был свирепым. Ганнона как будто толкнули в реку в зимнее наводнение, когда вырванные деревья, кусты и другие обломки, переворачивая, несет водой. Он не мог ничего поделать, кроме как отдаться этому потоку. Вскоре у него вырвало из руки щит, и хорошо, что ему удалось удержать меч. Его ноги скользили, пытаясь не потерять контакта с землей, и он был в панике: если потеряет равновесие, то все кончено. Когда рядом возник Деон, командир обрадовался ему, как подарку богов. Вдвоем они сцепили локти, что позволило оставаться вместе, пока толпа несла их к дальнему краю лагеря. Никого из остальных своих солдат он не видел. Ганнон не знал, какое расстояние они преодолели, когда сзади раздался первый крик. Было невозможно увидеть, как близко римляне, но, кажется, они подступили вплотную. «Теперь сиракузцы будут, как куры в курятнике, когда туда забралась лиса», – мрачно подумал он. Убегающие издали вопль животного страха, как будто они тоже это представили. Все стали толкаться еще яростнее. Справа Ганнон увидел, как один солдат споткнулся и упал на колени. Не было возможности помочь ему – напор бегущих сиракузцев сзади был неодолим. Никто за спиной упавшего даже не замедлил движения. Слышался отчаянный крик, когда они сшибли его, потом крик затих: его затоптали насмерть. Через какое-то время Ганнон сильно ободрал голени о чей-то выброшенный щит, и если бы не поддержка Деона, тоже упал бы.

– Так нам не спастись, – крикнул ему в ухо Деон.

Инстинкт кричал Ганнону то же самое. Он взглянул вправо и влево. Палатки слева были гораздо ближе.

– Мы вырвемся из потока и нырнем в палатки. Пройдем через них.

– Да, командир.

– По моему счету. Раз, два, три.

Ганнон отпустил руку Деона, повернулся и стал проталкиваться влево, как будто от этого зависела его жизнь. Да так оно и было. Первый солдат на пути выругался, когда Ганнон попытался протиснуться.

– Что ты делаешь?

Попросив прощения у богов, карфагенянин ударил его в щеку рукояткой меча. С остекленевшим взглядом солдат упал. Ганнон проскользнул на его место, чувствуя, что Деон следует по пятам. Следующий солдат, увидев поднятый клинок, решил, что лучше не препятствовать. Юноша протиснулся мимо него, локтем ударил следующего в лицо и вскоре вырвался из этого безумия. Через мгновение к нему присоединился Деон.

– Ты видел Амфия? – спросил Ганнон.

– Нет.

– А остальных?

– Тоже не видел.

– Дерьмово…

Ганнон посмотрел на хаос перед собой и вскоре заметил в давке многих своих солдат, но они словно обезумели от страха. Было невозможно узнать, появится ли среди них Амфий. Если он вообще жив.

– Мы не можем его искать.

– Понимаю, командир.

Только этого подтверждения Ганнону было и нужно. Взмахнув мечом, он проделал дыру в задней стене ближайшей палатки и шагнул внутрь, в вонь пота и кишечных газов. Деон поспешил за ним через опрокинутые койки. Молодой человек с опаской выглянул, прежде чем выскользнуть из двери. Никого не увидев, он, однако, бегом преодолел проход и возле стопки тарелок и еще теплого горшка с тушеным мясом юркнул в палатку напротив. В конце ее он прорезал дыру и так продолжал продвигаться. Временами по пути попадались другие солдаты, никто из которых не обратил на него внимания. Один раз Деону пришлось пригрозить толстяку с обезумевшими глазами, но в остальном они беспрепятственно перебегали из палатки в палатку. Страх в Ганноне немного улегся, и он удивился бараньему поведению солдат, толкавшихся и вопивших с обеих сторон. Им требовалось лишь подумать – ведь то, что делали Ганнон с Деоном, было столь очевидно, – но почти никто не пришел к такому же решению.

Карфагенянин подавил жалость к ним. Он не желал сиракузцам никакого зла, но их беда шла ему на пользу, и нужно было воспользоваться ею до последней капли, если он хотел дожить до вечера. Мысли заполнили воспоминания о кровавых бойнях, в которые он попадал раньше. Если противник был дисциплинирован – а римляне были, – мало кто выживал, когда ломал строй и бежал. Только упрямство заставляло Ганнона двигаться вперед. Упрямство и удачно выпавший жребий, что Деон оставался рядом, позволяли ему продолжать безумный лихорадочный бег через покинутые палатки, и он бежал дальше.

Это было как удар, когда юноша, еле дыша, выскочил из очередной палатки и снова увидел перед собой наполовину вырытый ров. Они достигли края сиракузского лагеря. За земляным укреплением земля полого уходила вниз, к речке, где он недавно купался, – точнее, целую жизнь назад. Глаза Ганнона нашли брод; там скопилась масса солдат. Римляне еще не добрались досюда, но это не мешало трагедии разворачиваться дальше. Это было естественное узкое место, представлявшее наибольшую опасность. Люди уже гибли здесь. Всякое понятие о дисциплине исчезло. Сотни сиракузцев толкались и пихались, чтобы попасть на мелководье, где можно перейти и спастись от врага. Раненых и слабых оттесняли в сторону, где было глубоко, и те тонули там. Некоторые солдаты так обезумели в своем желании попасть к броду, что сражались друг с другом. Взлетали и опускались клинки, сухая земля обагрилась кровью. Тела падали лицом в реку, окрашивая воду алым. Раненые кричали. У Ганнона сжалось сердце. В такой сумятице людям не выжить.

Его глаз заметил движение на берегу. Десятки всадников устремились на восток. За ними он увидел сотни других – это была конница, которой удалось ускользнуть от врага.

– Смотри, – проговорил он с отвращением, – Гиппократ даже не пытается сражаться. Трусы бегут, бросив нас здесь.

Деон нахмурился.

– Грязный ублюдок.

– Точно.

Еще одна причина ненавидеть его. Боги, пусть он окажется в пределах досягаемости моего меча, лишь только раз!

– Пойдем ниже по течению от брода. Наш лучший шанс – переплыть реку. Ты сможешь?

– Постараюсь, командир.

– Ничего, я помогу тебе.

Деон благодарно кивнул. Держась вместе, они спустились по склону. Берег усеивало брошенное оружие. Раненые, кто уже не мог идти, протягивали руки в мольбе, прося у проходящих мимо помочь или прекратить их страдания. Стиснув зубы, Ганнон не смотрел на них. До реки было еще далеко, когда его внимание привлек вой ужаса сзади, из лагеря.

– Проклятье! – услышал он голос спутника, и у него самого горло сжало страхом. Сейчас весь берег превратится в бойню.

Из разных точек лагеря появились десятки легионеров. Они поступили так же, как чуть раньше Ганнон с Деоном, прорубив себе путь через палатки. Приказавший это командир – смышленый ублюдок, подумал Ганнон. До такого мог бы догадаться Квинт. «Может быть, и он здесь?» – мелькнула мысль. Но сейчас это не имело значения. Намерением римлян было опередить как можно больше бегущих сиракузцев, и у них это получилось. Страшная паника обуяла солдат, оказавшихся ближе всего к легионерам, и бурлящей неорганизованной толпой они бросились к броду. Давка там стала еще неистовее.

– Сними доспехи, – велел Ганнон Деону. – Будет легче плыть.

– Смотри, командир. – Тот вытянул руку.

– Что там?

– Вон, около солдата в беотийском шлеме. Бедная баба…

Ганнон наконец увидел, о ком говорил Деон, и его сердце чуть не остановилось. Примерно в трехстах шагах, на полпути между ними и римлянами, какая-то женщина склонилась над другой, пытаясь ее поднять. У нее были черные волосы, и ее фигура показалась знакомой. Ганнон похолодел от ужаса. Его возлюбленная осталась в Сиракузах. Ее не может быть здесь… Или может? Женщина взглянула на римлян, которых выстраивал их командир, а потом бросила отчаянный взгляд на реку. Ганнон злобно выругался. Это была Аврелия.

– Беги, – сказал он. – Спасайся.

– А ты не пойдешь? – недоверчиво спросил Деон. – Остаться здесь – умереть наверняка.

– Там моя женщина. Я должен остаться. – «Я не могу допустить, чтобы она умерла». – Беги! Да хранят тебя боги.

Деон понимающе взглянул и отсалютовал Ганнону, после чего повернулся и убежал.

С мечом в руке карфагенянин помчался к Аврелии. Странно, но было облегчением бежать в объятия смерти. Поток бегущих сиракузцев поредел, позволяя ему передвигаться быстрее, чем раньше. Многие из солдат даже не замечали, что он делает, а другие смотрели на него с недоумением; несколько человек сказали, что он сошел с ума. Ганнон не потрудился ответить им, сосредоточившись на женской фигуре.

Сверху донеслась команда на латыни:

– Сомкнуть ряды!

Другие голоса повторили ее. Юноше вновь стало страшно, когда он услышал, как стукнулись щиты, один о другой: сейчас римляне двинутся вперед… Ганнон ускорил свой бег. Безумный хохот сорвался с его губ, когда он заметил, как женщине удалось помочь сдвинуться своей подруге. Она не Аврелия. Он умрет зря. Из всех шуток, которые сыграли с ним боги, эта самая наихудшая.

Однако, приблизившись, Ганнон на мгновение испытал облегчение. Все-таки это Аврелия, и она помогала другой женщине. Та морщилась от боли. Она первой увидела его и что-то сказала Аврелии. Возлюбленная повернула голову.

– Ганнон! Как ты разыскал нас?

– Чистая случайность и солдат по имени Деон. – «Какого хрена вы здесь делаете?» – хотелось ему спросить, но вместо этого он проговорил: – Элира тоже здесь?

– Нет, она не захотела.

– У нее больше мозгов, чем у тебя. – Он кивнул на другую женщину. – Как тяжело она ранена?

– ВПЕРЕД! – раздалась команда на латыни.

Ганнон вздрогнул, но не оглянулся на римлян. Женщина с покорным лицом снова рухнула на землю.

– Кажется, у меня сломана левая нога. Я споткнулась и упала на вершине склона.

Карфагенянин посмотрел на ее ногу. Подкожное кровоизлияние окружало отвратительно распухшую икру. Дерьмо.

– Действительно сломана.

– Я говорила ей, чтобы оставила меня, – сказала женщина странно спокойным голосом.

Два красных пятна появились у Аврелии на щеках.

– Я не могу. Так нельзя. Она помогала мне с тех пор, как мы покинули Сиракузы.

Ганнон взглянул вверх по склону. Легионеры начали спускаться. В пользу его и женщин было лишь то, что у них больше возможностей для маневрирования. Римлянами руководят весьма здравомыслящие люди, рассеянно заметил он. Зачем бежать вниз, рискуя споткнуться? Сиракузцы никуда не денутся. Как и он с женщинами… Во рту стало совершенно сухо.

– Нам нужно уходить, иначе все мы погибнем, – прошептал юноша. – Я понесу тебя.

– Вы не сможете, – ответила женщина.

Ганнон увидел на ее лице страх – и надежду, – и протянул к ней руки.

– Смогу. Положу себе на плечо.

Ее лицо застыло во вновь обретенной решимости.

– Если вы меня возьмете, у нас никаких шансов. А без меня вы еще можете убежать.

Аврелия в ужасе посмотрела на нее.

– Мы не можем тебя бросить!

– Вы должны. Даже если переберетесь на другой берег, вам нужно будет бежать со всех ног. А со мною не сможете.

Ганнон прошептал Аврелии:

– Она права.

Аврелия помедлила в нерешительности и, в конце концов, на прощание сжала женщине руку.

– Да не оставят тебя боги.

– И тебя. – Раненая достала из складок платья кинжал. – Может быть, я смогу забрать с собой одного из них.

Ганнон потащил Аврелию за собой. Полупешком, полубегом он тянул ее за собой вниз по склону через свалку доспехов, щитов, оружия и тел. Оглянувшись, карфагенянин увидел, что фигуру лежавшей женщины уже почти поглотил вал наступающих римлян. Вряд ли она умрет быстро, но Ганнон все же молился об этом. Она заслужила легкую смерть.

Они добрались до реки недалеко от брода. Тот был непроходим из-за скопившейся там толпы. Ганнон быстро скинул панцирь. Вместе с десятками таких же беглецов им удалось переплыть реку. Оказавшись на другом берегу, как и всякая дичь, на которую охотятся, они оглядывались назад. Римский строй уже почти спустился по склону. Через мгновение послышался тошнотворный звук, когда легионеры ударили по массе сиракузцев, столпившихся на броде. Ганнон старался не обращать внимания на последовавший вой. Он надеялся, что его приятель Клит избежит расправы. Увлекая Аврелию за собой, юноша устремился под защиту деревьев на восточном краю долины. Вместе с ними бежали десятки солдат – с таким же затравленным выражением на лице. Никто ничего не говорил, потому что говорить было нечего.

Ганнон не останавливался, пока мышцы на его ногах не задрожали в изнеможении. Аврелия не жаловалась, но было видно, что она тоже вот-вот упадет. Они углубились в лес и поднялись на изрядную высоту над долиной. Над головой кружили тучи стервятников в ожидании добычи. Вдали все еще слышались звуки побоища – лязг оружия и человеческие крики, – но уже какое-то время не было видно ни души.

– Давай немного отдохнем, – сказал он.

Аврелия со стоном опустилась на землю. «Благодарю за твою защиту, Баал-Сафон, – вознес горячую благодарность Ганнон. – Оставайся с нами».

Через какое-то время Аврелия подняла голову.

– Что мы будем делать?

– Не так быстро, – ответил он, и к нему вернулась злость. – Ради всех богов, что ты делала в войсковом обозе?

Она вспыхнула.

– Мне была невыносима мысль, что я не увижу тебя боги знают сколько времени. А что, если бы ты вообще не вернулся?

– И когда ты собиралась меня разыскать?

– Как только соединимся с Гимильконом. До того я не хотела мешать тебе.

Ему захотелось встряхнуть ее.

– Глупая, тебя чуть не убили! Если бы Деон не заметил вас…

– Знаю. Извини.

Она заплакала, и его злоба растаяла. Он ведь спас ее, они убежали. Положив руку на плечо возлюбленной, Ганнон сказал:

– Теперь ты здесь. Мы вместе.

Сделав безумный поворот, жизнь обернулась к лучшему, решил он. Если получится избежать встречи с римлянами, можно укрыться в городе Акрагасе – естественной цели для нападения Гимилькона.

Глава XV

Одним ясным утром Коракс с Витрувием на рассвете созвали своих солдат. Такое случалось часто, но мрачное выражение на лицах центурионов, когда они переходили из палатки в палатку, говорило о том, что произошло нечто из ряда вон выходящее.

– Я так и знал… А то в последнее время дела шли слишком уж хорошо, – проворчал Урций себе под нос, выбираясь из-под одеяла.

– Сказать честно, жизнь текла довольно легко, с тех пор как Гиппократ получил по заднице, – зевая, проговорил Матвей. – Но когда появился Гимилькон со своим сраным войском, все изменилось в худшую сторону, а?

Среди остальных, включая Квинта, послышался гул согласия.

– Марцелл знает, что делает. – Как всегда, Матвей был готов болтать, как только продерет глаза. – Зачем выходить из-за надежного вала, когда можно оставаться здесь и кричать оскорбления гуггам? Они скоро отойдут и снова попытаются устроить засаду новому легиону, который прибыл из Италии.

Это вызвало несколько грустных усмешек. Никто не хочет зла идущим на подкрепление войскам, подумал Квинт. На самом деле их ждали с радостью, но собственная шкура всегда значит больше, чем жизнь незнакомого солдата.

– Они все делали правильно, пусть Гимилькон и не сумел встретить подкрепление, – сказал он. – Решение командира противника захватить побережье было умным, потому что за легионом мог следовать наш флот.

– Да, было приятно видеть прибытие новых сил, – заявил Урций. – Ведь прямо на следующее утро появились гугги. В те несколько дней нам было не по себе, но у Марцелла хватило выдержки удержать нас за валом. Раз мы отказываемся воевать, Гимилькону ничего не останется, как убраться восвояси. – Его лицо снова омрачилось. – С тех пор все тихо и спокойно. Но почему-то кажется, что скоро все изменится.

Квинт угрюмо кивнул. Коракс что-то задумал. Юноша молился, чтобы план центуриона не оказался слишком рискованным. В конце концов, придется сразиться с войсками Гимилькона, но в настоящий момент держать солдат вокруг Сиракуз казалось предпочтительнее, чем ставить им новую задачу.

– Кажется, вы рады видеть меня этим прекрасным утром, – выкрикнул Коракс, когда они выстроились перед ним.

Сбитые с толку солдаты переглянулись, а центурион усмехнулся собственной шутке.

– Знаю, что шагать туда-сюда на часах здорово. Но так не выиграешь войну в Сицилии, верно?

– Так точно, – откликнулось несколько голосов.

В глазах у командира вспыхнул огонек.

– Больше энтузиазма!

– ТАК ТОЧНО! – заорали все.

Коракс как будто немного повеселел.

– Все мы гадаем, что этот шлюхин сын Гимилькон предпримет дальше. Ходят слухи, он что-то затевает. – Мгновенно центурион завладел всеобщим вниманием.

Защитники Сиракуз не блуждали по острову, но недавно прибывшие карфагенские войска были вольны двигаться куда захотят. Задача легионов, в частности, состояла в том, чтобы это не показалось Гимилькону так легко. Коракс помолчал и огляделся.

– Хотите узнать, где этот пес? – наконец, проговорил он.

– ТАК ТОЧНО!

– Он направил свое войско к Мургантии, одному из городков, которыми мы пользуемся как нашей житницей. Похоже, когда он прибыл, местные жители восстали против гарнизона и сдали городок вместе с нашими припасами карфагенянам.

Кораксу не пришлось требовать реакции на это. Раздались возмущенные голоса, и он одобрительно кивнул.

– Значит, если вам не хватит муки, чтобы зимой испечь хлеб, вы знаете, кого винить!

Солдаты зашумели еще громче.

– Мы выступаем на Мургантию, центурион? – крикнул Урций.

– К сожалению, нет, – ответил Коракс. – Марцелл счел правильным дать нашей манипуле другое задание. Другие города тоже под угрозой. Вы слышали про Энну?

– Городок в центре острова, он хранит нам верность, – подал голос Квинт.

– Правильно. Но верность он хранит благодаря тамошнему римскому гарнизону. Командует им человек по имени Луций Пинарий, он хороший солдат и много сделал, чтобы город оставался в наших руках. Однако, несмотря на его усилия, разведка доносит, что тамошние жители хотят разорвать союз с Римом.

По рядам гастатов прокатился возмущенный ропот.

– Пинарий попросил у Марцелла подкреплений. – Коракс помолчал, чтобы его слова лучше дошли до бойцов. – Наша манипула станет частью сил, посланных в ответ на запрос. Нашей задачей будет укрепить гарнизон Энны и выполнять приказы командира гарнизона.

– До каких пор? – раздался чей-то голос.

– Пока Пинарий не решит, что мы ему больше не нужны.

Солдаты переглянулись, не зная, как к этому отнестись. Задача представлялась вроде бы привлекательной – город предлагал больше удобств, чем осажденный лагерь, и прежде всего там были женщины, – но и крайне опасной. Если к Энне подойдет Гимилькон, они окажутся в ловушке, и их могут просто перебить.

– А сколько других солдат пойдет? – спросил Урций.

– Вместе с нами пойдет манипула центуриона Перы. – Голос Коракса не выразил никаких чувств, но в глазах его появилась тусклая злоба.

– Говнюка, проигравшего гонку нашему Креспо? – донесся голос из самого заднего ряда манипулы.

Комментарий был встречен смешками, и Квинту показалось, что и Витрувий едва сдержал улыбку.

– Я только в этот раз делаю вид, что ничего не слышал, – пресек смех Коракс, но в его голосе было меньше железа, чем можно было ожидать. – Ясно, что вы знаете Перу. Он опытный центурион, и я не потерплю к нему неуважения. Понятно?

– ТАК ТОЧНО!

Квинт не мог поверить в такое невезение. Из всех центурионов в войске почему-то нужно было послать вместе с ними именно Перу. Он бросил взгляд на Урция и беззвучно проговорил: «Ублюдок», – но больше ничего поделать не мог.

Коракс удовлетворенно кивнул.

– Выступаем через час. Энна всего в восьмидесяти милях отсюда, и я хочу быть там через четыре дня. Пойдем налегке. Возьмите только еды на поход. Разойдись!

Гастаты стали расходиться.

Товарищи Квинта уже вслух мечтали о тавернах и борделях, которые посетят в Энне, но перед юношей вставал образ ухмыляющейся рожи Перы. Ему придется все время опасаться какой-нибудь пакости.

– Не совсем то, что мы представляли, а? – спросил Квинт приятеля, поймав взгляд жителя Энны.

Его приветливый кивок остался незамеченным. Юноша был уверен, что этот человек сделал непристойный жест, когда резко свернул в переулок, чтобы не проходить мимо них.

– Нет, совсем не то, – угрюмо подтвердил Урций, пнув тощую дворнягу, которая оскалила на него зубы.

Собака тявкнула и успела отскочить от его сандалии.

– Даже здешние собаки нас не любят, – кисло усмехнулся Квинт.

Не прошло и недели, как стало ясно, что никто в Энне, от содержателей таверн до лавочников, шлюх и виноторговцев, не рад присутствию римлян. Они не отказывали в своих услугах – это было бы просто глупо, учитывая суровый настрой самих легионеров, – но все делалось с кислыми, недовольными минами.

– Они не хотят терпеть здесь солдат Пинария, так что неудивительно, что не любят и нас.

Услышав наверху какой-то шум, Урций задрал голову. Со второго этажа большого дома на них с явным неодобрением взирала респектабельного вида матрона.

– Хочешь мне отсосать? – крикнул он на чудовищном греческом.

Шокированная матрона удалилась и захлопнула ставни.

– Пошли они все к Гадесу, – Урций плюнул. – Они заключили союз с Римом, и пусть соблюдают условия, нравится им это или нет.

Квинт кивнул, обходя особенно большую лужу мочи с дерьмом. На всех улицах было то же самое. Обычно только беднейшие жители римских городов избавлялись от нечистот таким образом, и даже они стремились пользоваться укромными местами в узких промежутках между домами. Но в Энне было не так. Местные жители не смели открыто выразить свое недовольство присутствием римского гарнизона и потому действовали подобным образом. Были и другие способы. Не один Квинт унюхал запах мочи в кувшине с вином, поданном в полутемной таверне, выходящей на заднюю улицу. Такие случаи приводили к тому, что взбешенные легионеры громили питейные заведения, что, в свою очередь, вызывало громогласные жалобы местных властей Пинарию. Ему пришлось отдать приказ легионерам не посещать местные заведения под угрозой порки или чего-нибудь еще страшнее. Конечно, солдаты продолжали посещать таверны – Квинт и его товарищи думали, что Пинарий выпустил приказ просто для виду, – но число таких инцидентов заметно снизилось. Содержателям заведений дали понять, что если они ничего не будут подмешивать в вино, им ничего не грозит.

Дойдя до развилки, Квинт остановился.

– Какая улица идет к агоре?

Урций посмотрел направо, налево – и нахмурился.

– Обе приведут туда, разве нет?

– Верно.

Выгодное расположение Энны на вершине холма, за стенами, означало, что город не может быть большим. Постройки разрастались за пределы укреплений, стояли вдоль дороги, которая вилась от плодородной долины внизу, но его бьющееся сердце – центральная агора, храмы, дворцы правителей, городские учреждения и самые богатые лавки – находилось внутри защитного кольца внушительных укреплений.

– Нетрудно найти и путь в обход, даже если заблудимся. – Квинт пошел налево.

Приятель усмехнулся.

– Надо найти таверну, где мы были вчера вечером. Еще раз, как она называлась?

– Думаю, нам в ту сторону. «Полная луна».

– Точно. Тамошний владелец не такой кислый, как другие здешние говнюки, верно? И грудастой девке, что подает вино, я явно понравился.

– Ты вечный оптимист, Урций. Она лишь один раз тебе улыбнулась!

– Этого достаточно, чтобы дать мужчине надежду. Гораздо лучше того приема, какой мы видим в других местах.

– Да, но все равно я не доверяю здесь никому. И рад, что Пинарий приказал постоянно ходить при оружии.

– Да. Не хотел бы я гулять здесь в одиночку…

Через пятьдесят шагов показалась деревянная вывеска, прибитая к стене дома на углу. На ней был грубо намалеван сноп пшеницы под полной луной, а ниже по-гречески написано «Таверна» и «Хорошее вино. Разумные цены».

– Вот она! – воскликнул Урций. – Хочешь по-быстрому выпить?

– Мы на службе.

– Ну и что? Я не вижу никого из командиров, а ты?

Квинт прошел мимо вывески. Урций поворчал, но пошел следом.

Юноша сделал с дюжину шагов, когда до него донесся короткий вскрик – крик боли. За ним последовал взрыв хохота. Квинт взглянул на Урция.

– Это из «Полной луны», – сказал тот.

Крик повторился, и снова раздался хохот.

– Может быть, там кто-то из наших, – начал Урций.

– Брось, – сказал Квинт. – Местные бушуют, какое нам дело…

Хотя и была середина дня, в узкий переулок между двумя трехэтажными домами проникало мало света. Под ногами хрустели черепки, обглоданные кости и прочие отходы.

– Боги, никогда не видел столько мусора, – сказал Квинт. – И такой вонищи.

Урций подмигнул.

– Удивительно: человек испытывает жажду, а когда выпьет, радостное тепло вокруг заставляет его забыть обо всем прочем…

– Пожалуйста! Оставьте ее в покое!

Услышав мучительный призыв, они бросились ко входу в «Полную луну». У дверей стояли несколько местных – ремесленников, судя по их мозолистым рукам и заляпанным туникам. Они не очень обрадовались вновь пришедшим.

– Снова вонючие римляне, – как показалось Квинту, сказал один из них.

– Что здесь происходит? – спросил он по-гречески.

Местные удивились, услышав свой язык.

– Кто-то из ваших стал наглеть со здешней служанкой. Мы хотели вмешаться, а они велели нам проваливать подобру-поздорову, – ответил тот, что пробормотал про вонючих римлян. – Наверняка вы явились, чтобы присоединиться к ним.

– Сколько их?

– Пятеро.

Квинт быстро перевел Урцию.

– Думаешь, наши?

– Есть лишь один способ узнать, – ответил товарищ, и до них донесся новый крик.

Со щитами наготове они бросились внутрь, Квинт впереди. Все было примерно так, как он запомнил: квадратная комната, тускло освещенная масляными лампами, несколько ниш. Земляной пол, покрытый смесью песка с тростником. Простые столы со скамьями. Дощатая стойка в глубине; на стене за ней нацарапаны цены на различное вино. Никаких признаков хозяина. Квинт решил, что он, вероятно, спрятался за стойкой.

Вокруг одного из столов в стороне собрались пятеро легионеров, спиной к Квинту и Урцию. Они хохотали и обменивались непристойными шутками. Сквозь шум слышались стоны женщины. Квинт присмотрелся и между легионерами заметил распластанную на столе девушку-служанку. С нее сорвали платье, и ее руки и ноги были связаны веревкой. Один из легионеров положил ладонь ей на промежность, вызвав новый крик.

– Заткнись, сука! – рявкнул другой из мучителей, ударив девушку по голове.

– Они не из нашей манипулы, – шепнул Урций.

– Люди Пинария или Перы?

– Должно быть, Перы. Солдаты Пинария, наверное, не стали бы так нагло нарушать его приказы.

– Не знаю.

– Уходим или вмешаемся?

Квинт думал вмешаться, но не хотел связываться с Пинарием или давать Пере еще один повод для ненависти. Вместо него решение принял Урций.

– В чем дело? – крикнул он, хорошо подражая Кораксу.

Повисла ошеломленная тишина. Легионеры обернулись. Однако их оцепенение продолжалось не дольше двух ударов сердца.

– А ты сам-то как думаешь, идиот? – спросил один, пухлогубый и загорелый. – Мы разыгрываем очередь к шлюхе.

– Она не шлюха, – прорычал Урций. – Ты узнал бы это, если б спросил ее.

Пухлогубый обернулся к своим товарищам.

– Вы слышали его? Мы должны спрашивать у потаскухи, позволит ли она себя трахнуть!

Все рассмеялись, но глаза их смотрели недобро.

– Это нарушение приказа. Вашему командиру будет доложено, – громко сказал Квинт.

Он уже заметил, что щиты и дротики легионеров стоят у двери – позади него и Урция. Это была в своем роде удача.

– Центурион Пера разрешил нам делать что хотим, лишь бы никто не жаловался, – растягивая слова, сказал другой легионер, худой и немного косящий на один глаз. – Мы собирались после перерезать ей горло. Ведь тогда она не скажет ни слова, верно?

Его товарищи прыснули. Девушка, видимо, немного понимавшая латынь, заплакала.

– Можете присоединиться или проваливайте, – сказал Пухлогубый. – Решайте сами.

– Понятно, – безразлично сказал Квинт, хотя сердце так колотилось, что он боялся, не слышно ли легионерам.

– Что будем делать, брат? – спросил он Урция.

– Я не дам ее изнасиловать и убить, – пробормотал тот. – А ты?

Что бы они ни сделали, последствия будут неприятные, подумал Квинт. Но он не мог остаться в стороне и дать несчастной девушке вот так умереть – особенно от руки людей Перы.

– Я тоже.

– Сначала дротики?

– Да. Я целюсь в Пухлогубого, а ты бери Косоглазого. С остальными разберемся, когда свалим этих двоих.

Потолок был достаточно высок, чтобы размахнуться пилумом над головой, как в бою.

– Отойдите от девушки, – велел Квинт.

– Хотите ее для себя? Жадные ублюдки! – сказал Пухлогубый, но его рука потянулась к мечу.

– Думаю, мы справимся с этими шлюхиными сынами, – ощерившись, сказал Косоглазый.

Пухлогубый усмехнулся, и его товарищи начали украдкой выходить из-за стола.

Напряжение в помещении поднялось на несколько ступеней, и Квинт приготовился к бою.

– Еще шаг, и мой пилум будет торчать у тебя из груди, – крикнул он Пухлогубому. – Мой товарищ свалит твоего косоглазого дружка, а с остальными мы разберемся мечами. Это будет нетрудно, так как у вас, дураков, нет щитов.

Все замерли на один удар сердца. Два. Три. В тишине слышался только плач девушки. Снаружи приглушенно доносились голоса посетителей, которых прогнали легионеры.

Пухлогубый смотрел злобно, но убрал руку с рукояти своего гладиуса. Его товарищи выглядели такими же злобными, но никто не тянулся к оружию, что немного успокоило Квинта. Одно дело – угрожать своим же товарищам по оружию, а совсем другое – ранить или убить кого-то из них.

– Вы ведете себя разумно. Хорошо. Теперь пройдите мимо нас, медленно и смирно. Всякий, кто выкинет какую-нибудь глупость, получит дротик в глаз. Когда окажетесь на улице, можете уйти.

Пухлогубый взглянул на Косоглазого.

– А что с нашими щитами и пилумами?

– За дураков нас держишь, моллис? – огрызнулся Урций. – Возвращайтесь к себе, получите их позже.

С нехорошими взглядами пятеро легионеров проскользнули мимо двух друзей. Квинт не успокоился, пока они не покинули таверну. Оставив Урцию позаботиться о девушке, он встал у двери и смотрел, как они удаляются по переулку, злобно переговариваясь между собой и то и дело оглядываясь через плечо. Местные смотрели с явным удивлением. Квинт надеялся, что они разнесут известие о поступке Урция, чтобы из этого получилось хоть что-то хорошее.

– Ну, что, ушли? – спросил Урций.

– Похоже, да. И нам тоже лучше поскорее уйти, пока они не вернулись со своими дружками.

Вместе друзья собрали щиты и дротики легионеров. Уходя, Квинт увидел, как из тени за стойкой появился хозяин – человек средних лет с землистым лицом.

– Запри дверь и не открывай, по крайней мере до завтрашнего утра, – посоветовал ему юноша. – Если солдаты вернутся, я не ручаюсь за вашу безопасность.

Хозяин кивнул.

– Спасибо, господин. Она – моя дочь.

– Было бы лучше, если б она пока тут не показывалась. К слугам-мужчинам реже пристают.

Квинт повернулся, чтобы уйти.

– Господин!

Он обернулся.

– Я никогда не отплачу за то, что вы только что сделали, но если придете сюда с вашим товарищем снова, вино будет литься для вас всю ночь.

Урций причмокнул, а Квинт ухмыльнулся.

– Надеюсь, когда-нибудь мы этим воспользуемся.

Он мотнул головой Урцию, и они шмыгнули в дверь.

– Боги, ее сиськи потрясают воображение, – сказал тот, как только они оказались на улице. – А что касается ее…

– Гадес в безднах, неужели ты не можешь думать ни о чем другом? – рассмеялся Квинт. – Это могло для нас плохо кончиться. Совсем плохо.

– О чем может быть приятнее думать, чем о таком теле, как у нее? Такое увидеть – и можно помирать счастливым.

– Брось, Приап! Лучше поспешить обратно, а то Коракс нас хватится.

Выйдя на улицу побольше, они подняли щиты, но легионеров было не видно.

– Думаешь, они пойдут к Пере?

– Сомневаюсь. Такие крысы прячутся, когда их поймают на чем-то.

– Тем не менее будет разумно рассказать обо всем Кораксу, – сказал Квинт, вспоминая, какую выволочку получил после конной гонки. – Нужно, чтобы он был на нашей стороне, если эти говнюки все-таки пожалуются Пере.

Урций состроил гримасу.

– Да, пожалуй.

Несмотря на то что они действовали согласно приказу Пинария, Квинту не хотелось признаваться в содеянном Кораксу. Центурион ценил их как хороших солдат, но это не означало, что он не накажет их, если сочтет это уместным. Жаль, что они быстренько не выпили перед уходом из таверны, подумал юноша. Лишняя доза храбрости не повредила бы.

Коракс не наказал их, а только назвал болванами, которые суют нос не в свое дело. Он также запретил всей манипуле в обозримом будущем посещать питейные заведения, но этим и ограничился. К облегчению двух друзей, Пера в следующие два дня не проявлял себя. Напряженность в Энне оставалась высокой. В патрульных бросали с крыш гнилые фрукты и овощи. Сточные канавы у реквизированных гарнизоном домов таинственным образом засорялись. Много выделенного легионерам зерна пришлось заменить после того, как на склад, где оно хранилось, ворвались неустановленные личности и испортили его смесью дешевого вина и прогорклого оливкового масла. Каждое утро на домах, одном за другим, появлялись новые надписи с проклятиями римлянам или с рисунками, как их громят карфагеняне. Каждый день к Пинарию приходили депутации от городских властей с жалобами на поведение солдат и его упорный отказ передать им ключи от городских ворот, чего они давно требовали.

Коракс сказал своим солдатам, что Пинарий уже сделал достаточно, чтобы ублажить городские власти.

– Нам только не нужно делать глупостей вроде погромов в тавернах или бессмысленных убийств, но и не нужно сносить всякое дерьмо от жителей. Всякого, кто будет пойман на преступных действиях против гарнизона, тащите к Пинарию. Он определит соответствующее наказание: бичевание, отсечение конечностей или, если необходимо, распятие.

Несмотря на столь жесткую позицию, враждебная атмосфера подрывала боевой дух легионеров. Было тягостно жить в городе, где принятые правила войны не применялись в полной мере и все хотели избавления от оккупантов. Среди манипул прошел слух, что вот-вот к воротам города подойдет Гимилькон со своим войском, что жрецы Паликов, двух местных богов-близнецов, молятся об избавлении от римлян, что сильный ветер и проливной дождь одной ночью были знамением Юпитера, предвещавшим кару чужеземцам.

К тому времени, когда двое друзей получили выходной после бури, Квинт изнемог от желания выпить. Запас вина у него закончился – он раздавал его товарищам, чтобы успокоить их после запрета Коракса посещать таверны. Юноша шагал взад-вперед по маленькой комнатушке, выделенной его контубернию в напоминавшем ценакулу здании около штаб-квартиры Пинария и агоры.

– Может быть, сядешь? – проворчал Марий. – От твоего топота у меня голова болит.

Пропустив его слова мимо ушей, Квинт продолжал шагать туда-сюда. Ужин кончился, его пришлось запить водой из фонтана. Местные жители сами им пользовались, поэтому никто не портил там воду, но все-таки это было не вино. День выдался длинный и знойный, а жители были еще более недружелюбны, чем обычно… Боги, как хочется выпить!

– Что на тебя нашло? – спросил со своей койки Урций.

Столярам дали задание сделать койки, и теперь они стояли в каждой комнате. После многомесячного проживания в палатках это казалось роскошью.

– Так хочу вина, что язык отвис!

– Вина? Или лизнуть какую-нибудь шлюшку? – спросил Матвей. – Я бы предпочел второе.

– А я бы предпочел и то и другое! – сказал Марий, вызвав общий хохот.

– Выпейте моего. – Матвей вытащил из-под койки небольшую амфору и откупорил. – Еще осталось несколько капель.

– Спасибо, но не могу, – ответил Квинт. – Из-за запрета оно на вес золота.

– Тогда хватит ныть, – пожал плечами товарищ.

В каком-то смысле он занял место Волка, как человек, не боящийся говорить, что думает. Квинт решил, что Матвей дружелюбнее Волка, но и опаснее. Его искусство во владении мечом и щитом впечатляло, и Квинт был рад, что они сражаются на одной стороне.

– Я не ною. – Он нацелился пнуть Мария, но тот успел откатиться на дальний край койки. – Я кое-что придумал.

Марий с загоревшимися глазами подкатился назад.

– Какого рода?

Квинт огляделся и увидел, что внимание всех сосредоточилось на нем.

– Как вы могли догадаться, это касается вина. И таверны – той, где нам будут рады.

– Такую таверну можно найти только в Италии, – пренебрежительно заявил Марий.

– А вот тут ты ошибаешься, – сказал Квинт, решив нарушить приказ Коракса. Он чуть ли не слышал, как вино зовет его в «Полной луне».

– Чепуха! – сказал Матвей. – Кто в этой дыре даст нам бесплатно вина?

Недоверие выразили все, кроме ухмылявшегося Урция.

– На днях мы… – и юноша вкратце рассказал о случившемся в «Полной луне».

Закончив, он встретил полное одобрение.

– Хозяин таверны, наверное, влюбился в вас, – усмехнулся Марий. – Нас ждет хороший вечер!

Квинт знал, что Коракса нет поблизости – он, Витрувий и опционы были у Пинария на ежедневном докладе о событиях дня. Гастаты на часах у здания, где располагался контуберний Квинта – двое солдат из их же центурии, – не купились на рассказ о прогулке.

– Подышать воздухом? – усмехнулся один из них. – Ввосьмером, в боевой готовности, поздно вечером?

Улыбнувшись, Квинт посоветовал им заткнуть свои мерзкие пасти и дать выйти. Услышав, что вино и женщины стоят любого наказания от Коракса, двое часовых пропустили их.

Солнце только что зашло, и улицы были пустынны, если не считать случайных прокаженных и бродячих собак. Даже в маленьких городках люди не любили выходить из дому в темноте. Семеро, которых Квинт взял с собой – весь их контуберний, – шли без факелов. До «Полной луны» было недалеко, а они не хотели привлекать внимания больше, чем и так привлекали своими подбитыми гвоздями сандалиями. Квинт слышал стук ставен наверху, когда они шагали по главной улице, и чувствовал недружелюбные взгляды тех, кто выглядывал из окон. Ему надоела неприязнь местных жителей к нему и его товарищам, и он не обращал на них внимания. «Пусть только подойдут, если так нас не любят, – свирепо думал он. – Мы в полном вооружении, и мой острый гладиус будет рад их встретить». Однако они добрались до «Полной луны» без всяких приключений.

Дверь была закрыта и забаррикадирована брусом изнутри. Из-за ставен не проникало ни полоски света. Не обескураженный этим, Квинт постучал. Никакого ответа.

– Ну и дураки же мы, что пошли с тобой, Креспо, – сказал Марий. – Тут закрыто. И внутри никого нет, а если есть, они сегодня не работают.

Квинт снова заколотил в дверь. Ничего. Его товарищи удрученно переминались с ноги на ногу.

– Впустите нас! – крикнул Квинт.

На этот раз он стукнул в дверь окованным нижним концом дротика. ТУК. ТУК. ТУК.

– Откройте, я сказал!

– Или мы спалим таверну дотла, – с ухмылкой добавил Урций.

Остальные усмехнулись, и Квинт обрадовался, что это его товарищи и что они трезвые. В других обстоятельствах, особенно разозлившись, они бы действительно могли такое сотворить. Он снова воспользовался своим дротиком. ТУК. ТУК. ТУК.

Наконец, внутри послышалось какое-то шевеление. Ноги прошаркали к двери и остановились. Какое-то время ничего не было слышно. «Он, наверное, перепугался, – подумал Квинт. – Ведь могли прийти люди Перы, чтобы отомстить».

– Вам нечего бояться, – сказал он по-гречески. – Мы двое солдат, спасших вашу дочь.

Небольшая пауза, потом смешок.

– Вас, наверное, одолела жажда!

Железо проскрежетало по железу, пока отодвигался засов; наконец дверь приоткрылась, и за ней показалось лицо хозяина таверны.

Он разинул рот, увидев столько легионеров, и Квинт быстро проговорил:

– Всё в порядке, это мои товарищи по палатке. Я не один страдаю от жажды.

Хозяин, казалось, был не очень рад видеть такое количество солдат, но распахнул дверь. Квинт, Урций и остальные ввалились внутрь, и дверь захлопнулась.

Помещение – без посетителей – было освещено еще хуже, чем раньше, но гастатам было все равно. Отставив свои щиты и пилумы, они уселись на пару лавок у стойки.

– Что у тебя есть для нас? – крикнул Марий, хлопнув ладонью по деревянной стойке.

– Давай самое лучшее! – осклабившись, добавил Матвей.

– После того что сделали ваши друзья, я более чем счастлив дать вам амфору моего лучшего вина, – ответил хозяин.

– Простите моих друзей, – сказал Квинт. – Мы выпьем все, что бы нам ни дали.

– Для тех, кто спас мою дочь, только лучшее.

Он поспешил за стойку, а Квинт бросил укоризненный взгляд на Урция, который уже расписывал прелести девушки.

Хозяина звали Терсит. Его вино оказалось превосходным. Гастаты одобрительно подняли кубки, и он слегка поклонился, явно довольный. Легионеры усердно принялись за угощение и быстро осушили маленькую амфору. Появилась вторая, и тоже отменного качества.

Квинт ощутил укол совести.

– Если так продолжится, мы доведем его до нищеты, – сказал он Урцию, прикрывая рот рукой.

– Невозможно! Он явно торгует много лет. Выкатит еще одну амфору, потом, может быть, еще одну, для него это не убыток. Скоро мы уже не будем лыка вязать, и он это знает.

От такого простого объяснения Квинт почувствовал себя немного дураком. Даже после нескольких лет жизни среди простых солдат его благородное воспитание иногда проявлялось. И теперь каждый раз, когда Терсит появлялся с новой порцией вина, он смотрел на него, как на хитрого пройдоху. Наконец появилась четвертая амфора. Она выглядела не такой старой, как предыдущие, и он подтолкнул Урция.

– Наверно, из уже начатых запасов – то есть самое дешевое.

Урций важно подмигнул.

– Но для нас сгодится, верно?

– Да.

Но, как ни старался, Квинт так и не смог на вкус отличить новое вино от того, что пили прежде.

– По мне, так вкусное, – с сожалением проговорил он.

Урций хлопнул его по плечу.

– Так кажется потому, что ты напился.

– Верно. – Он посмотрел на товарищей и заметил их разгоряченные лица и громкие голоса. – Лучше больше не пить, а то Коракс подвесит нас за яйца.

– Еще по чаше на дорожку, и помолимся, чтобы поскорее покинуть эту дыру Энну! – заявил Урций, чокнувшись с Квинтом.

Юноша выпил, ощущая тепло от льющегося в горло вина. Тут появился Терсит с блюдом хлеба, сыра и оливок. Гастаты и Квинт вместе с ними с жадным криком набросились на еду. Тут же появилась еще одна амфора вина, и он забыл о возвращении. Ни Урций, ни другие товарищи не заикались об этом. Вечеринка грозила продлиться до утра, следующий день казался далеко, а значение имели только веселье и очередная чаша.

Уже глубокой ночью затуманенный взгляд Квинта упал на Терсита, и что-то заставило его присмотреться к нему попристальнее. Хозяин казался обеспокоенным. Решив, что причиной тому его товарищи, Квинт нетвердой походкой подошел к стойке.

– Еще вина? – Терсит уже потянулся к амфоре на полке за спиной.

– Пока хватит. Ты, кажется, недоволен. Хочешь, чтобы мы ушли?

– Нет, нет. Оставайтесь, сколько хотите.

Вино смыло с Квинта всякую сдержанность.

– Тогда в чем дело?

Терсит уставился на него, словно оценивая, потом сказал.

– Вы достойный человек. Как и ваш друг.

– Мы стараемся поступать правильно, – признал он.

– Все эти люди ваши друзья, и они, должно быть, такие же.

– Полагаю, так, – сказал Квинт.

– Городские власти говорят нам, что все римляне – кровавые убийцы, не способные ни на что хорошее.

– Неправда, – ощетинился Квинт.

– Я и так никогда этому не верил. А встретив вас и ваших друзей, убедился, что это ложь. Вы такие же люди, как мы. – Терсит понизил голос. – И карфагеняне не все так хороши, как они нас убеждают.

Квинт внезапно совершенно протрезвел.

– Они так говорят о карфагенянах?

Терсит беспокойно поерзал.

– Да. Наши власти хотят, чтобы город перешел на другую сторону, как и многие другие за последние недели. Вспомните прежние дни, говорят они, пока римляне не забрали Сицилию себе. Тогда жилось намного лучше. Карфаген – не такой суровый хозяин. – Он горько усмехнулся. – Насколько я помню, те времена ничем не отличались от предвоенных лет. Ни римским, ни карфагенским властям нет дела до маленьких городков вроде Энны, лишь бы те платили налоги и поставляли зерно.

– Чего же ты хочешь, Терсит?

Долгий вздох.

– Я хочу мира. Мира, чтобы не лежать бессонными ночами, беспокоясь, как бы моих двух дочерей не изнасиловали, а мою таверну не сожгли у меня на глазах. – Он сделал умиротворяющий жест. – Я говорю не только о римлянах. Я знаю, что карфагенские солдаты более чем способны на то же самое.

Квинт подумал о своем фамильном поместье, которое пришлось бросить из-за вторжения Ганнибала в Кампанию. Наверное, Терсит не мог покинуть Энну, так же, как мать и Аврелия не могли вернуться домой. Вся Сицилия была охвачена конфликтом, и он одинаково затронул тысячи невинных людей.

– Война подобна приливной волне, которая сметает все на своем пути, – мрачно проговорил он. – И мы ничего не можем с нею поделать, лишь постараться не утонуть.

– Можно и кое-что еще, – рискнул возразить Терсит.

Он поколебался в нерешительности, и Квинт, заметив в его глазах страх, подбодрил:

– Говори.

– Оставив Энну в руках римлян, мы избежим сражения внутри ее стен, которое случится, если городские власти решат по-своему. Они хотят получить ключи от ворот, чтобы ночью впустить войско Гимилькона. Однако у Пинария хватает ума не отдавать ключи, и наши власти теперь говорят об осаде города карфагенянами, во время которой мы сможем помогать им на стенах и творить всякие прочие безумства. До меня доходили слухи из других городов, где такое случилось. Не важно, что мы собираемся перейти на сторону Карфагена. Город будет разграблен, а население перебито.

– И ты хочешь предотвратить резню? Даже если придется оставить Энну в руках римлян?

– Мне все равно, кто правит, если все останется тихо-мирно. Если можно избежать крови. Когда-нибудь, если у вас будут дети, вы меня поймете.

Мысленно Квинт увидел поле битвы при Каннах, и как они бежали там. Большинство римских семей в тот страшный день потеряли сыновей. Чувствуя себя стариком, юноша кивнул.

– Думаю, уже понимаю.

Оба помолчали.

– Почему ты говоришь это мне, а не Пинарию или какому-нибудь другому командиру?

Терсит улыбнулся.

– Каждая стена здесь имеет глаза и уши. Я не могу подойти и на сто шагов к штаб-квартире Пинария: меня сочтут предателем. Вы доверяете своему командиру?

– Я доверяю ему свою жизнь.

– А Пинарию?

– Он жестковат, но, говорят, честный человек.

– Мне тоже так показалось. – Терсит облизнул пересохшие губы. – Если я назову вам имена главных заговорщиков, вы смогли бы передать их вашему командиру?

Квинт взглянул на своих товарищей и увидел, что они, к счастью, не обращают внимания на его разговор с Терситом.

– Думаю, да.

– А он сможет обеспечить безопасность мне и моим дочерям? Думаю, что уцелевшие руководители захотят союза с Римом и смогут повлиять на жителей. Однако некоторые могут попытаться навредить мне, если заподозрят, что я доносчик.

Квинт с трудом глотнул. Он не мог солгать.

– Не знаю. Я лишь рядовой солдат, но клянусь, что приложу все усилия к этому.

Снова вздох.

– Я не могу просить большего.

Громкие шутки и смех за спиной затихли. Квинт ощущал биение пульса позади глаз, чувствовал под пальцами деревянную стойку и видел на лице Терсита страх.

– Симмий и Зенодор – самые активные сторонники Карфагена. А также Ох.

– Симмий? Купец, который снабжает нас зерном? – недоверчиво переспросил Квинт. Казалось, этот человек был рад иметь дело с легионерами.

– Он самый.

Терсит стал называть другие имена, и Квинт поднял руку, останавливая его.

– Я слишком пьян. Тебе нужно написать их.

Хозяин таверны бросил на него испуганный взгляд.

– Нужно написать на пергаменте. Я лично передам моему центуриону, – пообещал Квинт.

– Эй, хозяин! Еще вина! – проревел Марий.

– Конечно, – откликнулся Терсит и тихо сказал Квинту: – Я дам список в следующий раз, когда вы пойдете облегчить мочевой пузырь.

Уже жалея, что столько выпил – доклад Кораксу или, еще того чище, Пинарию с похмелья будет смотреться не очень хорошо, – Квинт пошел обратно за стол. Лучше, чтобы как можно меньше людей знали, что ему только что сказал Терсит. Он выпил несколько чаш воды в попытке заглушить действие выпитого вина, а когда в голове немного прояснилось и в кошель надежно улегся пергамент Терсита, начал долгий процесс уговаривания товарищей уйти. Квинту требовалось отдохнуть, но он не решался оставлять приятелей здесь: кроме беспокойства об откровении Терсита, ему еще не хотелось, чтобы кто-то попытался увидеть хозяйских дочерей.

К тому времени, когда они наконец вернулись к себе, Квинт протрезвел, но спал плохо. Когда ему удалось заснуть, сквозь щели в ставнях уже пробивались лучи света. Ему показалось, что он только что заснул, когда опцион стал барабанить в дверь, приказывая вставать, если они не хотят, чтобы их выперли обратно в Сиракузы.

Квинт быстро рассказал Урцию, что узнал от Терсита.

– Мне это не приснилось, – прошептал он, показывая другу пергамент.

– Яйца Вулкана! – воскликнул товарищ, которому было так же нехорошо, как и Квинту. – Ты должен доложить Кораксу.

– Что я и собираюсь сделать.

– Хреново, – проворчал Урций. – Будет еще одно наказание. Впрочем, скорее тебе, чем мне.

– Спасибо, – кисло сказал Квинт.

Ему хватило ума погрузить голову в ведро с водой и надеть чистую тунику, прежде чем идти к командиру. Чувствовал он себя по-прежнему дерьмово, но надеялся, что хотя бы выглядит не так плохо. Надеялся.

Дверь в апартаменты центуриона – целый ряд комнат на первом этаже – была распахнута. Через дверной проем Квинт увидел, как Коракс сидит за столом, жадно наворачивая хлеб с медом. Его слуга, неразговорчивый раб, ждал рядом. Когда Квинт хотел постучать, Коракс повернул голову.

– Это ты, Креспо? – пролаял он.

– Так точно.

Квинт постучал, чувствуя себя идиотом.

– Хватит торчать за дверью. Заходи.

Коракс внимательно посмотрел на юношу, когда тот приблизился, и Квинт внутренне содрогнулся, еще раз пожалев, что был так невоздержан в прошлую ночь. Он остановился в нескольких шагах от командира и отсалютовал.

– Центурион!

Последовала короткая пауза, и Квинт почувствовал, как по лбу покатились бусинки пота. Конечно, пришлось стоять и не шевелиться, пока Коракс прослеживал их полный путь.

– Ты хотел меня видеть?

– Так точно.

– Странно. Выглядишь так, будто всю ночь бухал.

– Я, э-э-э… – замычал Квинт.

«Что толку врать?» – решил он. Коракс не слепой и чувствует запах.

– Так точно.

Центурион сжал губы.

– Несмотря на мой приказ?

– Так точно. Я сожалею, центурион.

– Впрочем, ты пришел не доложить, что делал ночью.

– Так точно. – Квинт протянул свиток пергамента, который держал в правой руке.

– Что это?

– Список заговорщиков, стремящихся передать город карфагенянам.

Тут Коракс проявил определенно больше интереса.

– Откуда ты его взял?

– От содержателя таверны.

Центурион приподнял бровь – Квинт надеялся, что не от недоверия.

– Не той ли дыры, где вы пили?

– Так точно.

– Лучше бы тебе найти хорошее объяснение всему этому, – предупредил Коракс суровым тоном. – Выкладывай все, да побыстрее.

Тут солдат решил, что, если вытрет пот, хуже не будет. Сделав это, он еще раз повторил, как они с Урцием спасли дочь Терсита, и как трудно было не воспользоваться предложением хозяина таверны. При рассказе о том, как часовые выпустили их почти без вопросов, юноше показалось, что губы Коракса дернулись. Однако это была единственная реакция центуриона, пока он излагал свою историю. Когда Квинт закончил, Коракс протянул руку.

– Дай сюда.

Юноша торопливо повиновался. В животе у него горело, пока Коракс читал список. Если центурион не поверил, весь контуберний ждет суровое наказание. И даже если поверил, их ждет расплата.

– Ты веришь этому типу, Терситу?

– Так точно.

Центурион в задумчивости провел пальцем по губам.

Квинт снова вспотел.

Прошла, казалось, вечность, пока Коракс не вперил в него свои глубоко посаженные глаза.

– За годы военной службы я понял одно, Креспо: честный солдат не обязательно хорош в бою. Верно и обратное. Хороший боец не обязательно достойный, честный человек. Для солдата редкость быть и тем, и другим. Теперь мы оба знаем, что ты пошел в гастаты под ложным предлогом, и это означает, что ты лжец.

Он помолчал, желая посмотреть, как мужчина попытается опровергнуть обвинение.

Но Квинт закусил губу, и Коракс продолжил:

– Так почему я должен верить твоему дикому пьяному рассказу? Можешь себе представить реакцию Пинария, если я притащу тебя к нему, а твоя история окажется большой дымящейся кучей дерьма?

– Он не будет рад, центурион.

– Ха! Пинария не радуют болваны.

Снова молчание, во время которого Квинт не сводил глаз с Коракса.

– Как ты думаешь, какого наказания ты и твои друзья заслужили?

– Для начала порки, центурион…

Командир прервал его, не дав договорить:

– Сколько ударов?

– Не меньше двадцати.

– Или тридцати, – холодно добавил Коракс. – Что еще?

Боец старался не думать о страшной боли от стольких ударов.

– Пожалуй, чистка сортиров. И дополнительные наряды в караул. Ячменный рацион вместо пшеницы.

Коракс удовлетворенно кивал.

– Да, будет неплохо.

Квинт зафиксировал колени, стараясь подавить тошноту, которая поднималась из протестующего желудка. Его приход к центуриону не удался. Он, Урций и остальные понесут наказание от Коракса, и одним богам известно, сколько легионеров погибнет, когда в ближайшем будущем темной ночью в город прокрадутся карфагеняне.

– Может быть, ты не лжец, но также и не дурак. А только дурак пришел бы ко мне с такой сумасбродной историей, зная, что последствия разоблачения в нарушении приказа будут так суровы.

– Центурион?

– Я верю тебе, Креспо.

– Так точно, – сказал Квинт, чувствуя себя еще тупее.

– Вы все равно не избежите наказания, однако если говнюки из списка Терсита подтвердят твои слова, я посмотрю на ваш проступок более снисходительно. Впрочем, прежде чем мы пойдем к Пинарию, отведи меня к Терситу. Хочу оценить его сам.

Коракс отодвинул стол и встал.

– Нагрудник, – приказал он рабу.

Квинт метнулся между ними прежде, чем его предостерег от этого инстинкт.

– Прошу прощения, центурион, но, думаю, это не очень хорошая идея.

Коракс не выразил удовольствия, но махнул рукой рабу, чтобы оставался на месте.

– Объясни.

– Терсит сказал, что все следят друг за другом. Если к нему в таверну ни с того ни с сего придет римский центурион, на него падет подозрение. И когда Пинарий начнет действовать, он, наверное, уже будет мертв.

– Я не пролью об этом много слез, – сказал Коракс. – Он не римлянин.

Юноша собрал все свое мужество.

– Да, центурион, но я обещал ему сделать все, что в моих силах, ради его безопасности и безопасности его семьи и друзей.

– Значит, ты взял на себя нарушение приказов, а также пожаловал римское гражданство половине Энны, – проговорил Коракс, раздув ноздри.

Квинт не посмел ответить. «Я пытался», – подумал он.

– Положи обратно, откуда взял, хрен с ним! – махнул рукой Коракс рабу. – Принеси мой старый плащ. Тот, с дырой на спине. – Он насмешливо посмотрел на Квинта. – Доволен?

Юноша посмотрел на поношенный плащ, который раб достал из сундука.

– Он выглядит превосходно, центурион.

– Хорошо. Отведи меня к Терситу как можно быстрее. Позже утром состоится народное собрание. Пинарий вызвал городское руководство и потребовал, чтобы все взрослые мужского пола собрались на агоре. Должно состояться голосование, следует ли передавать ключи от города его жителям. Ситуация будет явно неустойчивая, поэтому должен присутствовать весь гарнизон. Пинарий уверен, что сторонники верности Риму победят, если только большинство не испугается выразить свое мнение публично. До сих пор я был согласен с Пинарием, но то, что ты рассказал, все меняет. Возможен бунт. Пусть даже эти шлюхины сыны не восстанут – разница небольшая: сегодня они проголосуют за Рим, а на следующую ночь откроют ворота врагам.

Квинт кивнул, еще горше пожалев, что столько выпил. Сегодня была вероятна какая-нибудь кровавая потасовка, несмотря на все его усилия избежать ее.

Глава XVI

Квинт по-прежнему чувствовал себя дерьмово, когда вместе с Кораксом они пришли в штаб-квартиру Пинария. Хорошо было то, что центурион поверил рассказанной Терситом истории, а плохо – что потащил его сюда на случай, если Пинарий захочет сам все выспросить у солдата. Они прибыли вовремя на собрание всех шести начальников гарнизона. Оставив Квинта в атриуме большого реквизированного Пинарием дома, Коракс поспешил во двор, где уже разговаривали остальные командиры. Думая о том, кому мог принадлежать этот дом, юноша пытался отвлечь себя от того, что может сделать с ним Пинарий. Наверняка дом построили римляне или кто-то восхищавшийся римской архитектурой. Жилище отличалось от большинства других в Энне, построенных в греческом стиле, – с двором внутри переднего портика, а не в центре самого строения, как предпочитали римляне. Его размышления продолжались не долго. Головная боль, которая преследовала его весь день, стала просто раскалывать голову. И где бы Квинт ни стоял, смертные маски предков владельца, казалось, сердито взирали на него со стен по обе стороны ларария. Обеспокоенный этим и трясясь от крутого похмелья, он вознес молитву, чтобы успокоить свои страдания.

– Креспо.

Кажется, ожидание закончилось. Мужчина повернулся к Кораксу в проеме таблинума.

– Я здесь, центурион.

– Тебя хочет видеть Пинарий.

Квинт двинулся к нему.

– Он поверил тебе?

– Думаю, поверил, но хочет выслушать и тебя. – Он посмотрел на Квинта и вздохнул. – Зачем же ты так нарезался? Выглядишь ужасно.

– Прости, центурион, – ответил тот, покраснев.

– Не выгляди так жалобно. Будь убедительнее.

Теперь Квинт боялся спрашивать Коракса о чем-либо вообще, но он обещал Терситу, что приложит все силы.

– А что с хозяином таверны? К нему послали солдат для охраны?

– Я бы мог послать вашу компанию, но уже послали других, – сердито проворчал центурион. – Учти, лишь до тех пор, пока подозреваемых не арестуют.

– Спасибо.

«Пусть этого будет достаточно», – молился Квинт. Он не сможет защищать Терсита вечно.

Во дворе у журчащего фонтана они заметили того, к кому направлялись. Пинарий был невысоким худым мужчиной с неизменно суровым выражением на лице. Квинт никогда не видел командира так близко, но был в курсе его репутации придирчивого человека. Он узнал также Витрувия и Перу, но впервые увидел заместителя Перы и центуриона, который командовал манипулой Пинария. Все посмотрели на Квинта, когда он и Коракс приблизились. Лишь на лице Витрувия наблюдалась какая-то приветливость, и желудок Квинта завязался на новые узлы. Его беды еще не закончились.

Подойдя вместе с Кораксом к Пинарию, Квинт отдал салют.

– Вот Креспо, который принес мне известие.

– Похоже, этот пес все еще пьян, – пробурчал Пера.

Раздалась пара смешков, но Пинарий хранил серьезность.

– Ты и вправду выглядишь словно с похмелья, гастат.

– Командир…

– Мне сказали, что ты пришел к своему центуриону с известием, прекрасно зная, что понесешь наказание за нарушение его приказа, велящего не покидать своего помещения и не посещать заведений, где продают вино.

– Так точно, – ответил Квинт, глядя ему в глаза.

– Коракс также говорит, что пару дней назад ты с товарищем не дал другим легионерам изнасиловать дочь хозяина той таверны?

– Так точно.

Пинарий замолчал и какое-то время смотрел на него.

– Ладно. Ты или ловко врешь, или говоришь правду. Коракс – превосходный командир, и если он ручается за тебя, это о многом говорит. Свободен.

Квинт снова отсалютовал и повернулся, чтобы идти.

– Подожди снаружи, – велел Коракс.

– Есть.

– Ты уверен в этом, Пинарий? – закричал Пера, когда Квинт ушел. Впрочем, гастат двигался медленно, насколько смел, чтобы услышать, что скажут командиры.

Пинарий ответил мгновенно:

– Уверен. Ты подвергаешь сомнению слово Коракса?

– Конечно, нет, – обеспокоенно проговорил Пера.

– Тогда предлагаю тебе помолчать.

Скрывая радость от того, как осадили Перу, Квинт вышел в атриум. Если теперь все пойдет по плану, люди из списка Терсита будут схвачены до начала собрания. И это не только предотвратит взятие города карфагенянами ночью, но и, вероятно, заставит жителей проголосовать за верность Риму. Несмотря на успех, его самого и товарищей по-прежнему ждет наказание. И собственная голова по-прежнему ощущалась куском железа на кузнечной наковальне.

Но все получилось не совсем так, как хотелось Пинарию. Сочувствующих Карфагену Симмия и Зенодора разыскать нигде не удалось. Оха тоже не было дома, как и большинства из остальных пятнадцати человек из списка Терсита. По приказу своих центурионов маленькие отряды легионеров перевернули вверх дном весь городок, но успеху мешало их недостаточное число из боязни вызвать подозрение среди населения. К началу собрания на агоре задержано было только двое подозреваемых. Обоих взяли прямо в доме Пинария. Эта весть облетела город так быстро, как легионеры только могли ее разнести.

Вскоре манипула Коракса начала разворачиваться на уже наполовину заполненной агоре. Большинство жителей бросали недобрые взгляды в сторону легионеров, но никто не произносил оскорблений или тем более швырял в них чем-нибудь. Из узеньких улочек тек на открытое пространство непрекращающийся людской поток, отчего никто не мог задержаться рядом с легионерами. Вновь прибывшие представляли собой срез населения городка. Здесь были мастеровые и крестьяне в коротких запыленных хитонах, гончары с перепачканными глиной руками, мясники в заляпанных передниках, чернолицые кузнецы и хорошо одетые купцы с надменными лицами. Вместе с ними ковыляли старики с клюками, жалуясь, что не могут поспеть за молодыми. В толпе туда-сюда шмыгали мальчишки, играя в догонялки и раздражая отцов, а их старшие братья делали презрительные замечания.

Самая давка была у ступеней храма Деметры, одной из самых почитаемых богинь в Сицилии. Этот храм – величественное здание с шестиколонным портиком, занимал северную оконечность агоры. Гастаты Коракса заняли позицию вдоль южной стороны широкого квадратного пространства, а солдаты Витрувия заняли более половины восточной стороны. Манипула Перы рассредоточилась вдоль западной стороны. Вскоре позади манипулы Коракса появился посланец от Пинария. Он молча передал послание и отправился искать Перу. Квинт и его товарищи были достаточно близко, чтобы расслышать разговор Коракса с Витрувием после ухода посланника.

– Из-за проклятого собрания времени хватило лишь на короткий допрос. Сначала они клялись, что ничего не знают, но когда одному засунули ноги в кухонную печь, он чистосердечно все рассказал. Хозяин таверны говорил правду.

– Они собирались ночью впустить гугг?

– Похоже на то, – мрачно ответил Коракс.

Среди гастатов поднялся возмущенный шум, и центурион не стал их утихомиривать.

– А где остальные засранцы из того списка?

– Здесь, – мужчина обвел рукой агору, – никакой надежды разыскать мерзавцев.

Священный фонтан в центре уже совершенно заслонила толпа. Мальчишки, чтобы лучше видеть происходящее, забирались на статуи. Ряды колонн перед лавками и учреждениями, стоящими вдоль длинных сторон площади, тоже не было видно. Даже ступени меньших храмов, стоящих у коротких сторон, и одного за ними, теперь заняли шумные горожане. Но никто не становился рядом с гастатами. «Понятно, – подумал Квинт. – Пинарий расставил войска для устрашения».

– Но они, конечно, покажут свои поганые рожи, когда Пинарий начнет свою речь? Тут мы их и схватим, – проговорил Витрувий.

– Так мы вызовем бунт. Нет, нужно действовать мягко, как сказал Пинарий. Иначе выпустим ситуацию из рук, – пробормотал Коракс. – Один из подозреваемых сказал, что их сторонники вооружились. Мы разберемся с ними, если будет нужно, хотя это весьма рискованно. Их гораздо больше, чем нас.

– Что же делать? – спросил Витрувий.

– Сохранять спокойствие, – ответил Коракс. – Оставаться на своих местах. Вот-вот должен появиться Пинарий. Его солдаты разделятся, чтобы прикрыть секторы на восточной и западной сторонах близ храма Деметры. Он задаст горожанам вопрос, кто должен держать у себя ключи от города, а потом пригласит руководителей на беседу. Если люди проголосуют за Рим…

– Этого не будет, – прошипел Витрувий.

– Верно. А если выскажутся против нас, мы ничего не сможем сделать, пока они ведут себя мирно. Мы дадим собранию закончиться и перекроем весь город, кроме двух улиц, выходящих к агоре. Подозреваемые будут у Пинария. Он поставит по одному у каждого выхода с площади, чтобы они опознали ублюдков из списка. И мы сможем схватить их по одному.

– А если народ назовет нас врагами? Если толпа обратится против нас?

Все гастаты в пределах слышимости вытянули шеи, чтобы услышать ответ Коракса.

– Если так случится – или если будет предпринято какое-либо предательское действие, – Пинарий сожмет кулак у пояса. Это будет знак нам, чтобы мы набросились на всех с мечами.

– Ладно, – мрачно сказал Витрувий. – Если дойдет до этого, мы исполним свой долг.

– Гадес, я надеюсь, что не дойдет, – шепнул Квинт Урцию.

– Я тоже. Но если дойдет, так тому и быть. Они ведь не римляне, верно?

Это была шокирующая правда. Гастаты выполнят приказ – каким бы тот ни был. И он тоже выполнит. Коракс был их командиром, и Квинт поклялся подчиняться ему, даже если тот прикажет резать безоружных людей. «Боги на небесах, пусть все пройдет без насилия», – молился он, не зная, разумно ли было отдать центуриону список Терсита. Да, разумно, решил он, как ни жестоко было это признание. Если б не отдал, бессчетному множеству легионеров, его товарищей, наверняка перерезали бы горло во сне.

Услышав стук подбитых гвоздями сандалий по мостовой, все вытянулись. Прибыл Пинарий во главе своей манипулы. Солнце сверкало на его отполированном шлеме и нагруднике, а малиновый конский хвост на гребне был свежевыкрашен. Он выглядел поистине впечатляюще. Как и его солдаты. Промеж них Квинт мельком заметил пару избитых окровавленных лиц, конечно, подозреваемых, пока их не прикрыли старыми мешками и не вывели к назначенным выходам. Пинарий сказал несколько слов Кораксу, а потом с явно угрожающим видом провел своих легионеров через середину агоры. Замолкшая толпа расступилась, как полено раскалывается под ударом топора. Пинарий с двумя десятками солдат поднялся по ступеням храма Деметры. Остальная манипула растянулась до центурий Витрувия и Перы. Теперь вся агора была окружена легионерами. Множество горожан забеспокоились.

– Мы пленники в собственном городе, – закричал кто-то неподалеку от Квинта.

– Вы нас не запугаете, – выкрикнул другой. – Убирайтесь обратно в Рим!

Не один Квинт напрягся от этих слов. Коракс шагал туда-сюда, поглядывая на ближайших к себе горожан. В тридцати шагах от него Пера отдал какой-то приказ своим солдатам, и те подняли скутумы. Увидев это, Коракс со вздувшимися на шее жилами поспешил к центуриону. Были видны сердитые жесты, слышны разгоряченные слова, но в итоге Пера велел опустить щиты. Коракс вернулся взбешенный.

– Никому не двигаться без моего приказа. Ясно? – гаркнул он.

– Так точно, – откликнулись гастаты.

Потребовалось какое-то время, прежде чем более трезвые головы в толпе успокоили недовольных. Повисла тревожная тишина. Коракс и его солдаты располагались прямо напротив того места, где на верху лестницы к храму Деметры стоял Пинарий. Они видели его, но было неясно, смогут ли расслышать его слова.

Воздух прорезал сигнал трубы, и все глаза обратились к Пинарию.

– Народ Энны! – закричал он. – Благодарю вас, что вы откликнулись на призыв своих правителей и пришли на собрание.

Многие злобно зароптали. Толпа немного сдвинулась вперед. Люди плевались, но не более того. «Пока», – с тревогой подумал Квинт.

– Сегодняшнее собрание созвали городские власти, – сказал Пинарий на неплохом греческом и заслонился рукой от солнца. – Если мы собрались поговорить, они должны быть здесь, но я никого не вижу. Где они?

– Мы здесь, Пинарий, – раздался голос из толпы где-то справа от Квинта.

– И здесь! – послышался другой.

– Я, Ох, здесь.

– Симмий присутствует.

– И Зенодор тоже!

Послышалось еще с полдюжины имен, и Пинарий улыбнулся.

– Выйдите и поговорите со мной здесь, где все будут нас видеть, – сказал он, указывая на ступени храма.

– Мы останемся, где есть, Пинарий. Ты здесь со всем своим войском и держишь под стражей двоих из нас. Только глупец сунет голову в пасть льва.

Собрание злобно зашумело. Коракс ходил вдоль рядов, повторяя:

– Спокойно, братцы. Ничего не случилось. Спокойно.

Квинт надеялся, что Витрувий и остальные центурионы последуют примеру Коракса, а не Перы.

– Эти люди помогают в расследовании. Нам нужно узнать, кто испортил зерно, – как ни в чем не бывало ответил Пинарий.

– И ты думаешь, мы поверим этому? – крикнул Ох.

– Думаю, да. Если б не это собрание, они были бы уже свободны. Мне просто надо закончить допрос, – сказал Пинарий. – Но мы здесь собрались говорить не о зерне. – Он поднял связку ключей. – Это из-за них мы собрались здесь, не так ли?

Над толпой пронеслось громкое «а-а-а-а-а-х-х-х-х!»

«Пинарий ведет рискованную игру», – подумал Квинт. Горожан должна была убедить его демонстрация силы, но было видно, что недалеко до насилия.

– Я, Симмий из Энны, хочу сказать! – выкрикнул человек у священного фонтана.

Толпа затихла.

– Пинарий!

– Я здесь.

– Я говорю тебе, что мы, народ Энны, заключили союз с Римом как свободные люди. Мы не были рабами, и нас не отдали тебе на хранение. Если мы требуем, чтобы нам отдали ключи от города, то будет правильно, если ты их отдашь. Доверие – самая крепкая связь для честного союза, и римский народ и Сенат будет нам благодарен за то, что мы остались их друзьями добровольно, а не по принуждению.

Раздались одобрительные возгласы. Воздух наполнился криками:

– Симмий прав!

– Он верно говорит!

– Верни нам ключи!

Пинарий дал горожанам какое-то время пошуметь, потом поднял руки. Крики неохотно утихли.

– Достойный народ Энны! Командование и эти ключи мне вручил консул Марцелл, который управляет Сицилией от имени Рима. Мой долг – защищать город от имени Республики. Не мне и не вам решать, что делать с ключами. Единственный, кто может принять решение такой важности, – Марцелл. Если нужно, депутация от вас должна обратиться к нему. Его лагерь недалеко, и заверяю вас, что он примет вас с почтением.

– Ха! – крикнул Симмий. – Я знаю, какой прием нас ждет.

– Тебе надерут задницу за грабительские цены на твое зерно! – завопил тощий человек в потрепанной тунике. – Я прошу, пошлите посольство к Марцеллу!

Раздался смех.

– Да! – крикнул другой с виду недоедающий мужчина. – Может быть, консул удержит цены на уровне, который позволит покупать зерно простым людям!

Квинт с облегчением заметил, что многие головы закивали. Некоторые казались недовольными, но их было меньшинство. Новые и новые голоса присоединялись к крикам.

– Послать посольство! Послать посольство!

– Отдать нам ключи! – продолжал кричать Симмий.

Его сторонники стали повторять это требование, и шум на агоре разросся, когда несогласные стороны попытались перекричать друг друга.

Пинарий велел трубачу взять несколько нот, что заставило толпу замолчать.

– Давайте голосовать, – во всю глотку выкрикнул он. – Кто за то, чтобы послать посольство к Марцеллу, поднимите правую руку!

«Давайте!» – безмолвно поощрил их Квинт. Рядом с ним взметнулась рука, и он удивился: это был не кто иной, как Терсит. Юноша испытал к хозяину таверны теплое чувство. Несмотря на свои опасения за собственную безопасность, Терсит пришел отдать свой голос, чтобы сохранить мир. Он энергично убеждал стоящих вокруг, и вскоре многие поблизости от него тоже подняли руки. К ним присоединилась группа справа от Квинта, которая стояла напротив Перы и его солдат. В следующие мгновения словно ветер пронесся над агорой. Еще десятки, а потом сотни рук взметнулись вверх. Некоторые не поднимали рук, но их было меньшинство.

Квинт резко выдохнул. Кризис был предотвращен. К Марцеллу отправится посольство. Вероятно, оно не доберется до него, поскольку Пинарий задержит всех из списка Терсита, но, по крайней мере, аресты можно произвести вдали от людских глаз. Немного крови придется пролить, но не так много, и не здесь. Квинт был рад. Терсит и его дочери будут в безопасности.

– Все вы трусы! – послышался голос справа от него.

Молодой юноша, едва вышедший из детского возраста, протолкался через толпу и встал между горожанами и Перой.

– Верните ключи! – прорычал он на центуриона и его гастатов. – Верните нам ключи!

– Долбаный идиот! – прошипел Квинт Урцию.

Юноша порылся в кожаном мешке, что принес с собой, и достал переспелую фигу. Он размахнулся и уже хотел бросить ее, когда из толпы вышел взрослый мужчина, с бородой, и схватил его за запястье.

– Что ты делаешь? – крикнул он по-гречески.

– Хочу показать этим римским ублюдкам, отец, что мы не трусы!

Он высвободил руку и со всей силы бросил фигу. Она попала в лицо одному гастату не более чем в десяти шагах от Перы и разлетелась.

Происходило сразу несколько вещей. Пинарий улыбался, увидев, что явное большинство попалось на его хитрость и проголосовало за посольство к Марцеллу. Дородный мужчина кричал и хватал своего сына за пояс.

– Греческая мразь! – кричал Пера, побагровев от гнева.

Каким-то образом в правой руке у юноши появилась еще одна фига. Отец попытался снова схватить его за руку, но следующий плод полетел точно и попал прямо Пере в нагрудник, обдав центуриона брызгами и семенами.

– Верните ключи! – вопил юноша.

К нему присоединился другой голос:

– Верните ключи!

Лица горожан отвернулись от Пинария, чтобы посмотреть, что происходит за спиной.

Лицо Перы исказилось злобой. Отойдя от строя, он достал меч и замахнулся на отца с сыном.

– Назад! Назад, я сказал!

– Пошли, – уговаривал отец. – Уйдем.

Но сын не слушал.

– Верните нам ключи, вы, римские засранцы! – крикнул он по-латински.

Пера ничего не ответил. Квинт в ужасе увидел, как вместо этого он шагнул вперед и вонзил свой гладиус глубоко юноше в живот. В воздухе раздался потрясенный хриплый крик.

– Нет! – закричал отец, а Пера повернул клинок и левой рукой оттолкнул юношу от себя.

Его жертва, шатаясь, сделала шаг назад, со стоном схватившись за окровавленный хитон, и упала на колени, а потом ударилась лицом в землю.

– Будь ты проклят! Ты убил его! – закричал отец, ткнув пальцем в Перу. – За то, что он бросил фигу?

– Назад! – приказал Пера, наступая.

Мужчина сделал шаг назад, но продолжал выкрикивать обвинения и проклятья, по лицу его текли слезы.

Другой юноша выскочил из толпы и бросил в Перу камень. Тот отскочил от шлема. С приглушенным ругательством Пера бросился вперед. На пути попался отец первого юноши, и, еще раз выругавшись, Пера ударил его клинком в грудь. Когда он вынул меч, хлынула кровь, и, не сказав ни слова, мужчина упал на тело своего сына.

Воздух наполнился низким отчаянным гулом. Словно вся толпа близ Перы, как один, повернулась к нему. Стоявшие перед его центурией сделали то же. Он отступил под защиту своих солдат и выкрикнул приказ:

– Сомкнуть ряды!

– Вы слышали приказ центуриона Перы, – загремел Коракс. – СОМКНУТЬ РЯДЫ!

Гастаты повиновались, и щиты стукнули друг о друга.

– СТОЯТЬ! – проревел Коракс, и его приказ явно относился также и к Пере.

– Верните нам ключи! Верните нам ключи! Верните нам ключи! – Крики звучали все громче, пока на ограниченном пространстве агоры не загремели, как гром.

Квинта охватил страх, и головная боль отступила перед желанием вынуть меч. Он видел то же желание на лицах товарищей, но Коракс не давал такой команды. Надо заметить, что Пера тоже. Над головами разъяренной толпы он видел, как Пинарий что-то тщетно кричит местным жителям рядом с собой.

– Верните нам ключи!

Какой-то юноша – друг метателя фиг? – подошел к телам отца и сына.

– Ключи, трусливые убийцы!

Без предупреждения он запустил в Перу камнем.

Пера пригнулся за щит, и камень пролетел у него над головой. Центурион высунулся снова, как готовая к броску змея, и, выхватив у одного из солдат дротик, метнул его. С такого близкого расстояния промахнуться было невозможно. Юноша упал, пораженный в грудь, и толпа гневно закричала.

– Тупой болван! – пробормотал себе под нос Квинт.

Три, семь, дюжина камней пролетели в воздухе, а потом словно прорвало плотину. Пущенные снаряды заслонили солнце. Легионерам не надо было давать команду поднять щиты. Каждый римлянин в пределах видимости стал мишенью. Овощи, камни, черепки от разбитой посуды, обломки черепицы с крыши колотили в скутумы. Матвей упал, пораженный свинцовым ядром из пращи. Квинт и остальные злобно закричали, и Урций, стоявший рядом с их другом, закричал:

– Матвей! Матвей!

Ответа не было. Квинт надеялся, что Матвей только ранен, но Урций, выпрямившись, только горестно покачал головой.

– Оно засело в голове. Сволочи! – заорал он.

Квинт посмотрел через край щита на агору. «Это все Пера! – хотелось ему крикнуть. – Матвей погиб по вине этого ублюдка!» Но Пинарий не мог его услышать. А даже если бы мог, подумал солдат, что бы изменилось? Кровопролитие было уже неизбежно, и хотя погибли невинные люди, он отчасти был даже рад. Матвей мертв, и кто-то должен за это заплатить.

Командир гарнизона встал на верхнюю ступеньку храма. Рядом стоял трубач, поднеся к губам трубу. Одно слово Пинария – и прозвучал сигнал «вперед». Это был сигнал к атаке. В тот же момент Пинарий сжал руку в кулак у пояса и что-то крикнул, но слова потерялись в общем реве.

Коракс был наготове.

– ДРОТИКИ К БОЮ! – Его команда эхом пронеслась влево и вправо от их позиции. – ЦЕЛЬСЯ! БРОСАЙ!

Разъяренные легионеры размахнулись и выпустили свои пилумы по плоской траектории. Квинт сделал то же самое. На таком расстоянии копья были смертоносны. Они влетели в густо спрессованную массу людей, мгновенно преодолев дистанцию в двадцать шагов, и с чавкающим звуком поразили цель. У горожан не было доспехов и щитов, и один дротик пронзал нескольких. Пыльные хитоны окрасились алым так же, как чистые белые одежды, и богатые истекали кровью и умирали, как и бедняки. Вой боли и муки доносился от раненых и друзей и родственников убитых. Несколько камней и пилумов полетели назад в отместку, но их было мало. Горожане дрогнули.

– ВТОРЫЕ КОПЬЯ, К БОЮ. ЦЕЛЬСЯ. БРОСАЙ! – крикнул Коракс.

Вылетел новый каскад пилумов, последовала новая волна смертей. Старых и молодых, калек и здоровых, кричащих проклятия легионерам и молящих о милосердии – всех без разбору скосил опустошительный залп с короткой дистанции.

Потом последовала команда обнажить мечи и, сохраняя строй, шагом наступать. Квинт выполнил команду, как во сне. Как и много раз раньше, он ощущал товарищей справа и слева от себя, чувствовал подбородком край щита и ободряющую твердость деревянной рукоятки меча в руке. В голове крутилась мысль, что им противостоят не вражеские солдаты, а мирные жители, но ее заслоняли страх, желание отомстить за Матвея и остаться в живых.

– Убийцы!

До этого Квинт не видел сегодня торговца зерном Симмия, но узнал его характерный голос. Густоволосый, с мускулистыми волосатыми руками, он был похож на крестьянина, каковым и был, пока не занялся более доходной скупкой и продажей зерна. Дружелюбная мина, которую он изображал всякий раз, когда Квинт видел его раньше, исчезла. Теперь лицо Симмия потемнело от злобы, туника была забрызгана кровью. Его левая рука была обмотана плащом вместо щита, а в правой он сжимал меч. Рядом с ним собрались десять или больше человек, вооруженные схожим образом. Толпа приветствовала их появление, и Симмий направил свой меч на строй легионеров.

– Это гнусные убийцы, все они!

Нестройный злобный рык вырвался из горла ближайших к нему горожан.

– Вооружайтесь, люди Энны! Вытаскивайте копья из тел ваших братьев, – призывал Симмий. – УБИВАЙТЕ РИМЛЯН!

– Вперед! – закричал Коракс. – Валите засранцев в грязь! Всех их! Иначе они сделают это с вами.

Неорганизованная колышущаяся масса бросилась на Коракса и его гастатов. Квинт был рад, что Симмий собрал своих сторонников и повел их в атаку. Пусть они были в тесном городе, но это напоминало войну. С ними было легче иметь дело. Какой-то человек в переднике кузнеца бежал прямо на Квинта, обеими руками сжимая пилум, как гарпун. Юноша напрягся, встречая его. Копье пробило скутум и скользнуло по панцирю. Инерция несла кузнеца вперед, пока он не наткнулся на щит Квинта – так близко, что мужчина почувствовал запах чеснока в его дыхании и увидел шок в его глазах, когда ткнул его мечом в живот. Такой удар свалил бы большинство людей, но кузнец сложением напоминал быка-чемпиона. С ревом он дернул копье с такой силой, что вырвал его из скутума Квинта. Время остановилось, когда они уставились друг на друга через железный край щита. Оба тяжело дышали – кузнец от боли, а его соперник – от боевого возбуждения. Не было времени вытащить клинок, поэтому Квинт стал поворачивать его в ране туда-сюда. Жестоко, с усилием. Кузнец закричал в агонии и убрал правую руку. Юноша вырвал меч и ударил им кузнеца еще дважды, не так глубоко, как сначала – раз-два. Противник осел, плача, как младенец, которого оторвали от груди.

Квинт знал, что его товарищи с обеих сторон тоже сражаются. Вопли, проклятья, крики боли и звук рубящего железа звенели в ушах. Человек с топором, сменивший кузнеца, с размаху ударил им Квинта по голове. Он бы расколол шлем надвое, если б римлянин не отбил удар щитом. Боль пронзила левую руку от страшного удара, послышался звук треснувшего дерева, но Квинт не обратил внимания ни на то, ни на другое. Он выглянул из-за края щита и вонзил меч противнику под мышку. Человек с топором был уже мертв – большие кровеносные сосуды в его груди были рассечены, – прежде чем Квинт вынул клинок. Открыв рот, с розовой пеной на губах, противник рухнул на тело кузнеца, оставив топор в скутуме.

С изрядной долей везения гастатам удалось отодвинуть толпу на несколько шагов. Никто больше не налетал непосредственно на Квинта. Крикнув товарищам, чтобы сомкнули ряды, он отошел чуть назад и, поскольку не мог воткнуть меч в землю, воткнул его в чье-то тело. Имея рукоятку под рукой, юноша мог в случае необходимости тут же схватить оружие, но если бы вложил клинок в ножны, это могло оказаться смертельно. Немного попотев, Квинт вытащил топор из своего скутума. Щит был безнадежно испорчен, но еще мог послужить до конца боя. До конца резни, поправил он себя. Урций только что зарубил Симмия. Большинство сторонников последнего скрылись с глаз, были убиты или ранены. Оставшиеся горожане, совсем не бойцы, в ужасе повернулись и попытались бежать. Только вот бежать было некуда, кроме как в центр агоры. Они попались, как стайка тунца в сеть рыбака. Гастаты преследовали их с лютым громким криком. Квинт двинулся к ним, прежде чем сердце перестало так колотиться и рассудок пришел в равновесие. Теперь уже было не избежать того, что должно быть сделано.

«Терсит! – подсказала ему совесть. – Он здесь!» Толика здравого смысла вернулась к нему, но он по-прежнему ничего не мог сделать. Не было возможности остановить это безумие, не было возможности разыскать Терсита и вывести в безопасное место.

Потом Квинт будет вспоминать последующие часы как самые страшные с тех пор, как поступил в войско. Все его товарищи и прочие легионеры обезумели. Им хотелось только убивать, это они хорошо умели. В замкнутом пространстве против безоружных жертв было трудно сдержать свои кровожадные порывы. Когда все было закончено, среди оставшихся в живых были только римляне. Потеряв всех, кто мог сопротивляться, горожане сбились в кучу в тщетной попытке оказаться подальше от кровожадных римских клинков. Они толкались и пинали друг друга, затаптывали слабейших и призывали на помощь своих богов. Но все было напрасно. Квинт с товарищами и остальной гарнизон сомкнули смертельный заслон из изогнутого дерева и острого металла.

Разимые из-за щитов горожане неуклюже продвигались вперед, став легкой мишенью для ударов в спину. Всякий, кто не получил смертельную рану, мог оказаться затоптан или добит наступающими легионерами. С теми, кто поворачивался лицом к гастатам, обходились не лучше. Они умирали, моля о милосердии, клянясь, что всегда были верны Риму, что у них семьи и дети. Их поражали в грудь, в живот, в шею; отрубали руки, ноги, иногда голову. Фонтанами била кровь, оседая как на живых, так и на мертвых. Вскоре правая рука у легионеров уже была по локоть в крови, их лица приобрели малиновый цвет, рисунка на щите не было видно за блестящим алым покрытием. В какой-то момент Квинт попытался разжать державшую меч руку и обнаружил, что не может сделать этого из-за клейкого слоя крови, покрывшего кулак. Пожав плечами, он продолжил убивать. Его товарищи тоже не замечали, на что стали похожи, и им не было до этого дела. Всякий, до кого они могли дотянуться мечом, был их законной добычей.

Когда резня на агоре завершилась, гастаты побежали на прилегающие улицы, завывая, как дикие собаки. Командиры не останавливали их, а некоторые даже поощряли. Квинт тоже было бросился на улицы, намереваясь принять участие в побоище, и тут увидел, как двое гастатов гоняются за мальчиком не старше десяти лет. Тот кричал и уворачивался, пытаясь спастись, и тем временем истекал кровью, как заколотая свинья. Солдат замер на месте. Терсит был мертв – к настоящему времени это было несомненно, – но что стало с его дочерьми? В голове вихрем закружились мысли. Хватало уже того, что погиб хозяин таверны. Он не может бросить невинных дочерей Терсита на произвол судьбы. Бросив свой треснувший щит, Квинт побежал к «Полной луне».

Резня распространилась на всю Энну. На каждой улице, в каждом переулке слышалось, как вышибают двери, а жильцы кричат и молят о милосердии, но все крики быстро затихали. Повсюду в грязи валялись изувеченные тела: раб с рассыпанной корзиной хлеба и овощей, старый калека с самодельным костылем, маленькая девочка, все еще сжимающая в руке куклу, – простые люди, занимавшиеся своими делами, когда их настигла смерть. Квинт увидел матрону одних лет с его матерью, которая, спасаясь от легионеров, выбежала из своего дома. Они настигли ее, сорвали с нее платье и со смехом пустили бежать голую по улице. Когда она не побежала, они стали хлестать ее плашмя мечами, пока не заставили. Юноша отвел глаза и побежал дальше, молясь, чтобы матрону ждала быстрая смерть, хотя и знал, что это не входит в намерения легионеров. Через несколько шагов его ждал другой ужас. Женщина примерно того же возраста, что Аврелия, бросилась с высоты трехэтажного дома, чтобы ее не схватили глумящиеся гастаты. Когда она сломала себе шею на улице внизу, они высунулись из окна и крикнули Квинту:

– Можешь трахнуть ее первым!

Чувствуя тошноту, он не ответил, а, опустив голову, бросился прочь.

Однако когда Квинт достиг «Полной луны», его сердце упало. Дверь была распахнута, и изнутри слышался звон бьющейся посуды и крики. Юноша пожалел, что рядом нет Урция, он был один. Пришло время сделать глубокий вздох и успокоиться. Нужно быть крайне осторожным, чтобы не закончить жизнь, истекая кровью на полу таверны, подобно многим невинным жертвам по всему городу. Мародерствующие солдаты не особенно смотрят, кого убивают. «Проследи за мною, Марс!» – вознес он молитву и, крепко сжав меч, вошел.

Внутри горела лишь пара ламп. Помещение казалось пустым, но юноша сохранял бдительность. Через несколько шагов он увидел одну из Терситовых дочерей, она лежала на спине перед стойкой. Рядом с ее тонкими пальцами валялся ржавый молоток. Пол вокруг был залит кровью. Солдат на цыпочках приблизился. Девушка была моложе Аврелии. У нее было перерезано горло. По крайней мере, она умерла до того, как напавшие успели изнасиловать ее, подумал он.

Но этого нельзя было сказать о второй дочери Терсита, если допустить, что кричала она. Из-за стены донесся слабый сдавленный звук. Квинт перешагнул через тело старшей девушки, чувствуя подкатывающую тошноту от того, что ожидал увидеть. Ее не было в первой комнате – кладовой, – полной хохочущих гастатов. Некоторые ходили вдоль стоек с амфорами, отбивали горлышки и подставляли рот под струю вина. Вина было слишком много для них, и скоро они им зальются, что, похоже, забавляло их еще больше. Квинта никто не замечал. Он тихо перешел в следующую комнату. Судя по висящим на стенах горшкам и сковородам, это кухня. В дальнем конце еще несколько гастатов стояли над голой задницей одного из своих товарищей. Под ним Квинт разглядел ноги девушки.

Ожесточив себя, чтобы пролить римскую кровь, он подкрался, ставя ноги как можно мягче, чтобы шаги не выдали его.

– Тупая сука! Это тебе за беспокойство! – прорычал солдат на полу.

Послышался тихий кашляющий звук, какой издает человек, когда его горло заливает кровь, и Квинт понял, что опоздал.

– Эй! – крикнул он зрителям. – Я не дождался своей очереди.

– Можешь трахнуть ее сейчас, она еще теплая!

С грязным смешком солдат вытер свой кинжал о платье девушки и вложил в ножны. Он встал на ноги, уже забыв о присутствии Квинта.

– Это был бы не первый случай, – добавил второй гастат.

Все, кроме угрюмого Квинта, расхохотались. Юноша боролся с подкатившей к горлу желчью. В голове мелькнула мысль броситься на этих гастатов с мечом, но он ее отогнал. Он просто погибнет здесь – в таверне находилось не менее десяти солдат, – Терсита и его несчастных дочерей уже не вернуть к жизни. Опустив руку с мечом, Квинт воскликнул:

– Хо, братцы! Что у нас здесь?

Все, как один, оглянулись, и их напряженные лица немного смягчились, когда они увидели, что это такой же, как они.

– Ты ведь не из парней Перы? – спросил гастат с кинжалом.

– Нет. Я у Коракса.

– Если пришел потрахаться, ты опоздал, друг. – Смешок. – Но вон там, в кладовой, полно вина. Бьюсь об заклад, мы оставим тебе капельку, хотя ты и не из наших. Что скажете, братцы?

Остальные гастаты зашумели, выражая согласие.

– Вина! Вина! – закричали они.

Квинт мельком взглянул на жалкую, окровавленную груду рук и ног, прежде чем уйти, и сердце у него перевернулось. Однако он не мог выдать своих чувств и еще какое-то время не вызывал подозрений, жадно лакая вино с новыми товарищами в надежде смыть воспоминания о том, чего навидался сегодня. Не раз он давал вину пролиться на пол. Это казалось случайным, но каждый раз Квинт делал возлияние богам, почитаемым греками вроде Терсита и его семьи. Примите их души в загробной жизни, молча просил он, так как они не виновны ни в каких преступлениях.

После притворных – по крайней мере, с его стороны – тостов за вечную дружбу Квинт оставил гастатов праздновать без него.

На улице его встретили новые сцены ужаса, и он ощутил угрызения совести за то, что делал на агоре. Не сначала, когда гастаты подверглись нападению, а потом, когда сражение превратилось в бойню. Такой ситуации можно было – нужно было – избежать. Квинта захватила новая мысль. Коракс должен узнать, что это действия Перы толкнули толпу на насилие. Если бы не Пера, подумал он со смесью гнева и печали, Матвей и Терсит со всей семьей не погибли бы. Как и многие сотни горожан.

Он пошел разыскивать своего центуриона. Коракс найдет возможность убедить Пинария, что в реках крови, пролитой сегодня в Энне, виноват один из своих. Квинт не знал, что будет потом, но не мог оставаться в стороне и ничего не делать.

Его поиски закончились, едва начавшись, на заваленной трупами агоре. Коракс стоял на ступенях храма Деметры, что-то обсуждая с Пинарием и другими центурионами. Подходить к ним на глазах у Пинария и Перы не хотелось, и Квинт решил сначала попытаться выполнить печальную задачу по розыску Терсита. У него было лишь смутное воспоминание, где он видел хозяина таверны. Другие солдаты обыскивали трупы в поисках чего-нибудь ценного, поэтому юноша не привлекал к себе внимания.

Но его задача была тошнотворно неприятной. Некоторые из тех, кого он переворачивал, были еще живы. Все в крови, опутанные поблескивающими кишками, они стонали и рыдали, умоляя о помощи или о прекращении мучений. Иногда при необходимости солдаты приканчивали своих павших друзей, но Квинт не мог себя заставить сделать такое. Дикость, которую учинили он и его соратники, слишком тяжело давила на его совесть. Послать еще больше невинных в полное страданий мрачное царство Гадеса было выше его сил. Он отводил глаза и двигался дальше.

Разыскав Терсита, Квинт с облегчением увидел, что тот мертв. Грудь хозяина таверны была пронзена дротиком, и он умер мгновенно. Ему повезло: он не узнал, что стало с дочерьми. Квинту хотелось попросить у Терсита прощения, но слова застряли в горле. Это было бесполезно. Терсит умер.

Поглощенный своими мыслями, он не заметил, как за спиной из груды тел поднялась какая-то фигура.

– Подлый римский убийца!

Квинт ощутил, как кто-то схватил его за правое плечо, и в то же время почувствовал удар в спину. Послышался лязг металла, его кольчуга зазвенела, а потом ослепляющая боль пронзила все тело. Вскрикнув, юноша сделал шаг вперед и, схватившись за меч, попытался развернуться и встретить напавшего, однако удар в челюсть опрокинул его навзничь. Квинт беспомощно лежал на спине, а худощавый человек с глубокой рубленой раной на лице встал над ним с ножом в руке.

– По крайней мере, одного из вас я заберу с собой к Гадесу! – Он наклонился и взял у легионера меч. – Умри от собственного оружия. Это будет справедливо.

Квинт пнул его ногой в сандалии, но не попал в цель и закрыл глаза, принимая смерть. Она была неминуема.

Но смертельного удара не последовало.

Юноша открыл глаза и с удивлением увидел, что нападавший лежит на спине с торчащим из груди пилумом, а поднявшись на ноги, обнаружил, что шагах в двадцати стоит Пера и смотрит на него.

– Я представлял, что такой опытный солдат лучше следит за своим тылом, – насмешливо проговорил центурион.

Он был прав, и Квинт покраснел.

– Ты ранен?

Мужчина пощупал поясницу и ощутил под доспехом резкую боль. Не обращая на нее внимания, он ощупал место пальцами. Рука обагрилась кровью, но рана не могла быть серьезной. Ячейки кольчуги были слишком мелки, поэтому сквозь нее проник лишь кончик ножа.

– Нет. Не думаю.

Близость смерти стерла разницу в положении между гастатом и центурионом, по крайней мере, в данный момент.

– Я думал, вы были бы рады моей смерти.

– Хоть ты и дерьмо, но все же римлянин. Этого нельзя сказать о грязной крысе, пытавшейся тебя убить.

Бросив взгляд, говоривший, что все могло бы обернуться иначе, если б это он орудовал клинком, Пера ушел.

Смущенный случившимся, Квинт побрел к рынку за колоннами. Там он с радостью увидел Урция, припавшего к меху с вином. Друг помог ему снять кольчугу.

– Ерунда! – воскликнул он. – Всего лишь царапина. Промыть уксусом и перевязать, и все будет в порядке. Клинок, видимо, оказался тупым, или нападавший был слабак.

– Он был тощий, это точно, – с облегчением сказал Квинт.

– Фортуна улыбнулась тебе дважды, – заявил приятель. – Если б нож вошел глубже, ты бы умер от внутреннего кровотечения, или я ничего в этом не понимаю. А потом говнюк Пера спас тебе жизнь! Что ж…

– Слушай, дай попить. – Квинт протянул руку к бурдюку, вдруг ощутив жажду.

Они выпили в дружественном молчании, забыв о зрелище резни рядом. Оба были все там же, когда к ним подошел Коракс, ведя за собой Витрувия. Он замедлил шаг, и его губы искривила едва заметная улыбка.

– Мне следовало знать, что вы отыщете вино, не ходя далеко! Оно ничего?

– Не совсем плохое, центурион, – ответил Урций.

Оба гастата, неловко помявшись, попытались одновременно отдать салют.

– Хотите попробовать? – спросил Урций. Он посмотрел на Витрувия. – А вы?

Коракс протянул руку.

– Выпью капельку. Во рту пересохло. – Они с Витрувием разделили остаток. – Ты прав, Кувшин, вкусно. Себе найдете еще, а?

– Тут должно быть в избытке, – подмигнул Витрувий.

Квинт понял, что лучшего момента что-то сказать не представится.

– Центурион!

– Что?

– Насчет того, что случилось сегодня…

Коракс нахмурил брови.

– Тут все ясно, разве нет?

– Я не уверен. Пинарий хотел решения собрания, посылать или нет посольство. Большинство проголосовали за то, чтобы послать. Они были покладисты, не агрессивны. Какой-то болван запустил фигой в центуриона Перу, это верно, но тогда еще ситуация была не безнадежной.

Коракс сжал губы.

– Продолжай.

– Толпа бросилась на нас из-за того, что Пера убил того метателя фиг. Если б он этого не сделал, думаю, голосование завершилось бы. – Квинт в нерешительности помолчал, прежде чем добавить: – Кровопролития можно было избежать.

Повисла тишина. Лицо Урция ничего не выражало, и он старательно следил, чтобы не выразило. Лицо же Коракса потемнело, и Витрувий тоже смотрел недовольно. Мгновения тянулись, и Квинт начал чувствовать себя неловко.

– Если бы это сказал кто-то другой, а не один из моих самых опытных бойцов, я бы забил его до потери сознания. Или сбросил бы со скалы. – Коракс помолчал и добавил: – Пера только что рассказал мне, как на тебя набросился кто-то, притворявшийся мертвым. Если б не центурион, ты был бы убит; так сказал Пера. – Сердитый взгляд. – Верно?

Дерьмо! Квинт не думал, что Пера расскажет Кораксу.

– Так точно, – пробормотал он.

– И тем не менее ты донес на него.

Деловитый тон Коракса звучал угрожающе. Квинт постарался не отвести глаз под его буравящим взглядом.

– Так точно.

– Поскольку это ты, Креспо, я тебе отвечу. Меня не интересует доскональный отчет о том, что произошло раньше. Как не интересует он и Пинария, и, подозреваю, консула Марцелла, – особенно от кого-то вроде тебя. Сегодня центурион Пера помог перебить толпу взбунтовавшихся горожан, которые хотели продать нас гуггам. Вот и всё.

Квинт почувствовал себя дураком и не на шутку испугался.

– И больше я не хочу об этом слышать, Креспо.

– Понятно.

– Пошел с глаз моих. И ты тоже, Кувшин.

Квинт поскорее убрался.

– Иногда я беспокоюсь, в своем ли ты уме, – прошипел Урций, как только они оказались вне пределов слышимости Коракса. – Я ненавижу Перу. Коракс, наверное, тоже, но критиковать перед ним центуриона… Он лишь хотел защититься.

– Знаю, – со вздохом сказал Квинт.

– Считай, тебе повезло, что он был в добром настроении. Тебе пора смириться – и забыть про Перу и про то, что сегодня случилось.

Часть вторая

Глава XVII

Солнце садилось, когда Ганнон с Аврелией, взявшись за руки, ходили по южной стене Акрагаса. Весь город заливало великолепными золотистыми осенними лучами; они шли на восток вдоль стены от пятых ворот. Видя знаки отличия Ганнона, часовые, расставленные через равные промежутки, пропускали их. В воздухе веял густой запах фимиама из стоявшего неподалеку огромного святилища Деметры и Персефоны, и гимны верующих изнутри смешивались с криками торговцев снаружи – здесь продавали вино, всякие безделушки и осенние фрукты.

В десяти стадиях к югу из оживленного городского порта выходили в море рыбацкие лодки. Ближе к стенам, по обе стороны от храма Асклепия, раскинулись сотни шатров солдат Гимилькона. На краю лагеря трубил слон. Неподалеку от Ганнона и Аврелии маячил величественный храм, и множество других было построено вдоль горной гряды, ограничивающей Акрагас с юга. Но восхищенный взгляд командира привлекал второй в ряду, построенный в честь Зевса Олимпийца. Местные жители любили похвастать, что это величайший дорический храм из всех существующих, но, подумал Ганнон, какой позор, что захват Акрагаса карфагенянами не дал его достроить.

– Обол за твои мысли! – сказала Аврелия.

Он улыбнулся. Это была одна из их фраз.

– Карфаген – моя родина, и я всегда любил и люблю его. Но этот город, – он обвел рукой пространство слева от себя, от сетки улиц, покрывающих два сливающихся холма, которые служили хребтом всего города, мимо склона над агорой и величественного булевтерия до храмов, – просто великолепен. Он похитил мое сердце. – Ганнон улыбнулся ей. – Как и ты.

Ее пальцы крепче сплелись с его.

– Не оттого ли, что мы здесь вместе?

– Может быть, ты и права, – признал он с улыбкой.

Прошел всего месяц с тех пор, как Гимилькон и Гиппократ решили закончить невнятную безрезультатную кампанию и идти в Акрагас, снова ставший оплотом карфагенян на острове. Для двоих беглецов наступило безмятежное время, казавшееся очень долгим. Это не означало, что Ганнон забыл римскую засаду на войско Гиппократа или последовавшие за этим дни. Собрав более дюжины оставшихся в живых, он с Аврелией отправился на запад, в область, где предположительно находился Гимилькон. Приходилось соблюдать осторожность, чтобы не наткнуться на римские дозоры. Вскоре они встретились с карфагенскими разведчиками – какую радость испытал Ганнон! К тому времени его шайка бродяг разрослась до пятидесяти с лишним человек. Среди них оказались Клит, Деон и еще несколько солдат из части, какой он некогда командовал.

Их воссоединение с Гиппократом оказалось менее радостным. Карфагенянин пытался сдержать свое презрение к нему за бегство из долины, и недовольство сиракузца присутствием гостя, похоже, возросло. Когда Гиппократ убедился, что Гимилькон сносно говорит по-гречески, он перестал приглашать Ганнона на их совещания. Молодой человек попытался поговорить напрямую с Гимильконом, но, похоже, Гиппократ завоевал доверие карфагенского командующего. Раздражение командира тем, что его не пускают на совещания двух военачальников, смягчалось тем, что Аврелия была в безопасности. Поскольку война по существу приостановилась, Гиппократ посвятил себя городским борделям, где, по слухам, отдал должное самым привлекательным шлюхам. Он был слишком занят, чтобы беспокоиться о Ганноне и римлянке, которую раньше заставлял делить с ним ложе.

Были и другие причины радоваться. В награду за спасение из засады Гиппократ поставил перед ним и Клитом задачу сформировать из уцелевших солдат несколько полных боевых частей и развернуть у стен Акрагаса. К своему удовольствию Ганнон также смог послать весть полководцу на финикийском торговом корабле. Попадание в засаду не помешало полководцу присоединиться к огромному войску Гимилькона, написал мужчина. Весной они разгромят разрозненные легионы Марцелла.

– Нужно признать, этот город ошеломителен. Риму до него далеко, – сказал Ганнон. – И любому другому городу в Италии тоже.

– А Карфаген? – спросила Аврелия.

– Он больше, но не так прекрасен.

В ее глазах мелькнуло озорство.

– То есть он в каком-то смысле лучше Карфагена? Как это возможно?

– Хм-м-м…

Ганнон пытался подавить свое раздражение от ее смеха, но не получилось. Аврелия намного лучше умела принимать критику всего римского, чем он – чего-либо связанного с Карфагеном. Не желая портить настроение, он отвлек себя любованием еще одним из своих любимых храмов, посвященным богине Гере. Храм располагался в юго-восточном углу стен, и там было хорошо посидеть в сгущающихся сумерках. Воспоминание о превосходной таверне близ третьих ворот, рядом с храмом Геры, вернуло ему хорошее настроение. Там можно поесть перед возвращением в свое жилище, находившееся не так далеко к северу.

Дисциплина в Акрагасе была далеко не такая строгая, как в Сиракузах, что позволяло Ганнону почти каждую ночь проводить с возлюбленной. Эти драгоценные часы были наполнены нежностью и смехом. «Неудивительно, что я чувствую себя так, будто нахожусь в затянувшемся отпуске», – думал он лишь с легким налетом вины. Размеренная жизнь, похоже, пошла на пользу и Аврелии. Ее печаль никуда не делась, но теперь была не так заметна. И Ганнон радовался за свою подругу. То, через что она прошла – потеря одного за другим трех членов семьи, – ужасно. Хотя ее решение последовать за ним было опрометчивым, он больше не сердился, а просто хотел, чтобы она испытала хоть немного счастья. Карфагенянин всеми силами стремился что-то добавить к нему, ухаживая за женщиной так, как если бы они встретились при более нормальных обстоятельствах.

– Это чудесный город, – мечтательно произнесла Аврелия. – Я бы могла жить здесь вечно.

– Твой греческий улучшается. Скоро местные будут принимать тебя за одну из своих.

– Теперь ты дразнишь меня, – подтолкнула она его локтем.

Юноша улыбнулся.

– Во всяком случае, стараюсь.

Они пошли дальше молча, наслаждаясь теплым солнцем. Глаза Ганнона обежали ряд дымков, поднимавшихся над обширным лагерем, занимавшим равнину под городскими стенами. Тысячи солдат готовили там себе ужин. Он надеялся, что где-то на острове тем же занят и Квинт. На него нахлынула тоска по Мутту и его ливийцам, оставшимся в Италии, и он понадеялся, что они тоже живы. Летом было мало боевых действий, на Апеннинском полуострове тоже продолжалась патовая ситуация. Ганнибал по-прежнему нуждался в достаточно большом порте для получения потока подкреплений с родины, в то время как римляне сосредотачивали свои усилия на ослаблении его союзников – больших и малых городов в Южной Италии.

«Я не много упускаю, – сказал себе Ганнон. – Я выполняю свой долг здесь. Если Гиппократ и Гимилькон не видят нужды использовать меня, что я могу поделать?» Это самоизвинение успокаивало совесть, но Ганнон знал, что с наступлением весны он будет рваться в бой. К тому же Ганнибал рассчитывал на него. Он снова попытается поговорить с Гимильконом. Аврелия взглянула на него и улыбнулась, и его сердце перевернулось. Что тогда будет с нею?

Когда они присели у храма Геры, его тревоги улетели прочь. Аврелия зашла внутрь храма, пообещав скоро вернуться. По всей видимости, она молилась о своих женских делах, но он с определенной радостью подумал, уж не о замужестве ли. В этом бы не было ничего ужасного, подумал Ганнон. Жизнь коротка, а в нынешние времена еще и довольно непредсказуема. Любой из них или оба могут погибнуть до конца кампании. В него будто вселился демон. Он спросит ее, когда она выйдет из храма. Клит был их единственным другом в городе, но это не имело значения. Свадьба устраивается не для пышного пира, а для них с Аврелией и их любви.

Возбуждение Ганнона пропало, когда женщина вышла грустная. Как он мог забыть про ее мужа Луция? Что она так близко к своему брату и в то же время так далеко от него? И снова Ганнон проклял войну, вторгшуюся в его жизнь. В мирное время можно было бы найти торговый корабль, идущий в Регий, и заплатить капитану, чтобы тот узнал там, как здоровье некоего Луция Вибия Мелито. Теперь не так. Регий находился на вражеской территории, и нет абсолютно никакой возможности выяснить, умер ли Луций от ранений, а Ганнон сомневался, что Аврелия хотя бы задумается о новом браке, не убедившись в этом.

Он столько раз спрашивал, не тоскует ли любимая, что казалось навязчивостью спрашивать об этом опять, и поэтому Ганнон просто обнял ее. Не сказав, куда они идут, он повел ее в таверну под названием «Зерно и виноград». Когда они добрались дотуда, Аврелия ничего не сказала, но ее настроение немного приподнялось. Она, похоже, была рада зайти выпить. Ганнону очень хотелось снова испить местного вина; он в жизни такого хорошего не пил. Когда юноша похвалил его однажды вечером перед Клитом, тот рассмеялся.

– Ты не удосужился узнать, но виноградники на холмах вокруг Акрагаса знамениты, – сказал грек. – Здесь делают лучшее вино в Сицилии.

Теперь, заказав большой кувшин лучшего вина в заведении, он налил обоим по чаше и, взглянув Аврелии в глаза, поднял свою.

– За нас.

Наконец она улыбнулась, и в груди у него снова затрепетало.

– За нас.

Когда наступила зима, жизнь Ганнона и Аврелии обрела обычный порядок. Во всех отношениях они жили как муж и жена. Днем он исполнял обязанности войскового командира, позволяя ей вести маленькое хозяйство. Поскольку Элира осталась в Сиракузах, Ганнон как-то обмолвился о покупке рабыни, чтобы выполняла черную работу, но Аврелия с порога отмела такую возможность.

– Считаешь меня слишком важной особой, чтобы чистить овощи или выносить ночной горшок?

Он покраснел.

– Пожалуй.

Возлюбленная легонько ударила его.

– Ну, а я не такая. Я сама меняла пеленки Публию с первого дня. Ты не поверишь, сколько выходит у малыша из попки.

У женщины в глазах появилась задумчивость, и она добавила:

– У меня довольно мало забот, пока тебя нет. Так что уход за домом не позволяет соскучиться.

Оглянувшись назад, Ганнон с очевидностью понял это и начал получать больше удовольствия от душистых трав, которые Аврелия развешивала на стенах, от цветных одеял на постели и от забавных рассказов о городских рынках и лавках. Меньшее впечатление на него производили ее попытки готовить, но у него хватало здравого смысла улыбаться и говорить, что стряпня великолепна. Когда после одного бурного дня вечером зашел Клит и предложил сходить куда-нибудь поужинать, Ганнон с готовностью согласился. Слишком поздно он вспомнил, что возлюбленная уже начала готовить ужин.

– Конечно, если ты тоже хочешь пойти с нами, – сказал он ей.

Она надула губы и оторвала покрасневшие руки от горшка с грязными овощами.

– Я уже почти почистила их.

– Разве они не подождут до завтра? – Клит подскочил к ней и поцеловал ее ладони. – Помойся, и пусть тяжелую работу делает кто-нибудь другой. Подумай о небольшой награде от меня вам обоим за такую хорошую компанию.

Ганнон бросил на Аврелию многозначительный взгляд. Он часто говорил ей, какой тяжелой кажется Клиту жизнь в Акрагасе. Во-первых, потому что среди людей Гиппократа осталось мало сиракузцев такого же ранга, а местные и карфагенские командиры держались особняком. Кроме того, до города докатилось известие о бойне в Энне. Судя по большинству рассказов, в живых осталось меньше сотни жителей. Среди погибших, несомненно, была и возлюбленная Клита. С тех пор его не покидала бессильная злоба и непомерная печаль. Его единственным средством борьбы с этим были огромные объемы вина. Во время ночных возлияний он изливал перед Ганноном свое сердце, но ничто не могло облегчить его печаль. В этот вечер бедняге представлялся еще один шанс немного облегчить душу, подумал Ганнон.

Аврелия поняла. Она притворно нахмурилась, но потом улыбнулась.

– Ты меня уговорил, Клит.

Тот посмотрел на ее работу.

– И избавил тебя от удовольствия возиться с заплесневелой капустой и грязной морковкой.

Все рассмеялись.

– Куда ты нас поведешь? – спросил Ганнон, помогая Аврелии надеть толстый шерстяной плащ.

– В одно место около святилища Деметры и Персефоны, оно называется «Вол и плуг». Я еще не бывал в этом заведении, но говорят, что барашка на вертеле там готовят лучше всех в Акрагасе.

– А вино? Ничего?

По старой привычке командир пристегнул к поясу кинжал. У Клита тоже был свой, и, войдя, он оставил у двери небольшую дубинку. Акрагас был дружественный город, но с наступлением темноты здесь было так же, как везде.

– Не бойся, друг мой. Тамошний погреб пользуется уважением.

Ганнон надел свой плащ, зеленый с капюшоном. Он купил его, когда начались холода.

– Тогда веди нас!

Аврелия не выразила такого же энтузиазма.

– А нет ничего поближе?

– Беспокоишься о клептах? – спросил Клит и пояснил, увидев ее недоумевающий взгляд. – О ворах.

– Ну, да. Чем дальше идти, тем выше риск, что встретимся с ними, – особенно по дороге назад.

Карфагенянин порылся под кроватью и вытащил высокий посох, который нашел здесь, когда они въехали.

– Я возьму и эту штуку. Довольна?

Она неохотно кивнула.

Клит сверкнул зубами, перехватывая поудобнее свою дубинку.

– Хотел бы я посмотреть на клептов, рискнувших напасть на нас с Ганноном!

На Аврелию это не произвело такого впечатления, и он добавил:

– К тому же сейчас отмечают праздник Ленайя, так что вам нечего бояться. Клепты ничем не отличаются от нас, они тоже думают только о том, как бы напиться.

– Я не слышала про такой праздник, – сказала Аврелия.

– Он проходит в храме Диониса, и его празднуют все замужние женщины. Шлюхи… – Клит ощутил неловкость. – Прошу прощения. Я должен был сказать гетеры. Куртизанки. Они тоже участвуют.

– И что делают женщины?

В глазах Аврелии появился озорной блеск, и Ганнон скрыл свое удивление: она наверняка что-то знала про Ленайю.

Клит закашлялся.

– Все начинается с шествия во главе с разными жрецами, потом следует жертвоприношение козы. Некоторые говорят, что женщины разрывают ее на части, хотя лично я в это никогда не верил. Может быть, так было в прошлом, но не сейчас.

– А потом?

– Не могу сказать.

Ганнон усмехнулся. Он никогда не видел Клита таким смущенным.

Аврелия хихикнула.

– Ты смутился, Клит?

– Немного. – Он взглянул на Ганнона. – Будь я проклят, тебе попалась бойкая женщина, а?

– Иначе и быть не могло, – с улыбкой ответил карфагенянин.

И все же он был рад, когда Аврелия закончила расспросы. Если верить солдатам, которые собирались в таверне у храмового комплекса, в Ленайю происходило гораздо больше всего. Когда женщины заканчивали пить и праздновать, в святилище допускались мужчины, и под надзором жрецов и жриц устраивалась всенощная оргия. Ганнон подумал, что принял бы в ней участие (если бы в его жизнь не вошла Аврелия), но мысль о том, что и она бы могла, разожгла у него в крови огонь ревности.

Дождь и встречный ветер по пути в таверну положили конец дальнейшим разговорам о Ленайе. Если бы они продолжились, подумал Ганнон, это стало бы лишней защитой от всяких напастей по пути домой. Его пропитанный ланолином плащ не пропускал воду, и все же он был рад, когда они добрались до таверны.

– Барашек должен того стоить, – проворчал Ганнон.

– Плачу я, так что не беспокойся, – ответил Клит.

У входа выстроились четверо мускулистых типов с тупыми лицами. Их старший изобразил улыбку, которой бы напугал большинство детей, но разрешил всем троим войти. Клит открыл дверь и шагнул навстречу какофонии звуков и дуновению теплого спертого воздуха.

– Тащи свою задницу внутрь, и хватит жаловаться. Найди нам стол.

Ганнон, как только вошел, засунул руку под плащ и схватился за кинжал. Старые привычки долго не умирают, подумал он, осмотрев набитое помещение. На него посмотрели несколько сидевших поблизости посетителей, но больше вроде бы никто не заинтересовался, и это успокаивало. Посетители представляли собой смесь зажиточных людей, от местных купцов до командиров местного гарнизона и войск Гиппократа и Гимилькона. Было и несколько женщин, хотя они смахивали на шлюх. Заметив, как двое освобождают маленький столик у левой стены, не у самой стойки, Ганнон устремился туда. Клит и Аврелия подоспели в следующее мгновение.

– Садись сюда, – сказал он ей, указав на единственный табурет. – Мы с Клитом сядем на лавку у стены.

– Я оттуда ничего не увижу, – пожаловалась она.

– Может быть, и так, зато нам будет видно. И ты сама будешь менее заметна.

Ганнону не понадобилось объяснять дальше. Несмотря на мирную атмосферу, состав посетителей располагал к драке.

– Успокойся, – сказал Клит, похлопав его по колену. – Каждый мужчина здесь, наверное, думает об одном и том же. О Ленайе.

Заметив, что Аврелия готова снова начать расспросы, Ганнон громко проговорил:

– Давай выпьем вина.

Готовый к опасности, он снова осмотрел помещение. Большинство посетителей, похоже, слушали группу музыкантов с лирами и флейтами, которые аккомпанировали певцу с довольно неплохим голосом. Другие смотрели на пару густо накрашенных шлюх, те разогревали толпу, отбиваясь от шаловливых мужских рук и шепча на ухо обещания. Немного успокоившись, Ганнон поймал взгляд девицы за стойкой.

Принесенное ею вино оказалось превосходным. Ганнону стало хорошо. Компания была веселой, огонь рядом уютно пригревал. Даже возлюбленная выпила больше, чем обычно. Клит пил так, будто умирал от жажды, опрокидывая чашу за чашей. Заказали еще два кувшина вина, и прошел час или больше, прежде чем они вспомнили про знаменитого барашка на вертеле. Наконец, его подали на массивном блюде, полном сока; мясо окружали свежие, только что испеченные лепешки. Аврелия и двое мужчин набросились на него в полном молчании, как маленькие дети, которым неожиданно дали кучу сладкого.

– Боги, как вкусно! Это заведение действительно заслужило свою репутацию, – сказал Ганнон. – Молодцы.

– Неплохо, а? – Вытерев губы, Клит рыгнул и встретился глазами с Аврелией. – Прошу прощения.

– Обо мне не беспокойся, – сказала она. – Я выросла, слушая, как мой брат рыгает и пускает ветры при каждом удобном случае.

Клит с завистью покачал головой.

– Эх, мне бы такую подругу…

– Я счастливый человек, – сказал Ганнон, придвигаясь к ней.

– Не один ты счастлив, – ответила она, кладя голову ему на плечо.

Глаза Клита погрустнели.

– Ты найдешь другую женщину, – ласково сказала ему Аврелия. – За милю видно, что ты порядочный и добрый.

– Может быть, когда-нибудь. – Клит налил себе еще вина и поднял полную до краев чашу. – Но пока – вот моя возлюбленная.

Последовало неловкое молчание, Ганнон и Аврелия ждали, не захочет ли Клит сказать что-нибудь еще, но он тоже молчал.

– Сказать по правде, я бы уже лег спать. – Ганнон, подавив зевок, посмотрел на подругу, и та кивнула. – В винопитии мне уже с тобой не сравниться, Клит.

– А кто сказал, что ты когда-то мог сравниться? – парировал грек с приветливой улыбкой.

– Это похоже на вызов, но мне придется ответить на него в другой раз.

– Точно?

– Да.

– Я провожу вас.

– Разве ты не хочешь еще посидеть здесь?

– Хочу. Я вернусь сюда, когда провожу вас до двери.

– Его манит Ленайя! – подмигнула Аврелия.

– Возможно, – признал Клит; вино прогнало стыдливость. – Такие мероприятия случаются не часто, особенно в военное время. Одинокий мужчина должен ловить каждую возможность, а?

Аврелия встала.

– Пошли. Не стоит задерживать твоего друга.

Усмехнувшись, карфагенянин направился к выходу. Клит и Аврелия пошли за ним, но через несколько шагов его приятель остановился поговорить со знакомым командиром, и Ганнон не заметил этого. Его остановил вскрик Аврелии за спиной.

– Не прикасайся ко мне! – возмущенно крикнула она по-гречески.

– Почему нет, если мне нравится? – послышался мужской голос. – Должен сказать, для шлюхи ты прекрасно выглядишь. Почему бы нам не пойти в какое-нибудь более укромное место?

Развернувшись, Ганнон увидел возмущенное лицо Аврелии, а за ее плечом – изрытую оспой рожу местного солдата в залитой вином тунике. Рука солдата все еще лежала на талии женщины. Сделав два шага, Ганнон обошел ее и встал вплотную с ее обидчиком, который уже не выглядел таким веселым.

– В чем дело? – прорычал солдат.

– Она не шлюха и пришла со мной, – прогремел Ганнон. – Отвали.

Губы конопатого растянулись в ухмылке.

– Думаю, красавица предпочтет мое общество.

– Не надо, Ганнон. Оставь его.

Услышав в голосе Аврелии предостерегающую нотку, он бросил взгляд на стол рядом. С конопатым было трое друзей, которые внимательно и с кровожадным интересом следили за происходящим. Проклятье! Куда делся Клит? Наконец, он увидел его: тот стоял в пятнадцати шагах, поглощенный разговором. Ганнон выругался про себя. Если дело дойдет до драки, это расстояние все равно что до луны. И он решил лучше прибегнуть к дипломатии.

– Она моя жена, друг.

– Ты порешь чушь. Никто во время Ленайи не возьмет в такое место жену. – Солдат осклабился. – Если только потом не собираешься взять ее на оргию!

– Почему бы не начать прямо сейчас? – спросил один из его дружков, вставая.

Конопатый и прочие захохотали.

Ганнон сжал свою дубину, которая стояла рядом. Если действовать быстро, он свалит конопатого одним ударом. Вероятно, справится и с первым из его дружков, но одним богам известно, что будет, когда подоспеют двое остальных. Как и многие посетители, они могут быть вооружены.

– Давай решим вопрос по-хорошему, а? – Голос Клита никогда не звучал так приятно для уха Ганнона.

Его друг возник за спиной у вставшего солдата и приставил к его горлу нож.

– Можете делать что хотите с женщинами в святилище, но, как вам сказали, эта женщина здесь не одна.

Конопатый повернул голову и, увидев Клита, посмотрел на своих дружков.

Тут Ганнон воспользовался возможностью. Выхватив кинжал, он приставил его к животу конопатого. Укол вновь привлек внимание того к Ганнону, и в глазах его появился испуг.

– Не надо устраивать скандал, – тихо сказал карфагенянин. – Мы уходим. Садись и пей со своими друзьями – и забудем о происшедшем.

Но конопатый был не из робкого десятка.

– А если не сяду?

– Тогда я всажу клинок по рукоятку тебе в кишки. А мой друг перережет горло твоему дружку. А потом мы разберемся с остальными. Как хочешь. Решать тебе.

Мужчина внимательно посмотрел на него, словно запоминая, потом, шумно втянув воздух носом, шагнул назад.

– Мне нужно выпить, – объявил он.

Ганнон вздохнул с облегчением. Клит был крепкий мужчина, и сам он ему не уступал, но драка в подобном месте была рискованна. Она запросто могла перерасти в массовую потасовку, а выпитое вино – усилить неистовство. В такой сумятице легко получить нож под ребра.

Клит отпустил своего противника и подошел к Ганнону. С опаской поглядывая на пьяных солдат, они направились к выходу, держа Аврелию между собой.

– Ваша женщина не из Сицилии, верно?

Вопрос заставил Ганнона обернуться.

– А тебе-то что?

– И в отличие от тебя она слишком светлая для карфагенянки, – со знанием дела проговорил конопатый. – Откуда она? Я хочу попросить такую же в борделе.

– Вот туда и иди!

Празднование Ленайи закончилось так же быстро, как и началось, хотя это не помешало Клиту рассказывать о нем Ганнону еще несколько дней. Похоже, он на славу провел время с двумя женщинами сразу – одной жрицей и одной из местной знати. Ганнон не знал, верить ему или нет, но история звучала неплохо. И главное, у Клита поднялось настроение.

В последующие недели и месяцы жизнь в городе вернулась к своему мирному течению. Более длинные дни, почки на ветках и теплая погода предвещали наступление весны. Ганнон был рад, что зима закончилась. После месяцев относительного безделья хотелось выбраться из города. Но то, что скоро начнется новая кампания, не очень радовало. По большей части это ощущалось камнем на душе. Чтобы не расстаться с Аврелией на многие месяцы, единственным решением было взять ее с собой, но не хотелось подвергать женщину всевозможным опасностям. И так ей просто страшно повезло, что в свое время она избежала беды в обозе войска Гиппократа. В тщетной надежде, что все решится само собой, Ганнон старался не думать о предстоящем отъезде. Аврелия тоже не заводила разговоров, но выражение лица любимой говорило, что она не рада таким перспективам. Прошло десять печальных дней, в течение которых оба не касались горячей темы.

Вопрос встал ребром однажды вечером, но не так, как кто-либо из них мог предположить. Ганнон ушел еще до рассвета муштровать солдат, но вернулся раньше, чем обычно. Аврелии не было дома, и он решил, что любимая пошла за продуктами для ужина. Ее все еще не было и когда он вернулся, наскоро сходив в общественные бани. Не ощутив беспокойства, так как она подружилась с соседками, юноша прилег немного отдохнуть и вскоре заснул.

Его вызвал из глубин тяжелого сна звук рыданий. Аврелия стояла у двери, выходящей на площадку, от которой, в свою очередь, лестница вела на улицу. Через мгновение Ганнон уже стоял рядом. Она прижалась к нему, плача.

– Все будет хорошо, любовь моя, – прошептал он в уверенности, что ее расстройство связано с грядущей военной кампанией. – Я тут подумал немного… Я куплю раба, здоровенного, чтобы мог драться. Он отправится с тобой и будет защищать тебя, когда я не смогу быть рядом.

Рыдания немного стихли. Она посмотрела на Ганнона, и ее заплаканное лицо выразило замешательство.

– Я не из-за этого плачу.

– Вот как? – сказал Ганнон, ощутив беспокойство и чувствуя себя немного глупо. – Тогда из-за чего?

– Там, на улице, только что кто-то был. Помнишь того солдата, который приставал ко мне в «Воле и плуге»? Вот он…

– Да, да, помню того говнюка.

Конопатый. Он назвал ее шлюхой.

– Ты снова увидела его?

– Да, случайно. Я чуть не наткнулась на него, когда шла по этой улице в пекарню. Он сразу меня узнал.

Ганнон почувствовал, как внутри у него разгорается ярость.

– Он дотрагивался до тебя?

– Пытался схватить, но, похоже, был выпивши. Мне удалось отбиться.

– Шлюхин сын! Я проучу его, дам урок, которого он не забудет.

Мужчина взял свою дубинку и в качестве дополнительной предосторожности прицепил к поясу кинжал.

– Ганнон…

Ее серьезный голос сразу привлек его внимание.

– Да?

– Я закричала, и он понял по моему акценту, что я римлянка. И тогда он… – она одно мгновение помолчала в нерешительности, – сказал что-то о своем командире, который недавно выпивал с Гиппократом, и тот сетовал, что потерял в Сиракузах рабыню. Римлянку. «И тут я вспомнил о тебе, – сказал он с ухмылкой. – Все это может быть совпадением, но не помешало бы привести тебя к Гиппократу, чтобы он посмотрел, не ты ли то пропавшее мяско».

– Он видел, как ты входила в дом?

– Да. Не смогла отвязаться от него. Мне очень жаль, я испугалась. – Она снова заплакала.

– Ничего страшного.

Несмотря на ободряющие слова, Ганнона прошиб холодный пот. Все изменилось. Избить конопатого стало недостаточно.

– Он был один?

– Думаю, да.

Хоть какое-то утешение.

– Оставайся здесь. Запри дверь на засов и не открывай никому, кроме меня и Клита.

– Что ты собираешься делать? – дрожащим голосом спросила Аврелия.

– Разобраться с ним, – мрачно ответил Ганнон.

Он бросился вниз по лестнице, перескакивая через две ступени, и чуть не сбил с ног какого-то рассыльного, выронившего корзину с овощами. Про осторожность Ганнон вспомнил лишь у входа и выглянул из-за косяка. Напротив двери никого не было, и его беспокойство усилилось. Пожалуйста, пусть он окажется где-то поблизости! Но из людей виднелась лишь пара домохозяек слева, болтающих около пекарни. Справа каменщик с подмастерьем разгружали тележку с кирпичами. Конопатый исчез, и Ганнон вновь ощутил панику. Если солдату удастся поговорить с Гиппократом…

Он отогнал эту мысль и попытался все взвесить. Пошел ли конопатый дальше пить, возможно, вместе с дружками, или решил немедленно выяснить, не дадут ли ему вознаграждение за его открытие? Или сделал что-то совершенно другое – например, пошел в бордель? Ганнон не мог решить, и сердце билось о ребра. «Баал-Сафон, помоги, пожалуйста, – взмолился он. – Направь меня».

И когда неизвестно откуда пришел ответ, все оказалось так просто, что он рассмеялся вслух. Надо пойти в резиденцию Гиппократа, которая всего в пяти стадиях отсюда. Если конопатый отправился в том направлении, Ганнон быстро догонит его. А если пошел искать своих товарищей и вина, то останется время по пути от Гиппократа заглянуть в каждое питейное заведение на полудюжине ближайших улиц.

Во всяком случае, это был план.

Юноша пустился быстрым шагом, подавляя желание побежать. Было бы глупо упустить единственную возможность заставить конопатого молчать из-за того, что его выдаст стук гвоздей в подошве сандалий. И речи не шло, чтобы запугать свою жертву. Чтобы Гиппократ наверняка ничего не услышал, конопатого нужно убить. В любое другое время Ганнон постарался бы избежать убийства своего товарища по оружию. Но когда на кону стояла жизнь Аврелии и его собственная жизнь, он принял решение не раздумывая.

У каждого переулка или поперечной улицы Ганнон замедлял шаг и высматривал похожую на конопатого фигуру. Однажды он погнался за кем-то в узком переулке, но, сделав шагов тридцать, понял, что потерял время впустую. В надежде, что задержка не обошлась ему дорого, он немного пробежал, чтобы наверстать упущенное время. И вот наконец дом Гиппократа, великолепное здание, предоставленное ему одним из глав города. Ганнон прошел мимо десятков людей – мужчин, женщин, молодых, старых, богатых и бедных, – однако не обнаружил никого похожего на конопатого. Его первоначальный оптимизм начал угасать, но он призвал на помощь свое мужество. Может быть, конопатый зашел в таверну похвастать, кого он видел?

Однако не помешает зайти прямо в ворота Гиппократа, решил Ганнон. Если конопатый добрался до входа, он может быть все еще здесь. Обычного солдата не пропустили бы так просто, без задержки. Может найтись возможность отвлечь его, заставить зайти в переулок…

Перекресток с улицей, где находилась резиденция Гиппократа, оставался не более чем в сотне шагов, когда Ганнон заметил впереди худую фигуру в военной тунике. Во рту пересохло, он ускорил шаг, крадясь мимо прохожих, пока не оказался в дюжине шагов от цели. Но его ждало разочарование. Даже вблизи он не мог убедиться, что это действительно конопатый. Ганнон рискнул приблизиться еще; его нервы были натянуты, как струна, и он подумал, не пора ли действовать. А вдруг он убьет не того человека?

Но боги улыбнулись ему. Какая-то женщина рассмеялась на балконе второго этажа, и намеченная жертва повернула голову, открыв покрытую оспинами щеку. Ганнон возликовал, но нужно действовать быстро – перекресток был менее чем в пятидесяти шагах. Его глаза стрельнули направо и налево и заметили переулок между каким-то заброшенным зданием и жилым домом. Ганнон не знал, есть ли кто-нибудь в переулке, но времени не было. Нужно действовать.

Вытащив кинжал и незаметно держа его у бока, он побежал вперед. Слишком поздно конопатый услышал шаги. Сначала на лице мужчины отразилась тревога, потом он узнал Ганнона и задрожал от страха. Впрочем, конопатый не издал ни звука, потому что карфагенянин железной рукой сжал его плечо и приставил клинок к печени.

– Позовешь на помощь – и ты мертвец, – прошептал он. – Не будешь слушаться – то же самое. Понял?

Конопатый кивнул.

– Налево. В переулок.

Они дошли до его начала.

Конопатый заколебался, и Ганнон уколол его кончиком кинжала.

– Иди. Я только хочу поговорить с тобой.

Охваченный ужасом конопатый хватался за соломинку. Они нырнули в темный переулок не больше четырех шагов шириной. Под ногами хрустели какие-то черепки, пахло мочой, человеческим дерьмом и протухшей пищей, которую выбросили сверху. Взглянув вверх, Ганнон с удовлетворением отметил, что жильцов в окнах не видно. Он остановился через пятнадцать шагов.

– Достаточно.

– Пожалуйста, не убивай меня. – Конопатый чуть повернул голову и поймал взгляд Ганнона. – Пожалуйста.

Карфагенянин собрался воспользоваться кинжалом, но, стоя так близко, он бы запачкался кровью. Так не годится. Нужно выйти из переулка и уйти, не вызвав подозрений.

– Заткнись. – «Нужно, чтобы он думал, будто может остаться живым». – Куда ты шел?

– Никуда. Я…

У конопатого не было возможности продолжить свою ложь. Ослабив захват за плечо, Ганнон обхватил его левой рукой за шею и со всей силы сжал. Мужчина издал ужасный сдавленный звук и стал вырываться, как одержимый. Он лягался, пару раз больно попав молодому человеку по колену. Его руки потянулись назад, хватая Ганнона за волосы, за уши, за руку. Сжав шею еще сильнее, тот прижал лицо к его тунике, чтобы конопатый не ткнул ему пальцем в глаз, а сам тем временем держал наготове кинжал как последнее средство.

Для своего небольшого роста конопатый был очень силен. Когда сопротивление ослабло, Ганнон потерял несколько клочков волос, ухо его было разодрано в кровь. Наконец руки жертвы опустились, и она обмякла. Вдруг обеспокоившись, что кто-то мог увидеть, карфагенянин оглянулся на вход в переулок. Там никого не было. Уронив кинжал, он бросил мужчину на землю и перевернул его. Глаза несчастного дрогнули и открылись. Глядя конопатому в глаза, Ганнон схватил его за горло и стал снова душить. Тот поднял руку в тщетной попытке освободиться.

– Думал продать мою женщину, да? – прошипел Ганнон, давя пальцами его адамово яблоко. – Мразь!

Он убил много людей, но никогда никого не душил. Это оказалось неприятно, однако конопатый должен был умереть тихо. Ганнон молча наблюдал, как лицо жертвы налилось кровью, распухший язык высунулся изо рта, покрасневшие глаза выкатились из орбит. Они смотрели на Ганнона с безумной мольбой.

– Будь ты проклят, – прохрипел несчастный, пытаясь засунуть под руки убийцы большие пальцы.

С тихим хрустом хрящ в горле конопатого сломался. Его язык немного втянулся, и глаза погасли. Ганнон не разжимал рук и не убирал их, пока жертва не осталась недвижимой в течение двадцати ударов сердца. Потом осторожно пощупал пульс на побагровевшей шее и послушал сердце. Оно не билось. Ганнон издал долгий вздох. Дело сделано.

Однако опасность оставалась. Шум с улицы напомнил ему, что рядом люди. Засунув кинжал в ножны, Ганнон пригладил волосы, пощупал окровавленное ухо, вытер рукой пот с лица, подождал немного и вышел на улицу, оправляя тунику, как человек, который только что опорожнил мочевой пузырь. Плотник, нагнувшийся над полуперепиленной доской, взглянул на него и снова отвернулся. Больше никто, похоже, не обратил на него внимания. Если немного повезет, подумал Ганнон, тело конопатого не найдут еще несколько дней. К тому времени над ним поработают крысы, и будет чудом, если убитого хотя бы опознают. Гиппократ останется в неведении, что Аврелия находится в городе.

Ганнон легкой походкой шагал по улице, но не прошел и тридцати шагов, как услышал знакомый голос:

– Хо! Не моего ли карфагенского командира я вижу?

Ганнон почувствовал себя нехорошо. Какое невезение! Обернувшись, он отсалютовал:

– Так точно!

Гиппократ подошел поближе, за ним следовали несколько командиров конницы. Их нагрудники сверкали, шлемы и ножны были отполированы. Они шли по какому-то важному делу.

– Что ты здесь делаешь? – Гиппократ неодобрительно посмотрел на него. – И в таком состоянии – весь грязный, с окровавленным ухом…

Ганнон проигнорировал насмешливые взгляды командиров у Гиппократа за спиной.

– Я просто прогуливался, стратег. И не смотрел, куда иду. Споткнулся и упал головой в грязь.

Он молча вознес хвалу богам, что правитель даже не слушал ответ. Очевидно, стратег не видел его до этого момента и не имел представления о его намерениях.

– Пойдем со мной, – приказал Гиппократ. – Я собирался вызвать тебя позднее.

– Хорошо, стратег.

Ганнон оглянулся на плотника – единственного свидетеля, видевшего, как он выходил из переулка. К его огромному облегчению, тот исчез. Куда – не имело значения.

– Начинается новая кампания.

– Да, стратег. Я жду этого с нетерпением.

– Как я и предполагал, – последовал резкий ответ. – Последние разведывательные данные говорят, что римские легионы, стоящие лагерем под Сиракузами, в ближайшее время не собираются никуда двигаться. Гимилькон и я хотим преподнести им неприятный сюрприз.

– Звучит хорошо, стратег!

Карфагенянин был отчасти в восторге, отчасти в ужасе. Он снова попытался не беспокоиться об Аврелии.

Лицо Гиппократа выразило злобу.

– К несчастью, ты не будешь участвовать в нападении.

– Не понимаю, – сказал Ганнон, борясь с внезапной дрожью.

– Мой брат Эпикид должен знать о нашем плане, чтобы одновременно предпринять вылазку. Ты доставишь ему в город известие.

Теперь Ганнон пытался скрыть радость. Пройти через римские линии будет небезопасно, но если он сможет взять с собой Аврелию, то может вывести ее из-под двойной опасности – нахождения в обозе и нового разоблачения. Это был также шанс избавиться от Гиппократа, а если удастся послать донесение, Ганнибал будет рад узнать о таком развитии событий.

– Тебе нечего сказать?

– Как всегда, я неукоснительно выполню ваш приказ до последней мелочи, стратег, – невозмутимо ответил Ганнон, моля богов, чтобы в своем послании Гиппократ не попытался настроить Эпикида против него.

Того, похоже, разочаровал такой ответ.

– Проникновение в Сиракузы связано с риском, – предупредил он. – Осада стала крепче, чем когда мы прорывались оттуда. Эпикид должен обязательно получить мое письмо, поэтому я посылаю несколько человек, чтобы доставить его. Хоть одному из вас да удастся, – добавил он с некоторым сарказмом.

– Хоть одному из нас, стратег, – повторил Ганнон, вознося благодарность богам.

«И если счастливчиком окажусь я, – подумал он, – то повезет двоим».

Глава XVIII

Квинт ходил взад-вперед, неся караул. Участок укреплений, который охранял его контуберний, составлял примерно восемьсот шагов. Гастаты несли караул четырьмя парами, и каждая отвечала за свою четверть участка. Двести шагов, шесть остановок. На каждой пауза, чтобы осмотреть пространство, отделяющее удерживаемую римлянами территорию от стен Сиракуз. Квинт и его товарищи патрулировали этот участок укреплений после возвращения из Энны летом. Они шагали туда-сюда всю зиму. Теперь, ранней весной, все они знали участок как свои пять пальцев.

Сиракузы находились в миле от них, то есть римляне располагались вне пределов досягаемости даже самых мощных архимедовых катапульт. До начала осады ничейная земля обрабатывалась, но теперь местные крестьяне давно сбежали или были убиты. Их зерно осенью убрали легионеры. Потом на опасной территории никто не пахал и не сеял. Во время суровой дождливой зимы стерня сгнила в земле, и теперь осталась одна грязь. «Жаль, что летом не будет урожая», – размышлял Квинт, но отсутствие растительности облегчало работу часовых. Любое движение будет сразу замечено. Однако сиракузцы не отваживались выходить за стены города. За всю осень не было замечено даже ни одного вражеского дозора. Укрывшись за своими надежными оборонительными укреплениями, осажденные не видели нужды нападать. «Гораздо разумнее оставаться за укрытием мощных стен, – угрюмо подумал Квинт, – греясь у огня в построенных через равные промежутки башнях». Римляне тоже не нападали после того кошмарного дня почти год назад. Впрочем, Марцелл ужесточил блокаду Сиракуз, насколько это было возможно. К сожалению, блокада не мешала карфагенянам регулярно присылать конвои, снабжая город всем необходимым. В своем настоящем виде осаде не виделось конца в ближайшем будущем.

Свистел северный ветер, и Квинт поежился. Снова он проклял перья у себя на шлеме – они не давали надеть капюшон. Чтобы согреть голову, стоило рискнуть снять шлем. Но если увидит кто-нибудь из командиров, последует наказание. Оставалось лишь обмотать шею в два слоя шерстяной тканью.

– Замерз? – спросил Урций.

– Еще бы! А ты, что ли, нет?

– Совсем не замерз.

Квинт хотел пнуть его, но приятель отошел. Каждый день они повторяли одни и те же шутки. Это помогало бороться со скукой.

– Сколько еще осталось, как думаешь? – спросил Урций.

Солдат посмотрел на солнце, которое клонилось к горизонту.

– Не долго.

– Я тоже так подумал, хвала богам. Вернемся в палатку. Теплое одеяло. Огонь. А главное – сегодня не моя очередь готовить!

– Ха! Ты просто забыл, чья очередь.

Урций настороженно нахмурился.

– Неужели Мария?

– Как ты мог не запомнить? – со смехом спросил Квинт.

– Проклятье! Опять горелый хлеб, мясо сырое, а вареные овощи так и не вымыты как следует… Он готовит так, что есть невозможно.

– Ты всегда можешь предложить свои услуги, чтобы готовить вместо него.

– Вот еще! – категорически заявил Урций. – Попытаю счастья. Может быть, сегодня у него получится лучше, чем в прошлый раз.

Они пошли дальше и достигли конца своего участка, где встретили Мария и Плацида, заменившего Матвея, – сонного типа, соответствующего своему имени[5]. Урций воспользовался возможностью обрушить на Мария град ругательств за его стряпню.

– Если вечером не приготовишь что-нибудь съедобное, тебе будет очень плохо, – пригрозил он. – Мы с ребятами больше не будем есть твою бурду.

Марий рассмеялся.

– Смотри, как бы я не помочился тебе в порцию, Кувшин.

Урций побагровел.

– Только попробуй, и я насру на твое одеяло!

Квинт и Плацид посмеивались. Такова была часть повседневной рутины. Никто бы не сделал ничего подобного своим товарищам по палатке, а вот солдатам других манипул – с легкостью. Были известны такие шутки, как подбросить в кухонный горшок дохлую крысу и гнилую капусту, хотя в последнее время это редко сходило с рук. Солдаты соседних подразделений стали относиться с подозрением, когда в обеденное время рядом шатался кто-нибудь чужой.

Из лагеря донесся сигнал трубы, и все заулыбались.

– Пора уходить! – сказал Урций. – Я так голоден, что даже готов попробовать то дерьмо, какое ты приготовишь, Марий.

– Ты будешь в восторге от сегодняшнего ужина, – заявил тот. – Тушеная баранья шея с овощами. Пальчики оближешь! Старый рецепт моей матушки.

Урций недовольно посмотрел на него.

– При всем уважении к твоей матушке, я сам сделаю вывод, вкусно получилось или нет.

Через некоторое время восемь гастатов с удобством расселись вокруг расставленных кольцом камней, образовавших очаг на улице. Железный треножник еще стоял на огне, но бронзовый сосуд со стряпней Мария лежал у ног Урция. Все согласились, что баранья шея хороша, и даже вечно недовольный Урций настоял, чтобы выскрести горшок дочиста.

– Предлагаю и дальше держать такой уровень, – сказал он.

Обычно Марий не готовил ничего подобного.

– Становится теплее, – улыбнулся Квинт. – Еще недавно мы не могли сидеть на улице, как сейчас.

Урций рыгнул.

– Да. Скоро не придется заворачиваться в одеяла, и огонь будет нужен только для готовки.

– Несколько недель хорошей погоды, и снова станет слишком жарко. Месяцы таскания воды из реки, палящее солнце весь день и комары ночью, – уныло проговорил Плацид.

– Заткнись! – проворчал Марий. – Не напоминай.

– Выпей вина, – сказал Квинт, передавая ему общий мех, – и ради Юпитера, будь повеселее.

Сердито посмотрев на смеющихся товарищей, Плацид взял мех и припал к нему.

– Расскажи что-нибудь, – попросил Квинт, почувствовав себя не совсем хорошо.

Как новый член контуберния, Плацид был мишенью для остальных. Однако его спасало умение рассказывать истории.

– Про что?

– Я хочу про двенадцать подвигов Геракла.

– Нет, про Ромула и Рема!

Товарищи перебивали друг друга. Плациду, похоже, это понравилось.

– Сам выберу, – с важным видом сказал он.

– Только повеселее, – настаивал Урций. – Не хочу ложиться спать опечаленным.

Плацид ненадолго задумался.

– Хотите про Горация, Герминия и Ларция?

– Хорошо, – сказал Квинт. – Не начинай пока. Мне нужно отлить.

– И мне, – присоединился Урций.

– Только быстро, – велел Марий.

Двое друзей направились к ближайшей выгребной яме, которая находилась у вала в юго-восточном углу лагеря. Из-за частокола доносился грохот – в Трогильской гавани неподалеку разгружали корабли. Место, откуда начался первый провальный штурм, стало теперь базой снабжения всего войска. По пути назад они второй раз прошли мимо палатки Коракса. Друзья приближались под таким углом, что палатка центуриона загораживала их, пока они не подошли вплотную. Квинт навострил уши. Похоже, к Кораксу зашел Витрувий, и оба командира были поглощены тихой беседой.

Квинта одолело любопытство. Подтолкнув Урция, он приложил палец к губам и знаком показал, что хочет подойти поближе. Другу это не очень понравилось, но он не ушел. Вместе они прокрались поближе и притаились в нескольких шагах от Коракса.

– Был какой-нибудь результат от обхаживания Марцеллом сиракузской знати? – спросил Витрувий.

– По сути, нет. Они пытались связаться со своими друзьями в городе, но у Эпикида повсюду шпионы. Всякого, кого заподозрят в измене, осуждают и казнят.

– А никто из них не проникал в Сиракузы сам?

Презрительное фырканье Коракса.

– Им слишком дорога своя драгоценная шкура. Пока что они только подкупали рыбаков, которые доставляли их послания.

– Нам нужен свой человек в городе.

– Да, конечно. Но откуда его взять?

– А как насчет какого-нибудь раба, принадлежащего кому-нибудь из тамошней знати? Их должно быть много.

– Такой вариант уже предлагали, но Марцелл никому не доверяет. Все они грязные греки. Он думает, что они сдадутся людям Эпикида и в надежде на освобождение раскроют свою миссию.

– Проклятые рабы! Они никогда больше ни о чем не думают… Почему они просто не могут знать свое место?

– Человеческая природа, Витрувий. Кто захочет быть собственностью другого? Разве что полный болван. Почему, ты думаешь, столько рабов пошли добровольно в легионеры после Канн?

– Что ж, может быть, ты и прав. Но чем меньше говорят о рабах, получивших свободу, чтобы стать легионерами, тем лучше.

Оба помолчали.

– Давить на знатных сиракузцев тоже без толку. Они просто проникают в город и переходят на другую сторону. Рассказывают Эпикиду о количестве наших войск, о расположении кораблей и так далее.

– Это точно, – согласился Коракс. – По возможности засылать надо говорящего по-гречески и заслуживающего доверия человека.

– Нам нужен надежный сиракузский дезертир! – усмехнувшись, заявил Витрувий. – А еще лучше – римлянин.

– Никто из наших для этого не годится, – сказал собеседник.

– Почему же? Недавно ты заявлял, что у тебя пара человек говорит по-гречески.

Квинт насторожился. Видимо, Витрувий говорил про него – и кого-то еще?

– Креспо? – спросил Коракс.

– Вот один.

– Он определенно храбр, но акцент его выдаст. Через час после появления такого шпиона в городе Эпикид уже будет его пытать. Впрочем, я забыл про Мария… Он бы подошел.

Марий говорит по-гречески? Квинт и не догадывался.

– Марцелл предпочел бы двоих, – сказал Витрувий.

– Верно. Акцент Мария еще туда-сюда, но у Креспо хуже.

Последовала короткая пауза – Квинт гадал, не заговорила ли в Кораксе совесть.

– И все же он бы мог подойти. Я намекну полководцу.

В солдате забурлил страх. Отправка в Сиракузы была равнозначна смертному приговору. Даже для собственного уха его греческий заметно отличался от того, на котором говорил тот сиракузский командир, Клит. Он попытался разозлиться на Коракса, но не получилось. Это была не вредность со стороны центуриона – он просто делал то, что нужно Марцеллу и войску. По большому счету было не так важно, если он сам и Марий погибнут там… Проклятье! Мотнув головой Урцию, Квинт на цыпочках сделал несколько шагов от палатки Коракса, а потом, громко топая, чтобы было слышно, снова подошел к ней. Они вышли из-за угла и отсалютовали. Боец с облегчением понял, что никто из центурионов ничего не заподозрил.

– Я рад, что не говорю по-гречески, – пробормотал Урций, пока они пошли дальше.

– Ну и ладно, – собрав весь свой стоицизм, произнес Квинт. – Если прикажут стать сраным шпионом, я выполню свой долг.

– Сделай приношение Фортуне. Может быть, пронесет, – посоветовал Урций, похлопав его по плечу.

Юноша состроил гримасу. По своему опыту он знал, что дары богам не влияют на будущее, но промолчал.

Обоим пришлось вынести град ругательств за задержку, но вскоре установилась тишина, когда Плацид начал рассказ. Однако он оставил равнодушным Квинта, поскольку его голову заполняли мрачные мысли о Сиракузах. Когда рассказ закончился, юноша все еще сидел, размышляя.

Марий подтолкнул его.

– Прекрасная история, а?

– Да, – с рассеянным видом согласился Квинт.

Приятель пристально посмотрел на него.

– Да ты ни слова не слышал! Что с тобой?

– Ничего, – ответил тот, но Марий не отставал.

Через некоторое время Квинт сдался. В конце концов, Мария это тоже касалось, и товарищи не изменят своего мнения о них к худшему из-за того, что они не хотят отправляться на самоубийственное задание. Впрочем, к его удивлению, лицо Мария просветлело от такой перспективы.

– Откуда ты знаешь по-гречески? – спросил Квинт.

– Я вырос в Бруттии. Даже теперь во многих маленьких городах на побережье основной язык – греческий.

Урций тихо присвистнул.

– Я знаю, Марий, что у тебя одному Гадесу известно какие взгляды на жизнь, но хотеть взяться за такое…

– Мой срок еще не пришел, – самоуверенно осклабился тот. – К тому же, говорят, сиракузские женщины ошеломительны – и так же легки в поведении!

– Он опять думает о своем члене… Человек не видит беды, пока она не грянет. Ставлю дидрахму, что ты вернешься, так и не засунув его ни в одну сиракузскую бабу. – Урций протянул руку.

– Идет! – Марий пожал ее.

– Уговор дороже денег, – предупредил Квинт, не удержавшись от улыбки. – Без обмана!

– Договорились. Пусть Вулкан расплющит мой член, если не сдержу слова!

– Вот это было бы противно. Твой член так мал, что Вулкану не так просто будет его отыскать, – ухмыльнулся Урций.

Лицо Мария на мгновение стало серьезным.

– Дело не в бабе. Вообразите, какие нас ожидают опасности! А если все получится? Наверняка будет большая награда, и мы сможем несколько месяцев пить.

Квинт постучал по лбу.

– Ты свихнулся.

Марий рассмеялся, и юноша понял, что, несмотря на свой страх, он не был бы так уж счастлив, если бы Мария отправили на задание одного. Плохо это или хорошо, он – его товарищ.

– Все равно ничего такого не будет, – сказал Марий. – Марцелл наверняка найдет кандидатов получше.

Пара дней прошла без событий, и тревоги начали затихать. Наверняка командующий нашел людей для секретного задания. И когда однажды утром Коракс куда-то пропал, оставив свою манипулу Витрувию, Квинта это не обеспокоило. Собрания центурионов были обычным делом, а рвение Витрувия не оставляло времени для размышлений. Вскоре он устроил одним гастатам серию марш-бросков в полном вооружении, а другим велел сражаться друг с другом тяжелыми деревянными мечами, какими обычно пользовались рекруты. Некоторым даже пришлось бороться в доспехах – как сказал Витрувий, чтобы освежить навыки рукопашного боя. Солдаты не были рады – мало кто из центурионов истязал своих солдат таким образом, – но взялись за упражнения с готовностью, потому что Витрувий ничуть не уступал Кораксу в приверженности строгой дисциплине. Если он замечал, что кто-то недостаточно старается, того ожидало нечто похуже упражнений.

Квинт с Урцием и остальными заканчивал серию марш-бросков, когда услышал, как кто-то зовет Мария и его. Еще оставалось четыре забега, но их звал сам Витрувий. Они трусцой пустились к младшему центуриону, стоявшему с опционами. У Квинта возникло нехорошее предчувствие, когда он заметил рядом с Витрувием солдата. На нем был самнитский нагрудник из трех пластин, означавший, что он из социев. Осознание пришло мгновением позже. Коракс был у Марцелла, а это был экстраординарий, один из отборных солдат союзников, служивший в охране консула.

Уже с отчетливой тревогой Квинт сказал:

– Ты звал нас, центурион?

– Оба пойдете с этим солдатом. Марцелл хочет вас видеть.

– В таком виде?

Квинту совершенно не хотелось видеться с командующим римскими силами в Сицилии – которого он видел лишь однажды, да и то издали, – вот так, с раскрасневшимся лицом и вспотевшему. Даже Марий смотрел уже не так бодро, как мгновение назад.

– Да, – коротко сказал Витрувий. – Сейчас.

– Слушаюсь!

Квинт отсалютовал и посмотрел на бородатого самнита, не намного старше его самого.

– Следуйте за мной.

Слегка пожав плечами перед Марием, Квинт последовал за самнитом.

– Как твое имя? – спросил он, когда они удалились от Витрувия.

– Саттион.

– Ты знаешь, зачем за нами послали?

– Консул хочет что-то сказать.

Квинт скрипнул зубами, а Марию было все равно. «Отчего я не могу быть таким безмятежным?» – подумал юноша.

– Это я знаю, – ответил он Саттиону. – Но почему?

– Не мое дело – задавать вопросы консулу, – ответил тот, топорща бороду.

«Вот болван!» – подумал Квинт.

– Потому что мы оба говорим по-гречески, – пробормотал Марий.

– Да.

Квинт не мог придумать другой причины, зачем еще они понадобились. «Мы вернемся без всяких неприятностей», – сказал он себе. Однако когда они приближались к преторию Марцелла, уверенность эта таяла с каждым шагом.

Штаб-квартира консула располагалась в главном лагере войска – обширном лагере, вмещавшем два легиона. Когда Квинт добрался туда, его мрачные предчувствия усилились многократно. Правда, однажды он был в такой высокой резиденции, но давно, когда еще служил в коннице. К тому же человек, с которым он тогда встречался, Публий Корнелий Сципион, помогавший водить римские легионы в начале Ганнибалова вторжения, был хорошо расположен к его отцу. Их встреча была формальной, но приятной. Сегодня же все будет совсем не так. Теперь, когда они прошли за частокол вокруг претория, Квинту стало не по себе.

При входе в палатку Марцелла Саттион поговорил с дежурным начальником стражи, центурионом экстраординариев, который отдаленно напоминал Коракса. Множество серебряных и золотых фалер украшали его доспехи поверх кольчуги, а шрам на правой ноге от колена до лодыжки являлся еще одним свидетельством заслуг. Центурион с неприязнью посмотрел на Квинта.

– Вы Креспо и Марий, гастаты из манипулы Марка Юния Коракса?

– Так точно! – ответили они.

– И в таком виде вы хотите увидеться с консулом?

– Когда прибыл посланник, мы проходили тренировку. Наш центурион приказал явиться немедленно. Не было времени привести себя в порядок.

Центурион лишь издал презрительное «пффф».

– Пойдемте со мной.

Друзья обиженно переглянулись и повиновались.

Как и у Сципиона, шатер был пышно разукрашен. Пол покрывали толстые ковры, сверху свисали тяжелые шандалы, роскошная мебель была подобрана со вкусом, с возвышений на посетителей взирали изящные раскрашенные статуи – множество богов, богинь, сатиров и нимф. При входе в приемную Марцелла центурион назвал имена пришедших. Было велено войти, и когда они оказались внутри, у Квинта захватило дыхание. Центр прямоугольного помещения занимал большой стол, и на нем юноша разглядел подробную карту Сицилии и карту Сиракуз. Обе были уставлены черными и белыми камешками, по-видимому, обозначавшими позиции римских, сиракузских и карфагенских войск. В этом не было ничего удивительного, так же как в присутствии Марцелла и Коракса. Но Перы?.. Именем Гадеса, что он тут делает? По спине Квинта снова заструился пот, когда гастаты остановились на почтительном расстоянии от Марцелла и отсалютовали.

– Вот люди, каких вы хотели видеть.

– Спасибо, центурион. На этом всё.

Холодно взглянув на Квинта и Мария, командир удалился.

Марцелл был высокий худой человек с опрятными каштановыми волосами. На нем не было консульских отличий, но по всему его виду было понятно, что он консул. Его простая туника, золоченый ремень и разукрашенный кинжал были исключительного качества. На правой руке у него сверкал великолепный перстень с рубином, а другую руку украшал бронзовый браслет с головой барана. Какое-то время Марцелл рассматривал двоих явившихся к нему. Оба поежились под его взглядом. Краем глаза Квинт заметил, что Пера ухмыльнулся. Он рискнул взглянуть на Коракса, который еле заметно кивнул ему, вернув малую долю спокойствия. Может быть, их все-таки не превратят в шпионов?

Наконец, Марцелл заговорил.

– Ваши имена?

– Квинт Креспо. Гастат в манипуле центуриона Коракса.

– Гай Марий. То же самое.

Марцелл посмотрел на Коракса.

– Оба хорошие солдаты. Креспо пришел ко мне еще до Тразименского сражения.

Снова консул уставился на него, и снова Квинт мысленно содрогнулся.

– Мнение твоего центуриона много для меня значит, гастат, – сказал Марцелл.

– Благодарю вас.

Как бы то ни было, беспокойство Квинта возросло. Его притащили сюда не для того, чтобы поздравить. Как и Мария.

– Ты знаешь, почему тебя и твоего товарища вызвали сюда?

Взглянув на Мария, Квинт решил, что лучше всего изобразить неведение.

– Никак нет.

– Потому что вы говорите по-гречески.

Квинта снова охватил страх. Может быть, Коракс раскрыл Марцеллу его происхождение? На лице стоявшего рядом с консулом Перы появилось ястребиное выражение. Квинту стало нехорошо.

– М-м-м… да, говорю.

Вот. Он признался. Через почти четыре года его происхождение вот-вот раскроют.

– Коракс говорит, что твой отец умер, когда ты был совсем молодым, – по-гречески проговорил Марцелл. – У вас был сосед родом из Афин, он научил тебя грамоте и греческому.

Квинт ощутил наплыв благодарности к своему командиру, который не выдал обмана. Его вызвали сюда, чтобы сделать шпионом, а не чтобы разоблачить.

– Это так, – также по-гречески ответил он. – Конечно, в последние годы мне мало удавалось практиковаться в языке…

– Однако мы находимся у стен города, где говорят по-гречески.

– Это верно.

И снова Квинт изобразил неведение, но сердце его снова заколотилось. Значит, их пошлют в Сиракузы.

– Прямые атаки оказались бесполезны. И пока гугги продолжают снабжать город с моря, осада не приведет его к сдаче, – сказал Марцелл. – Нам нужна измена в его стенах. Это всегда был лучший способ, чтобы взять осажденный город.

– Понятно, – ответил Квинт, продолжая прикидываться, что не понимает.

– Поэтому нам нужно завербовать людей в Сиракузах. Чтобы те открыли нам ворота.

– Похоже, хороший план.

– Знатные сиракузцы, дружески расположенные к Риму, боятся проникнуть в город, – со злобой в голосе заявил Марцелл. – Несколько недель я не могу найти никого, кому мог бы доверить столь важную задачу. Так было до тех пор, пока я не поговорил со своим родственником. – Он с улыбкой посмотрел на Перу, тот подбоченился, а Квинт пошатнулся. Марий же выглядел счастливым. – Центурион Пера свободно говорит по-гречески. Он вызвался отправиться в Сиракузы и найти тех, кого можно убедить перейти на сторону Рима, – продолжил Марцелл. – Вы оба пойдете с ним.

– Есть, – ответили оба гастата.

Услышав их тон, Марцелл раздул ноздри.

– Как я понимаю, вы рады такому заданию?

– Так точно.

Квинт на мгновение заколебался. В глазах Коракса виднелась крупица сочувствия, но он ничего не сказал. Лицо Перы выражало злорадство, лицо Марцелла – возбуждение. Квинт ощутил отчаяние и покорность судьбе. Акцент выдаст его. Кто знает, на что способен Пера? И к тому же можно наткнуться на Клита…

Однако это был прямой приказ консула, а нужды Рима важнее жизни гастата.

– Для меня это большая честь.

– Для меня тоже, – тут же добавил Марий.

Марцелл, похоже, более-менее удовлетворился этим.

– Превосходно, – сказал он. – Республика будет вам благодарна.

Квинт лежал на спине и старался не дышать. Вонь от покрывавших его с головы до ног рыбацких сетей была всепоглощающей. Прошло две ночи после приказа Марцелла, и теперь пути назад не было. Они находились в рыбацкой лодке, направлявшейся с западного берега большого сиракузского залива на вражеский восточный берег. Легкие не выдерживали. Нужно выдохнуть. И снова вдохнуть. Давясь, он втянул воздух.

– Привыкай к запаху, гастат. Постарайся дышать бесшумно, – прошипел Пера, лежавший рядом и так же накрытый сетью.

«Грязный засранец», – подумал Квинт, жалея, что на второй лодке, в одиночестве, оказался Марий, а не Пера.

– Есть, – прошептал он.

– Тише! – подал голос старый рыбак, на чьей лодке они плыли, и Квинт ощутил, как он своей заскорузлой ногой пнул кучу сетей. – Тише, или мы пропали.

Сердце Квинта отбивало отчаянный ритм где-то у самого горла. Как ни трудно ему было, но он лег на шершавую палубу и заставил себя успокоиться. Его ноздри снова заполнил запах рыбы и соли. Грубая сеть терла щеки. Дно лодки под ним покачивалось на волнах. Доски поскрипывали, о борт била вода, парус хлопал на ветерке. Трое рыбаков тихо переговаривались. Все шло, как надо, но мысли не давали Квинту покоя. Опасность возникнет, едва они пересекут залив и подойдут к маленькой пристани, где причаливают местные рыбаки. В них нуждались горожане, их «не замечали» римляне, поскольку использовали для посылки сообщений в Сиракузы и получения известий оттуда.

И вот тогда Марию и Пере придется вылезти и стать сиракузцами. Первым препятствием будет стража у ворот, через которые доставляется ночной улов. Согласно большинству донесений, они мало обращают внимания на рыбаков – иначе не получат своего неофициального налога в размере ящика рыбы, – но и здесь имеется определенный риск. Однако если все пройдет хорошо, все трое проведут остаток ночи в доме старого пьяницы – владельца лодки.

А потом начнется настоящая работа. Квинт почувствовал, как к горлу подкатывает желчь. Он не мог представить места, где бы хотел очутиться меньше, чем там, где был сейчас. Идти, а точнее, плыть в самое сердце вражеского города, говоря на местном языке с заметным акцентом, – полнейшая глупость. Но альтернатива – нарушить прямой приказ Марцелла – означала бы фустуарий: его забили бы насмерть палками товарищи по палатке. И он не мог бросить Мария. «Так что куда ни кинь – все клин, – с горечью думал Квинт. – Пусть хотя бы девушки там окажутся красивыми, как говорил Марий, и пусть мне удастся возлечь хоть с одной, пока нас не схватят».

Несмотря на его тревоги, в последующие часы все прошло гладко. Стража даже не взглянула, когда они входили в город, и мужчины беспрепятственно добрались до дома старого рыбака. Когда они встали на следующее утро и вышли на улицы, то ни у кого не вызвали подозрений. Адреса, которые им дали, оказались точными. Пера решил, что он один будет заходить в дома, чтобы говорить со знатными сиракузцами, и Квинт задумался, зачем их вообще послали с ним. Это действительно действовало на нервы – ждать его на улице, гадая, кто из прохожих донесет на них. Но ничего такого не случилось, и Пера неизменно появлялся с довольным видом. Кроме того, Квинту и Марию редко приходилось открывать рот, рискуя быть разоблаченными.

Квинту даже показалось интересно находиться в осажденном городе. Было ясно, что план Марцелла взять город путем хитрости был разумен. Боевой дух осажденных казался таким же высоким, как у осаждавших. Оборонительные сооружения были в хорошем состоянии, а батареи катапульт – еще более многочисленны, чем предполагал Квинт. Сиракузы имели множество общественных колодцев, так что о нехватке пресной воды не могло быть и речи. Рыночные лотки не были завалены свежими продуктами, но и не пустовали. Зерно, оливковое масло и вино – самые важные товары – были доступны, и Эпикид мудро ограничил цены на них. Каждый день привозили свежую рыбу, выловленную теми же самыми рыбаками, которые доставили в город троих шпионов. Хотя женщины не были так сногсшибательны, как расписывал Марий, писаных красавиц хватало. Однако Пера держал гастатов на коротком поводке, и завязать отношения не было никакой возможности. Приходилось довольствоваться лишь любованием издали. Когда Пера не слышал, Квинт безжалостно шпынял Мария, напоминая про его спор с Урцием. Ответ товарища был неизменен:

– Это ты виноват. Женщины падают от моих взглядов, но шарахаются за милю от безобразных ублюдков вроде тебя!

Это был сигнал к перепалке. Пикировка помогала коротать часы, заглушая постоянный гнетущий страх.

В последующие пять суток более дюжины высокопоставленных сиракузцев были тайно вывезены и привезены обратно на рыбацких лодках – под видом рыбаков – после переговоров с Марцеллом. Добившись успеха, Пера сказал Квинту и Марию, что миссия этих сиракузцев состоит в том, чтобы убедить как можно больше своих товарищей перейти на сторону Рима. Когда изменников наберется достаточно, чтобы обеспечить одной ночью захват ворот, настанет момент для решительных действий.

– Сколько людей понадобится? – спросил Марий.

Квинт тоже хотел это знать. Когда наберется достаточный отряд, видимо, можно будет вернуться к своим. Чем дольше они оставались в городе, тем большая опасность им грозила.

– Не знаю, гастат, – ответил Пера, и в его глазах сверкали честолюбивые замыслы. – Шестьдесят. Восемьдесят.

– А может быть, сиракузцы, с которыми мы говорили, смогут набрать остальных без нас? – рискнул спросить Квинт, и его глаза беспокойно обежали таверну, где они пили.

– Наверное, и смогли бы, но задача будет выполнена быстрее, если мы тоже сыграем свою роль.

С недоброжелательной улыбкой на губах Пера ждал, не попадется ли Квинт на его удочку.

– Понятно, – уныло сказал тот.

Марий тоже не излучал радости – его первоначальный энтузиазм уже значительно убавился, – но положение Перы как командира не предполагало возражений. Боец старался не думать о том, что их могут схватить как шпионов. В приказе Марцелла ничего не говорилось про долгое пребывание в Сиракузах. Что задумал Пера?

Открылась дверь, и в таверну кто-то вошел. Посетитель, собиравшийся выйти, отошел в сторону, пропуская вновь пришедшего, – и тут до Квинта дошло: Пера хочет оставаться до тех пор, пока не состоится попытка впустить в город легионеров. Римский воин, впустивший войска Марцелла в Сиракузы, покроет себя славой. Квинт ощутил во рту горький привкус. Его и Мария никто не вспомнит, даже если они выживут. Вся честь достанется центуриону. Подлый ублюдок…

– Можешь что-нибудь сказать по этому поводу?

Квинт сразу понял, что Пера обращается к нему. Он не знал, придет ли когда-нибудь время бросить ему вызов, но сейчас было точно не время.

– Никак нет. Как скажете.

Холодная улыбка.

– Тогда за успех! – Пера поднял свою чашу.

Пытаясь заглушить свои опасения, Квинт и Марий сделали то же.

Глава XIX

– Уже набрано около восьмидесяти человек. Демосфен считает, что именно столько будет наготове, – сообщил Пера Квинту и Марию через два дня; он только что встретился на агоре с главным заговорщиком. – Боги улыбаются нам, так как скоро новолуние. Лучше всего действовать сегодня или завтра ночью. Демосфен примет решение, когда стемнеет.

После стольких дней на нервах Квинт ощутил непомерное облегчение. Удивительно, но часть его души ликовала. Оставаться в городе могло оказаться самоубийственным, однако невероятно хотелось оказаться одним из тех, кто впустит войска в город. Маниакальный блеск в глазах Мария говорил и о его чувствах. Однако перед Перой Квинт сделал изумленное лицо.

– Мы будем участвовать?

– Да, будем. – Центурион осклабился. – Думаю, мы должны это отпраздновать.

Марий, похоже, был в восторге, но Квинт сдерживал себя. У них в списке было еще одно имя. «Когда дело дойдет до захвата ворот, даже один человек может изменить успех на провал», – подумал он.

– Остался один человек, с которым вы хотели переговорить, не так ли? Аттал – так его зовут?

Пера сердито взглянул в ответ – видимо, совсем забыл о нем.

– У нас и так хватает людей, – отрезал центурион.

Заметив, как Марий предостерегающе покачал головой, Квинт решил не обострять отношений с командиром.

– Как скажете.

«Великий Марс, пусть отныне не будет никаких осложнений», – вознес он молитву.

Наскоро выпив, Пера отослал подчиненных в дом рыбака, по-прежнему служащий им прибежищем. Дом располагался в узеньком переулке, где жили лишь товарищи старого пьяницы, вместе с ним выходящие в море, да их многочисленные семьи. С первого дня никто не обращал на римлян внимания, что помогало снять напряжение, которое испытывали солдаты каждый раз, выходя из ветхого жилища собственно в город. Пера велел Квинту не терять бдительности, в то время как сам удалился в свою каморку. Марий, тайком подмигнув другу, шепнул:

– Если центуриону неплохо вздремнуть, то и мне тоже, – и исчез.

Некоторые тревоги свалились с плеч Квинта, когда он уселся в крохотном солнечном дворике за домом и стал наблюдать, как хозяин чинит сети. Ни он, ни старик ничего не говорили, но юноше нравилось смотреть на него. Было что-то гипнотическое в однообразном движении иглы и нити туда-сюда, завязывании узлов, в том, как рыбак пользовался немногими оставшимися зубами, чтобы обкусывать нить, когда заканчивал штопку.

Через какое-то время веки Квинта отяжелели. Обычно он успешно боролся с сонливостью, но в спокойствии дворика казалось, что не будет ничего страшного, если закрыть глаза. Они закончили свой поиск заговорщиков в Сиракузах. До наступления ночи ничего не ожидалось, и вялость, вызванную выпитым вином, было трудно побороть. Ему приснился прекрасный сон, в нем была Элира и ее поразительно умелые уста…

Его встряхнула чья-то рука.

Солдату снилось, как Элира схватила его за плечо, когда они прижались друг к другу.

Его снова встряхнули и прошептали прямо в ухо:

– Просыпайся! Просыпайся!

Открыв глаза, Квинт вздрогнул. В воздухе не было аромата благовоний, а только запах тела, не было алебастрово гладкой кожи, а только покрытый бородавками подбородок и клочковатая борода старого рыбака.

– Что такое? – спросил Квинт.

– Солдаты! Солдаты идут.

Юноша похолодел.

– Сколько у нас времени?

– Сигнал тревоги пришел из дома моего племянника у входа в переулок. У тебя несколько мгновений. Лезь на крышу, – он указал на красную черепицу наверху, – и с другой стороны спрыгнешь в переулок. Беги направо, пока не увидишь храм Афины. Там поймешь, где оказался. Оттуда беги к моей лодке и спрячься. Если здесь никого не найдут, подозрения ослабнут. Когда стемнеет, перевезу вас через залив.

– Спасибо.

Квинт был уже на ногах; он протиснулся в комнату, которую делил с Марием. Ему подумалось не будить Перу – этого было достаточно, чтобы решить судьбу центуриона. Но его остановили две вещи: судьба старого рыбака, если Перу схватят, и то, что командир спас ему жизнь в Энне. Он в долгу перед ним.

Когда Квинт поднял остальных и все трое полезли на крышу, с улицы послышались голоса. Пера, залезший первым, протянул руку Марию. «Жалкий засранец! – подумал солдат. – Я спас тебя, и так ты мне отплачиваешь?»

В дверь забарабанили кулаком, и громкий голос потребовал:

– Откройте, именем Эпикида!

Старый рыбак, наблюдавший за бегством, сделал знак рукой, что пойдет ответить.

Марий залез на черепицу и протянул руку Квинту. Тот ухватился и, помогая себе ногами, залез. Одна плитка сдвинулась, пока он лез, и юноша выругался про себя, когда она упала во двор и разбилась.

Квинт и Марий переглянулись. Хватит ли у старика времени убрать осколки? Если нет, всем им может прийтись плохо.

Пера поманил их рукой с другой стороны крыши и, не говоря ни слова, спрыгнул.

Друзья во всю прыть последовали за ним. Переулок был узкий и грязный, но, к счастью, прыгать пришлось с высоты не выше человеческого роста. Бах! Бах! Грязь смягчила звук их приземления.

– Куда? – спросил центурион взволнованно.

– Направо, пока не добежим до храма Афины.

Пера повернулся и побежал.

– Болван обдристался, – с ухмылкой проговорил Марий.

– Думаю, он только что понял, в какую передрягу мы попали, – сказал Квинт, тоже усмехаясь.

Ему было легче совладать с собственным страхом, зная, что Пера перепугался.

Они замерли на мгновение, прислушиваясь. Металлические гвозди зацокали по твердому полу – солдаты вошли в дом. Марий потянул Квинта за руку, но тот сопротивлялся. Было жизненно важно узнать, вызвала ли подозрение упавшая черепица.

– Что это? – Сердитый крик не требовал объяснений.

– Мы не сможем остаться в лодке, – прошептал Квинт Марию на бегу. – Они придут за нами – это так же верно, как то, что солнце восходит на востоке.

– У меня нож, а у тебя даже его нет… Проклятье! Что делать?

Достигнув конца переулка, они инстинктивно перешли на шаг. Бегущие могли привлечь внимание. Квинт осмотрел площадь. Рядом был тот самый храм, о каком говорил старик. Она была заполнена, как и следовало ожидать в это время дня. Лоточники расхваливали свои товары, домохозяйки по двое-трое сплетничали на ходу, присматривая, что купить. За теми, кто побогаче, рабы несли корзины с покупками. Продавцы всего – от статуэток богини до приносящей удачу ворожбы – завлекали прохожих, улыбаясь и кланяясь. Двое калек – солдат, раненных во время обороны города? – протягивали просящие руки со своих мест на ступенях храма. На алтаре в центре площади поблескивала свежая кровь. Небольшая толпа наблюдала, как двое служителей убирали с него заколотого козла. Седобородый жрец о чем-то говорил с торговцем, который заплатил за только что свершившееся жертвоприношение.

Перы не было видно.

– Говнюк убежал, бросив нас, – сказал Квинт.

– Может быть, подумал, что втроем мы вызовем подозрение.

– Наверное. – Однако на самом деле для него это было доказательством трусости центуриона. – Я не вижу никаких солдат.

– Я тоже.

Они пошли через площадь.

– Каким образом, именем Гадеса, эти ублюдки узнали, что мы здесь? – спросил Марий.

– Должно быть, кто-то донес.

Они обсудили такую паршивую возможность. Опасность, какой они подвергались до сих пор, была ничто по сравнению с тем, что ожидало их в ближайшие часы. Эпикид прочешет весь город, чтобы разыскать лазутчиков и всех заговорщиков.

– Лодка – наш лучший шанс, – сказал Квинт и мрачно поправился: – Единственный.

– А что потом? – прошипел Марий, когда они направились в направлении рыбацкого причала. – Я не умею ни управлять парусом, ни плавать. А ты?

– Я умею плавать, но с парусом никогда дела не имел.

Приятель Квинта беззвучно выругался.

– Пошли. Это наш лучший шанс, – настаивал юноша. – Если понадобится, я помогу.

– Если и Пера не умеет плавать, он прикажет помочь ему.

– Я дам засранцу утонуть, – сказал Квинт, решив, что не зря разбудил его – все равно расквитается когда-нибудь.

Марий благодарно сжал ему руку.

Пробираясь по улице, они стали встречать повсюду отряды солдат – больше, чем обычно. Квинт пытался убедить себя, что такое большое количество военных не более чем случайность, но эта мысль улетела, когда он увидел, как из дома выволакивают одного из тех, кого они завербовали.

– Я ни в чем не виновен, ни в чем не виновен, говорю вам! – кричал тот.

– Аттал говорил совсем другое, – отвечал командир отряда.

Услышав его имя, Квинт повернул голову. Значит, Аттал обнаружил, что не включен в заговор, и в досаде выдал всех? Его охватила паника, когда схватившие заговорщика солдаты направились в их сторону. Если пленник узнает шпионов и скажет хотя бы слово…

Он затолкал Мария в уличный ресторан.

– Сейчас не время есть, – проворчал тот, но его вспышку погасил предостерегающий взгляд Квинта.

Они уселись за стол и заказали суп. Юноша тихо рассказал приятелю, что увидел.

– Что, промах Перы? – возмущенно воскликнул Марий. – Нужно бросить такого тупого ублюдка!

– Давай сосредоточимся на том, как нам отсюда выбраться, – предупредил его Квинт, но все же ему было приятно, что они с Марием солидарны.

Ожидая, двое римлян поглядывали на улицу. К счастью, солдаты и их пленник двигались без остановки.

Принесли суп, и они выхлебали его. Квинт положил на стойку монету, и друзья отправились дальше, осматривая толпу якобы рассеянным взором. Хотя было много других солдат, но не было видно никого из заговорщиков, что позволило беглецам проскользнуть неузнанными. Пера тоже пропал. Квинт надеялся, что центуриона схватили и он никогда его больше не увидит. Все в поту, они подошли к небольшим воротам, выходящим на рыбацкую пристань, и юноша ощутил то же напряжение, что и Марий. Если стражу предупредили – Пера или кто-то из своих, – их можно считать мертвыми. Не сговариваясь, они остановились у родника Аретузы – источника пресной воды с древних времен. Вокруг стоял гам пришедших с ведрами домохозяек. Было легко прикинуться простыми утоляющими жажду прохожими.

– Что думаешь? – прошептал Марий.

Квинт смотрел, как он поднял чашу, которую дала за медяк какая-то старая карга. У ворот стояло четверо солдат – обычное число. Это было хорошо. Также хорошо было и то, что они прислонили копья к стене. Солдаты не казались особенно настороженными, но это могла быть и ловушка. Потом один из стражников вышел за ворота, сказав, что невмоготу терпеть, нужно отлить. Старший из них – Квинт знал его в лицо – не остановил товарища.

– Они еще не знают, – сказал он. – Ставлю на это жизнь.

– А заодно и мою, – угрюмо сказал Марий, но спорить не стал. – Как мы объясним, зачем идем к лодке в такой час?

– Старик вчера ночью обнаружил течь. Хочет, чтобы мы посмотрели и разобрались с этим, если сможем.

– Думаю, это похоже на правду. А некоторые стражники нас знают в лицо… Уже кое-что.

– Будем надеяться, что Пера еще не сочинил для них другую историю.

Марий нахмурился.

– А что, если они не поверят?

– Придется всех их убить, – проскрежетал Квинт. – Тихо, чтобы не услышали солдаты на стене. Потом пойдем к лодке. Если Пера там – значит, там. Если нет, стало быть, нет смысла его ждать. Мы можем заставить какого-нибудь рыбака перевезти нас через залив.

– Мохнатая задница Юпитера! – пробормотал Марий. – Даже думать не хочу про катапульты.

– Хорошо, – сказал Квинт, тоже стараясь не представлять, каково это будет – помогать приятелю плыть. – Пошли.

– Если я не спасусь, а ты спасешься… – начал Марий.

– Заткнись.

– Дай договорить. Скажи Урцию, что я так и не трахнул сиракузку.

Квинт почувствовал, что не может сдержать улыбку.

– Ладно. Но ты сможешь сказать ему сам.

– С помощью богов. Впрочем, потом я должен буду признаться, что соврал, иначе Вулкан расплющит мне член.

Весь юмор пропал без следа, когда они подошли к воротам – а на самом деле узкому туннелю, защищенному с обоих концов дверями. Вскоре сердце Квинта заколотилось так быстро, что он испугался, как бы его не услышали. Четвертый стражник пока не вернулся, так что оставалось трое. Старший, присев на корточки, играл в кости с одним из оставшихся. Один проверял, кто входит и выходит. Он хмуро посмотрел на Квинта, что не отличалось от его обычной манеры.

– Зачем вам туда?

– Старик вчера нашел течь в лодке, – промямлил Квинт, изо всех сил стараясь изобразить сиракузский акцент. – Хочет, чтобы мы разобрались.

– Ха! Посылает вас на грязную работу, пока сам спит, так получается?

– Примерно так. – Квинт закашлялся и плюнул.

– Вечно одно и то же. – Стражник скосил глаза на старшего. – Проходите.

Юноша ощутил крайнее облегчение. Кивком поблагодарив, они с Марием шагнули в туннель, ведущий сквозь стену к пристани.

– Погодите, – послышался голос, и на Квинта снова нахлынул страх.

Полуобернувшись, он увидел, как старший из стражников поднимается на ноги. Марий бросил на друга предостерегающий взгляд.

– Что? – робко спросил Квинт.

– Прегради им путь, проклятый идиот! – рявкнул старший на стражника, который пропустил их. – Когда недавно проходил ваш приятель, он говорил, что надо починить парус. Кто-то из вас врет!

– Я возьму старшего, – по-латински сказал Квинт Марию и бросился к копьям у стены.

Схватив одно, он пронзил старшего стражника сквозь его пластинчатый панцирь. Тем временем Марий заколол второго. Вместе они разобрались и с третьим солдатом, а потом Квинт прикончил своего первого противника ударом в шею.

Схватка заняла всего несколько мгновений. Как только она закончилась, юноша понял, что за ними наблюдают. Все у родника Аретузы уставились на них в полном потрясении.

– Дерьмо! Они сообщат солдатам на стене. Бежим!

– Посмотри, – проворчал Марий, и сердце Квинта упало.

По другую сторону фонтана появился отряд солдат. Их было слишком много, чтобы сражаться с ними.

– Побежали!

С копьями в руках римляне бросились в туннель. В замкнутом пространстве эхом отдавался их топот ног и тяжелое дыхание. Оставалось шагов тридцать до выхода. Однако не успели они достичь его, как там возникла какая-то фигура. «Четвертый стражник», – подумал Квинт.

– Перикл? – позвал человек у выхода. – Это ты?

– Да, – ответил Квинт, прикрыв рот рукой, и приготовил копье. «Великий Юпитер, не дай закричать новым солдатам!» – про себя взмолился он.

– Ты очень спешишь, – усмехнулся стражник. – Живот прихватило?

Квинт пронзил его копьем и протиснулся мимо. Марий тоже ткнул стражника. Несчастный упал, булькая кровью. Квинт оглянулся в туннель. Никого не было видно, но слышались голоса.

– Жаль, что мы не можем закрыть внешние двери.

– Это не самая страшная наша забота, – ответил Марий, толкая его вперед.

Они выбежали на скалы под стенами. Внизу, на уровне моря, виднелась пристань – шаткое сооружение из досок с десятком привязанных рыбацких суденышек. Пара рыбаков копошилась на своих лодках, а на лодке старика Квинт увидел Перу. С ним был еще кто-то отвязывающий швартовый канат.

– Вот засранец! – воскликнул Квинт. – Он не собирается подождать нас.

– Мы можем успеть!

Они спустились вниз по камням и затопали по доскам, которые шатались под ногами.

– Центурион! – тихо позвал юноша. – Подождите.

Увидев их, Пера что-то сказал рыбаку – Квинт не узнал его, – который выбирал остаток каната в лодку.

У Квинта не хватало дыхания, чтобы выругаться, но его разобрала злоба, что Пера бросит их так хладнокровно.

Они ускорили бег, Квинт бежал впереди. Он преодолел половину дистанции, когда сзади раздался оглушительный треск. Оглянувшись, боец с ужасом увидел, что Марий по пояс провалился под прогнившие доски. Резко затормозив, он заметил, что из туннеля появляются солдаты. Дерьмо!

Он посмотрел на лодку. Она только что отошла от причала, и рыбак еще не поднял парус. Они могли бы догнать ее вплавь. Квинт лег и протянул руку Марию, проклиная острые щепки в треснувших досках.

– Давай руку!

– Я покалечился, – простонал товарищ, когда Квинт вытащил его наверх.

– Вставай, вставай на ноги. Мы можем осмотреть тебя в лодке, – сказал Квинт.

Его взгляд скользнул ниже пояса Мария. Обилие крови и торчащие кости не сулили ничего хорошего, особенно сейчас, когда придется плыть. Подняв глаза, он увидел, что воины уже у края пристани. Квинт попытался взвалить друга на себя, но тот оттолкнул его.

– Брось меня!

– Нет!

Квинт сделал еще одну попытку поднять его, но руки Мария сохранили силу. Он отчаянно сопротивлялся.

– Со мною все кончено, Креспо! Если не убежишь, мы погибнем оба. Какой смысл?

Квинту хотелось завыть, но Марий был прав. Первый солдат был уже всего шагах в двадцати.

– Поставь меня на ноги. Я задержу их, чтобы ты успел прыгнуть.

У юноши от чувств сжало горло, и он сумел лишь кивнуть. Обхватив Мария рукой за плечи, Квинт сумел поставить его в вертикальное положение. Приятель взвыл от боли, ступив на поврежденную ногу, потом набрал в грудь воздуха и посмотрел Квинту в глаза.

– Дай свое копье.

– Держи.

– Спасайся. Пера вытянет тебя на борт, когда подплывешь. Беги!

– Бегу.

Квинт крепко сжал Марию руку, потом повернулся и бросился прочь.

– Подходите, вонючие греки! – услышал он, как по-гречески крикнул Марий. – Один римлянин всегда стоит десятка таких, как вы!

Сиракузские солдаты заорали оскорбления в ответ.

Квинт чувствовал на бегу, как трясутся доски под ногами, но не оглядывался. Не мог. У края причала было открытое пространство, и он устремился туда. Над лодкой уже поднялся парус. Несмотря на загораживающие стены, ветерок уже наполнил его. Оставался последний шанс добраться до лодки, пока она не удалилась.

Квинт с разбега бросился в море головой вперед, вытянув руки. Он не был ныряльщиком, но часто видел, как это делают ловцы моллюсков на побережье Кампании. Вода оказалась страшно холодной. Заколотив руками и ногами что было силы, Квинт поднял фонтан брызг. Лодка была шагах в пятнадцати от него и быстро набирала ход. Пера смотрел на него с непроницаемым лицом. Квинт устремился к лодке из последних сил. С пристани раздавались звуки схватки – значит, Марий был еще жив. Несмотря на увеличивающееся расстояние до лодки, Квинта наполнила новая решимость. Жертва его товарища не должна оказаться напрасной.

Беглец потерял чувство времени и пространства. Он чувствовал, как морская соль ест глаза, щиплет горло, но руки и ноги продвигали его вперед. Впереди он видел только лодку. И наконец – невероятно! – почти догнал ее. Страшным усилием юноша подплыл к самому борту и коснулся его. Рыбак увидел его, и Квинт взмолился, чтобы он протянул руку. Но над бортом показалось лицо Перы, который держал в руке весло, как оружие. Потрясенный, Квинт хлебнул морской воды и постарался отплыть. «Он хочет размозжить мне голову».

– Два человека на веслах прибавят нам ходу, – послышался голос рыбака.

В глазах Перы вспыхнула досада, он выпустил из руки весло и протянул ее Квинту.

– Хватай!

Все еще с опаской юноша повиновался. К его облегчению, Пера подтянул его к себе и протянул вторую руку. Они обменялись взглядом, полным взаимной неприязни, даже ненависти, прежде чем Квинт вытащил другую руку из воды и ухватился.

– Скорее, скорее, – торопил рыбак, пока молодой римлянин забирался, – стрелки не будут рассиживаться сложа руки!

Квинт устремил взгляд не на стену, а туда, где остался Марий. И увидел лишь окровавленный труп. «Ты славно погиб, брат», – печально подумал он.

Несколько вражеских солдат подбежали к краю причала, но, похоже, тоже не умели управляться с парусами. Ни один из них не забрался в какую-нибудь другую рыбацкую лодку. Ободренный этим, Квинт сделал в их сторону непристойный жест.

– Так вас, шлюхины сыны!

– Не сбивай дыхание. – Ему в бок ткнулось весло. – Бери и греби, – велел Пера.

– Есть.

Квинт взял весло – лишь слегка обтесанную доску, один конец которой был чуть шире другого, – вставил в грубую уключину и опустил в воду.

– По моему счету. Раз, два, три. Тяни! – сказал Пера. – Раз, два, три. Тяни!

С наполненным ветром парусом их усилия помогли лодке рассекать волны с солидным буруном у носа. До другого берега было две тысячи шагов, но в четырехстах они уже будут недостижимы для вражеских катапульт. По оценке Квинта, они пока преодолели лишь четверть этой дистанции, и он с опаской смотрел на городскую стену. Там еще не было никакой активности.

– Не помню, когда последний раз в этом заливе дул восточный ветер, – сказал рыбак. – Такого не бывает.

– Наверное, сегодня Фортуна села на фаллос Эвра, – проговорил Пера. – Он в хорошем настроении.

Несмотря на ненависть к Пере, Квинт улыбнулся. Эвр, греческий бог восточного ветра, считался вестником неудачи, и все же благодаря ему лодка двигалась так быстро.

Визззз!

От столь знакомого звука у Квинта захватило дух. На некотором расстоянии справа что-то пролетело, и огромная стрела со всплеском упала в море.

– Гребите! Гребите! – завопил рыбак.

Квинт и Пера налегли. Весла поднимались и опускались почти одновременно снова и снова.

Первая стрела как будто послужила сигналом для других артиллеристов.

Визззз! Визззз! Визззз! Визззз!

Воздух наполнился смертоносными звуками, и вода вокруг лодки вспенилась от стрел. Одна попала в лодку у самого основания мачты, а другая проделала дыру в парусе, но это было единственное повреждение. Второй залп последовал сразу за первым, но снова и лодка, и люди в ней избежали серьезного ущерба.

Залпы прекратились так же внезапно, как начались. Это скорее обеспокоило Квинта, чем обрадовало. Они достигли предела досягаемости стрел, и это означало, что сейчас полетят камни. Через мгновение они полетели, но их шквал тоже не принес результата. Было выпущено с полдюжины камней, прежде чем лодку оставили в покое. Возможно, запасы метательных снарядов были слишком дороги, чтобы расходовать их на пару шпионов, подумал Квинт.

Не дожидаясь команды Перы, он вытащил весло из воды и положил на дно лодки. Центурион сердито посмотрел на него, но сделал то же самое. Они сидели молча. Квинт не мог прогнать из головы смерть Мария, как и образ Перы, приказывающего рыбаку отплыть без них. Его печаль перешла в раскаленную добела злобу.

– Центурион, вы пытались нас бросить.

– Ерунда. Я думал, вас схватили.

– Даже когда мы выбежали на пристань?

– Необходимо было вывести лодку в море. Я полагал, вы оба умеете плавать, – огрызнулся Пера.

– Марий не умел.

Ему хотелось добавить: «Если бы вы тоже были там, мы бы могли спасти его», – но он не посмел.

– Ну, все мы слышали историю, как ты спас товарища и не дал ему утонуть. Вы бы смогли доплыть до лодки!

Квинт не ответил. Какой смысл? Пера будет отрицать все обвинения, тем более когда они доберутся до своих. Там низкое положение Квинта сделает его показания никчемными. «Нужно было дать солдатам схватить этого негодяя, – тягостно размышлял он. – Если б я так и сделал, стража у ворот не заподозрила бы нас, и Марий остался бы жив». И вот тогда он задумался о том, чтобы убить Перу. Как и раньше, его удержало присутствие свидетеля. Чтобы этот рыбак потом не рассказал об убийстве, пришлось бы хладнокровно убить и его – а к этому Квинт был не готов.

– Интересно, кто рассказал Эпикиду про наш план? – размышлял Пера.

В памяти молодого гастата явственно всплыла недавняя картина, но ему снова пришлось прикусить язык. Командир тех бойцов, что выволокли пленника, назвал имя Аттала. Это не могло быть простым совпадением, решил Квинт. И речь шла уже не только о смерти Мария и как Пера бросил их обоих погибать. Весь проклятый заговор – великий план Марцелла покончить с осадой – провалился, потому что Пера оказался не готов склонить к измене еще одного человека. Боги, что сделает консул, если узнает?

Квинт покосился на Перу. Центурион не слышал того, что слышал он, иначе бы не удивлялся, почему все их усилия пошли насмарку. И все же юноша не мог рассказать ему и об этом тоже, а то Пера попытается во второй раз убить его. Боец ощутил смесь гнева и досады. Лучше совсем не открывать рот.

Это горькое лекарство. Даже Урция придется держать в неведении на случай, если его натура возьмет верх над ним. Квинт не хотел брать на свою совесть еще одну смерть. В нем разбухала бессильная ярость. Теперь Пера предстанет отважным командиром. Он рисковал своей жизнью ради Рима, но обстоятельства сложились так, что усилия его ни к чему не привели. Квинт будет всего лишь гастатом, выполнявшим приказы, а Марий – солдатом, погибшим при исполнении долга.

Ему стало легче, когда на память пришло древнее изречение, которое любил повторять отец: «Если сейчас не время ударить по врагу, останови свое оружие. Отступи, если надо. Держи клинок острым. Держи его наготове. Когда-нибудь придет удобный случай».

– Эй, Ганнон!

Командир оторвал взгляд от великолепного вида на Ортигию и Большую гавань. Он стоял на стене крепости Эвриал и смотрел на юг. Его окликнул Клит, и он пошел навстречу другу, поднимавшемуся по ступеням из двора внизу.

– Что привело тебя сюда?

– Конечно же, вино!

Клит похлопал его по плечу, и карфагенянин ответил тем же.

Неожиданное появление в Сиракузах Клита через две недели после возвращения туда Ганнона и Аврелии – из-за того, что Гиппократ захотел передать своему брату новые известия, – стало радостью для обоих. Обязанности обычно держали их врозь, но друзья компенсировали это по вечерам, регулярно устраивая совместные попойки. Клит редко упоминал о случившемся в Энне, но безусловно ценил компанию Ганнона. Поскольку, не считая Аврелии, грек по-прежнему был его единственным другом в Сиракузах, командир питал к нему такие же чувства.

– Полагаю, дышишь воздухом и любуешься видом? – Клит широким жестом обвел открывающийся со стены пейзаж.

– Да. Не так живописно, как в Акрагасе, но приятно посмотреть.

– Да. А там приятнее, потому что не видно римлян.

Клит плюнул в сторону вражеских укреплений, ясно видных за болотистым участком и идущих от городских стен к реке Анапу, впадавшей в Большую гавань.

– Отчасти так, – признал Ганнон.

Когда он прибыл в Сиракузы первый раз, то отвечал за участок стены, выходящий к морю. Там после первого морского штурма вообще редко можно было увидеть римлян, разве что случайную трирему вдали. Но другое дело здесь, на позиции нового подразделения, неподалеку от Гексапил. Окружающий город вал Марцелла постоянно напоминал, что осада продолжается.

– Но ты пришел не для того, чтобы посмотреть на эту ерунду. Уже поздновато.

– Ты слишком хорошо меня знаешь. – Лицо Клита стало серьезнее. – Аврелия неподалеку?

– Сидит дома. Ты знаешь, каково ей, – ответил Ганнон, заметив первые признаки тревоги.

После своей встречи с конопатым в Акрагасе она в дневные часы старалась по возможности оставаться дома. Ей было тяжело, но оба согласились, что так лучше, чем если ее узнает какой-нибудь стражник, видевший женщину в свое время во дворце. Ей следовало оставаться неузнанной, и это было второй причиной, почему они жили здесь, вдали от центра Сиракуз. Ганнон не говорил ни одной живой душе, но он выбрал Эвриал также из-за сети туннелей под ним. Их главным назначением было обеспечить защитникам возможность появляться в неожиданных местах и обрушиваться на нападавших, прорвавшихся сквозь ворота. Но был еще один туннель, его держали в тайне ото всех, кроме старших офицеров; он шел под стенами и в трех стадиях от них выходил в узкое ущелье. Если город когда-нибудь падет, Ганнону нужен был выход. Спастись можно и по морю, и все же лучше иметь не один план.

– Надеюсь, ты пришел не только для того, чтобы узнать, как дела у моей подруги?

– Нет, нет. Никаких причин волноваться за нее. – Он увидел, что Ганнон нахмурился. – Как и за тебя.

– Вот и хорошо. Ты-то знаешь, что я так же предан нашему общему делу, как и все, но со всеми этими доносами… Сколько человек уже казнили?

– В самом деле, был заговор с целью сдать город римлянам, мой друг. Шпионы во время бегства убили нескольких солдат, и их видели, когда они под парусом отходили от рыбацкой пристани близ Ортигии.

– Я знаю.

Ганнон слышал историю про трех римлян, которые хитростью и силой оружия проскочили мимо стражи и угнали лодку. Двоим удалось ускользнуть совсем, избежав заслона метательных орудий. «Отважные ребята», – подумал он.

– И многие из арестованных признались, что Аттал говорил правду. Однако до меня дошли слухи, что некоторые из схваченных были виновны лишь в том, что были его врагами. Я имел с ним мало дел, но все они оказались неприятными. Это подлая крыса. Нам повезло, что заговорщики не взяли его в свою компанию. Тогда Аттал не чувствовал бы себя изгоем и с большой радостью присоединился бы к заговору. И город захватили бы римляне.

– Не буду спорить, – сказал Клит, – но Аттал не такой дурак, чтобы обвинить тебя. Ты – посланник Ганнибала!

Тут Ганнон подумал о Госте, одном из врагов его отца в Карфагене.

– Веришь или нет, но некоторые мои соотечественники продали бы нас римлянам.

– Может быть, и так, но ты-то не из таких. По сути, из-за твоей верности я и пришел. – Он подмигнул, явно заинтересовав Ганнона. – Одна птичка насвистела мне, что утром тебе прикажут явиться во дворец. Эпикид отправляет посольство к Филиппу Македонскому и хочет поговорить с тобою, прежде чем оно отправится.

Ганнон удивился. Ганнибал наверняка захочет узнать об этом.

– Правда?

– Может быть, потому, что болвана Гиппократа здесь нет. Он из двух братьев более властный, но у Эпикида более холодная голова на плечах.

– Верно, – ответил Ганнон.

Эпикид ничем не обижал его после возвращения, но и ничего не требовал, кроме выполнения самых заурядных обязанностей.

– Если он зовет на помощь Филиппа, это превосходная новость. Когда Ганнибал обеспечит порт, македонцы могут высадиться в Италии – очевидно, как и мой народ.

– Надеюсь дожить до того дня. И если буду иметь к этому какое-то отношение, Сиракузы тоже пошлют Ганнибалу помощь, когда мы разобьем римлян здесь.

– За такое известие надо выпить, – радостно заявил Ганнон. – Пойдем ко мне?

– Только если ты настаиваешь, – улыбнулся Клит.

– Аврелия будет рада тебя видеть. Она плохо переносит заточение.

– Оно не продлится вечно. Когда прибудет Гимилькон со своим войском, перевес снова склонится в нашу пользу.

– И я ей говорю то же, но она тревожится, что может случиться, когда вернется Гиппократ, – нахмурился Ганнон. «Да пошлют мне боги случай тогда убить его».

– Мы будем прятать ее, друг мой, пока не разобьем римлян, не бойся. Когда твоя миссия завершится, сможешь поехать вместе с нею в Италию.

Ганнон кивнул и сделал вид, что обрадован. Да он и в самом деле был в целом доволен. Конечно, не идеальное решение – снова отправиться в обозе через всю страну, но оно казалось единственной возможностью не разлучаться. Заметив вдали вражеский лагерь, он забыл свои заботы. Бессмысленно думать о проблемах, которые еще не возникли. Пока римляне вокруг города не разбиты, остальное не имеет значения. И пока они с любимой остаются вместе.

А кроме выполнения своих обязанностей и отправления сведений Ганнибалу, это сейчас было главное.

Аврелия устала скрываться, устала от недостатка общения. Когда они с Ганноном вернулись, она быстро разыскала Элиру, но с огорчением обнаружила, что та не хочет часто видеться. Причина оказалась банальна – рабыня начала встречаться с одним солдатом. Было понятно, что ей хочется проводить время с ним, но это означало, что редкие радостные случаи, такие, как визит Клита прошлым вечером, становились тем более желанными. С того момента, как Ганнон утром уходил, каждый час тянулся, как десять. «Я живу в тюрьме», – горько думала женщина, оглядывая жилое помещение. Конечно, оно довольно просторно и хорошо обставлено – Ганнон позаботился об этом. Здесь имелось два окна, поэтому со светом не было затруднений. Компанию ей составлял кот Ганнибал – Аврелия настояла, чтобы Элира, у которой он оставался, отдала его. Но присутствие животного не очень помогло. Три комнаты – гостиная, спальня и кухня с небольшим нужником рядом – были, по сути, тюрьмой.

В прошлом Аврелия вряд ли бы заметила ежедневный шум с улицы, но теперь он стал для нее пыткой, потому что это были звуки нормального мира, частью которого она может никогда не стать. Радостно визжа, играли дети; лавочники соперничали за внимание прохожих, провозглашая, что их хлеб, скобяные изделия и вино лучше других в Сиракузах; мужчины здоровались со знакомыми солдатами и расспрашивали их о состоянии укреплений и расположения неприятеля. Женщины сетовали на цены продуктов, жаловались на поведение детей, на нежелание мужей слушать, что они говорят. Аврелия занимала позицию у окна, чтобы ее было не видно, и жадно слушала. Слыша, как солдаты перешучиваются друг с другом, она вспоминала Квинта, который мог находиться всего в нескольких милях, вспоминала обо всем хорошем, что он сделал ей. Однако тяжелее всего было слышать детский плач или как маленький ребенок зовет маму. Едва затянувшаяся скорбь по Публию прорывалась снова, вызывая рыдания. Зачем она решила поехать в Регий? Почему не осталась в Риме? То, что болезнь могла точно так же унести Публия и в Риме, как и здесь, в Сиракузах, давало мало утешения. Частью своей души она по-прежнему жила в Риме со счастливым, здоровым сыном и время от времени получала письма от брата.

Ей снова захотелось, чтобы война закончилась, чтобы они с Ганноном могли поселиться где-нибудь и зажить нормальной жизнью. Они не много говорили о войне – зачем? – но было ясно, что ее возлюбленный ожидает в грядущей кампании решительной победы Карфагена и Сиракуз. Если учесть размер войска Гимилькона, а также его слонов, такой исход был вполне вероятен. В желании подобного результата было нечто предательское, поскольку Аврелия чувствовала себя настоящей римлянкой, но, казалось, это единственный путь для того, чтобы они вдвоем смогли покинуть город, где она оказалась пленницей, единственный путь, чтобы зажить нормальной жизнью. «Но в любом случае я предательница», – устало думала она. Присяга Ганнона будет означать возвращение в Италию, в армию Ганнибала. Для нее это означало жизнь в войсковом обозе. Ганнон уверял, что она там будет в безопасности, но за те несколько дней, что провела там, Аврелия поняла, что жизнь ее будет далеко не простой. Был другой путь, в существовании которого она не хотела себе признаваться. После всего, что Ганнон сделал для нее – хотя бы спасение от Гиппократа и помощь в похоронах Публия, – мысль о том, чтобы бросить его, ощущалась крайней формой измены. Однако когда на нее наваливались одиночество и печаль, не было сил отогнать эту мысль: она фантазировала о побеге в римский лагерь близ города, о том, как найдет там Квинта… После этого можно отправиться в Регий и выяснить, жив или мертв Луций… Теперь ее мучила другая вина. А что, если он оправился от ран? Так же ли легко он счел ее мертвой, как она сочла его? Женщина сомневалась в этом. Означало ли это, что она должна хранить верность Луцию, а не изменять ему с Ганноном? Нет, решила Аврелия. Ее союз с ним был полезным, но холодным, типичным законным браком. В нем отсутствовал огонь, который она чувствовала к Ганнону. Цементом, скрепляющим брак, был Публий. С его смертью у женщины не осталось ничего, кроме печальных воспоминаний. И она не сможет вернуться в свое фамильное хозяйство, потому что в Кампании из-за поддержки Капуей Ганнибала все еще продолжаются бои. Квинт не вернется туда, пока не закончится война. Единственной возможностью оставалось вернуться в Рим, в дом, где она жила с Луцием. В результате женщина пришла к суровому осознанию: возвращение будет лишь перевозом имущества в другое место и очевидную потерю Ганнона.

Аврелия вздохнула. Жизнь надо принимать такой, как она есть, но это не означает, что нужно навеки остаться заключенной в тюрьму. Конечно, не будет большого вреда, если она рискнет выйти за дверь? Стражники из дворца вряд ли часто заходят в эту часть города. Средь бела дня мужчины не будут приставать к ней. Если ни с кем не разговаривать, ее римского акцента никто не заметит. А кроме того, бани, куда Ганнон брал ее однажды, недалеко. Настроение у нее поднялось. Жизнь продолжается. С Ганноном.

Глава XX

Через день после благополучного возвращения Перы с Креспо по римским лагерям разнеслась весть, что это Аттал выдал заговор, имевший целью открыть городские ворота. Все восемьдесят заговорщиков были замучены до смерти, и, как суровое предупреждение от Эпикида, головы многих из них были выброшены катапультой на ничейную полосу между сиракузскими и римскими укреплениями. Насколько Квинт смог выяснить, головы Мария среди них не было, но он до сих пор с содроганием представлял, что могли сделать сиракузцы с телом друга. Хотелось закончить осаду и отомстить за смерть еще одного товарища. А также раскрыть роль Перы в вероломстве Аттала. Но юноша знал, что это бесплодная затея. Словно в доказательство того, что его тревоги не были беспочвенны, Пера начал заходить в палатки манипулы Коракса якобы проверить, что с Квинтом все хорошо. Его истинное намерение раскрылось, когда однажды он в разговоре упомянул Аттала. Сделав самое бесстрастное лицо, юноша сказал, что там было столько всяких сиракузских псов, что он давно забыл их имена. Похоже, Перу это удовлетворило, но с тех пор Квинт старался не бродить где попало в одиночку, особенно ночью.

Осада продолжалась без всякой надежды на какие-либо перемены. Погода стала теплее и приятнее, и серые, облачные зимние дни превратились в далекое воспоминание. Но дни шли, становилось все жарче, и Квинт с товарищами, покрытые пылью, покорно отдались еще одному знойному лету, заполнив свои укрепления вокруг города. Боевой дух манипулы неизбежно падал. Отправка в дозор, которой раньше хотелось избежать, теперь стала мечтой каждого. Когда Коракс однажды подслушал, как Квинт с Урцием говорят об этом, то рассмеялся и велел им не терять надежды.

– Скажите еще спасибо, что не стоите к югу от города, у проклятых болот, – сказал он. – Люди там мрут, как мухи, от малярии, лихорадки, дизентерии и прочего. Нам, по крайней мере, не приходится тревожиться о подобных вещах.

Слова Коракса не принесли большого утешения, и Квинт с Урцием день за днем продолжали ходить туда-сюда вдоль укреплений, ничего не делая, а только глядя на далекие неприступные стены Сиракуз. Казалось, монотонные будни не кончатся никогда. Но через два дня все изменилось. Вечером, когда Квинт с товарищами сидели около своей палатки, к ним пришел Коракс. Последовали обычные приветствия, предложение вина и неуклюжая болтовня. Как и остальные, Квинт гадал, с чем пришел командир. Обычно у него были свои скрытые мотивы, но гастатам не полагалось спрашивать.

– Вы слышали о спартанце, перехваченном сегодня моряками? – вдруг спросил центурион.

– Нет.

– Его имя – Дамипп. Оказалось, что его послал Эпикид на переговоры с Филиппом Македонским.

Все заинтересовались.

Ганнибал и Филипп были уже какое-то время в союзе; а два года назад македонский царь нападал на римские колонии в Иллирии. Он был разбит, но его враждебность к Республике не угасла. Нет ничего удивительного в том, что Эпикид, который, как и большинство сиракузцев, имел греческие корни, собрался заручиться помощью Филиппа.

– Насколько я понимаю, Дамипп не скоро попадет к Филиппу, – проговорил Урций с ухмылкой.

Следом ухмыльнулись все бойцы.

– Надо думать, не попадет, но Эпикид очень хочет его выкупить, – ответил Коракс. – Через несколько часов после захвата спартанца из стен прислали гонца.

– Конечно, консул не собирается его отдавать? – спросил Урций.

– Тут дело непростое, гастат. Спарта поддерживает Этолийский союз. Наш Сенат склонен к присоединению к этому союзу, потому что всегда полезно иметь друзей на греческом побережье, особенно если придется вести боевые действия против Македонии. Отдав Дамиппа, мы будем иметь больше шансов, что этолийцы более благосклонно посмотрят на наши предложения дружбы.

«Коракс полностью завладел вниманием гастатов», – подумал Квинт, увидев круг сосредоточенных лиц. Как с простыми солдатами, с ними никогда не делились подобными сведениями и соображениями. Посвятив их в тайны высокой политики, центурион углубил преданность своих людей – хотя они сами этого не сознавали. Юноша видел его тактику, но тем не менее сам поддавался ей. Коракс был превосходный командир и воин. Он вел солдат за собой и всегда подвергал себя тем же опасностям, что и своих подчиненных. «Он смотрит на нас, как на своих капризных детей, а в ответ, – с чувством подумал Квинт, – мы любим его».

– Зачем вы нам это говорите? – Озвученный Урцием вопрос был в голове у каждого.

– На днях вы жаловались на скуку.

Урций покраснел, а Квинт стал с преувеличенным интересом рассматривать шнурок своей сандалии.

Коракс усмехнулся.

– Успокойтесь. Это не наряд вне очереди. Марцелл согласился поговорить с сиракузцами насчет Дамиппа. Встреча состоится в башне Галеагра.

– В Галеагре? Напротив нашего участка?

Квинта раздражала привычка Плацида говорить очевидное. Но Коракс не осадил его.

– Верно. Возможно, потому Марцелл и подумал, что будет неплохо, если наша манипула выделит центурию, чтобы сопровождать его представителей на переговоры.

Гастаты выразили свой энтузиазм по этому поводу, и Коракс улыбнулся.

– Все довольно просто, братцы. Никаких стычек не возникнет, если только не случится чего-нибудь непредвиденного. У вас будет возможность увидеть стены вблизи без опасения получить по черепу камнем из катапульты, вы сможете оценить солдат, которые будут с послами Эпикида.

– Для нас это большая честь, – сказал Квинт. – Когда состоится встреча?

– Завтра. Сразу после восхода солнца, пока не очень жарко.

– И какие еще войска там будут?

– Центурия экстраординариев. Все вы знаете, что мнит о себе компания этих болванов, так что ваша амуниция должна быть, как на плацу. У кого будет что-то не в порядке, того я накажу.

Гастаты тихо заворчали, недовольные дополнительными хлопотами, которые возложил на них центурион, но в целом были рады. Перспектива увидеть вражеские укрепления вблизи возбуждала, а что лучше всего, подумал Квинт, там не будет Перы.

Коракс проинспектировал свою центурию, когда солнце еще только начало появляться из-за горизонта. Они построились на квадратной площадке, образованной их палатками и загонами для мулов – шесть шеренг по восемь человек. Пятнадцать велитов стояли отдельно в стороне. Считалось, что в центурии должно быть восемьдесят солдат, но Квинт не помнил, когда бы такое было на самом деле. Четверо лежали в лагерном лазарете с лихорадкой или воспаленными глазами. Двое оправлялись после ранений, остальные погибли. Должно было прийти пополнение, но никто не знал, когда. Легионы в Сицилии Сенат не считал приоритетными.

Несмотря на свою убывающую численность, гастаты выглядели хорошо, признал Квинт. По три пера на сверкающих шлемах тихо колыхались на утреннем ветерке. Кольчуги, обычно потемневшие от ржавчины, сверкали серебром. От яростного полирования бронзовые части на поясе и перевязи казались золотыми. В результате и гастаты стояли как будто с более гордым видом.

Когда центурион начал осмотр, Квинт ощутил нервозность. В походных условиях не часто случались развлечения, одним из которых была сегодняшняя проверка амуниции, а парадов практически не случалось. Прошло столько времени с тех пор, как ему приходилось готовить свою амуницию для представления под орлиный взгляд Коракса, что он боялся забыть какую-нибудь мелочь. Похоже, и остальные испытывали такое же затруднение. Через каждые несколько шагов командир выражал свое недовольство недостаточно начищенным ремнем или заметным отпечатком пальца на умбоне щита. Впрочем, к удивлению Квинта, в отношении него центурион не высказал никакой критики. Юноша шепотом поблагодарил за это Урция. Его друг, тоже переживший осмотр Коракса, помогал ему подготовиться.

Тем, у кого обнаружились изъяны в амуниции, центурион дал короткое время на их устранение, остальным была дана команда разойтись. Когда провинившиеся, наконец, заслужили его одобрение, он повел подразделение на открытое место у самого лагерного вала. Гастаты прибыли за несколько мгновений до того, как пришли экстраординарии, что было приятно. Их командир нахмурился, когда Коракс приветствовал его, что увеличило злорадство гастатов. Квинт заметил Саттиона; тот выглядел таким же раздосадованным, как и его центурион, что они пришли вторыми. «Так тебе и надо, – подумал юноша, – хмурый болван».

Но его настроение упало, когда появились переговорщики. И его раздосадовали не два трибуна, а шедший вместе с ними Пера. Как всегда, с самодовольным видом, он сиял панцирем и шлемом с поперечным гребнем.

– Без этого шлюхиного сына никуда, – шепнул Квинт приятелю.

– Он родственник Марцелла. Что еще сказать?

Попытка Урция утешить друга имела некоторый успех. Тем не менее Квинт сдвинул свой шлем чуть пониже на лоб и уставился в землю. Увидев Коракса, Пера должен был понять, что он здесь, но если не показываться на глаза, ничего плохого не может случиться… Или может?

Посольство отправилось во главе с экстраординариями, как положено войску на марше. Пера и трибуны держались за солдатами-союзниками вместе с несколькими трубачами, писцами и рабами. Коракс со своими гастатами следовал за ними, а велиты двигались в арьергарде. Посольство шло по самому безопасному маршруту, по дорожке внутри римских укреплений. Только приблизившись к башне Галеагра, оно вышло через ворота на ничейную полосу. К чести экстраординариев, они не сбавили шаг, но это не остановило мурашек, пробежавших по спине Квинта, когда он вышел из укрытия. На лицах товарищей виделось напряжение, и даже Коракс, казалось, нервничал.

Пока они приближались к городским стенам, никаких метательных снарядов по ним выпущено не было. Их путь лежал на восток от Гексапил, к Трогильскому заливу, где раньше сиракузцы пользовались якорной стоянкой для разгрузки торговых судов и доставки товаров в город. Теперь местность находилась под контролем римлян, но пользоваться ею не давали вражеские метательные машины. Если выдавалась возможность, Квинт с товарищами любили купаться здесь на мелководье – под прикрытием темноты.

Оставив море за спиной, колонна направилась к Галеагре – приземистой шестиугольной башне, защищавшей то место, где крепостные стены спускались к морю. Было тревожно видеть молча вытянувшихся вдоль парапета защитников, скрывавших свое оружие. Однако, как тихо велел Коракс, они не могли показать тем ублюдкам ничего, кроме храбрости на лице.

И потому гастаты шли, подняв подбородок и высоко держа щиты. То, что договорились о перемирии, не исключало возможности вероломства. Многие шептали молитвы. Не было ничего плохого в том, чтобы попросить у богов защиты, даже если она не понадобится, и Квинт делал то же. Намного лучше, чем оказаться мертвым.

Подойдя к воротам, колонна остановилась. Экстраординарии заняли позицию слева, ближе к морю, а гастаты встали справа. Трибуны вместе с Перой и своим окружением вышли вперед. Трубач заиграл на своем инструменте. Прозвучала искаженная форма сигнала к отступлению – иронический набор нот, бросавший сиракузцам высокомерный вызов и позабавивший всех присутствовавших римлян. Враги, должно быть, поняли оскорбительную природу сигнала, потому что ответа не было больше часа. За это время трибуны дважды заставляли трубача трубить, но безрезультатно. Хотя на стенах было полно зрителей, ворота оставались накрепко закрытыми, пока солнце не поднялось высоко на небосводе. Легионеры пеклись в своих доспехах, и пара из них потянулась за мехами с водой, но Коракс пригрозил, что они за это заплатят. Важнее всего был внешний вид, а жажда могла подождать.

Наконец, без всякого предупреждения, ворота открылись. Возникло возбуждение, но Коракс быстро успокоил своих гастатов. Появившиеся колонной по два солдаты напоминали сиракузскую пехоту, с которой Квинт уже встречался. Одетые как греческие гоплиты[6], они несли круглые щиты и длинные метательные копья. Юноша пересчитал их, пока воины выстраивались в оборонительный порядок. Вышло восемьдесят солдат в панцирях с рельефной мускулатурой и в эллинских шлемах. Командиры смотрели на римлян с площадки перед воротами, пока первая часть войск строилась в мини-фалангу в пятидесяти шагах от манипулы Коракса. Затем вышел второй отряд из восьмидесяти человек и выстроился напротив экстраординариев. Тогда сиракузские командиры двинулись вперед и встали напротив своих римских коллег.

– Довольно странно, – сказал Урций, глядя на сиракузцев. – Давай набросимся на этих засранцев!

Но Коракс, как частенько бывало, их подслушал.

– Мы здесь не для того, – тихо проговорил он. – Мы внимательно следим за ними, и всё, если только кто-нибудь из трибунов не отдаст приказа. Так что помоги мне, великий Юпитер: если хоть один из вас хотя бы почешет яйца без моей команды, я лично всажу меч ему в брюхо.

Он вышел из строя и стал ходить туда-сюда, сердито глядя на гастатов. Урций отводил глаза.

– Вы слышали меня? – Голос центуриона звучал негромко, но тон его был угрожающий.

– Так точно, – покорно ответили они.

Через какое-то время один из сиракузских командиров направился к трибунам. Он был без щита и поднял руки, демонстрируя мирные намерения. Сиракузец остановился в двадцати шагах от римлян. После короткой паузы навстречу ему вышел Пера. Они поговорили, и каждый вернулся к своему начальству. Потом трибуны позвали Коракса. Он вернулся, широко улыбаясь.

– Охранять командиров поручили нам, а не сраным экстраординариям.

Среди гастатов поднялся веселый шепот. Такой чести они не ожидали. Обычную пехоту всегда задевало, что консула охраняют союзники. Какова бы ни была традиция – это всегда обидно. А нынешняя честь хотя бы немного компенсировала застарелую обиду.

Не теряя зря времени, Коракс взял первые пять шеренг, в том числе Квинта и Урция, и выстроил на открытой площадке. Поставив в самый центр трибунов и Перу, они двинулись навстречу сиракузцам, которые тоже выдвинули вперед такое же число солдат. Снова возросло напряжение. Ни один из присутствовавших бойцов – с обеих сторон – никогда не оказывался так близко к врагу без намерения убить его. «Кто первым скомандует своим солдатам остановиться?» – гадал Квинт. Они приблизились на достаточное расстояние, чтобы увидеть такое же напряжение на лицах сиракузцев и даже бусины пота под краями их шлемов. Команды остановиться так и не было. «Дерьмо! – подумал Квинт. – А что будет, если мы столкнемся?» Оставалось пять шагов, когда команда по-гречески заставила замереть сиракузцев на месте. Через мгновение такую же команду отдал старший трибун. Победа, хотя и ничтожная, тут же дала гастатам чувство превосходства. Они из-за щитов ухмылялись сиракузцам, а те бросали на них гневные взгляды.

– Разомкнуть ряды! – крикнул Коракс.

Такая же команда прозвучала по-гречески.

Четверо римлян собрались вместе с квартетом сиракузцев всего в десятке шагов от того места, где стоял Квинт. К его удивлению, одним из вражеских командиров был Клит. Он смотрел, как всегда, высокомерно. Как и Пера, Клит был посредником для своего начальства.

Квинт и все в пределах слышимости – римляне и сиракузцы – прислушивались изо всех сил. Последовали приветствия по-гречески и по-латински, потом каждый представился. Было решено говорить на греческом, поскольку трибуны – и Пера – говорили на нем лучше, чем сиракузцы на латыни. Квинт был рад: он сможет подслушать весь процесс. Были заданы вопросы о здоровье обоих Эпикида и Марцелла; обе стороны поблагодарили другую за соблюдение перемирия.

Цветистые любезности, наконец, закончились, но переговоры продвигались не быстро. Сначала трибуны отрицали, что держат Дамиппа пленником. Но даже когда признали это, их манера, похоже, означала, что Марцелл велел по возможности затягивать переговоры. Сиракузцы вели себя так, будто им все равно, вернут им Дамиппа, или он закончит свою жизнь распятым на кресте. Когда Коракс смотрел в другую сторону, Квинт объяснял Урцию, что происходит.

Диалог продолжался в том же духе. Похоже, Пера играл более важную роль, чем предполагал Квинт, и это страшно раздражало гастата. Репутация Перы еще возрастет. Юноша отвлекал себя разглядыванием гоплитов. Как и ожидалось, они выглядели крепкими ребятами. Вскоре его глаза переместились на башню Галеагра. Ее размеры и расположение вызывали ощущение силы и неприступности. Может быть, когда-нибудь это сооружение придется штурмовать, и возможность рассмотреть его сейчас была действительно редкой удачей. Квинт старался не думать о вражеской артиллерии. Лучше предположить, что при любом гипотетическом штурме он с товарищами достигнет стен живым. Однако у основания башни придется не лучше. Там они попадут под губительный дождь стрел из баллист, которые высунутся из отверстий в стене. Еще много людей погибнет. Напасть на ворота могло показаться предпочтительнее, чем лезть по лестницам на стены, но и тут было много путей, чтобы попасть к Гадесу. Даже если они будут под винеями, защитными навесами, покрытыми мокрыми кожаными панелями, когда попытаются разбить ворота, сиракузцы смогут убивать их сверху.

«Этот проклятый город никогда не взять», – злобно решил Квинт. Он со своими товарищами проведет остаток своей жалкой жизни в осаде и никогда не вернется в Италию. Единственный способ покинуть Сицилию – погибнуть у подножия укреплений.

Его глаза еще раз обежали башню. Она была отлично построена. Огромные известняковые блоки подогнаны один к другому с невероятной точностью. Между камнями не видно никаких признаков раствора. Квинт сомневался, что между ними удастся засунуть хотя бы кончик его гладиуса. От легионеров, стоящих к югу от города, доходили слухи, что эти камни были добыты там, где держали афинских солдат, плененных сиракузцами более двух сотен лет назад. Некоторые говорили, что в «ухе Дионисия», туннеле в форме листа, где до сих пор видны следы от зубил каменщиков, эхо регулярно доносит голоса афинян, что их души каким-то образом впитались в камни, давая стенам невидимый защитный слой.

И на Квинта навалилось тяжелое чувство. «Ерунда», – подумал он, вспоминая отца, который превосходно умел высмеивать подобные слухи. «Если не можешь поговорить с человеком, который сам видел, как с неба падают камни или как статуи двигаются на своих постаментах, – любил повторять Гай Фабриций, – не верь ни единому слову». И все равно, чтобы взять эти стены, нужна неземная помощь. Их толщина и высота таковы, что город выдержит любой штурм. С обеих сторон от Галеагры высота стен была в восемь больших блоков, а сама башня – вдвое выше.

Он зажмурился.

Только что из ворот вышел гоплит. Загородив глаза рукой от солнца, он двинулся налево от входа и ненадолго остановился, кого-то высматривая. Это не особенно заинтересовало Квинта. Его заинтересовало то, что гоплит встал прямо у основания стены и что он был примерно вдвое выше одного каменного блока. Мысль пронзила Квинта, как удар молнии. Издали и без стоящего перед нею человека стена казалась гораздо громаднее, чем была на самом деле.

– Проклятая штука вовсе не такая высокая, как кажется! – прошептал он.

Урций недоуменно взглянул на него.

– А?

– Смотри, – сказал Квинт, но гоплит уже ушел.

Не обращая внимания на друга, юноша стал крутить головой, высматривая командира. Центурион о чем-то говорил с Перой, и Квинту пришлось прикусить язык. Ему хотелось сказать о своем открытии Кораксу, но в данный момент это исключалось. А если сказать потом, то будет невозможно доказать свое открытие. А без доказательства Коракс не пойдет к Марцеллу. Он ничего не мог поделать.

Они снова пришли к башне Галеагра на следующее утро, но без младшего трибуна – по слухам, он слег от лихорадки. В его отсутствие Пера играл еще большую роль, чем на первой встрече с сиракузцами. В следующие два дня переговоры приняли такой характер: единственный трибун и Пера спорили со своими партнерами по переговорам о цене, которую следует выплатить за Дамиппа. Продвижение было медленным, но неуклонным. Однажды вечером Квинт крайне возмутился, услышав, как Коракс жалуется Витрувию. Когда появились два центуриона, он был в загоне для мулов, задавал корм скотине контуберния, и инстинктивно спрятался. Беседа показала, что интуиция не обманула его.

– Если дело пойдет так, этого болвана произведут во всадники, – ворчал Коракс. – Я бы не возражал, если б он в самом деле был со способностями, но пока что я не видел таковых. Высокомерный авантюрист с хорошо подвешенным языком.

– И в родстве с Марцеллом, – с кривой усмешкой сказал Витрувий. – Это помогает.

– Да. – Коракс плюнул. – И если его бездумный план примут, мы услышим бесконечные россказни, как Пера привел Сиракузы к падению.

– Какой план?

Квинт навострил уши.

Центурион фыркнул.

– По всей видимости, это тип хорошо сошелся с одним из сиракузцев, который имеет страсть к галльскому вину. В настоящий момент, по понятным причинам, в Сиракузах оно стало редкостью. Пера поговорил с трибуном, чтобы доставить этому сиракузцу груз вина через рыбака. Только для начала. Если парень окажется сговорчивым, за вином последует золото. Также ему пообещают высокую должность – когда город перейдет в наши руки.

– Надо признать, дерзкий план. Но сработает ли он?

– Даже если нет, Пера будет и дальше лизать зад Марцеллу.

Хотя Квинт и не мог терпеть слышать об успехах Перы, он был рад, что кое-что узнал. Коракс мог искать поддержки другого центуриона против этого негодяя, но суть заключалась в том, что он не любил Перу.

– Неплохое занятие для тех, кто хочет подняться по социальной лестнице. Хоть там и воняет немного, – усмехнулся Витрувий.

– Мы с тобой не так устроены, старина.

– Мы, хвала богам, – не так, но в мире много таких, как Пера. Хуже всего то, что Марцелл не видит, что за люди эти лизоблюды.

– Да, он просто принимает их слова за чистую монету. А Пера… – Коракс помолчал и продолжил: – Не думаю, что он перед чем-нибудь остановится на пути к своей цели.

– Надеюсь, ты ошибаешься, – сказал Витрувий.

– Сам надеюсь.

Центурионы удалились, и их голоса затихли.

Замысел Перы относительно сиракузского командира может ни к чему не привести, подумал Квинт, но если все получится, центурион наверняка выдвинется. Его переведут куда-нибудь, и возможность отомстить за смерть Мария будет потеряна. А что, если подсказать Кораксу, как взять город?

Глава XXI

– Ты хочешь, чтобы я оставил свой пост, в кромешной тьме пробрался на ничейную территорию и подошел к городской стене, чтобы измерить ее высоту? – Голос Урция дрогнул на слове «измерить».

– Не так громко, – предостерег его Квинт.

Разговор происходил ночью в римском лагере; уже прошло некоторое время, как все забрались под одеяла, но это не значило, что четверо соседей, как и солдаты в соседних палатках, спят.

– Я что, похож на свихнувшегося? – Глаза Урция были полны мрачного недоверия. – Я согласен, что сиракузцы могут нас не услышать, но что, если ты ошибаешься насчет высоты камней? Что, если все напрасно?

– Говорю тебе, не ошибаюсь!

Приятель словно не слышал.

– А если кто-то другой, не Коракс, обнаружит, что нас нет? Нас казнят! И даже если это обнаружит Коракс, наша безопасность не гарантирована.

– Знаю, но…

Урций сердито перебил его.

– И других парней могут запросто приговорить к фустуарию за то, что мы ушли. Поэтому придется посвятить и их. – Он не отрываясь смотрел на Квинта.

Тот глубоко вздохнул. Он не ожидал такого отпора. Может быть, друг прав? Пера, конечно, законченный шлюхин сын, но он и сам совершил глупость, победив его в гонке. Может быть, лучше дать его звезде взойти на недосягаемую высоту? Тогда Пера исчезнет, и о нем можно будет забыть.

Но тут Квинт представил себе лицо Мария в его последние моменты на пристани. Он вспомнил, как друг остался умереть, чтобы дать спастись ему, и кровь снова закипела от злобы.

– А как же Марий? – Юноша швырнул этот вопрос в Урция таким обвинительным тоном, что Плацид на соседней койке заворочался. Но Квинту было уже все равно.

– При чем тут Марий?

Настала пора рассказать обо всем случившемся. Если он не расскажет, его дружба с погибшим соратником будет не значить ничего. Нужно рассказать Урцию, а потом товарищи решат, что делать.

– Я расскажу тебе, – сказал Квинт.

Когда он закончил свой рассказ, то уже знал, что все в палатке слушают. Он не был уверен, что именно Плацид разбудил остальных, но это не имело значения. Все в контубернии, солдаты, бывшие друзьями Мария, узнали, что заговор в Сиракузах мог бы остаться в тайне, если бы Пера сходил к Атталу. И, что было для них более важно, их товарищ мог остаться в живых.

– Теперь ты знаешь, почему я хочу сделать это, – сказал Квинт, тяжело дыша.

Урций протянул руку и сжал ему плечо.

– Понимаю твои мотивы, но не пойму, как мы этим отомстим за Мария. Пера может узнать, что мы измерили камни, но не узнает, зачем.

Квинт в темноте ощутил тяжелые взгляды остальных. Если он не найдет правильного ответа, то может потерять их всех. «Помоги мне, Фортуна», – взмолился он.

– Вот тут ты ошибаешься, Кувшин, потому что наш час настанет, когда мы будем штурмовать стены у Галеагры. Я разыщу Перу и найду способ в сумятице убить говнюка. Когда он будет умирать, то последним, что услышит, будут мои слова о том, что мы сделали и почему, и что ему не следовало бежать, оставив меня и Мария подыхать, как собак.

Никакого ответа сразу не последовало, и сердце у Квинта упало. Его товарищам, естественно, не хотелось рисковать жизнью в такой рискованной авантюре. Холод лизнул ему спину, когда до него дошла новая мысль: если хоть один не согласится с тем, что он только что сказал, они могут выдать его Кораксу или любому другому командиру. Решение могло быть только одно.

– Забудьте об этом, – прошептал он. – Я пойду к Кораксу. Расскажу ему, что увидел. Он может распорядиться этими сведениями, как хочет.

– Мы пойдем к Кораксу после того, как измерим стены, – сказал Урций.

– Да, – подтвердил Плацид.

Ошеломленный, Квинт сосчитал последовавшие согласные голоса. Их было четыре – с Урцием это составляло полный состав их уменьшившегося контуберния. Сердце бойца переполнилось чувствами и гордостью за то, что товарищи поддержали его.

– Спасибо, – прошептал он.

К тому времени, когда они подкрались к стенам около Галеагры, Квинт начал верить, что все пройдет, как задумано. Они подождали, пока проехал конник, в чьи обязанности входило проверять их пост, и получили тессеру – дощечку с написанным паролем на сегодня. Было почти немыслимо, чтобы после этого случилась еще какая-нибудь проверка, но, чтобы снизить риск, Квинт и Урций подождали еще час, прежде чем уйти с поста. Была уже глубокая ночь, когда товарищи пропустили их между бревнами частокола и опустили на землю с внешней стороны вала. С измазанными сажей из очага лицами, кистями рук и ногами, без всякого оружия, не считая кинжалов, они стали красться прочь, пока не удалились на добрых пятьсот шагов от римских укреплений. На этом расстоянии другие часовые вряд ли могли их услышать, но они, тем не менее, двигались с большой осторожностью. Было бы глупо зажигать факел, но удача благоволила – небо было ясное, и вдобавок к сиянию звезд светила луна.

В сотне шагов от Галеагры, узнаваемой по ее очертаниям и шуму прибоя рядом, они остановились. Квинт не боялся признать, что теперь ему было страшно. Одеревеневшая поза Урция выдавала то же чувство. Если они произведут малейший шум, сиракузцы обрушат на них град стрел. Лишь боги знают, что может случиться, если темнота больше не будет для них защитой. Следовало двигаться тихо, как кошка, подкрадывающаяся к своей добыче.

Квинт приблизил губы к уху Урция:

– Видишь ворота?

Тот указал на квадрат, чернеющий у основания стены.

– Нужно встать в тридцати – сорока шагах правее от него.

Приятель кивнул и сделал Квинту знак идти вперед, а сам последовал в трех шагах сзади.

Со стен раздался металлический звук, и они замерли. Квинт внимательно рассматривал укрепления и через некоторое время увидел, как к Галеагре что-то медленно движется – часовой. Посмотрев по сторонам, он больше не увидел никого на этом участке. Во рту пересохло. Вот оно. Назад идти нельзя, так как получится, что они рисковали зря. Квинт шагнул вперед. Моля Сомна, бога сна, наслать на вражеских часовых дремоту, он начал пробираться к указанному Урцием месту.

Через десять шагов он остановился и прислушался. Ничего. Инстинкт подсказал бойцу, что часовой болтает с солдатами в башне. Еще десять шагов, и снова ничего не видно и не слышно. То же и через тридцать шагов, и через пятьдесят. Пульс постоянно учащался, но присутствие Урция придавало сил. Квинт заставлял себя идти вперед, молясь, чтобы не обнаружилось каких-нибудь ям или ловушек, которых он не заметил во время переговоров. Когда двое друзей оказались в тридцати шагах от стены, наверху снова появился часовой. Квинт замер, сделав Урцию знак сделать то же самое. Часовой как раз остановился на некоторое время, прежде чем продолжить обход. В такие моменты боец взял за обычай долго наблюдать с римских укреплений, пока не удовлетворялся, что всё в порядке. Сиракузский часовой был не так бдителен. Не прошло и десяти ударов сердца, как он двинулся дальше и вскоре исчез из виду. Квинт подождал, считая про себя, пока тот не вернулся. Когда часовой снова ушел, он поманил Урция к себе и снова наклонился к его уху.

– Считаем до двухсот – за это время нужно подойти и снова убраться. На всякий случай, начинаем с двадцати. Ты считай тоже. Готов?

Урций кивнул.

– Пошли, – одними губами скомандовал солдат.

Сейчас они это сделают, убеждал себя он. Двадцать. Он с холодной решительностью крался вперед. Двадцать один, двадцать два, двадцать три. Его глаза перебегали с земли на стену и обратно, высматривая препятствия, о какие можно споткнуться и произвести шум, и непредвиденного часового, который мог их увидеть. В двадцати шагах от стены они обнаружили защитный ров, V-образную канаву глубиной в рост двух человек, если один встанет другому на плечи. Тридцать, тридцать один. Оба сели на край. Квинт скользнул вниз первым, тормозя пятками. На дне рос колючий терновник с острыми шипами, но юноша сумел выпрямиться и махнул рукой Урцию. Сорок восемь, сорок девять.

Он взглянул на стену. Теперь она нависала над ними, и в животе у него сжалось. В темноте стена казалась еще более неприступной. И часовые могли бы увидеть его, но их не было в пределах видимости. «Не думать об этом, – сказал себе он. – Сосредоточиться». Пятьдесят шесть, пятьдесят семь. Квинт протиснулся между двух колючих ветвей, порвав тунику. Урций шел следом. Не было нужды говорить, что делать дальше, все обсудили заранее. Шестьдесят четыре, шестьдесят пять. Началась самая рискованная часть, но юноша не останавливался. Если остановиться, страх может взять верх над ним. Урций встал спиной к стене, как можно ближе к внутреннему склону рва, и сцепил руки. Квинт уперся в них правой ногой и поднял себя вверх, поставив левую ногу ему на плечо и для равновесия схватив товарища за голову. Встав так, он поднял правую сандалию и встал Урцию на плечи. Семьдесят девять, восемьдесят.

От волнения и физических усилий Квинт тяжело дышал. Успокоиться. Он глубоко вдохнул и сосчитал до четырех, прежде чем выдохнуть через нос. Урций под его ногами пошевелился. Было нелегко держать такой вес, Квинт это понимал, но это намного лучше, чем прыгнуть и не ухватиться. Он взглянул в ров – дно было из утрамбованной земли. Там также рос терновник, но некоторые кусты оказались сломаны, и их не успели заменить. К счастью, юноша находился именно над таким участком. Девяносто, девяносто один… Боги, как летит время! В голове шевельнулась паника. Девяносто три, девяносто четыре. Подняв руки, Квинт прыгнул вверх и вперед. Коснувшись края рва, он ударился ребрами о выступавший камень. От боли пришлось закусить губу, чтобы не вскрикнуть, но он не забыл ухватиться руками, за что придется. Левая рука вцепилась в ветку, а пальцы правой юноша как можно глубже вонзил в землю. К счастью, ноги нащупали какую-то опору. Было не понять, достаточно ли такого захвата, чтобы удержать его вес, но проверять не было времени. Сто два, сто три. Скрипя зубами, Квинт поднял одну сандалию на высоту колена, потом другую. Они не скользили, поэтому он продвинул себя вверх бедрами, одновременно вонзив пальцы правой руки в землю чуть дальше. Ветка затрещала, и сердце заколотилось, еще быстрее отбивая ритм в ушах. Квинт отпустил ее и стал скрести левой рукой по земле, пытаясь за что-то ухватиться. Найдя опору, снова подтянулся, помогая ногами. И вдруг оказался на узкой полоске земли, идущей вдоль стены. Мужчина показал Урцию поднятый большой палец, но тот беззвучно прошептал:

– Сто восемнадцать.

Радость Квинта погасла так же быстро, как возникла. Он стал двигаться туда-сюда вдоль стены, глядя наверх, где располагались самые ровные блоки. Сто двадцать восемь, сто двадцать девять. Найдя один, встал рядом и положил руку на стык между ним и следующим рядом блоков. Стык был на высоте примерно в два локтя. Чуть отойдя назад, Квинт тщательно пересчитал ряды каменных блоков. Их было восемь. Он на всякий случай пересчитал еще раз и получил то же число. Высота стены была пятнадцать-шестнадцать локтей. Сто… – он сбился со счета. Пора уходить. Юноша хотел было повторить тот же подсчет с другой стороны ворот, но рука Урция заставила его замереть. Ее пальцы качнулись вперед и назад, говоря Квинту, что часовой придет раньше, чем ожидалось. Бойцу стало не по себе. Несмотря на то что он ожидал предупредительного оклика, не было смысла смотреть вверх. Он не мог видеть того, что видел товарищ. После нескольких мгновений, показавшихся вечностью, Урций дал знак, что можно двигаться. Квинт соскользнул вниз, не обращая внимания, что ободрал заднюю поверхность бедра об острый камень.

– Он зашел в башню. Одним богам известно, сколько он там пробудет, – прошептал ему в ухо Урций. – Надо идти, а то проторчим здесь всю ночь.

Квинт кивнул. На этот раз он сцепил руки, чтобы его друг смог вылезти изо рва, а потом помочь вылезти ему. Вместе они еще раз посмотрели на крепостную стену. Часового не было. Скалясь друг на друга, как сумасшедшие, гастаты отправились назад, к своим укреплениям. Все получилось.

Оказавшись у подножия собственных укреплений, Квинт тихо свистнул, как было условлено. Через несколько ударов сердца Плацид и другие спустили змеящуюся по валу веревку. Перебирая руками, друзья скорее поднялись по ней наверх. Как только они встали за парапет, начались расспросы.

– Получилось?

– Никто вас не видел?

– Какова высота стены?

– Успокойтесь, – улыбаясь, ответил Квинт. – Здесь ничего не случилось?

– Не было ни души, – радостно ответил Плацид.

– Восемь блоков, каждый высотой примерно в два локтя, – объявил Квинт. – Наши лестницы должны быть такой длины плюс немного еще, учитывая ров.

– Прекрасная новость, братцы! Осталось только выбрать подходящую ночь, и мы будем на стене, прежде чем моллисы поймут, что с ними случилось.

Урций напоминал маленького мальчика, которому дали ключ от лавки со сладкими булочками. Плацид хлопнул Квинта по спине.

– Собираешься доложить Кораксу?

– Да. Первым делом. Нужно только, чтобы закончилась эта дурацкая стража, – и мы у него.

– Да. Значит, по местам. Вот твои доспехи и пара мокрых тряпок, чтобы вытереться.

С довольным видом Плацид и прочие разошлись в разные стороны.

– Нужно хорошенько почиститься, – шепнул Урций. – Иначе будет очевидно, что ночью мы что-то затевали.

– Мы можем осмотреть друг друга теперь и еще раз, когда рассветет, – сказал Квинт. – Это будет надежно.

– Ты сумасшедший, Креспо, ты знаешь это? – Урций дал ему тумака. – Но ты и хорошо соображаешь. Будем надеяться, Кораксу понравится твой рассказ.

– Понравится, – заявил юноша с большей уверенностью, чем ощущал на самом деле.

Квинт с облегчением дождался окончания стражи, которая закончилась без инцидентов. Только прозвучал сигнал трубы из претория, как он уже спустился с лестницы, подгоняя Урция и остальных.

– Скорее! Чем раньше Коракс услышит, тем лучше.

Урций замер, поставив ногу на первую перекладину, и Квинт, находящийся спиной к лагерю, сразу понял, что позади кто-то есть. В панике все мысли из головы разлетелись. Пожалуйста, пусть это будет Коракс! Юноша искал, что бы сказать, и, наконец, пробормотал:

– Он… будет рад услышать, что твоя подвернутая нога заживает.

Урций вытянулся и отдал салют. То же повторили остальные товарищи.

Когда Квинт обернулся, у него перехватило дыхание. Перед ним стоял Пера. Что здесь делает этот ублюдок? Он быстро последовал примеру товарищей и отдал салют.

Пера никому не ответил на приветствие и, скривив губы, неторопливо приблизился.

– Значит, ты подвернул ногу, вот как?

– Так точно, – ответил Урций. – Около недели назад я поскользнулся на последних ступеньках лестницы. Виноват.

– И Коракс хочет узнать, как заживает твоя нога? – Голос Перы звучал слащаво, как мед.

Урций ощутил неловкость.

– Не могу сказать. Мой товарищ просто пошутил.

Пера уставился на Квинта, как змея на мышь.

– Ты пошутил?

– Вроде того, центурион.

Командир приподнял бровь.

– Я и не знал, что Коракс – такая заботливая душа. Должно быть, ваша манипула сильно отличается от моей.

– Не могу знать, – смиренно ответил Квинт. Великий Юпитер, молю тебя, пусть он уйдет!

Но Пера оставался на месте, покачиваясь туда-сюда на пятках в своих кожаных калигах.

– Ваш караул закончился?

– Так точно.

– Наверное, вы будете не прочь промочить желудок чашей вина.

– Да, было бы неплохо. – Что он затевает?

– Вы в грязи. Разве Коракс не настаивает на том, чтобы вы поддерживали гигиену на высоком уровне? – осклабился Пера.

Квинт изо всех сил старался сохранять спокойствие. Ему хотелось осмотреть себя, не осталось ли пятен сажи, но он не смел.

– Так точно. Настаивает.

– Судя по вашему виду, я бы этого не сказал. Так что идите. Умойтесь, все вы.

Пера ушел.

Квинт издал долгий облегченный вздох. Он чувствовал себя так, будто пробежал в полном вооружении десять миль. Урций и остальные спустились по лестнице, их щиты болтались за спиной. Юноша украдкой посмотрел на них. Плацид и один из прочих взяли по половине веревки; они обмотали ее вокруг пояса под кольчугой, чтобы спрятать. Когда товарищи направились к рядам палаток, Квинт с облегчением переглянулся с ними и, чтобы поднять настроение, сказал:

– Кто сегодня готовит завтрак?

Начался обычный спор. Боец, чья очередь была дежурить по кухне, обвинял кого-то, что тот перекладывает на него свои обязанности. Обвинение с негодованием отвергалось, и дежурный повар вовлекал в спор кого-нибудь третьего. Перебранка не прекращалась, пока не называли всех из контуберния.

Квинт отрицал, что сегодня его очередь готовить, когда они обогнули угол и вышли в проход, ведущий к месту расположения их части. Снова увидев Перу, он запнулся на полуслове, но тут же, насколько смог, принял прежний вид.

– Не валяй дурака, Плацид, – громко сказал юноша. – Все мы знаем, что сегодня твоя очередь готовить, – и, будто бы только что заметив Перу, отдал салют.

– Не ожидали так скоро увидеть меня снова? – сказал центурион, пристроившись рядом с солдатами.

– Так точно, не ожидали.

Квинт старался выглядеть равнодушным, но чувствовал тревогу.

– Это сажа? – спросил Пера.

Квинт действительно испугался, когда центурион провел пальцем по шее Урция ниже затылка, над туникой.

– В самом деле. Как любопытно!

Все лицо солдата залилось краской.

– Центурион… – проговорил он.

Его ответ прозвучал глупо, и все это поняли.

– Стой!

Все остановились. Никто не смел посмотреть друг на друга, но все ощутили страх.

– Только когда ушел, я подумал, как странно, что грязные только вы двое, а ваши товарищи – нет, – размышлял Пера. Он мотнул головой в сторону Квинта и Урция и на место в пяти шагах. – Выйти из строя. Сюда. Снять шлемы.

Беспомощные против власти Перы, гастаты повиновались.

Центурион подошел так близко, как могла бы подойти женщина, желающая обольстить. Однако его цель была менее приятной. Подняв рукава и воротники туник, он внимательно и с интересом осмотрел их кожу. Потом оттянул им уши, чтобы заглянуть туда, и даже поворошил волосы. Когда с головы Квинта слетело облачко сажи, ему стало нехорошо, и он взглянул на Урция, лицо которого из красного стало серым.

Центурион отшагнул назад.

– По-моему, вы измазали сажей лицо и руки, чтобы вас не было видно в темноте. Просветите меня. Быстро.

– Мы… – начал Урций и запнулся.

– Что? – Тон Перы сочился ядом.

– Нет, ничего.

Командир посмотрел на Квинта.

– А что скажешь ты, гастат?

Пока юноша сочинял что-то хотя бы отдаленно правдоподобное, Пера подошел к его товарищам по палатке и через мгновение торжествующе прокаркал:

– Ты и ты! Выйти из строя. Встаньте рядом со своими странными друзьями.

Плацид и еще один гастат с веревкой вокруг пояса с несчастным видом присоединились к первым двум. Пера подскочил и по очереди задрал им кольчуги.

– Веревка! Это многое объясняет. Ты, – он ткнул в грудь Плацида, – и кто-то из остальных в темноте спускали со стены этих двух шлюхиных сынов. – В его голосе появилась возмущенная нотка. – Что вы затеяли, изменники? Продать нас сиракузским засранцам?

– Никак нет! – запротестовали Квинт и Урций.

– Бьюсь об заклад, это так! Или вы планировали побег. Я слышал подобные слухи, но никогда не думал, что увижу такое… Марцелл будет в ярости! Он устроит примерное наказание вашему контубернию перед всем войском. Думаю, это будет фустуарий, – злорадствовал Пера. – Коракс тоже понесет наказание.

Отряд проходящих принципов замедлил шаг, услышав слова Перы, но сердитый окрик заставил их продолжить свой путь.

Пока Пера произносил гневную речь, Квинт и Урций в ужасе переглянулись.

– Скажи ему, что мы делали, – прошептал Урций. – Мы все равно пропали.

«Боги на небесах, спасите нас! – взмолился Квинт. – Не дайте моим товарищам погибнуть по моей глупости. Это будет моя вина».

Когда Пера снова повернулся к нему, он встретил его взгляд.

– Мы верные слуги Рима, центурион.

– Неужели? – усмехнулся Пера. – Тогда объясни то, что я здесь обнаружил.

– Урций и я ходили к стене города.

– Так я и знал! Преступное оставление поста карается смертной казнью, болван. Никто не должен…

– Но я добился успеха! Нужно благодарить Фортуну, что я так сделал.

Квинту нестерпимо хотелось со всей силы ткнуть мечом Пере в рот, чтобы раздробить ему зубы, но вместо этого он подождал, пока центурион даст ему продолжить, и по возможности кратко изложил всю историю. Как только Квинт упомянул о высоте стен, в глазах Перы загорелся злобный интерес, но центурион не прерывал рассказ. Когда молодой гастат закончил, повисло зловещее молчание. Никто из покрывшихся потом солдат его не нарушал.

– Ты уверен насчет количества блоков? – спросил командир.

– Так точно. Я не мог ошибиться, рискуя головой ради этого.

Едва заметная улыбка тронула губы центуриона.

– Пожалуй, не мог.

Снова молчание, и Квинт видел, как Пера что-то быстро прикидывает. Было ясно, что он хочет сообщить эти сведения Марцеллу и таким образом приписать всю честь себе. Мог ли он достичь этого, объявив Квинта и Урция изменниками? Если не упоминать об их измерении стены, в чем он может их обвинить? Квинт предстанет перед судом как солдат, покинувший свой пост. Обвиняемый подвергнется строгому допросу для выяснения причины его отсутствия на посту – например, ходил в свою палатку пополнить мех с вином, – и этот допрос является важной частью сбора свидетельств против него. Пере нужно сделать их убедительными козлами отпущения, иначе на него падет подозрение касательно невероятного «открытия» о высоте стен рядом с Галеагрой.

– Слушайте меня, мрази, – прорычал центурион. – Все вы заслуживаете быть забитыми насмерть, вы это понимаете?

– Так точно, – промямлили гастаты.

На их лицах Квинт видел только отчаяние. Однако в сердце появился след надежды.

– Заслуживаете, – сказал Пера. – Вы совершили ошибку. Невероятную по своей глупости. Это превосходит все, что я видел за свою бытность центурионом. – Пера помолчал, давая им переварить услышанное. – И все же Рим получил от этого пользу. Я расскажу Марцеллу про стену. А вы, несчастные, будете молчать и не расскажете о происшедшем никому. Если скажете, я не успокоюсь, пока все вы не будете приговорены к смерти через фустуарий. Ясно выразился?

«Ну и говнюк», – подумал Квинт, произнося:

– Так точно.

– Вы уверены? – со свирепым лицом спросил командир.

– Так точно, – повторили все.

– Хорошо. Тогда договорились. А теперь почему бы вам не пойти в свою вонючую палатку и не выпить вина? После такой стражи вы заслуживаете этого.

Они останутся жить, с горечью подумал Квинт, но теперь Пера может расправиться с ними в одно мгновение. Правда, если он попытается обвинить их в оставлении своего поста, скажем, через год, могут возникнуть вопросы, но это все равно не означает, что их не приговорят к смерти. Слово простых гастатов – ничто по сравнению со словом центуриона, особенно если он родственник Марцелла и нашел для него способ взять Сиракузы. Теперь они не могут пойти к Кораксу. Как и раньше, их командир не будет публично конфликтовать с другим командиром. Если даже он каким-то чудом что-то скажет, Квинта с товарищами выставят покинувшими свой пост. Глубокое уныние нахлынуло на юношу. Почему он сделал такую глупость?

– Эй, Пера! Ты пытаешься заменить меня на моей должности?

Луч надежды в черноте отчаяния. Квинт был несказанно рад увидеть своего центуриона. Пера же совершенно сник.

– Отнюдь. Я просто указал парням на их внешний вид, вот и всё.

– Мои ребята всегда в грязи. Я считаю, это ничего, если они готовы к бою. – Коракс ленивой походкой приблизился, но в его глазах зажегся опасный огонь. – Ты не согласен?

– Нет, – ответил Пера. – Но я их всего лишь предупредил.

Коракс внимательно посмотрел на лица своих солдат.

– Что-то мне так не кажется. Они выглядят так, будто готовятся к переправе через реку Стикс.

– Ну, ты понимаешь, – со смехом заметил Пера. – Страх перед чужим командиром и все такое.

– Возможно, – кивнул Коракс, и Пера, извинившись, стал удаляться.

Последний клочок надежды пропал. Урций рядом с Квинтом издал едва слышный стон. Пера отделался.

– Пера! Ты не заметил этого? – позвал Коракс.

Квинт в ошеломлении увидел, что тот машет веревкой, которая незаметно упала на землю с пояса Плацида. Лицо родственника Марцелла выразило потрясение.

– Я… Нет, не заметил.

– Ради Гадеса, что все это значит? – взревел Коракс, глядя не на одного Плацида, а на них всех.

Квинт понимал, что снова рискует жизнью, но довериться Кораксу было несравненно предпочтительнее, чем оставаться во власти такой змеи, как Пера, и он вышел вперед, несмотря на угрожающий взгляд Перы.

– Мы использовали эту веревку, чтобы спуститься с вала, центурион. Я нашел около Галеагры участок, где высота стены всего шестнадцать локтей. Это уязвимое место. Здесь можно устроить штурм, если бросить туда подходящих солдат.

– Он врет! – зарычал Пера.

Коракс не слушал его.

– Чтобы это сделать, вы должны были покинуть свой пост, – обвинительным тоном сказал он Квинту. – Ты и…

– Я, центурион. – Урций, расправив плечи, сделал шаг вперед. – Остальной контуберний не имел к этому отношения.

– Не сомневаюсь, – медленно проговорил Коракс.

– Ты ведь не собираешься выслушивать этих засранцев? – взвизгнул Пера.

– Эти засранцы прошли со мной такой кошмар, как Канны. А ты где был в тот день? – огрызнулся Коракс.

Пера что-то залепетал, и Коракс улыбнулся, показав все зубы.

– Ах, да, я забыл… Тебя послали в какое-то другое место.

– Именно, – сказал Пера. – Если б я был там, то так же выполнил бы свой долг. И с радостью отдал бы жизнь.

– С радостью? Не сомневаюсь. – Судя по язвительному тону, Коракс знал, что его собеседник трусоват. – Я выслушаю своих солдат. А потом и ты можешь что-нибудь сказать.

– Как старший по званию, я должен говорить первым!

Коракс повернулся к нему спиной. Лицо Перы побагровело от злобы, но он не двинулся.

– Расскажи мне все, – приказал командир Квинту.

Юноша изложил свою идею, начиная с того, как во время переговоров увидел гоплита у ворот, и до подробностей их ночной миссии.

– Почему же ты не пришел сначала ко мне, когда увидел, что стены не так высоки? – спросил Коракс.

– Я думал, вы мне не поверите. Хотел быть совершенно уверен. – «И хотел остановить Перу», – хотелось ему добавить, но он задержал дыхание, молясь, что Коракс поймет.

– Ты клянешься, что это правда?

Квинт ощутил, как важно для него, чтобы Коракс ему поверил.

– Так точно. Жизнью клянусь.

Командир посмотрел на Урция, Плацида и остальных.

– Все было так, как говорит Креспо?

– Да. Пусть Юпитер, Оптим Максим, поразит меня, если я лгу, – сказал Урций.

Остальные гастаты закивали в подтверждение.

Нахмурившись, Коракс посмотрел на их лица, как не смотрел никогда раньше.

Пера больше не мог сдерживаться.

– Это лживые шлюхины сыны, все они! Они собирались переметнуться к сиракузцам. Ночью они отрабатывали побег для всего контуберния. Марцеллу будет доложено! – Он сделал движение уйти.

– ОСТАНЬСЯ, ПЕРА. – Голос Коракса прогремел, как на параде. – Ты ничего не скажешь Марцеллу.

Как побитая дворняжка, тот повиновался. Однако когда он посмотрел на центуриона, его взгляд был убийственным.

– Как ты остановишь меня?

Коракс подошел к нему, схватил за плечо и, наклонившись к уху, стал что-то тихо говорить. Квинт напряг слух, но расслышал лишь обрывки: «та дурацкая гонка на конях», «жульничество», «Энна», «резня», «совершенно не нужно было».

Тут Пера освободился от руки Коракса.

– Плевать, – прошипел он. – Для Марцелла это все ничего не значит. Он поверит, что твои шлюхины сыны – предатели.

– Если ты не слушаешь голос разума… – сказал Коракс. Он еще понизил голос, и Квинт не мог разобрать слов.

Однако от лица Перы отхлынула кровь, и исчезло всякое желание спорить.

– Ч-что ты сказал?

– Ты прекрасно слышал. И у меня есть свидетели. Ты знаешь, кто, – прорычал Коракс. – Не могу предсказать реакцию Марцелла, но представляю, что она будет жесткой – несмотря на ваше родство.

Пера то раскрывал рот, то сжимал челюсти.

– Цена за твое молчание?

– Ты забудешь про свои безосновательные обвинения против моих солдат.

– А стена у Галеагры?

– Я скажу Марцеллу, будто сам заметил ее высоту во время переговоров.

Центурион вроде бы собрался возразить, и Коракс ударил в больную точку:

– Если ты не согласен, я позабочусь, чтобы к вечеру все войско узнало, что случилось между нами.

Никогда Квинт не видел Перу таким поникшим.

– Ладно.

– Мы поняли друг друга.

Коракс посмотрел на своих солдат, как будто ничего не произошло.

– Салют центуриону!

Квинт и остальные гастаты с готовностью повиновались. Пера едва заметил их салют.

– В свою палатку, – скомандовал командир. – Колонной по два.

Отряд двинулся; все по-прежнему не верили в происшедшее. Солдаты избежали угрозы казни, а также шантажа. И план, который вроде бы только что рассыпался в пыль прямо у них на глазах, чудесным образом удался. Однако Квинт заметил, какой взгляд чужой центурион бросил на Коракса. Их командир получил нового врага. Но юношу не так уж это озаботило. Коракс был более чем способен справиться с такой сортирной крысой, как Пера. Он только что это доказал.

Настроение Квинта улучшалось с каждым шагом.

К тому же теперь Пера вряд ли будет его беспокоить.

Глава XXII

– Напомни еще раз, зачем мы так делаем, – пробормотал Ганнон.

– Чтобы порадовать богиню – и, конечно, потому что это безумие. Ты ведь потому и пошел со мной, правда? – Клит тихо рассмеялся.

Они стояли в тени у сиракузских главных южных ворот, огромного сооружения более чем в три человеческих роста и защищенного с обеих сторон мощными башнями. Ганнон посмотрел на стоявших рядом пятнадцать лучших солдат Клита. Они держали трех оленей и внушительного размера кабана, приготовленных в жертву. Олени уже перестали биться, стараясь освободиться от веревок, но кабан был совсем из другой породы. Связанные ноги и то, что его подвесили на толстом шесте, который несли четыре человека, не мешало животному биться и злобно визжать. Периодически от его рывков кто-нибудь из четверых терял равновесие, и все пошатывались.

– Страже весело, – хмуро проговорил Ганнон, – но когда мы окажемся за стенами, это будет кровавое зрелище. Римляне наверняка услышат этого шумного ублюдка.

– Они решат, что демон пришел по их души, – с усмешкой ответил Клит и поправил длинный, завернутый в кожу груз у себя на спине.

Ганнон подавил любопытство. Он уже спрашивал, как все произойдет, но сиракузец только подмигивал и ничего не говорил.

– Может быть. А может быть, вышлют дозор посмотреть, что делается.

– Можешь не идти, друг мой.

Уязвленный, Ганнон нахмурился.

– Хорошо, я больше не жалуюсь. Будем надеяться, дело стоит того, а?

– Кто мы такие, чтобы спорить с высокой жрицей Артемиды? Она заявила, что ничто так не может порадовать богиню, как великое жертвоприношение на стыке болот, суши и моря. Видишь ли, Артемида ничего так не любит, как перемены.

Клит посмотрел на шедшего с ними седобородого жреца.

– Звучит заманчиво.

Ганнон подавил свои опасения. Не ему, чужестранцу, судить, разумно ли пускаться ночью с бунтующим кабаном за пределы защитных стен, не ему решать, где должно состояться жертвоприношение, и какие животные обычно посвящаются Артемиде. Но если все это так важно, почему здесь нет и самой жрицы? «Хватит думать, – подумал он. – Лучше просто получить удовольствие от этого безумия». Не вызывало сомнений, что сумасшедшее ночное предприятие взывало к безумной стороне его натуры – той, которая однажды заставила без оружия напасть на троих вооруженных бандитов, чтобы спасти жизнь Квинту, брату Аврелии. Где-то теперь Квинт? Где-нибудь тут, в римском лагере, в окружении товарищей… Ганнон ощутил укол зависти.

Эпикиду понравится их мероприятие – успешное жертвоприношение Артемиде, богине охоты, в первую ночь трехдневного праздника в ее честь. Это продемонстрирует, что его продолжающаяся оборона Сиракуз одобряется богами. Жителям города понравится легенда – как дерзкий отряд солдат прокрался за стены и принес жертву Артемиде прямо под носом у римлян. Это поднимет боевой дух, несколько упавший за зимние месяцы. А если не получится? По крайней мере, рядом Клит, настоящий друг. Ганнона кольнуло чувство вины. Аврелия возмутилась бы от одной мысли о такой опасной миссии, поэтому он ничего ей не сказал.

– Я даже не собираюсь спрашивать, как были пойманы жертвенные животные, а потом принесены в город так, что римляне ничего не заметили, – сказал он.

– Живя близ Эвриала, ты бы должен был догадаться. Эпикид послал лучших сиракузских охотников, они вышли и вернулись через туннели.

– Боги, но как это было рискованно! Если б их обнаружили, римляне взяли бы город.

– И все же они остались незамеченными. – В дыхании Клита сильно чувствовалось вино. – Богиня улыбнулась охотникам, как сейчас улыбается нам. Именно она обеспечила столько облаков на небе.

«Я бы лучше положился на наши мечи и оружие твоих солдат», – подумал Ганнон и вознес молитву Баал-Сафону, прося позаботиться о них и утихомирить кабана или сделать римлян глухими к его протестам. Юноша ощутил беспокойство и попросил у Артемиды прощения за то, что он, иностранец, обращается к своему божеству. «Я не хотел проявить неуважения, Великая Охотница», – извинился он про себя.

Сверху послышался тихий свист. Подошел начальник стражи – крепкий ветеран в помятом шлеме.

– Все чисто. Никаких признаков римлян с восхода солнца. Идите, и да хранят вас боги. – Он понизил голос, чтобы не услышал жрец. – Пырните проклятого кабана и от меня.

– Обязательно, – усмехнулся Клит.

Начальник стражи сделал знак шестерым солдатам, стоявшим у ворот, и они, согнув спины, сняли огромный деревянный брус с удерживающих скоб. Отложив его осторожно в сторону, они открыли одну створку ворот, которая, к удивлению Ганнона, отошла почти бесшумно.

– Мы смазали петли специально для вас, – шепнул начальник, чуть улыбнувшись. – Мы запрем ворота, но будем готовы к вашему возвращению. Не забудьте условный сигнал, чтобы вам открыли.

– Два коротких свиста, потом длинный и еще три коротких, – сказал Клит.

– Верно. Удачи.

Сиракузец взглянул на Ганнона, тот дал знак, что готов. Жрец потуже запахнулся в плащ и кивнул.

– Следуйте за мной, – тихо велел Клит солдатам.

Кабан как будто почувствовал опасность в том, что они выходят из города, и его крики удвоились. Ганнону хотелось перерезать ему горло от одного мохнатого уха до другого, но он сдержался. Если он даже по-настоящему не верил в Артемиду, не стоило ее сердить. Как и многие божества, Охотница была известна своей обидчивой и непостоянной натурой.

С Клитом, Ганноном и жрецом во главе они выскользнули на дорогу, идущую на юг, к деревням на мысе Пахин, юго-восточной оконечности Сицилии. В мирное время дорога была оживленной, но теперь никто не топтал ее покрытой гравием поверхности, кроме случайных ночных лазутчиков или какого-нибудь римского гонца.

Уже привыкнув к темноте, карфагенянин уставился во мрак впереди себя. Он ничего там не видел, да и неудивительно. Из-за болот, протянувшихся до самых городских стен, вражеские укрепления здесь были дальше от города, чем на других участках вокруг города. Ганнон не расслаблялся ни на мгновение. Визг кабана был явно слышен за десять стадий, отделявших их от тысяч легионеров. По словам Клита, рекомендованное жрицей место находилось примерно на трети этой дистанции. Оставалось надеяться, что они доберутся дотуда, прежде чем римляне успеют отреагировать на необычный шум. Кабан хрюкал и мотал головой, отчего несших его людей шатало из стороны в сторону.

– Глупое животное, – сказал один из них, попытавшись пнуть его, но промахнулся.

Кабан возобновил свои крики, перемежая их хрюканьем. Клит снова рассмеялся, и Ганнон улыбнулся. Может быть, римских часовых напугает этот чудовищный шум.

Они довольно далеко прошли по прямой дороге, которая была достаточно широка, чтобы могли разъехаться две повозки. В данных обстоятельствах следовало поспешить, подумал Ганнон. Быстро туда – сделать дело – и обратно. Вот и всё. Он еще раз осмотрел дорогу впереди. Ничего. Над волнами слева прокричала ночная птица. Ей ответила другая, потом еще одна.

– Здесь, – вдруг сказал жрец.

Ганнон посмотрел. Хорошо, что старик с ними. Сам бы он никогда не заметил узенькой тропинки, уходившей от дороги к морю.

Вспотев и бормоча проклятья, оленей и кабана потащили через гравиевую насыпь вдоль дороги. Клит и жрец тоже отправились туда, оставив Ганнона и пятерых солдат на страже.

– Как далеко вы будете? – крикнул он им вслед.

– Наверное, шагах в ста, – ответил Клит.

– Тогда я расставлю на дороге двух солдат через тридцать с лишним шагов. Если что-то услышу, вы сразу узнаете.

– Ладно.

– Первым делом, если можно, убейте кабана.

– Я скажу это жрецу.

Затем Клит удалился.

– Кругом, – скомандовал Ганнон своим солдатам.

Его пятерка с готовностью повиновалась. Все они были опытные солдаты, следившие за своей амуницией и оружием. Следуя приказам Клита, металлические предметы своего снаряжения – шлемы, края щитов, броня, поножи – они замазали сажей, чтобы их было не так видно.

– Ясно, у нас здесь нет ни малейшего желания полюбоваться красавцами-римлянами.

Они улыбнулись, и Ганнон приободрился. У испуганных людей нет чувства юмора.

– Однако, если они появятся, мы должны узнать об этом как можно раньше. Кто из вас быстрее всех бегает?

– Я, – сказал жилистый солдат с густой черной бородой.

– А второй?

Солдат посмотрел на своих товарищей.

– Вот он. – Он указал на человека с лицом Горгоны на щите.

Тот осклабился.

– Вы двое, рассредоточьтесь по тропинке. Тщательно отмерьте дистанцию. Я хочу, чтобы один человек встал в пятистах шагах отсюда, а другой – в двухстах пятидесяти.

Один окажется близковато к римскому осадному валу. Мужчина подождал, не будет ли возражений, но оба даже не дрогнули. «Хорошо», – подумал он.

– Вам будет слышен шум из вражеских укреплений. Часовые разговаривают, ходят туда-сюда – вы знаете. Это меня не интересует, если только не решите, что идет дозор. В таком случае бегите сюда, как ветер. Ясно?

– Так точно, – ответили оба.

– Идите.

Они исчезли в темноте, а оставшиеся двое стали спускаться по тропинке. Ганнон пытался расслышать первую пару, но жалобы кабана не давали. «Принесите глупое животное в жертву, пожалуйста», – беззвучно взмолился он. У рядовых легионеров этот шум мог вызвать панику, но командир или бывалый ветеран в конце концов поймет, что происходит. Однако торопить жреца нельзя. Должен быть соблюден правильный ритуал, прежде чем начнется заклание.

Ганнон и оставшийся солдат в молчании ждали. Сто ударов сердца, потом еще сто. Командир почувствовал, как по лбу течет пот, но не стал его вытирать. Пусть лучше солдат не видит, что он волнуется. Проклятье, сколько времени нужно, чтобы произнести все нужные слова?

Визг кабана раздался с новым неистовством, еще громче.

Кви-и! Кви-и! Кви-и!

И замолк.

Ганнон обнаружил, что снова дышит.

– Будем молиться, чтобы богине понравилось приношение, – прошептал солдат рядом.

«И чтобы поскорее убили оленей», – хотел добавить Ганнон, но сказал вместо этого:

– Ей понравится.

Без криков кабана теперь они могли прислушаться к врагу. Карфагенянин надеялся, что так будет значительно легче выполнять свою задачу, но вздрагивал при каждом звуке. Солдат тоже как будто только больше обеспокоился. К ужасу Ганнона, время тянулось еще медленнее, чем раньше, облака на небе рассеивались. Появились мириады звезд, неизмеримо улучшив видимость. Когда сердце простучало еще триста ударов, юноше уже ничего так не хотелось, как узнать от Клита, что заняло столько времени. Однако он остался на месте, тревожась, что отлучка может повлиять на принятие Артемидой жертв.

Звук шагов по дороге прогнал из головы все мысли. Когда из темноты появились двое посланных солдат, тревога Ганнона возросла. Они затормозили перед ним.

– Ну? – спросил он.

– Идут, – запыхавшись, сказал самый быстрый. – Я слышал скрип открывающихся ворот и как выходят солдаты. Они шли не в ногу и без факелов.

– Сколько?

– Могу лишь догадываться, что их больше, чем нас. Они двигаются ровно, но не очень быстро.

– Ты мог видеть, как далеко находился от римских укреплений?

– Не точно. Триста, может быть, четыреста шагов.

Ганнон рупором приложил руки ко рту.

– Пссст!

Трусцой подбежал первый солдат с тропинки.

– Передай Клиту, что ему лучше поторопиться. У нас гости. Возможно, много. Пошел!

Солдат отдал салют и поспешил прочь.

– Постройтесь поперек дороги, – прошептал Ганнон остальным.

Четверо могут перегородить дорогу, но не смогут сдерживать сколь-либо сильного противника. Похоже, и его солдаты осознали сложность ситуации. Он ощущал вздымающийся в них страх, пока время тянулось без всяких признаков гонцов или Клита.

– Помните, братцы, что римляне понятия не имеют, что здесь происходит. Они сами будут перепуганы. Мы подпустим их на пару сотен шагов, а потом начинайте кричать, поднимайте шум, чтобы мертвый проснулся. Притворитесь, что вам режут горло или отрезают яйца тупым ножом. Положите копья рядом, а мечи выньте. Когда придет время, стучите ими по щитам. Понятно?

– Понятно.

– Хорошая мысль.

Ему показалось, что им понравилось его предложение. Вскоре к ним присоединилась пара солдат с тропинки.

– Жрецу осталось заколоть последнего оленя, – сообщил один. – Клит сказал, как только все будет сделано, они вернутся.

Сжав зубы, Ганнон приготовился подождать еще немного. Прошло, пожалуй, еще восемьдесят ударов сердца, когда до него донесся несомненный звук шагов по дороге. Наклонившись к ближайшему солдату, лучшему бегуну, он спросил:

– Слышишь?

– Так точно.

– Пойди, посмотри. Осторожнее.

Солдат без колебаний выполнил приказ.

«Надо узнать его имя, – подумал Ганнон. – Молодец».

Когда солдат вернулся, от Клита и жреца по-прежнему не было ни слуху ни духу.

– Они прибавляют шаг. Там человек тридцать или сорок.

«Полцентурии», – решил Ганнон.

– И перед ними пара дозорных. Вот почему мне пришлось вернуться.

– Насколько ты их опередил?

– Шагов на полтораста, не больше.

Ганнон взглянул на тропинку. Клита не было. Он выругался. Вражеские дозорные могут увидеть их и предупредят остальных. Если после этого римский командир прикажет наступать, они сметут сиракузцев. Вряд ли кто-то уцелеет.

Придется выполнить его план перед теми двумя, что впереди римского отряда, прежде чем они увидят его и солдат. Ганнон понятия не имел, вызовет ли это панику в рядах основных сил, но вариантов своих действий смог насчитать лишь один. «Проклятье! – подумал он. – Где же Клит?»

– Приготовиться, – прошептал он. – Я хочу, чтобы ваши вопли услышали на материке. Я дам вам сигнал поднятием правой руки.

Ганнон замолчал. Его нервы напряглись до предела, он ощутил запах пота своих солдат. Услышал хруст гравия на дороге под римскими сандалиями, и ему показалось, что увидел два приближающихся силуэта. Подняв руку, карфагенянин закричал что есть мочи, издал невнятный рев до боли в горле:

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

Пятеро солдат рядом поддержали его своим общим воплем. Затем отрывисто застучали мечами по щитам, как охваченный безумием кузнец мог бы бить по куску металла.

Как долго это продолжалось, одним богам известно. Наконец, Ганнон дал знак прекратить. Набрав в грудь воздуха, они замолкли. Карфагенянин прислушался. Сначала он не услышал ничего. Потом послышался торопливый топот сандалий. Люди бежали – прочь. Его охватила радость, и он взглянул на лучшего бегуна.

– Слышал?

– Да. Им, наверное, представилось, что на дороге сидит сам Гадес с Цербером у ног!

– Хорошо поработали, братцы.

Пока что они в безопасности, подумал Ганнон. Что будет дальше – зависит от характера римского командира.

Появление Клита и остальных было встречено с воодушевлением. Ганнон посмотрел в лицо ему и жрецу.

– Жертвоприношение прошло хорошо?

– Да, – удовлетворенно ответил жрец. – Все животные умерли легко, даже кабан. Их печень и кишки были безукоризненны, и богиня приняла кровавое возлияние.

Как жрец смог что-то рассмотреть в темноте, чтобы с такой уверенностью утверждать, что внутренности животных не были поражены никакой болезнью, для Ганнона осталось загадкой. Что касается возлияния – что ж, было практически невозможно, чтобы кровь не вылилась из опрокинутой чаши. Однако возражать было бессмысленно. Солдаты, видевшие жертвоприношение, казалось, были в восторге. Известие, что Артемида проявила благосклонность, распространится по городу, как пожар. Вот и хорошо.

– Римляне выслали кого-то посмотреть, да? – спросил Клит.

– Да.

Ганнон вкратце объяснил, что было предпринято.

– Ха! Вопить была хорошая идея. Наверняка они, обдриставшись, добежали до своего вала, – сказал Клит.

Солдаты загоготали, и даже жрец улыбнулся.

– Надеюсь, – ответил командир. – Пойдемте-ка назад. Мы выполнили то, зачем пришли.

Солдаты Клита еще строились, как не далее, чем в ста шагах, раздался выкрик по-латински.

Все замерли. Римляне не совсем перепугались, с тревогой понял Ганнон. Теперь придется сражаться. Или бежать, что было таким же быстрым путем к Гадесу. Римские легионеры смертельно опасны в преследовании. Он взглянул на Клита.

– Нам лучше оказать сопротивление, а?

– Я знал, что такое могло случиться, – пробормотал тот, снимая со спины груз, потянул за стягивающие его сверток кожаные ремни, и Ганнон с удивлением увидел внутри отчетливую форму карникса, галльской сигнальной трубы.

– Ради всего святого, откуда она у тебя?

– Рядом с моими казармами живет один старик, купец из Галлии. До осады он привозил с родины вино. Теперь продает все, что трудно достать в городе. Я покупаю в его заведении сыр и вино. А труба обычно висит там на стене.

Ганнон вспомнил Тразименское озеро и туман, и как страшно трубили сотни карниксов, сея панику среди римлян. И в душе зародилась надежда. Это могло повториться.

– Ты умеешь трубить в него? – спросил он.

– Сейчас увидим. Я трубил как-то, хотя и не на галльской трубе, но получалось довольно громко.

Клит шагнул вперед и поднес карникс к губам.

– КОЛОННОЙ ПО ДВА! – скомандовал голос по-латински.

Подбитые гвоздями подошвы захрустели по поверхности дороги. Слышался звон кольчуг. Ганнон сделал Клиту нетерпеливый жест.

– Пам-пам. – Тот немного прокашлялся и снова прижал трубу к губам. – Бу-у-у-у-у-у! Пам-пам! Пам-пам-пам! Пам-пам-пам! Фью-у! Бу-у-у-у-у!

– Кричите! Вопите, будто нас здесь сотня! – прошипел Ганнон солдатам.

Они сразу поняли и, заорав во всю глотку, заколотили мечами по щитам. Пятнадцать человек производили гораздо больше шума, чем пять раньше. Подбодренный этим, Клит трубил и трубил, и казалось, что из раструба сейчас вылетит его язык.

– Пам-пам-пам! Пам-пам-пам! Фью-у! Бу-у-у-у-у!

Извлекаемые звуки мало напоминали то, что Ганнон слышал раньше. И все же они были оглушительны. Как они воспринимаются, когда доносятся из кромешной тьмы, он не имел представления. Надо надеяться, устрашающе, вызывая дрожь в кишках.

– Пам-пам-пам! Пам-пам-пам! Фью-у! Бу-у-у-у-у! Пам-пам-пам! Пам-пам-пам! Фью-у! Бу-у-у-у-у!

Ганнон вглядывался в темноту, ожидая увидеть множество легионеров. С колотящимся сердцем он ждал и ждал. Солдаты вокруг продолжали кричать и вопить, но командир чувствовал их возрастающую неуверенность.

Наконец Клит перестал трубить, чтобы перевести дыхание, и, опустив карникс, посмотрел на Ганнона.

– Ну? Идут псы вонючие? Или убежали? – Он вытер лоб и снова затрубил:

– Пам-пам-пам! Пам-пам-пам! Фью-у! Бу-у-у-у-у!

Ганнону стало не по себе. Он понял, что имел в виду Клит. Кому-то придется пойти и посмотреть, отступили ли враги, рискуя мгновенно умереть, если легионеры не испугались. «Проклятье!» – подумал он. Сжав меч так, что побелели костяшки, он стал красться вперед. Шаг за шагом юноша двигался к римским укреплениям. Пять шагов. Десять. Пятнадцать, потом двадцать. Клит за спиною трубил так, будто от этого зависела его жизнь. Солдаты продолжали, не затихая, орать и стучать. В результате получался оглушительный шум, но Ганнон предпочел бы стоять рядом с ними, чем идти в зубы смерти.

Через пятьдесят шагов он остановился. На дороге лежало что-то большое. Командир приблизился, готовый к ловушке, но, обнаружив скутум, громко рассмеялся. Через два шага он нашел пилум.

– Они убежали! – сказал он себе. – Попросту сбежали!

Страх прошел, и он продвинулся еще на пятьдесят шагов по дороге. Никого из римлян не было видно. Еще один скутум, несколько пилумов, но ни одного живого легионера.

– Пам-пам-пам! Пам-пам-пам! Фью-у! Бу-у-у-у-у! – продолжал свои усилия Клит, но он уже утомился.

Ганнон усмехнулся и прокричал хорошую новость, чтобы приятель не рухнул от натуги, после чего трусцой побежал назад. От известия трубач так смеялся, что зашелся кашлем.

– Какой стыд, что все вино вылили зря, – сказал он, когда пришел в себя. – Мне бы день-два не пришлось открывать кошелек.

– Дольше, – заметил Ганнон, вытирая слезы с глаз. – Взять с собой карникс – это было гениально.

– Неплохая идея, а?

– Поистине сегодня ночью боги на нашей стороне, – с довольным видом добавил жрец.

Карфагенянин почтительно склонил голову. И в самом деле казалось, что божественные силы дали им свое покровительство. «Благодарю тебя, Великая Охотница. Благодарю тебя, Баал-Сафон. С вашей помощью мы можем разбить легионы Марцелла, когда прибудет Гимилькон, и закончить войну в Сицилии».

По приказу Клита они начали спешный марш к Сиракузам, уже стараясь не шуметь. Вряд ли легионеры опомнятся, но, как сказал Ганнону друг, было бы стыдно понести какие-то потери из-за того, что плелись слишком долго.

– Пусть нашими потерями будет лишь шум в голове и холодный пот от выпитого сегодня вина, – заявил он.

– Пожалуй, я присоединюсь к вам после такой вылазки, – счастливо проговорил Ганнон.

После того, что случилось, стоило вытерпеть похмелье.

Глава XXIII

Квинт и Урций находились на том самом месте под Галеагрой, где были во время разведывательной миссии неделю назад. Но на этот раз цель была совсем другая. С ними шел Коракс и вся его манипула. Еще пять манипул гастатов выдвигались на позицию у них за спиной: всего почти тысяча человек. В том числе и манипула Перы. У Коракса имелось десять тайно построенных лестниц. «Марцелл поверил Кораксу!» – торжествуя, подумал Квинт. Консул допрашивал его более двух часов, как после рассказал Квинту центурион, но принял его рассказ. Словно демонстрируя благоволение богов, недавно перебежавший сиракузский дезертир упомянул про праздник Артемиды, который продлится три дня. Чтобы успокоить городских жителей, которых сердил недостаток продуктов, Эпикид объявил, что во время праздника все смогут пить вино без ограничений и бесплатно.

Со стороны Марцелла, решил Квинт, весьма умно было перенести штурм на второй день празднований. Те, кто воздержался от вина в первую ночь, захотят наверстать упущенное. А другие, с больной головой, будут опохмеляться. А вообще непьющие? Ну, мало кто не пьет, когда за вино не нужно платить. Если есть хорошая возможность когда-либо напасть на Сиракузы, то она пришла. И все благодаря ему. Марцелл не знал этого, но Коракс знал. Он даже потом отвел Квинта в сторону и поблагодарил, а также добавил:

– Если все получится, я лично раздобуду вина для тебя и остальных, чтобы пропьянствовать неделю.

– Я вам напомню, – со смехом ответил ему молодой гастат.

Теперь же ему было не так весело. Он съежился перед защитным рвом, на него давили доспехи и то, что когда Коракс подаст сигнал, он первым побежит к основанию стены. Товарищи у него за спиной – Урций и другие из его палатки, а за ними остальная манипула – потащат лестницы длиной в двадцать локтей. Когда они догонят его и прислушаются к вражеской активности, Квинт поднимется по первой лестнице. Урций и товарищи полезут за ним, а потом Коракс и остальные.

Центурион поставил перед ним задачу.

– Твоя наблюдательность сделала штурм возможным, – криво усмехнулся он. – Но тебе не сойдет с рук нарушение своего долга. Покинуть пост часового непростительно, какова бы ни была причина. Однако если после военной операции останешься жив, я на сей раз забуду об этом происшествии.

«Справедливо», – подумал Квинт. В мочевом пузыре чувствовалась боль; раздраженный, он старался не обращать на нее внимания, как и на жжение в кишках. Было такое ощущение, будто он не облегчил пузырь и кишки перед выходом из лагеря. А юноша сделал это дважды. Так делали все – собравшись вокруг выгребной ямы и громко отпуская шуточки. «Я забуду о болях, когда начнется бой», – говорил он себе, стараясь не представлять себе, что будет, если до атаки дело не дойдет. Если сиракузский часовой услышит, как он лезет по лестнице…

Из темноты возник Коракс и приблизил лицо к лицу Квинта.

– Готов?

Тот кивнул.

Вместо команды «пошли» центурион просто указал на стену.

Последний раз взглянув наверх, Квинт стал спускаться в ров. Это требовало нервов. В любой момент сверху мог раздаться крик или на голову мог упасть массивный камень. Может быть, тот сумасшедший с карниксом, который так перепугал дозор на южной стороне города прошлой ночью, появится и здесь… Ничего подобного не случилось, но Квинту не стало лучше. Сжав зубы, он с Урцием взял у Плацида первую лестницу. Когда к ним во рву присоединились другие, они перекинули ее через терновник с шипами. Тут Квинт задержался, чтобы прислушаться к часовым. Кроме пения где-то в стороне, ничего не было слышно. Без особых сложностей римляне подняли лестницу и прислонили к стене. Несмотря на все усилия, раздался тихий стук. Они замерли, но никакого окрика не последовало.

Квинт горел желанием подняться, но был приказ не начинать штурм, пока не будет установлено по меньшей мере пять лестниц. Им оставалось только стоять с колотящимся сердцем, пока остальная манипула делала все то же, что проделали они. Гастатов во рву набилось, как рыбы в пруду. Десятки других подошли к краю, ожидая своей очереди. Где-то там был и Пера. «Боги, пусть он окажется там, где я дотянусь до него мечом», – мрачно подумал Квинт. Он твердо решил воспользоваться хаосом при взятии, чтобы отомстить. Урций был с ним заодно. Если выдастся возможность, они убьют Перу.

– Да пребудет с тобой Фортуна, – прошептал командир Квинту в ухо. – Пошел.

Юноша терпеть не мог лазить по лестницам в полном вооружении, а в темноте это оказалось еще труднее, чем он ожидал. Каково же будет со щитом, он мог лишь вообразить. С каждой ступенькой ножны грозили выдать его, колотясь о деревянную лестницу. Методом проб и ошибок Квинт сообразил засунуть рукоять меча под мышку и прижать его, таким образом минимизировав движения гладиуса. Наверное, Урций и прочие за ним сообразят сделать то же самое.

Вверх, вверх, выше, выше. С пересохшим ртом, весь в поту, со жжением в желудке Квинт считал ступени, чтобы пройти очередное испытание судьбы. Несмотря на эту тактику, в голове вставали образы вражеских солдат, сеявших смерть при первом штурме. Когда его голова показалась над парапетом, он чуть не выругался от удивления. Ни справа, ни слева никого не было видно, и его охватило ликование. В пятидесяти шагах слева маячила Галеагра. Изнутри ничего не доносилось. «Пусть они остаются там, заснув после вина», – молил Квинт, перелезая через парапет. Оказавшись по другую его сторону, он наклонился и поманил Урция, который уже влез до половины.

Вскоре на стене стояли уже пятеро. Потом десять. Со следующей группой залез Коракс, и по его команде они дождались, пока наберется тридцать.

– Помните: осторожность по-прежнему самое важное. Мы перебьем всех в башне, и она останется в наших руках, но главная задача – Гексапилы.

Оставив десять солдат охранять лестницы, – все новые и новые гастаты поднимались по ним, – центурион велел остальным обнажить мечи и повел их к Галеагре. Впервые Квинт ощутил себя голым. Войска, с которыми они встретятся, будут со щитами, у него же с товарищами щитов не было. «Неважно. Противники все равно сейчас сонные», – убеждал он себя.

Но первый солдат не спал. Они наткнулись на него прямо в дверях в Галеагру. Зевая и почесывая голову, явно пьяный, он не увидел их и стал мочиться со стены. Коракс первым бросился вперед, левой рукой зажал ему рот и гладиусом в правой перерезал горло. Сиракузец пытался вырваться, но черная кровь уже хлынула вниз. Его пятки несколько мгновений отбивали четкий ритм, а потом он обмяк и замер, как жертвенное животное на алтаре. Коракс осторожно положил его и, выпрямившись, указал мечом на Квинта, а потом на распахнутую дверь. Солдат двинулся туда, пока страх не парализовал мышцы. Полоска света на стене означала, что внутри горят факелы. С бесконечной осторожностью юноша заглянул внутрь. Глаза не сразу привыкли к свету, а потом он разглядел внутри осевшую фигуру человека, прислонившегося к внешней стене башни. Там был люк в нижние помещения, и всё.

– Один солдат, – беззвучно сообщил он Кораксу.

Центурион знаком велел ему войти через дверной проем. Он проник внутрь с обнаженным мечом, скользя ногами по деревянному полу. Даже когда Квинт стоял над спящим, жертва не шевельнулась. Однако глаза потрясенно открылись, когда клинок вошел между ключиц. Прижав левую руку ко рту мужчины, Квинт вынул меч. Все вокруг тут же залила кровь. Они смотрели друг на друга. Бойцу был противен этот короткий странный обмен взглядами – и одновременно он наслаждался им. Через несколько ударов сердца сиракузец был уже мертв. Квинт прислонил его к стене и пошел к Кораксу и остальным.

Чтобы захватить Галеагру, не потребовалось много времени. Весь гарнизон спал, в каждой комнате валялись пустые кувшины и кубки. Этаж за этажом гастаты спускались по лестницам и резали всех попавшихся, большинство из которых спали. Коракс позвал остальных солдат со стены, а потом связался с другим центурионом. Они решили немедленно двумя манипулами двигаться к Гексапилам. Остальные гастаты, все еще поднимавшиеся по лестницам, могли следовать за ними. Коракс повел их из Галеагры по узкому проходу, который шел вдоль внутренней стороны стены. На него выходили двух- и трехэтажные кирпичные дома, обращенные к укреплениям, но не было видно ни души. Несмотря на почти полную темноту и угрожающую опасность, Квинт ощутил ликование. Участие в этой миссии вызывало безумный восторг. Их было всего две манипулы. Если поднимут тревогу, тысячи защитников Сиракуз вылезут из постелей, и, как бы ни были пьяны, уничтожат их. А если нет, награда будет несметной.

Они двигались как можно быстрее, проклиная про себя неровную мостовую и мусор повсюду. Тощие кошки с подозрением посматривали на отряд. Случайная дворняга глотала объедки, оброненные пьяными гуляками или выброшенные из окна сверху. Массивные каменные башни Гексапил только что показались силуэтами на фоне звездного неба, когда легионеры прошли боковые ворота. Шкворни ворот были зафиксированы висячими замками, но Коракс только усмехнулся и подозвал другого центуриона. После короткого совещания его манипула продолжила путь к Гексапилам, а вторая осталась у ворот. Они ждали, считая до пятисот – за такое время гастаты Коракса должны захватить нижние этажи башен, – прежде чем прорубить ворота топорами.

Понадобился бы сам Геракл, чтобы остановить Квинта и его товарищей на их пути к Гексапилам. До них дошла вся важность того, что они делают. Гарнизон башни, несколько сотен солдат, глубоко спал, как до этого в Галеагре. Они умерли, не успев проснуться, в постелях, на полу, куда свалились пьяными, у выгребных ям, где валялись несколько человек. Неизбежно два-три из них проснулись от приглушенных звуков; они вскрикнули, прежде чем умереть, но это никак не повлияло на исход дела. Отряды гастатов двигались через помещения, коля и рубя. Когда Квинт с товарищами забрались на самый верх массивной башни, то в свете восходящего солнца увидели, что с головы до ног в крови. Снизу слышалось, как другие солдаты отодвигают шкворни на воротах. Вскоре прибыли бойцы с сообщением, что боковые ворота тоже в руках римлян.

– У нас все получилось, – сказал Урций, хохоча как сумасшедший. – Будь я проклят, все получилось!

– Почти. Теперь надо найти Перу, – прошептал Квинт.

Они сделают это вдвоем, не вовлекая Плацида и остальных. Никто не обвинит их товарищей, если они будут во время штурма со своей манипулой. Коракс, вероятно, заметит, что двое куда-то пропали, но ничего не сможет сделать, пока они не вернутся. Квинт уже сочинил историю, как его в сражении отнесло от своей части, и в сумятице он не мог снова ее найти.

Центурион появился от ворот внизу.

– Они открыты, но я не хочу излишней самоуверенности. Войска еще не вошли в город. – В руках он держал трубу. – Город наш. Он будет захвачен после первой же атаки. Креспо, ты умеешь трубить?

Сердце у Квинта пело. Еще одно признание его заслуг.

– Постараюсь.

Он поднес инструмент к губам, набрал в грудь воздуха и затрубил что есть мочи. Вышло нечто неблагозвучное, отчего Коракс и Урций, улыбнувшись, заткнули уши. Юноша трубил снова и снова, разрывая ночную тишину своей какофонией, пока хватало дыхания.

Все еще посмеиваясь, Коракс приложил руку к уху и наклонился через парапет.

– Слышите?

Сначала Квинт услышал крики командиров, а потом знакомое трамп, трамп, трамп тысяч сандалий, в ногу шагающих по земле. Легионы Марцелла, собравшиеся под прикрытием темноты, ответили на его призыв.

– Сиракузы наши, – с гордостью сказал он.

– Я еще не должен тебе то вино, Креспо, – предупредил Коракс. – Но, пожалуй, буду должен к концу дня, если боги продолжат улыбаться нам так же, как этой ночью. Теперь приказано взять Эпиполы, на западе отсюда. Мы будем готовы встретить атаки врага со всех направлений. Наиболее вероятный ответ придет с востока или юго-востока, из Ахрадины и Ортигии. По сообщениям нашей разведки, Эпикид там. Он не захочет сдавать город без боя.

– Пусть нападают, – свирепо сказал Урций.

Кораксу понравился его настрой.

– Пора вселить страх в сердца всех, кто в стенах. Теперь будем шуметь, как только сможем. Направимся на юг, к границам Эпипол. Собираемся с остальными снаружи.

Он ушел, как только они ответили.

– Настал наш момент, – прошептал Квинт.

Урций поднял гладиус, красный от острия до рукояти.

– Да. Пора отомстить за Мария.

Аврелия повернулась на бок и сонно протянула руку туда, где должен быть Ганнон, но ее рука нащупала лишь холодное одеяло. Проснувшись, она вспомнила. Уже вторую ночь подряд его здесь не было. Она все еще не привыкла к отсутствию Публия, и оттого еще больше нуждалась в тепле Ганнона в постели. И все же женщина не могла отказать ему в удовольствии провести две ночи в пьяной компании. То, что они с Клитом совершили в предыдущий вечер, уже стало легендой. История о том, как они дерзко принесли жертву Артемиде за стенами города, прежде чем обратить в бегство большой римский дозор, пронеслась по городу как ветер.

А ведь все могло быть совершенно иначе, если б легионеры не поддались панике от звука карникса… Но женщина старалась не думать о таком исходе. Подъем боевого духа стоил риска, так как долгие месяцы осады брали свое. Даже Ганнон, которому, как и ей, понравился период свободы в Акрагасе, начал уставать от всего этого. А она страшно устала – от нехватки продуктов и таких предметов первой необходимости, как ламповое масло; от беженцев, что, убежав от римских легионов, когда те приблизились, заполнили город так, что он уже трещал по швам; от солдат, считавших дарованным богами правом приставать к любой женщине, какую увидят. В голове всплыл образ конопатого, и Аврелия вздохнула. Пока что не было подобных случаев – она редко выходила и всегда в таких случаях надевала плащ с капюшоном, – но всякая надежда снова заснуть пропала.

Женщина посмотрела в изножье постели, где, свернувшись клубочком, спал кот. «Счастливый», – подумала она. Когда Ганнона не было рядом, она кормила его объедками со своей тарелки, но мясо было слишком большой редкостью, чтобы давать коту. Если б не соседские мальчишки, для забавы охотившиеся на крыс, Ганнибалу доставалось бы мало мяса. После удачной охоты они приносили ему одну-двух. Раз в неделю Аврелия давала им серебряную монетку, чтобы они не забывали про кота. К счастью, мальчишкам самим нравилось его кормить, и женщине не приходилось возиться с мертвыми грызунами – она настояла, чтобы кормление происходило в близлежащих переулках.

Немного полежав, Аврелия встала и оделась. Через щели в ставнях стало пробиваться солнце – начинался день. Если прямо сейчас пойти в пекарню, то больше шансов купить хлеба. И лучше, когда он горячий, только что из печи. И с ночного лова уже вернутся рыбаки, с воодушевлением подумала Аврелия. Рыба была одним из немногих продуктов, какие продавались в изобилии, и Ганнон, когда придет, будет рад тарелке жареного тунца или макрели. Ради этого стоит пройти несколько улиц к торговцу рыбой, посмотреть, что у него есть. А заодно можно зайти на рынок за овощами.

Но боль вернулась. Ей по-прежнему казалось странным ходить куда-то без Публия. «Я тоскую по тебе каждый день, мой маленький, – подумала она. – Да присмотрят за тобою боги в Элизиуме. Когда-нибудь мы встретимся там». Когда он умер, она ежедневно хотела отправиться вслед за ним, но любовь к Ганнону удержала ее. Жизнь одна, и ее надо прожить, а не закончить преждевременно. Она увидится с Публием, когда придет время. А до того ей хотелось завести детей с Ганноном. Не сейчас, ибо это было бы безумием, но когда настанет долгожданный мир. А до того она будет принимать травы, которые продают некоторые повитухи…

На улице закричал мальчик, рыжеволосый предводитель крысоловов, и она улыбнулась. Ганнон говорил, что, не считая рыжих волос, этот мальчишка напоминает его самого в детстве. Мысль об ухаживании за миниатюрной версией Ганнона согрела ей душу. Взяв корзину и кошелек, она собралась за покупками.

Тан-тара. Тан-тара. Звук повторялся снова и снова. Тан-тара. Тан-тара-тара. Тан-тара-тара.

Звук вывел Ганнона из глубокого забытья. Труба, тупо подумал он. Долбаная труба. Кто бы ни играл, нужно засунуть трубу ему в задницу. Это быстро заставит его замолкнуть.

Другие зашевелились и раздраженно закричали:

– Отвали!

– Не наша смена.

– Сегодня праздник, идиот!

К неудовольствию Ганнона трубач продолжал трубить, несмотря на их негодование. Сигнал звучал и звучал, пока карфагенянин не пришел в себя настолько, чтобы воспринимать окружающее. Он лежал на грязном полу, частично под столом. Рядом в бессознательном состоянии валялся Клит. Между ними стоял чудом не опрокинутый, наполовину пустой кувшин вина. Поняв, что они все еще в «Трезубце Посейдона», Ганнон дотянулся ногой и пнул Клита.

– Ур-р-р-р, – откликнулся тот. – Боги, как болит голова!

– У меня тоже, – сказал Ганнон, пытаясь набрать во рту слюны, чтобы плюнуть.

Ничего не добившись, он приподнялся на локте и припал к кувшину. Кислятина заставила его закашляться. Он все-таки проглотил и сделал еще глоток.

– Немного на опохмел. – Он протянул кувшин Клиту. – Хочешь?

Тан-тара. Тан-тара-тара.

Лицо Клита, до того вялое и изнуренное, переменилось. Разинув рот, он взглянул на Ганнона.

– Это уже давно продолжается?

– Не очень. А что?

– Греки не трубят в трубы.

Опираясь на стол, Клит поднялся на ноги.

– ПОДЪЕМ! ПОДЪЕМ, БОЛВАНЫ! В ГОРОДЕ РИМЛЯНЕ! ПОДЪЕМ! ПОДЪЕМ!

Мгновенно все зашевелились. Одолевавшая Ганнона тошнота усилилась. Он подавил ее и с усилием встал.

– Как? Как они могли проникнуть?

– Это ты мне скажи! – крикнул Клит. С диким взглядом он заметался и вскоре уже опоясался мечом. – Наверное, какой-нибудь предатель, – с горьким смехом предположил он. – Города всегда так берут, верно?

– Наверное.

Ганнон нашел под столом свое оружие, там же валялся шлем. По крайней мере, они пришли в таверну, не заходя домой переодеться. Он и Клит оставались в доспехах.

– Откуда звучала труба?

– Кто же знает? Давай, выйдем и разберемся.

Ганнон посмотрел на остальных вокруг. Они представляли собой смесь разных подразделений. Здесь были и ветераны, но большинство составляла молодежь, набранная в войско, когда началась осада. Паника у них на лицах многое ему сказала.

– Ты, ты, ты и ты! – скомандовал Клит.

Четверо солдат, на которых он указал – ветераны, – откликнулись. «Уже кое-что», – подумал Ганнон. Они приблизились.

– Командир? – сказал один.

– Хватайте любое оружие и выходите к нам на улицу, – рявкнул Клит. – Быстро!

– Есть!

Они стали рыскать по полу среди разбитых чаш, пролитого вина и блевотины.

Снаружи царил хаос. Звуки трубы прекратились, но туда-сюда метались обезумевшие люди. Парами и тройками бродили солдаты, многие еще пьяные. Из окна второго этажа какой-то полуодетый командир выкрикивал команды, но солдаты не обращали на него внимания. В воздухе носились противоречивые слухи: римляне прорвались через несколько ворот; они уже перебили половину гарнизона; Эпикид убит; в Большую гавань вошел флот вражеских трирем. Мимо проковыляла женщина с плачущим ребенком, в панике зовя старшего, который потерялся. Какой-то сумасшедший с длинными грязными патлами и пронзительным взглядом громогласно объявлял конец света. Лавочники, только что открывшие свои лавки, захлопывали двери.

Ганнон старался сохранять спокойствие. Несмотря на весь свой боевой опыт, он никогда не бывал в подобной ситуации. «Аврелия, – подумал он. – Аврелия…» То, что она римлянка, не будет значить ничего для обезумевших от крови легионеров. Да защитят ее боги…

– Что нам делать?

В ответ Клит схватил за локоть спешащего мимо солдата. Тот воззрился на него и потянулся к мечу, но потом успокоился, поняв.

– Командир?

– Ради Гадеса, что происходит? – спросил Клит.

– Говорят, отряд римлян поднялся на стену у башни Галеагра. Они перебили гарнизон и двинулись к Гексапилам. Не знаю, но, наверное, сигнал трубы дал знать остальным ублюдкам снаружи, что ворота, одни или несколько, открыты.

Солдат вздрогнул, словно ожидая наказания за такое гибельное известие.

– Спасибо, – сказал Клит.

– Пытаешься найти свою часть?

– Так точно.

– Хорошо. Иди, и да помогут боги нам всем.

Отдав салют, солдат убежал.

Чуть погодя из таверны вышли четверо ветеранов с помятыми лицами и с оружием в руках.

– Ждем приказов, – сказал передний Клиту.

– Хорошо, – ответил тот и посмотрел на Ганнона. – Мои – и твои – солдаты у Гексапил. Там будет страшная резня. Если тот боец прав, наши войска уже перебиты.

– Может быть, и нет, – возразил Ганнон. – Думаю, у нас такой выбор: или ждать, чем ответит Эпикид, рискуя, что, пока мы подойдем к Гексапилам с достаточными силами, все уже будет кончено, – или отправиться туда сейчас, что будет сродни тому, как броситься в кратер Этны.

– Куда ни кинь – все клин, – прорычал Клит. – Сраные римские ублюдки!

«Он не знает, что делать, – подумал Ганнон, – а каждое потерянное мгновение десятикратно ухудшает ситуацию там, где мы нужны».

– Идем к Гексапилам, – объявил он. – Бьюсь об заклад, что Эпикид еще чешет задницу.

Клит покачал головой.

– Да. Это лучший план.

– В каком направлении? – спросил Ганнон.

Он все еще плохо знал даже как пройти к этой таверне от своего жилища, не говоря уж о том, как попасть отсюда к Гексапилам.

Клит указал направо, где давка была сильнее всего.

– Туда.

– Я знаю здешние окольные улицы, – вызвался один из ветеранов. – Так будет быстрее.

– Веди, – велел начальник. – Пошли как можно быстрее. Каждый момент может стоить нам жизни.

– Хорошо.

Ветеран пустился впереди скорым шагом, Клит последовал за ним, а следом и все остальные.

Спазмы в желудке Ганнона намекнули, что уже скоро он извергнет недавно выпитое вино, но ему было все равно. Город мог быть вполне уже захвачен врагом. Они доберутся до Гексапил, где их просто перебьют римляне, и они погибнут зря. Тем временем Аврелия остается одна, беззащитная, дома. Ноги не хотели слушаться молодого человека – так велико было его желание бежать в Эвриал. «Я человек Ганнибала, – повторял он себе. – Меня послали в помощь Сиракузам, чтобы сражаться против Рима. Это мой долг, и он превыше всего. Всего».

Они бежали к Гексапилам, и юноше хотелось, чтобы тоска, какую он теперь испытывал, была следствием вина.

Но она не имела отношения к вину.

Аврелия.

По словам ведущего их солдата, до Гексапил оставалось чуть больше двадцати стадий. В обычных обстоятельствах Ганнон решил бы, что путь будет недолгим, но сегодня все казалось другим. Хотя они быстро двигались по крохотным переулкам и узким проходам между домами, каждый раз, когда появлялись на больших улицах, их задерживал поток людей. Если б они не были вооружены и не двигались так целеустремленно, то не продвинулись бы далеко. Клит не замедлил отдать приказ, чтобы они кричали прохожим посторониться, а потом использовали кулаки и били плашмя мечами, чтобы добиться желаемого результата.

Если пригороды Ахрадина и Тихе были заполнены толпой, то улицы за внутренними стенами были забиты людьми, как бочки – соленой рыбой. Потрясенная, с похмелья, стража открыла ворота, и их опрокинул вал беженцев. Ганнон с некоторым удовлетворением отметил, что Ахрадина и Тихе остаются в руках сиракузцев, но если туда соберутся все жители Эпипол, запасов хватит не надолго. Им удалось против людского потока протиснуться в ворота. Но за воротами толпа так напирала, что продвигаться было возможно только со скоростью улитки. Перепуганные люди кричали и бессмысленно ругались. Какой-то краснощекий жрец требовал, чтобы его пропустили прежде всех остальных. Дети и совсем маленькие младенцы плакали, и взволнованные матери пытались их успокоить. Два осла криком выражали возмущение.

– Проклятье, мы не успеем! – нахмурившись, сказал Клит.

Несмотря на всепоглощающую головную боль, Ганнон думал так же. С другой стороны, где бы ни появились римляне, люди побегут. Враг будет двигаться быстро, как дождевая вода в ливень, образуя новые ручьи на пыльной почве. Городские связи порвутся еще до того, как Эпикид сумеет собрать достаточное количество войск. И у солдат не хватит стойкости, чтобы сражаться. В том виновны огромные дозы вина, выпитого за две последних ночи. Ганнона охватила горечь. Как они, шестеро солдат, смогут хоть что-нибудь изменить? Что может изменить он? Очевидным ответом на оба вопроса было «ничего». А если он доберется до Аврелии, то, может быть, сумеет вывести ее, прежде чем римляне доберутся до их жилища близ Эвриала. Юноша не знал, куда вывел бы ее, но что угодно было бы лучше, чем обречь любимую на тревожное ожидание.

– Клит… – сказал Ганнон.

Друг обернулся к нему:

– Уходи.

Карфагенянин потрясенно уставился на него.

– Тебе не нужно доказывать свою преданность мне, – тихо сказал Клит. – Твой меч не изменит того, что случилось сегодня с городом, но может спасти жизнь Аврелии.

– Я…

– Если бы была такая возможность, я бы сделал то же в Энне ради своей женщины. Иди, Ганнон, и да помогут тебе боги. – Клит протянул руку. – Увидимся позже в Ахрадине.

Они пожали руки.

– Думаешь, Ахрадина удержится? – спросил Ганнон.

– Остается надеяться. Если не удержится, то все Сиракузы сегодня падут. Не хочу даже думать об этом.

– Я тоже.

Раньше Ганнон хотел воспользоваться туннелями и Эвриальской крепости, но они выведут внутрь римских укреплений. На самом деле это тоже означало дезертирство. Несмотря на отчаянную решимость спасти Аврелию, Ганнон не мог сделать такого. И он принял решение. В Ахрадине он сможет сражаться дальше. Они доберутся до Ортигии и кораблей. Если дойдет до того, возможно, бежать по морю будет легче.

– Ладно. Там встретимся. Спасибо, Клит. Да защитит тебя Зевс Сотер.

– Нам понадобится его помощь. Ты знаешь, куда идти?

– Да. Я узнал эту площадь.

Ганнон не знал, что еще сказать. Было похоже, что они с Клитом больше не увидятся. Они посмотрели друг другу в глаза, наполненные одним и тем же сильным чувством.

– Прощай.

Сиракузец отвел глаза и нырнул в переулок слева.

В своем пути к дому Ганнон утратил чувство времени. Он то шел, то бежал. Толкался и протискивался, проскальзывал в узкие щели, оставляя царапины на своих бронзовых доспехах. Но вскоре ему пришлось остановиться, и его вырвало. К сожалению, тошнота не прекратилась, а голова разболелась еще больше. В другое время он бы пожалел себя, но теперь не обращал на это внимания и продолжал путь. На четвереньках Ганнон пробрался под перегораживающей узкую улицу повозкой и вскоре, раздосадованный близостью цели и полной невозможностью добраться до нее сквозь толпу, поднялся по лестнице дома и выбрался на крышу. От увиденного сверху по спине его заструился холодный пот. Со всех частей Эпипол поднимались густые клубы черного дыма. Ясно слышались крики и звон оружия. Римлян ничто не сдерживало и уже не могло сдержать. Выругавшись, он отвернулся.

Идти по красной черепице было опасно. Несколько раз Ганнон чуть не упал. Однако тесно стоящие друг к другу дома облегчали путь, позволяя перепрыгивать с одного на другой. Таким образом он преодолел запруженные улицы. Когда пришла пора слезть вниз, Ганнон до смерти перепугал старую женщину, приземлившись на площадке у ее раскрытой двери. Он улыбнулся и поднял руки, показывая, что не имеет никаких дурных намерений, а потом сбежал вниз по лестнице. Не было смысла что-то говорить старухе. Ей было безопаснее оставаться на месте, чем рисковать выйти на обезумевшие улицы. Гораздо труднее оказалось пропустить мимо ушей мольбы милой молодой женщины с двумя детьми, которая умоляла помочь ей добраться до безопасного места.

– Сожалею, но ничего не могу сделать, – сказал Ганнон, не глядя на нее.

– Тогда возьми нас с собой, – взмолилась она. – Я вижу, что ты добрый человек. Мы не будем большой обузой, клянусь.

Со страшным чувством вины и колотящими в висках молотами юноша пробормотал извинения и оставил ее рыдать.

К счастью, по мере удаления от центра народу и паники становилось все меньше. Люди еще тянулись в направлении Ахрадины и Тихе, но по улицам можно было пройти. Такое изменение скорее усилило, чем ослабило его тревогу. А что, если любимая уже ушла? Тогда не будет никакой надежды найти ее. Ганнон бросился со всех ног и покрыл оставшиеся пять стадий быстрее, чем первую. У самого дома его остановили спазмы в пищеводе, но блевать было нечем, и он вытер заливавший лицо пот. Боги, как он раскаивался, что столько выпил накануне!

На него накатила волна облегчения, когда, постучав кулаком в дверь, он услышал внутри шаги.

– Аврелия! Это я.

Возникла пауза на один удар сердца.

– Ганнон?

– Да. Я пришел.

Засов отодвинулся. Она открыла дверь и посмотрела на него красными глазами, а потом бросилась в его объятия.

– О, милый! Я так испугалась. На улицах страшно кричат. Говорят, что легионеры всех нас убьют.

– Этого не будет, – солгал он.

– Я знала, что ты придешь.

Хвала богам, она не знает, что еще чуть-чуть, и он бы не пришел, с чувством вины думал Ганнон, прижимая ее к себе. По крайней мере, теперь они вместе. Что бы он только не отдал, чтобы сейчас здесь был также Мутт со своими ливийцами!

Глава XXIV

Через пару часов, как они начали поиски Перы, Квинт был вынужден признать, что у богов нет намерения помочь им. Поискам мешал царивший в городе полный хаос. Сначала, по пути назад к Галеагре, где они надеялись еще застать Перу, все шло хорошо. Однако там не было ни центуриона, ни кого-либо из его манипулы. Занявшие здесь позицию гастаты даже не знали такого имени.

– Забудьте о своем командире, – посоветовал один, решив, что они из манипулы Перы. – Он сам вас найдет. А до тех пор делайте что хотите!

Его товарищи грубо расхохотались, и перед Квинтом встал мрачный образ Энны.

К этому времени гарнизон уже очнулся, но явного сопротивления так и не было. Там и сям появлялись маленькие отряды вражеских солдат, однако было ясно, что большинство из них слишком пьяны и не способны сражаться, или они, шатаясь, выходили наружу, так толком и не вооружившись. У них не было командиров, или они были устрашены числом собравшихся в городе легионеров. Снова и снова Квинт видел, как первая же атака обращала противника в бегство. И с каждым разом паника распространялась все быстрее. Защитникам также мешало, что сотни и даже тысячи перепуганных мирных жителей пытались спастись от резни. Квинт все больше привыкал к виду, как сиракузские войска в попытке спастись рубят безоружных горожан.

Ему с Урцием пришлось приостановить свои поиски, когда опцион, командовавший полуцентурией принципов, приказал помочь очистить широкую улицу от вражеских войск. Когда это было сделано, оказалось нетрудно снова ускользнуть в сумятицу. Пока Квинт искал Перу, в голове его вставали странные образы. На рыночной площади они с товарищем увидели легионеров, наливавшихся вином, найденным на складе. Некоторые были уже совершенно пьяны и купались в фонтане совершенно голые, если не считать перевязи с мечом в ножнах. Еще они увидели бегающих туда-сюда по переулку кур. Птицы пытались спастись от пары хватавших их велитов. С полными охапками буханок хлеба легионеры равнодушно топтали тело пекаря с выпущенными кишками. Пять лошадей из вражеской конницы дико скакали по улице, заставляя искать спасения как римлян, так и сиракузцев.

Однако по большей части все, что Квинт видел, было гораздо хуже, и на этот ужас он не мог не обращать внимания. Посреди одного переулка лежал труп ребенка – Квинт не смог понять, мальчика или девочки – без головы. В другом старик прикрывал своим телом тело такой же старухи, даже после смерти защищая ее. Оба так исколоты мечами и копьями, что их одежда насквозь пропиталась кровью. Беременная женщина рожала прямо на улице, но ее тяжелые раны говорили, что она умрет, не успев родить. Крошечный младенец в пеленках недовольно хныкал в руках у мертвой матери. В воздухе эхом раздавались приказы, воинственные крики и звон оружия. С этими звуками смешивались вопли страха, пронзительные голоса, призывавшие богов и богинь, прося у них помощи, вмешательства, чтобы как-то остановить резню или найти пропавших в хаосе членов семьи. И постоянно раздавался еще один звук – крики женщин, которых насиловали. Квинт изо всех сил старался этого не видеть.

С течением утра шум побоища стал ослабевать. И друзья вскоре поняли, почему. Эпикид со своими войсками совершил вылазку с Ортигии. Все римские солдаты должны были выдвинуться к краю Эпипол и поступить в распоряжение находящихся там командиров.

Первым призвал к прекращению поисков Урций.

– Посмотри правде в лицо, Креспо. Мы его не найдем. От говнюка Перы ни слуху ни духу. Я огорчен не меньше, чем ты, но пора найти Коракса и наших. Если не найдем, какой-нибудь засранец командир обвинит нас в уклонении от долга. Мы и так слишком часто испытывали судьбу.

Квинт нахмурился. Как ни хотелось этого признавать, но друг был прав.

– Ладно.

Куда идти, было понять нетрудно. Каждый римский солдат в пределах видимости направлялся на юг или юго-восток. Командиры подгоняли их ободрительными криками, но улицы были так заполнены, что быстро двигаться не получалось. У друзей не было иного выбора, как толкаться вместе со всеми, и через какое-то время Квинту это надоело. Заметив переулок, отходящий под углом вправо от главной улицы, по которой они шли, он подтолкнул Урция.

– Давай нырнем туда. Что нам терять? Мы всегда сможем вернуться назад или выйдем на другую улицу, которая не так запружена.

Что-то проворчав, Урций пошел за Квинтом, но, не сделав и десяти шагов, остановился.

– Одно дерьмо под ногами. Вот сиракузцы хреновы…

– Пошли. Тут, где я стою, нет дерьма, – соврал Квинт.

Когда они дошли до дальнего конца переулка, Урций не сдержался.

– Ну и ублюдок же ты! Я тебе это припомню, – предупредил он, пытаясь отчистить сандалии от экскрементов.

– Попробуй, – ответил товарищ, радуясь хоть какому-то развлечению.

Ныряя, где можно, в переулки, они заметно продвинулись вперед. Стук металла по металлу и человеческие крики приблизились. Креспо ощутил, как живот сжался, что всегда бывало перед боем. Он посмотрел на Урция, который облизывал губы.

– Скоро, а? Когда нас так много в стенах, у сиракузцев кишка тонка драться.

– Будем надеяться.

Похоже, Урций тоже не рвался в бой, потому что его взгляд скользнул в сторону.

– Смотри! Винная лавка. И дверь открыта… Почему бы не зайти? Один глоток. Снять напряжение.

– Давай. Почему бы и нет? Битва может немного подождать, – ответил Квинт.

Вино могло притупить воспоминания о том страшном и отвратительном, что он сегодня увидел.

Но то, что они увидели внутри, прогнало все мысли о вине. За стойкой скорчился человек, его голова упала на грудь. Одна рука прикрывала живот, сочившаяся меж пальцев кровь залила кольчугу и окрасила птериги в алый цвет. Поблескивающий красный след на полу тянулся к его ногам, отметив путь от того места, где его закололи. Это был Коракс. Квинт оглядел помещение, но никого не увидел. Выплевывая проклятия, он подошел к командиру. Урций был в шаге за спиной. Они опустились на колени и переглянулись.

– Он мертв? – прошептал Урций.

Квинт пощупал щеку Коракса. Она была холодной, но не мертвенно холодной. С великой осторожностью он приподнял центуриону голову. С низким звоном шлем Коракса коснулся стены. Центурион застонал, и его веки дрогнули. Квинт и Урций снова переглянулись, на этот раз с надеждой.

– Центурион, – тихо позвал Квинт. – Ты меня слышишь?

Коракс снова издал стон.

– Должен был… Должен был знать…

– Это я, Креспо. И Кувшин здесь.

Чуть погодя центурион открыл глаза.

– Снимите шлем. Он будто свинцовый.

Квинт поспешно отстегнул ремень под подбородком и снял шлем у него с головы. Войлочный подшлемник центуриона промок от пота.

– Так лучше, – пробормотал Коракс.

– Дай, я посмотрю твой живот, – предложил Квинт и потянулся к пряжке его ремня.

– Отставить. – В голосе Коракса послышался прежний металл. – Со мною кончено.

На этот раз общим чувством Квинта и Урция было отчаяние.

– Хочешь пить? – спросил юноша.

– Нет. – Коракс умудрился усмехнуться. – Какая ирония – умереть в винной лавке, даже не попробовав, что тут есть… Да, Креспо, ты был прав. Я должен был знать.

Черный страх прокрался Квинту в живот, но он не посмел его озвучить.

– Не понимаю.

– Этот пес Пера – убийца.

Раскаленная злоба затмила молодому гастату зрение. Он услышал голос Урция:

– Это сделал Пера? Не сиракузцы?

– Пера. Это был Пера. Он заманил меня сюда простой уловкой – пообещал лучшее вино, какое он когда-либо пробовал. Как дурак, я отослал солдат, сказав, что найду их после. – Коракс закашлялся, его дыхание вырывалось с хрипом. – Он ударил меня, как только мы остались одни. Я ничего не успел сделать.

Квинту хотелось разыскать Перу и разорвать его на куски, но он чуял нутром, что центурион давно скрылся.

– Зачем он это сделал?

– Потому что… Потому что был у меня на поводке. Он боялся, что Марцелл узнает, что он моллис.

Друзья в потрясении одновременно разинули рот. Любить другого мужчину считалось в войске преступлением. «Пера также ненавидел Коракса за то, что тот защитил меня», – решил Квинт. Его терзала вина.

– Никогда не думал, что меня убьет другой центурион…

Голос Коракса затих. Квинт уже подумал, что он умер, и горячие слезы потекли у него из глаз. Урций был в схожем состоянии.

– Это был лучший центурион во всем римском войске, – прошептал он.

Раненый сделал неровный вдох, по-видимому, набравшись сил.

– Вы оба хорошие ребята. Обещайте, что расквитаетесь с Перой за это. Противно думать, что злодеяние сойдет ему с рук.

– Я убью Перу, даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни, – поклялся Квинт.

– И я тоже, – свирепо сказал Урций.

Удовлетворенный, мужчина закрыл глаза, а через какое-то время поежился.

– Мне холодно.

Солдат не мог найти в комнате ничего, что могло бы заменить одеяло, но когда снова посмотрел на Коракса, было уже поздно. Центурион перестал дышать. Его глаза снова открылись и остекленели. Квинт пощупал ему пульс – пульса не было. Он нагнулся к губам Коракса, чтобы поймать вылетающую из тела душу.

– Он истек кровью. – Голос Урция прерывался от эмоций. – Истек кровью, как заколотая свинья.

– Этот вонючий шлюхин сын Пера заплатит за это, – сказал Квинт. – Даже если мне придется охотиться за ним всю оставшуюся жизнь.

– Ты будешь не один.

Оба заплакали. В этом не было стыда. Они через столько прошли вместе, и Коракс всегда вел их. Он был постоянной составляющей их жизни, как огромный риф, о который разбиваются бесконечные волны. Как бы ни была тяжела ситуация, они могли положиться на Коракса. Катастрофы Тразименского озера, Канн и не так давно Сиракузы не поколебали его решительности. А теперь он умер – вот так… Его убил один из своих. «Как бессмысленно, – с горечью подумал Квинт. – Пера должен умереть».

Немного обуздав свой гнев, они уложили Коракса на пол пустой лавки и сложили руки ему на груди.

– Будем надеяться, никто из наших его не тронет, – сказал Квинт, зная, что некоторые солдаты не будут долго раздумывать, прежде чем взять превосходный меч командира.

– Если немного повезет, их больше заинтересует вино. Сиракузцы тоже не придут. Они слишком напуганы. Центурион останется здесь, пока мы не вернемся за ним.

Он печально кивнул.

– Да. Нужно найти остальную манипулу. Сказать им, что случилось.

– Только боги спасут Перу, когда мы расскажем ребятам. Они захотят разрывать его кусок за куском.

– Если повезет, мы наткнемся на него где-нибудь. Я пожертвую Фортуне быка, если мы убьем подлеца сегодня, – поклялся Квинт.

– Пусть будет два. А если не найдем его – что ж, пожертвуем сиракузцами, – нехорошо засмеялся Урций.

Квинт и сам испытывал те же чувства. Ему не хотелось убивать безоружных сиракузцев, но если в грязи будут лежать вражеские солдаты – другое дело. Это не вернет Коракса, но зато даст выход переполнявшей его злобе. Некоторым диким образом, возвращаясь к древним временам, это могло бы считаться жертвоприношением в честь центуриона. А потом Квинт хотел выпить вина – больше, чем когда-либо пил в жизни.

Позднее, если Пера еще не мертв, он с Урцием и другими, кто захочет участвовать, начнут составлять план. Дело в том, что им, рядовым солдатам, придется самим решать этот вопрос, потому что не было возможности доказать, что сделал Пера. То, что товарищи, несомненно, захотят помочь, не очень облегчало боль Квинта, она тяжким грузом давила ему на грудь, но хотя бы позволила ему сосредоточиться на настоящем, и за это он был благодарен. Иначе он бы пропал. Продолжай дышать. Продолжай шагать. Делай так, как хотел бы Коракс. Оставайся жить.

Сначала Ганнон и Аврелия продвинулись не далеко. Юноша планировал идти вдоль южной стены города, где она змеилась вдоль гор от крепости Эвриал к морю. Стадий через пятнадцать придется спуститься по склону вниз, в окруженный стеной пригород Неаполь, где Ганнон надеялся найти убежище. Однако если он уже пал, то не так далеко Ахрадина с ее мощными укреплениями. План казался превосходным, но, к возрастающему разочарованию Ганнона, не он один имел такой план. В трех стадиях узкая немощеная улочка в тени высокой стены была забита людьми. Тут двигались целые семейства – дедушки и бабушки, матери и отцы с перепуганными детьми, взрослые несли на спине самое ценное из своего имущества. Собаки – семейные любимцы – бегали меж группами, сопя носами и непрестанно лая. Один оптимист решил взять с собой жирную свинью на веревке. Она хрюкала, выражая недовольство толпой. Ганнон рассмеялся, когда чушка вскоре решила, что с нее хватит, и убежала в переулок, оставив хозяина бессильно ругаться с обрывком веревки в руке. Лавочники и ремесленники пробирались, сгибаясь под тяжестью товаров, инструментов и, судя по звону, мешков с деньгами. Двое купцов даже нагрузили доверху запряженные волами повозки, которые перегородили почти всю улицу.

– Болваны, – пожаловался Ганнон Аврелии. – В такое время нужно спасать свою шкуру. Но они не понимают!

– Ты солдат, Ганнон. Ты интуитивно понимаешь, что делать в такой ситуации. А простые люди – нет.

– И это их погубит, – заявил юноша более грубо, чем сказал бы, если б они не были в такой опасности. Если б он не запретил возлюбленной разыскать Элиру и не настоял, чтобы она оставила кота. – Таким шагом мы никогда не доберемся до убежища.

– Куда мы? – спросила Аврелия, когда они нырнули в такой узкий переулок, что человеку потолще пришлось бы передвигаться здесь боком.

– Понятия не имею. На самом деле, не важно – лишь бы удалиться оттуда, где мы были. – Ганнон мог себе представить, какая начнется резня, если там появятся легионеры. – Нам нужна другая улица, идущая на юго-восток, к Неаполю и Ахрадине.

Женщина неуверенно улыбнулась, но у Ганнона не было времени убеждать ее. У него ни на что не хватало времени.

Вскоре они нашли улицу, ведущую туда, куда нужно, но она оказалась заполнена еще плотнее, чем улица вдоль стены. Вопреки своим планам, но предполагая, что там народу будет меньше, Ганнон повел свою пассию на север, к центру города и к римлянам. На какое-то время хитрость сработала. Они прошли через заброшенный рынок, окруженный лавками и храмами, и попали в жилые кварталы, застроенные трех- и четырехэтажными домами. Большинство жителей уже сбежали, и остались лишь упрямцы, старики и мародеры. Последние посматривали на Аврелию похотливыми глазами. Сначала обнаженный меч Ганнона и его свирепый вид отпугивали подонков, но когда они собрались впятером, их мужество вдруг возросло. И так же быстро покинуло, когда двое захлебнулись собственной кровью. Оставив выживших стоять в потрясении, Ганнон потащил Аврелию прочь.

– Они трусы. Когда скроемся из виду, будем в безопасности.

– «Возможно, только от этих, – возразила опасливая часть его души. – А от тысяч римлян?»

Однако какое-то время они не видели никаких легионеров, и у командира появилась надежда, что они доберутся до Ахрадины – своей новой цели. Но он опять кое-чего не учел. Дым от горящих домов застил небо, не давая ориентироваться по солнцу. Ганнон плохо знал улицы, кроме главных, и, чтобы двигаться на восток, пользовался шумом сражения как примерным указателем направления. Слишком поздно он осознал свою ошибку. Стычки разгорались по всему городу. Не все защитники бежали.

Когда они наткнулись на отряд сиракузцев под командованием решительного командира, Ганнона заставили присоединиться к нему. И только появление большого числа римлян в другом конце улицы дало ему и Аврелии возможность убежать. Когда пара устремилась по переулку, вслед им понеслись проклятия. Молодой человек держался сзади на случай, если за ними погонятся. Через пятьдесят шагов переулок вывел их на треугольную площадь, окаймленную лавками и с фонтаном в центре. Спутница резко остановилась. Ганнон взглянул ей через плечо и выругался. Там было полно легионеров. Одни шарили в лавках, а другие занимались вопящими женщинами и девушками, которых захватили. Тела тех, кого они уже зарезали – двоих пожилых мужчин и мальчика, – валялись на земле, как окровавленные выброшенные куклы.

За спиной раздались крики и звук стычки. Пути не было ни назад, ни вперед.

– Что делать? – прошептала Аврелия.

– Оставаться на месте, – мрачно ответил Ганнон.

– А если нас увидят?

– Я защищу тебя.

Это прозвучало глупо, как он и думал. Он был не Ахилл, и его подруга тоже понимала это.

– Не хочу, чтобы меня взяли живьем.

– До этого не дойдет.

– Я знаю, как все может пойти. Обещай, что убьешь меня, если придется.

Ганнон вздрогнул под ее упорным взглядом. Хотелось возносить мольбы и проклятия богам, но вместо этого он прочел безмолвную молитву Танит, богине-матери, столь чтимой карфагенянами: «Пожалуйста, защити нас. Не заставляй меня зарезать женщину, которую люблю».

Аврелия больше не настаивала, и они стали ждать, пока не станет безопасно идти вперед или назад. Это ощущалось царством Гадеса на земле – с воплями женщин и смехом мужчин с одной стороны, и шумом убивающих друг друга солдат с другой. Не слышать этого было невозможно: обоим приходилось следить за концом переулка.

Ганнон надеялся, что дела могут пойти чуть лучше, когда схватка позади закончится. Он рассчитывал, что сиракузцы не одержат верх и что их командир не запомнил, куда они убежали. Первое известие пришло, когда в дальнем конце переулка показались трое сиракузских солдат. Они сразу же заметили его с Аврелией и с громкими криками бросились к ним.

Ганнону стало не по себе. Проклятье, все пропало! Если он будет сражаться, римляне впереди услышат. Если убежать из переулка, то увидят. Что хуже?

– Я посмотрела. За углом есть лавка, – прошипела Аврелия. – Не думаю, что в ней кто-то есть.

– Тогда туда! – ответил карфагенянин.

Трое сиракузцев были в тридцати шагах.

– Погоди. На пути легионеры.

Спокойствие Аврелии ошеломило его, но он подчинился.

Через шесть ударов сердца, которые показались шестьюстами, она схватила его за руку. Пригнувшись они нырнули за угол, женщина шла впереди. Ганнон не стал смотреть, что находилось за распахнутой дверью в лавку. Если их увидят, это станет ясно. Однако в ушах не раздалось никаких криков, когда они проскользнули внутрь и захлопнули дверь. Похоже, они попали в аптеку – сильно пахло ароматными травами и прочими снадобьями. На прилавке заметное место занимали две больших ступы с пестами, а полки на стенах были уставлены горшками и маленькими склянками. Ганнон осмотрел помещение, но ничего не увидел, чем бы можно было забаррикадировать дверь. С колотящимся сердцем он прислонился к ней и прижал ухо к доскам. Аврелия смотрела на него со страхом на лице.

– Куда они делись? – прокричал кто-то по-гречески.

– Заткнись, – проворчал второй голос.

– Почему?

– Эй, Юлий, тебе лучше закончить поскорее! – проревел кто-то по-латински. – У нас тут завелась компания. Несколько сиракузских шлюхиных сынов пришли спасать свою подругу.

– Дерьмо! Назад! – прокричал первый грек, и Ганнон приободрился.

Снаружи царила сумятица, сиракузцы убежали, а легионеры схватили оружие и пустились за ними. Когда звуки схватки в переулке затихли, Ганнон рискнул выглянуть наружу. Все легионеры как будто ушли, кроме одного, чья задница дергалась вверх-вниз между ногами какой-то женщины.

Бросившись вперед, Ганнон проткнул его сзади мечом, а потом, подняв с рыдающей жертвы, перерезал насильнику горло. Женщина – девушка – уставилась на Ганнона, в ужасе раскрыв рот, ее лицо и груди были сплошным кровоподтеком.

– Беги, – велел Ганнон, отбрасывая труп в сторону. – Найди, где спрятаться.

Аврелия хотела было помочь девушке встать, но Ганнон оттащил ее.

– Она же еще ребенок! – запротестовала подруга.

Он сжал ее локоть крепче.

– Мы не можем помогать. Нужно молиться, чтобы сами выжили. То, что мы видим, – только начало, поверь мне. К наступлению ночи все будет гораздо хуже.

Ее взгляд упал на девушку. Она лежала, не шевелясь.

– Спасайся, пожалуйста. Пока они не вернулись.

Девушка отвернулась.

Аврелия схватила чей-то окровавленный гладиус и протянула ей рукояткой вперед.

– Возьми. Им можно убить других или себя.

Когда девушка взяла его, Аврелия полными слез глазами посмотрела на Ганнона.

– Я готова.

Моля, чтобы череда неудач закончилась, Ганнон направился в маленькую улочку напротив.

Какое-то время они не видели никаких солдат – ни сиракузцев, ни римлян. На перекрестке шагов через двести у него шевельнулась надежда. На стене была нарисована человеческая рука с указательным пальцем, вытянутым в сторону одной из четырех улиц. Под ней он прочел по-гречески «АХРАДИНА». Указатели были в городе редкостью, и потому у него был лишний повод для благодарности.

– Туда.

Не прошли они и пятидесяти шагов, как из сырной лавки вышла четверка легионеров; каждый с кругом сыра под мышкой. При виде Ганнона с Аврелией они закричали и бросились к ним.

– Беги назад, – бешено прошептал Ганнон, но, когда обернулся, его сердце упало. Привлеченные криками своих товарищей, из дома, который, должно быть, обыскивали, выскочили еще трое римлян. Путь к перекрестку был перекрыт, и поблизости не было видно никакого переулка. Юноша забарабанил в одну дверь, в другую, но все были заперты изнутри.

– Я скажу им, что я римлянка, – сказала Аврелия, – и чтобы они не трогали тебя.

– Они и слушать тебя не станут. Посмотри на них – дикие звери.

Заслонив Аврелию, Ганнон передвинулся, чтобы встать к стене лавки, и в последний момент заметил в грязи рядом валявшийся сиракузский щит. Схватив его, он почувствовал себя немного лучше. Если повезет, он сможет убить нескольких, прежде чем его самого оглушат или зарубят.

– Дай кинжал, – сказала Аврелия. – Я тоже смогу сражаться, когда они подойдут ближе.

Ганнон хотел так много сказать! Как рад он был, что они встретились, как он наслаждался временем, проведенным вместе… Как мечтал в мирное время забрать ее в Карфаген, где они вместе могли бы создать семью… Но, не сказав ни слова, он вытащил из ножен кинжал и протянул ей.

Когда первые легионеры приблизились со злобными взглядами, Ганнон увидел, что на улице появились еще двое. Они замерли, словно не зная, вмешиваться или нет, а потом с мрачной решительностью двинулись к ним. Отчаянье почти захлестнуло молодого человека. Семеро на одного – плохое соотношение, но еще оставалось в пределах возможного как-то убежать вместе с Аврелией. А против девяти шансов не было.

Глава XXV

Квинт с Урцием бесцельно блуждали по улицам, время от времени присоединяясь к жестоким стычкам с сиракузскими солдатами, которые приготовились сопротивляться. Однако в основном подавленные горем друзья разыскивали Перу. Как ни маловероятно было найти его в охваченном насилием городе, оба не теряли надежды, так как не могли прогнать из головы Коракса. Больше четырех лет он был их начальником, защитником, отцом-командиром. Его смерть сама по себе была горем, но смерть от руки убийцы – Перы – вызывала самое страшное негодование. Объекта охоты нигде не было видно, однако друзья не сдавались. Пера был где-то в Сиракузах. Пока стычки продолжались, оставался шанс убить его незаметно, а если верить словам попадающихся навстречу легионеров, они постепенно перемещались к Ахрадине и Тихе. Пера скорее всего там, решили друзья. Какой бы он ни был моллис и коварный шлюхин сын, но он выполняет свои обязанности.

Путь преградил ряд горящих домов. Густой дым вздымался в небо, и языки пламени лизали стены деревянных зданий. Оттуда огонь распространялся на крышу, угрожая строениям по обе стороны. Внутри слышались крики. Когда гастаты остановились, из окна третьего этажа выбросилась женщина и со стуком упала на мостовую внизу. Больше она не двигалась, но хохочущие легионеры собрались посмотреть, как в окне появился какой-то человек – ее муж? – с маленьким ребенком на руках. Не сговариваясь, Квинт и Урций отвернулись.

Какое-то время они не разговаривали. В окружении всего этого ужаса говорить было не о чем.

– Смотри, – вдруг сказал Урций.

Квинт взглянул. В пятидесяти шагах впереди две небольших группы легионеров приближались к двум фигурам, прижавшимся спиной к стене лавки.

– Нам их не остановить, – со вздохом сказал он.

– Нам все равно придется пройти мимо или возвращаться мимо горящих домов.

– Не могу видеть, как дети прыгают вниз, чтобы умереть, – быстро проговорил Квинт; в голове у него снова всплыли образы Энны. – Пошли вперед.

Они продолжили путь. Через несколько ударов сердца началась драка. Лишь двое легионеров могли нападать одновременно. Остальные отступили, громко выражая свое мнение о происходящем. Когда Квинт и Урций подошли, один гастат, крича, упал с глубокой раной в животе. Выкрикивая ругательства, его место занял другой. Его неосторожность оказалась губительной. Человек, загнанный в угол – насколько мог видеть Квинт, сиракузский командир, – ударил своим тяжелым щитом сначала одного, а потом другого противника. Оба инстинктивно шагнули назад, и сиракузец мечом проткнул одному горло. Когда он вынул клинок, кровь брызнула фонтаном, а легионер упал на землю, как брошенный в колодец камень.

– Неплохо, – восхищенно сказал Урций. – Он так сражается, потому что с ним женщина. Видишь?

Квинту не хотелось смотреть, не хотелось видеть еще одно искаженное страхом женское лицо. Тем не менее его внимание было приковано к разворачивающейся перед ним битве, и неизбежно его взгляд упал на спутницу сиракузца. То, что он увидел, сначала не воспринялось мозгом. Юноша моргнул и взглянул снова. И сердце сжало железным обручем.

– Аврелия? – прошептал он. – Не может быть. Этого не может быть…

Урций заметил в его тоне нечто необычное.

– В чем дело?

Квинт подошел поближе, его сердце колотилось в бешеном неровном ритме. С двадцати шагов он ясно увидел, что это его сестра. Годы разлуки не изменили ее. Что она делает в Сиракузах, к тому же с вражеским командиром, он не мог представить, но это была Аврелия. В своем возбуждении он не обращал внимания на ее спутника и схватил Урция за плечо.

– Ты мне доверяешь?

Тот удивленно воззрился на него.

– Свою жизнь, ты это знаешь.

– Так поверь мне, брат, когда я скажу тебе, что та женщина – моя сестра. Я понятия не имею, почему она здесь, но это она.

У приятеля медленно отвисла челюсть.

– Ты уверен?

– Настолько уверен, что сейчас брошусь на своих и попытаюсь ее спасти.

Урций длинно и замысловато выругался. Тут упал еще один легионер с распоротым брюхом. Остальным надоело. Ревя, как взбешенные быки, они двинулись все вместе.

Квинт не стал дожидаться от Урция ответа. Он ринулся вперед с мечом и щитом на изготовку.

– Оставьте ее! Она римлянка! Римлянка!

Одновременно произошло множество вещей.

– Брат? – вскрикнула Аврелия.

Двое легионеров обернулись и увидели Квинта.

– Кому какое дело, кто она такая? – проревел один. – После того, что сделал ее дружок, она получит… – Его слова перешли в неразборчивый вопль, когда защитник Аврелии поразил его в бок.

– Брось оружие и уходи, – крикнул Квинт.

Еще оставалось трое невредимых легионеров. Он не думал о себе, но если они нацелят атаку на Аврелию и ее защитника, ее запросто могут убить.

– Я с тобой, брат.

Урций встал рядом. Солдат ощутил облегчение. Теперь их было поровну. Легионеры оробели, и защитник Аврелии ранил одного в икру. Римлянин с криком упал, и сиракузец добил его мощным ударом в грудь.

– Римлянка, говоришь? – спросил один из оставшихся легионеров и отступил в сторону. – Она вся твоя.

– Тогда проваливайте, – прорычал Урций.

– Ну, ты даешь, брат, – сказал первый легионер.

– Да.

Избегая смотреть в глаза, второй поковылял прочь.

– Их нельзя оставлять в живых, – сказал защитник Аврелии. – Они расскажут кому-нибудь, что вы помогли врагу.

В крайнем потрясении он узнал этот голос. Сражение, шлем и колючая борода не давали узнать его раньше.

– Ганнон?

Тот покачал головой и рассмеялся, потом шагнул вперед.

– Клянусь всеми богами, Квинт, не ожидал увидеть тебя здесь.

– Ты знаешь этого козлодоя? – проскрипел на Квинта первый легионер.

Дикие инстинкты возобладали над юношей. Если какому-нибудь командиру доложат, что он только что сделал, его казнят. Как и Урция. Когда речь идет об их жизни против жизни этих двух солдат, выбирать не приходится. Повернувшись, Квинт метнул в легионера свой скутум. Застав противника врасплох, он поразил его железным наконечником в живот. Послышалось «у-у-у-ф-ф-ф», когда воздух вышел у того из легких, а затем раздался визг, когда гладиус Квинта прошел выше кольчуги и вошел в основание шеи. Потрясенный взгляд легионера пронзил Квинта. «Вопрос был – ты или я».

Когда он обернулся, Ганнон приканчивал последнего из легионеров.

Время остановилось. Тяжело дыша, карфагенянин уставился на римлянина. Тот, не веря себе, переводил взгляд с сестры на Ганнона и обратно, снова и снова. Урций стоял рядом в совершенном замешательстве. Лед сломала женщина. Рыдая, она бросилась к Квинту.

– Брат! Думала, больше никогда тебя не увижу.

Он уронил щит и прижал ее к себе.

– Аврелия… Клянусь всеми богами, как я рад тебя видеть!

Через какое-то время она отстранилась и улыбнулась сквозь слезы.

– Спасибо, что спас нас.

– Нас, – повторил он, гадая, не наваждение ли все это. И снова его глаза обратились на Ганнона, который не двигался. Карфагенянин наклонил голову – не дружелюбно и не враждебно.

– Спасибо, Квинт. Пока не появился ты с другом, дела наши были плохи.

– Ты знаешь обоих? – вскрикнул Урций.

– Да.

Приятель тоже видит Аврелию и Ганнона – значит, не наваждение. Ситуация была настолько нелепой, настолько странной, что Квинт расхохотался.

Потом к нему присоединился Ганнон. И Аврелия.

Урций прокашлялся.

– Все это прелестно – воссоединение и все такое, – но нам нельзя здесь оставаться. Вместе с ним, – он указал на Ганнона. – Это один из наших врагов.

– И любой сиракузец, увидев нас, тоже не проявит дружелюбия, – добавил Ганнон.

Квинт обнаружил, что все смотрят на него. Дерьмо.

– Куда вы идете? – спросил он Аврелию – и Ганнона.

– В Ахрадину. В надежде, что она еще держится, – ответил карфагенянин.

Женщина что-то пробормотала, выражая согласие.

– Пойдем со мной, – сказал Квинт, глядя на сестру. – Я обеспечу тебе безопасность.

– Я с Ганноном, – ответила она, вздернув подбородок. – Куда он, туда и я.

Юноша попытался переварить услышанное и пришел лишь к одному заключению. «Мир сошел с ума», – подумал он. Не только его сестра и Ганнон в Сиракузах, но они вместе. Любовники. В нем разгорелась злоба.

– Я мог бы заставить тебя пойти со мной.

– Только попробуй, – проворчал Ганнон.

Квинт уставился на карфагенянина, а тот – на него. Урций уставился на них обоих. Так прошло какое-то время.

Шум марширующих ног с севера вновь напомнил об опасности ситуации.

– Решай, – сказал Урций Квинту. – А то мы все окажемся в дерьме.

Тот больше не пытался ничего понять. Спасение сестры было важнее всего.

– Туда, – проговорил он. – Идите за мной.

«Похоже, получилось», – думал Ганнон, глядя на главные ворота Ахрадины. Невероятно – они не были закрыты. Какое-то время назад Эпикид устроил отсюда вылазку в надежде спасти город. Он еще не вернулся – разрастающиеся бои продолжались на улицах, ведущих к Эпиполам, – но отдал ясный приказ, чтобы ворота оставались открыты до его возвращения. Прошло несколько часов с тех пор, как вмешательство Квинта спасло жизнь Ганнону с Аврелией. Солнце село за дома, и небо окрасилось в оранжево-красный цвет. Как будто боги разглядели океаны пролитой сегодня крови.

Когда они спешили из дома в переулок, из переулка в дом, избегая открытых мест, у них не было возможности поговорить. Несмотря на это, Квинт и Аврелия при каждой возможности сплетали руки. Как и сейчас. Ганнон радовался, потому что времени было мало, а им надо столько рассказать друг другу. С его стороны более чем странно снова увидеться с Квинтом. Также он с облегчением почувствовал, что в его сердце нет зла на бывшего друга. Карфагенянин знал, что в другое время они и по-прежнему были бы друзьями.

Волна шума за спиной – безумные голоса, бряцанье оружия – возвестила об ожесточении битвы за остаток Сиракуз.

– Нам лучше не медлить, – сказала Ганнону возлюбленная. – Когда ворота закроют, то не сразу откроют снова. – Она кивнула.

Квинт выглядел пораженным.

– Ты уверена, что уйдешь?

Теперь пришел черед Аврелии опечалиться. «Публий умер, потому что я оказалась здесь», – подумала она.

– Да, брат. Моя судьба связана с Ганноном, и будь что будет.

– Ладно. – Квинт привлек ее в свои страстные объятия, а отпуская, сказал: – Сомневаюсь, что мы снова встретимся в этой жизни.

– Надеюсь, ты ошибаешься. Когда-нибудь, когда все закончится, мы увидимся опять.

– Пусть будет так. Да хранят тебя боги, сестра.

– И тебя, брат.

Ганнон заметил, что римлянин смотрит на него.

– Береги ее.

– Ты знаешь, что буду беречь.

– Даже через столько лет знаю.

Квинт глубоко вздохнул и протянул руку. После некоторого колебания Ганнон протянул свою. Они обменялись рукопожатием.

– Спасибо, что вступился. Я твой должник.

Собеседник наклонил голову, признавая это.

– Защищай мою сестру, и я буду считать, что мы квиты.

– Ладно. Оставайся в живых, если сможешь.

– И ты тоже.

Настала пора в последний раз обняться с Аврелией, и они разошлись.

Женщина несколько раз оглядывалась на ходу, но Ганнон не оборачивался. Когда она пробормотала молитву за Элиру, он ощутил вину и добавил свою молитву. Однако не искать ее было правильным решением. Они оказались в безопасности только благодаря Квинту.

Когда парочка подошла к воротам Ахрадины, юношу наполнило облегчение. Вдоль стен стояли сотни солдат. Батареи катапульт были готовы к бою, и рядом находились стрелки. Несмотря на бедствие, постигшее весь город, эту его часть сегодня не возьмут. Он был уверен. Да и битва за Сиракузы еще не закончилась. Со дня на день подойдет войско Гимилькона, и роли могут поменяться. Скоро он сможет послать Ганнибалу донесение об этом.

А до тех пор они с Аврелией останутся живы. Как и Квинт.

Последняя мысль согрела Ганнону сердце.

Когда влюбленные скрылись из виду, печаль в глубине души у Квинта разрослась. Но она смягчалась тем, что теперь сестра в безопасности.

– Ты в порядке? – спросил Урций.

– В полном.

– Уверен? Это ж рехнуться можно – найти среди всего этого безумия сестру, да еще со знакомым карфагенянином…

– Ты не ошибся. Если б рядом не было тебя, я решил бы, что все это сон.

– Или кошмар… – Приятель покачал головой. – До сих пор не могу поверить, что ты прикончил одного из наших.

Квинт оторвал глаза от ворот Ахрадины.

– Мне пришлось, Кувшин. Иначе нам обоим был бы фустуарий.

– Не было бы, если б ты убил его – спутника твоей сестры. Ганнона.

Квинт ощутил некоторую вину за свои действия – но лишь немного.

– Ганнон был моим другом, а этого легионера я видел первый раз в жизни. Ты поступил бы точно так же.

– Может быть… – Урций плюнул. – Но мне не хотелось бы принимать такое решение.

– И мне тоже больше не хочется.

– А теперь – Пера. Это другое дело.

В Квинте снова поднялась скорбь о Кораксе вместе со злобой на Перу.

– Мы разыщем говнюка, я знаю.

– Да. Разыщем и возьмем остаток Сиракуз – или в другом порядке, мне все равно. А когда город падет, вся Сицилия последует его примеру, запомни мои слова. Может быть, тогда Сенат позволит нам вернуться домой…

На лице Квинта появилась кривая улыбка. Было много за что благодарить судьбу. «Нам – мне и Урцию – все удалось, – подумал он. – Из-за нас закончилась осада. И победа была невероятной. А теперь последуют новые успехи. В итоге Рим признает усилия легионов Марцелла».

Убийство Коракса и печальные известия от Аврелии о смерти матери еще не уложились в его сознании, но он спас сестру от страшной смерти, и это подняло его дух. К тому же она, похоже, счастлива. В буйные времена такое много значит.

Юноша посмотрел на высокие стены Ахрадины. По крайней мере, на ближайшее время они защитят сестру и ее друга. «Моего друга», – снова подумал Квинт. Потому что, как и Урций, Ганнон оставался ему другом. Квинт издал долгий, медленный вздох.

Одним богам известно, что принесет завтрашний день, но сегодня они все четверо остались живы.

И важно именно это.

Эпилог

В тот кровавый день в 212 году до н. э. большая часть Сиракуз, включая весь район Эпипол, перешла в руки римлян. Узнав, что пригороды Неаполь и Тихе окружены, комендант мощной крепости Эвриала сдал бастион без боя. Весь западный город оказался потерян. Хотя Эпикид продолжал удерживать Ахрадину и Ортигию, передышка для Ганнона и Аврелии оказалась недолгой. Прибытие Гиппократа с Гимильконом и его войском не принесло снятия осады, на что так надеялись. Не сняло осады и усиление карфагенского флота в Большой гавани. Продолжались спорадические стычки, а тем временем римляне укрепили свои позиции в городе и возобновили осаду Ахрадины и Ортигии. Квинт, Урций и их товарищи играли в этом активную роль, но Пера все ускользал от них.

Осенью разразилась чума, от которой пострадали обе стороны, как в стенах города, так и за пределами, но положение карфагенян в южном лагере у болот с плохой санитарией привело к большим потерям. Среди десятков тысяч погибших от мора оказались Гимилькон и Гиппократ. Несмотря на тяжелый удар, оставшиеся сиракузские силы организовали наступление на город в попытке прорвать блокаду. Их ободрило известие об отплытии большого карфагенского флота с южного побережья. Однако страшный шторм и решительный ответ Марцелла, который вышел в море навстречу врагу, привели к тому, что подкрепления изменили курс и направились в итальянский город Тарент, недавно сдавшийся Ганнибалу.

Услышав о том, что карфагенский флот их бросил, сиракузцы попытались начать с Марцеллом переговоры об условиях сдачи. Неудивительно, что римские дезертиры в их рядах, которых было немало, не обрадовались такому развитию событий. В результате прошла волна взаимных убийств между сторонниками и противниками переговоров, и равновесие между двумя сторонами несколько раз нарушалось в ту и другую стороны. Все больше ужасаясь уровнем недоверия и варварства, Ганнон приготовился бежать вместе с Аврелией.

Удобная возможность для Марцелла захватить весь город представилась после того, как он провел тайные переговоры с одним из командиров в Ахрадине, недовольным иберийским наемником по имени Мерик. Вскоре после того, как они пришли к соглашению, римляне одновременно ударили по Ортигии и Ахрадине. Квинт и Урций приняли в этом активное участие. Когда, как было договорено, Мерик со своими солдатами присоединился к римлянам, оставшиеся защитники Ортигии оказались в безвыходном положении. Однако, желая сохранить царскую сокровищницу для себя, Марцелл велел своим войскам на время отступить с Ортигии. Это позволило римским дезертирам, а также Ганнону с Аврелией бежать. Последних защитников Ахрадины ждала страшная судьба. Когда они открыли ворота, желая лишь сдаться, солдаты Марцелла со всей дикостью набросились на них, и мало кто из сиракузцев остался жив. Среди погибших был и знаменитый Архимед – его зарубил легионер, когда ученый чертил на земле какую-то геометрическую схему. Возмущенный Марцелл то ли казнил, то ли прогнал того легионера, а Архимеда похоронил в его семейной гробнице.

После более чем пяти веков независимости Сиракузы пали перед вторгшимися в Сицилию римлянами. Считавшийся самым большим и прекрасным из греческих городов, за время осады он был полностью разорен и разграблен. Хотя жители некоторых пригородов страшно пострадали, остальным удалось отделаться довольно легко – по стандартам тех времен. Обычно, когда город брали штурмом, всех жителей мужского пола убивали, а женщин и детей продавали в рабство.

Несмотря на все происшедшее, многие по-прежнему хотели воевать против римлян. Каким-то образом Эпикиду удалось ускользнуть из Сиракуз. Вместе с Ганноном, Аврелией и горсткой солдат он переправился в Акрагас. Там они получили неожиданное подкрепление от Ганнибала и из Карфагена, что позволило им в последующие месяцы нанести Марцеллу несколько успешных ударов.

И война за Сицилию продолжилась.

Примечания автора

Когда у меня появилась возможность написать серию романов про Вторую Пуническую войну (218–201 гг. до н. э.), я ухватился за нее. Этот период очаровал меня на много лет. Слово «эпический» сегодня используют слишком часто, но считаю, что применительно к невероятной семнадцатилетней войне употребление такого термина оправдано. Нынешняя жизнь в Европе действительно сильно отличалась бы от той, какой мы ее знаем, если б весы чуть склонились в другую сторону, как случалось много раз. Карфагеняне были совсем не похожи на римлян и отличались от них вовсе не только в худшую сторону, как хочет убедить нас «история». Это были неустрашимые исследователи и прирожденные торговцы, хитрые предприниматели и храбрые солдаты. Где римские интересы столь часто заключались в военных завоеваниях, их интересы были в достижении власти через контроль над коммерцией и природными ресурсами. Это, может быть, мелочь, но мое употребление слова «карфагенский» вместо латинского «пунический» не случайно. Карфагеняне не стали бы использовать такое слово.

Многие читатели знают в общих чертах о войне Ганнибала с Римом, другие знают меньше, и мало кто с жадностью прочел древних авторов Тита Ливия и Полибия – главные источники знаний о том времени. Чтобы было понятно, я постарался придерживаться дошедших до нас исторических деталей. Однако местами я либо слегка изменил события, чтобы они вписались в развитие сюжета, либо присочинил кое-что. Это привилегия романиста, как и его проклятие. Прошу прощения за ошибки, какие я мог допустить.

Слово «Италия» использовалось в III в. до н. э. как географическое название, оно относилось ко всему полуострову южнее Цизальпинской Галлии. Это слово не содержало в себе политического оттенка до времен Полибия (середина II в. до н. э.), и все же я решил его использовать. Оно многое упрощало, не требуя постоянного упоминания названий различных частей Республики: Рима, Кампании, Лациума, Лукании и т. п.

До нас дошел значительный объем информации о римском войске III в. до н. э., но когда пишешь о нем, часто приходится делать предположения и смелые умозаключения. То же касается карфагенского и сиракузского войск. У нас есть подробности римских похорон – я, насколько мог, использовал их в книге. Еще одной помехой явилось то, что мне пришлось договариваться о карфагенских именах. Не многие прошли проверку временем, и многие из них трудно произносимы или звучат ужасно. Гиллесбаал и Ифобаал не совсем гладко ложатся на язык. Однако мне пришлось использовать имя Муттумбаал. Прозвище Мутт звучит современно! Имя Ганнон носили многие исторические лица, но мне было отчаянно нужно имя для моего героя, и он получил преимущество перед другими.

Пролог к роману начинается вскоре после окончания второй книги в серии – «Ганнибал. Кровавые поля». Пророческие слова предупреждения Ганнибалу были записаны. Ответ Рима Ганнибаловым послам вскоре после них указывает нам на решимость римского народа даже в пучине поражения. Когда карфагенское посольство добралось до Рима, им отказали во входе в город, сказав, что Республика никогда не ведет переговоров с врагом, который все еще занимает земли Рима или его союзников. Более того, выкуп удерживаемых Ганнибалом высокопоставленных римлян был отвергнут, что обрекло восемь тысяч несчастных на казнь или пожизненное рабство. Суровое отношение Рима к собственным гражданам продолжилось: легионеры, уцелевшие после Канн, были с позором отправлены в Сицилию, и им навек запретили возвращаться в Италию.

Главное действие романа начинается не раньше 213 года до н. э., когда тяжесть конфликта переместилась на Сицилию. Мне посчастливилось посетить этот остров в марте 2013 года, когда я повидал как мог больше исторических мест. Сицилия – замечательное место, и там можно найти такое, что не сравнится ни с чем в материковой части Италии. История завоеваний в Сицилии тянется назад почти на три тысячи лет. Ее колонизировали греки, что объясняет, почему жители Сиракуз и других городов говорят по-гречески, а также по-карфагенски. Город Акрагас был переименован в Акрагант, лишь когда пал перед римлянами уже после времени действия данного романа.

К IV в. до н. э. Карфаген завоевал западную треть острова. Конфликт продолжался и на большей части остальной Сицилии, но Сиракузы стойко отстаивали свою независимость. Во время Первой Пунической войны (264–241 гг. до н. э.) сиракузский диктатор Гиерон принял сторону Римской республики и до смерти оставался верным союзником Рима, даже посылал войска в Италию воевать против Ганнибала. Сиракузские городские укрепления были знамениты с древних времен. Во время Второй Пунической войны городские стены тянулись более чем на двадцать миль. Архимед в самом деле изобрел разные смертоносные военные машины, включая «железную лапу», которую я описал. Проект внушительных укреплений в сохранившейся до сих пор крепости Эвриал (Кастелло Эуриало) тоже приписывается ему. Колеса с кожаными ведрами, которые использовались, чтобы доставать воду из колодцев, – вымышленное добавление к его изобретениям, но подобное сооружение было найдено в Лондоне и датируется временами римского владычества, поэтому нет ничего невозможного в том, что такое мог построить и Архимед.

Если посетите Сиракузы, постарайтесь увидеть Дионисово Ухо, место каменоломен, оно датируется временем постройки самого города. В них видны следы от зубил каменщиков. Рядом – большой алтарь, на нем было принесено в жертву двести быков примерно во время Второй Пунической войны. На острове Ортигия, составляющем часть городского центра Сиракуз, источник Аретуза, о котором упоминают древние документы, по-прежнему источает пресную воду у самой кромки моря. Там вы можете увидеть единственный произрастающий в Европе папирус.

Гиппократ, Эпикид, Марцелл, Пульхр, Пинарий и Дамипп – действительные исторические персонажи. А также Аттал – человек, выдавший заговор, устроенный с целью открыть римлянам городские ворота. Замечательно, что успех Гиппократа и Эпикида в победе над сиракузскими войсками близ Леонтин приписывается тому, что первые солдаты, которых они встретили, были наемные критские лучники. Они познакомились с братьями, когда их держали в плену у Ганнибала после сражения на Тразименском озере. Политика Ганнибала освобождать пленников-неримлян, по крайней мере, в данном случае себя оправдала. Драматические события первого штурма римлянами Сиракуз, в том числе использование самбук, подтверждаются, так же как и масштаб их разгрома.

Устроенная Марцеллом засада на отряд Гиппократа имела место, так же как и бегство Гиппократа в Акрагас. Страшные события в Энне тоже имели место быть на самом деле и произошли именно так, как я описал. Для римлян было необычно позже признать, что резни было бы лучше избежать. Невероятно, но способ взятия Сиракуз был предложен наблюдательным, но не известным римским солдатом, заметившим высоту каменных блоков у башни Галеагра. Как я и описал, Марцелл дождался второго дня праздника Артемиды, чтобы начать ночной штурм.

Нет никаких свидетельств, что римские командиры использовали свистки. Для передачи команд использовались трубы и другие инструменты. Однако в разных местах Империи были найдены свистки, в том числе вблизи крепости легионеров в Регенсбурге, в Германии. По-моему, не стало чрезмерной фантазией вложить их в руки центурионов во время сражения, как ими пользовались армейские офицеры до недавнего времени.

За неточное изображение барабанщиков на военных кораблях, задающих темп гребцам, мы должны благодарить фильм «Бен Гур». На самом деле для этой цели использовались флейтисты и певцы. Моя попытка словами передать звуки галльских карниксов вызвана постоянным прослушиванием Джонна Кенни, современного музыканта, играющего на современной репродукции этой вертикальной трубы. Звучит она ужасно. Можно прослушать здесь: http://www.youtube.com/watch?v=NYM0xB5Jrc0

Хотя граффити на стене таверны я придумал, его стиль и содержание очень хорошо отражает найденное в Помпеях и других местах. Посмотрите на двери в придорожных туалетах в Соединенном Королевстве и увидите, как мало изменилось за последние две тысячи лет! То, что персонажи называют друг друга «братья» и «ребята», не случайно, и это совершенно правильно. Римские солдаты обращались друг к другу словом fratres, а в письме, написанном одним центурионом в Британии, упоминаются его «ребята».

После перехода Сиракуз к римлянам война в Сицилии разгорелась вокруг города Акрагас, на южном побережье. Когда город пал в 210 году, те, кто смог, бежали в Карфаген и дальше, и сражения в Сицилии закончились. Однако война еще была далека от завершения. В Иберии Сципион вел ожесточенные бои с разными карфагенскими полководцами, а в Италии Ганнибал продолжал свои попытки разгромить Рим. Следующий том из этой серии будет описывать события в Иберии и продолжит историю Ганнона, Квинта и Аврелии. Надеюсь, вам захочется узнать, что стало с ними дальше. Однако прежде чем написать эту историю, я намереваюсь съездить в Германию. В 9 г. н. э. римляне потеряли в тамошних лесах три легиона. Они стали жертвой великолепно устроенной местными племенами засады. Неожиданные потери имели значительные последствия для политики Рима в плане расширения империи. Первой частью трилогии будет книга Eagles at War, и она выйдет в Соединенном Королевстве в начале 2015 года.

Библиография книг, которыми я пользовался при написании «Туч войны», заняла бы несколько страниц, потому я упомяну лишь самые важные в алфавитном порядке по авторам:

Найджел Багналл. Пунические войны. (The Punic Wars by Nigel Bagnall.)

Дж. П. Балдсон. Жизнь и досуг в Древнем Риме. (Life and Leisure in Ancient Rome by J. P. Balsdon.)

Адриан Голсуорси. Канны. (Cannae by Adrian Goldsworthy.)

Адриан Голсуорси. Падение Карфагена. (The Fall of Carthage by Adrian Goldsworthy.)

Теодор А. Додж. Ганнибал. (Hannibal by Theodore A. Dodge.)

Брайан Кейвен. Пунические войны. (The Punic Wars by Brian Caven.)

Питер Коннолли. Греция и Рим в войне. (Greece and Rome at War by Peter Connolly.)

Питер Леви. Атлас греческого мира. (Atlas of the Greek World by Peter Levi.)

Дж. Ф. Лейзенби. Ганнибалова война. (Hannibal’s War by J.F. Lazenby.)

Тит Ливий. Война с Ганнибалом.

Ричард Майлс. Карфаген должен быть разрушен. (Carthage Must Be Destroyed by Richard Miles.)

Г. С. Пикард, С. Пикард. Жизнь и смерть Карфагена. (The Life and Death of Carthage by G. C. & C. Picard.)

Г. С. Пикард. Повседневная жизнь в Карфагене (во времена Ганнибала) (Daily Life in Carthage (at the Time of Hannibal) by G. C. Picard.)

Х. Х. Скаллард. Римская политика 220–150 гг. до н. э. (Roman Politics 220–150 BC by H. H. Scullard.)

Реджинальд Б. Смит. Карфаген и карфагеняне. (Carthage and the Carthaginians by Reginald B. Smith.)

Дункан Хед. Войска Македонского и Пунические войны. (Armies of the Macedonian and Punic Wars by Duncan Head.)

Джон Уорри. Военное дело в античном мире. (Warfare in the Classical World by John Warry.)

Джефф Чэмпион. Сиракузские тираны. (The Tyrants of Syracuse by Jeff Champion.)

Мне облегчили работу издательство «Оспри паблишинг» своими многочисленными превосходными книгами, издательство «Оксфорд юниверсити пресс» своим выдающимся Классическим Оксфордским словарем, а также журнал «Эншент уорфэр» (купите его!), он часто публикует статьи об этом времени. Спасибо, как всегда, членам www.romanarmy.com, чьи оперативные ответы на мои странные вопросы часто оказываются очень полезны. Я в долгу перед Кристианом Камероном, превосходным автором исторической беллетристики, – большое спасибо и немного пива за помощь во множестве вопросов о древних греках. Для тех, кто заметил, как Коракс перед боем вытаскивал и вкладывал обратно в ножны свой меч, – да, это дань уважения к Баллисте, герою великих романов Гарри Сайдботтома «Воин Рима». Спасибо ему и прочим членам JAFRA «Римляне», неформальной группе авторов книг о римлянах (и викингах), за то, что были моими коллегами и, что важнее, друзьями. Это вы, Энтони (Тони) Ричес, Расселл Уайтфилд, Джайлз Кристиан, Дуг Джексон, Роберт Фаббри, Генри Венмор-Роуленд и Ник Браун. Если вы не прочли все их книги, надо прочесть!

Здесь я должен упомянуть «римский» поход, который совершил в апреле/мае 2013 года вдоль Адрианова вала. Я совершил его в полном вооружении гастата Второй Пунической войны, включая подбитые гвоздями башмаки. Я сделал это для развлечения, в благотворительных целях и потому, что трое других сумасшедших согласились пойти со мной: вышеупомянутые Тони Ричес и Расс Уайтфилд, а также доктор Майк Бишоп, уважаемый археолог, автор публикаций и эксперт по Адрианову валу. Если вам интересно увидеть фотографии из этого похода, загляните на мои странички в Фейсбуке. Если захотите прослушать подкаст об этом, обратитесь к блогу Майка на http://perlineamvalli.wordpress.com/2013/06/04/podcastella/. Но я отвлекся. Про поход я упомянул по другой причине. Чтобы помочь собрать деньги, я продавал на аукционе подписанные книги, подписанные первые издания и т. п. Потом по какой-то причине я решил продать незначительного персонажа этой книги: дескать, тот, кто даст наибольшую сумму, станет «звездой» нынешнего романа. Торги персонажа прошли так хорошо, закончившись на сумме более трехсот фунтов, что я решил поступить так же с еще одним незначительным персонажем. Так что когда вы читаете про товарищей Квинта Матвея и Гая Мария, знайте, что они названы в честь мистера Мэттью Крейга и мистера Райана Йитса соответственно и вчерне списаны с них. Вместе они пожертвовали на благотворительность более шестисот фунтов. Спасибо, Мэттью и Райан, и приношу свои извинения за то, что убил обоих! Спасибо также Робину Картеру, Полу Уоррену и Рэю Брауну за то, что глубоко рылись в своих карманах и не раз выручали меня. Есть еще множество щедрых людей, помогавших мне пожертвованиями, и не только. Их слишком много, чтобы перечислить, но всем вам большое спасибо. Берегитесь римского похода в 2014 году в Италии!

Я также должен выразить благодарность легиону людей в издательстве «Рэндом хаус», которое издало мою книгу. Это Селина Уокер, мой чудный редактор, чей орлиный глаз удерживает мой труд на истинном пути; Кэтрин Мэрфи, мой эксперт-редактор; удивительный новозеландец Аслан Бирн, он разместил мои романы на всех лотках в Англии; Джен Дойл, который обеспечивает удивительно изобретательный маркетинг; Ричард Огл, создающий дизайны моих выглядящих как новые суперобложек; Амелия Харвелл, изобретательно находящая всевозможную рекламу; Каролина Слоун и Натаниэль Алькарас-Стэплтон, убедившие столь многих иностранных редакторов купить мои книги; Дэвид Пэрриш, он обеспечивает, чтобы и книжные магазины за границей делали то же. Выражаю искреннюю благодарность вам всем. Я высоко ценю вашу усердную работу.

Так многих еще нужно назвать: Чарли Вини, мой литературный агент, как всегда, заслуживает моей благодарности и признательности. Я высоко ценю Риченду Тодд, моего копи-редактора, чей едкий вклад улучшает мои романы; Слер Уэллер, моего первого классного физиотерапевта, она не дала моему телу распасться на куски после слишком долгого времени за компьютером; Артура О’Коннора, старого друга, он также обеспечивает превосходную критику и улучшает мои истории. Огромное спасибо и вам, мои верные читатели. Это вы удерживаете меня в профессии, за что я вам вечно благодарен. Ваши емейлы со всего мира и контакты в Фейсбуке и Твиттере скрашивают мои дни: пожалуйста, не прекращайте их! Последнее по очереди, но определенно не по значению: я хочу поблагодарить Сэйр, мою чудесную жену, а также Фериду и Пиппу, моих прелестных детей, за океан любви и радости, который они принесли в мой мир.

Как со мной связаться:

email: ben@benkane.net

Twitter: @BenKaneAuthor

Facebook: facebook.com/benkanebooks

Словарь

Агора – центральная площадь в греческом городе.

Амфора – большой глиняный сосуд с двумя ручками и узким горлышком, использовавшийся для хранения вина, оливкового масла и других продуктов.

Афродита – греческая богиня, связанная с человеческой сексуальностью и продолжением рода.

Аппиева дорога – главная дорога из Рима в Брундизий (современный Бриндизи) на крайнем юге Италии.

Апулия – регион на юго-востоке Италии, в грубом приближении совпадающий с современной Пулией.

Артемида – важная греческая богиня, связанная много с чем, в том числе с охотой и ритуалами перехода из детства к зрелости и отцовству или материнству.

Асклепий – греческое имя Эскулапа (см. ниже).

Атриум – широкое помещение непосредственно за прихожей в римском доме. Часто строилось с большим размахом, это был социальный и религиозный центр жилища.

Аттический шлем – тип шлема, появившийся в Греции, но также широко использовавшийся во всем древнем мире.

Афина – греческая богиня войны.

Ацетум – уксус, самое распространенное дезинфицирующее средство у римлян. Прекрасно убивает бактерии, и его широкое распространение в западной медицине продолжалось с древних времен почти до конца XIX века.

Баал-Хаммон – верховный бог во времена основания Карфагена. Он был защитником города, плодородящим солнцем, источником здоровья и гарантом успеха и счастья. Тофет (священное место, где поклонялись Баалу-Хаммону) – место, где были найдены кости детей, есть превосходное обсуждение этого в книге Ричарда Майлса «Карфаген должен быть разрушен». Слово «Баал» означает «Хозяин» или «Господь» и использовалось перед именем различных богов.

Баал-Сафон – карфагенский бог войны.

Баллиста – двуручная римская катапульта, выглядевшая как лук на станке и стрелявшая стрелами или камнями с большой точностью и силой.

Беотийский шлем – шлем с широкими полями, который носили греческие и римские конники во времена Второй Пунической войны.

Бруттий – нынешний полуостров Калабрия.

Булевтерий – здание в греческом городе, где собирался буль, правящий совет.

Велиты – римская легкая пехота в III в. до н. э. Велитов набирали из беднейших слоев населения. Молодые люди, чьей единственной защитой были маленький круглый щит и иногда простой бронзовый шлем. Их вооружали мечом, но основным оружием были дротики длиной 1,2 м. Они также носили шапки из волчьей шкуры. Неясно, были ли у велитов свои командиры.

Виктумула – древний город близ современной Пьяченцы в Северной Италии. Точное местонахождение неизвестно.

Всадники – римское привилегированное сословие, по положению уступающее только сенаторам. В III в. до н. э. мужчины этого сословия составляли регулярную конницу в римском войске.

Вулкан – римский бог разрушительного огня. Такому богу часто поклонялись, чтобы избежать пожара!

Гадес – для греков и римлян это был подземный мир, ад. Бога подземного мира римляне также звали Гадес.

Галлия – по существу, территория современной Франции. Галльские воины были признанными бойцами, и многие из них сражались в войске Ганнибала.

Гастаты – опытные молодые солдаты, занимавшие первые ряды в римских боевых порядках III в. до н. э. Они носили кольчуги, бронзовые нагрудники и спинные пластины, шлемы с гребнем, поножи лишь на одной голени и скутум (см.).

Гладиус – об «испанском» мече (gladius hispaniensis) в республиканском войске, мече с расширяющимся клинком, осталось мало сведений. Не ясно, когда он был принят на вооружение римлянами, но, вероятно, после встречи с таким оружием во время Первой Пунической войны, когда его использовали иберийские войска, сражавшиеся на стороне Карфагена. Рукоятка меча делалась из кости и защищалась деревянной гардой. Легионеры носили гладиус с правой стороны, а центурионы и старшие командиры – с левой. Его было легко вынуть правой рукой, и он располагался так, вероятно, для того, чтобы не путаться со скутумом.

Горгона – мифическое чудовище, чей взгляд превращал человека в камень. Ее голову часто изображали на греческих щитах.

Геракл (у римлян Геркулес) – величайший из греческих героев, совершивший двенадцать великих по своей трудности подвигов.

Гетеры – по-древнегречески буквально «подруги». Куртизанки, проститутки высокого класса.

Гиматий – большой кусок шерстяной ткани, часто с вышивкой. Гиматий носили богатые греки как основное одеяние.

Гугга – в комедии Плавта «Пуниец» один из персонажей-римлян называет карфагенского купца «гугга». Это оскорбление можно перевести как «маленькая крыса».

Деметра – греческая богиня плодородия и мать Персефоны. Обе они были покровительницами Сицилии. В Италии Деметру почитали под именем Церера.

Дидрахма – греческая серебряная монета, стоившая две драхмы. Это была одна из самых распространенных монет в III в. до н. э. в Сицилии и Италии. Странно, что римляне до более позднего времени не чеканили собственных монет. Денарий, ставший главной монетой в Республике, был введен лишь около 211 года до н. э.

Дионис – дважды рожденный сын Зевса (см. ниже) и Семелы, дочери основателя Фив. Его считали человеком и зверем, молодым и старым, мужественным и женоподобным – это был самый разносторонний и неопределенный из всех греческих богов. В основном это был бог вина и опьянения, но также имя связывалось с ритуальным безумием, манией и загробной жизнью, благословенной его радостями. В Риме его звали Бахусом. Его ритуалы были тайными, буйными и причудливыми.

Драхма – греческая серебряная монета. См. дидрахма выше.

Зевс – главное божество греческого пантеона и бог погоды. Слово «Сотер» означает «спаситель», и древние люди присоединяли его к именам многих богов. Я должен поблагодарить за это слово чудесного писателя Кристиана Камерона!

Иберия – современный Пиренейский полуостров, включая Испанию и Португалию.

Иллириец – житель Иллирикума (или Иллирии) – римское название земель на другом от Италии берегу Адриатического моря, включая территории современных Словении, Хорватии, Боснии, Сербии и Черногории.

Исида, Корабль Исиды – Navigium Isidis – праздник в честь египетской богини Исиды. Он справлялся 5 марта и отмечал начало римского сезона мореплавания – иными словами, когда было «безопасно» или удобно отправляться в путешествие.

Кальдарий – сильно нагретое помещение в римских банных комплексах. Использовался как современная сауна, в большинстве имелся горячий бассейн. Кальдарий обогревался горячим воздухом, проходившим через полые кирпичи в стенах и под приподнятым полом. Источником нагнетаемого жара был гипокауструм – печь, в которой рабы поддерживали высокую температуру.

Кампания – плодородный регион на западе центральной Италии.

Канны – нынешняя Канне-делла-Баталья, место примерно в 12 километрах к западу от города Барлетта в Апулии. В этом месте в августе 216 года до н. э. Ганнибал одержал невероятную победу над римлянами.

Карникс – бронзовая труба, которую держали вертикально, заканчивающаяся раструбом в виде какого-нибудь животного, обычно кабана. Использовалась многими кельтскими народами, была распространена в Галлии и издавала страшные звуки в одиночку или в унисон с другими инструментами. Часто ее изображали на римских монетах в честь побед над различными племенами. См. примечание автора.

Карфаген – город на территории современного Туниса. Считается, что был основан в 814 году до н. э., хотя самые ранние археологические находки датируются шестьюдесятью годами позже.

Квинквирема – основной карфагенский боевой корабль в III веке до н. э., его также широко использовали римляне. По размерам квинквирема была похожа на трирему, но имела гораздо больше гребцов. Споры о том, сколько было гребцов на таких кораблях и как они размещались, продолжались десятилетиями. Сейчас, однако, принято считать, что на квинквиреме были три ряда весел с каждого борта. Каждым веслом орудовали два гребца на верхних рядах и один гребец в нижнем ряду. См. пояснение к трирема.

Клепты – по-древнегречески воры или грабители. От этого слова происходит «клептомания».

Консул – один из двух ежегодно избираемых высших магистратов, назначаемый народом и утверждаемый Сенатом. Консулы фактически правили Римом в течение двенадцати месяцев, они отвечали за гражданские и военные дела и во время войны возглавляли римское войско. Если в войске находились оба, то командовали попеременно, сменяясь каждый день. В других обстоятельствах каждый мог отменить приказ другого. Считалось, что оба учитывают пожелания Сената. Никому не полагалось быть консулом более одного раза, хотя на практике такое случалось.

Контуберний – отряд из восьми легионеров, они жили в одной палатке, вместе готовили и питались.

Корона муралис – престижная награда из золота и серебра; ее давали солдату, который первый ворвется в осажденный город. В такой награде было отказано легионерам, сосланным в Сицилию, отсюда мое придуманное описание, как Марцелл признавал заслуги своих солдат.

Копис – тяжелый греческий рубящий меч с серповидно изогнутым клинком. Обычно его носили в кожаных ножнах на перевязи. Кописом пользовались многие древние народы от греков до этрусков и персов.

Кратер – в Древней Греции большая ваза для смешивания вина с водой.

Ларарий – святилище в римских домах, где поклонялись домашним богам.

Ленайа – греческий праздник в честь Диониса. Греческие города имели собственные календарные праздники. До нас не дошло, какие праздники были в Сиракузах, поэтому я описал праздник афинян.

Ливийцы – солдаты с африканских территорий Карфагена. Это была тяжелая пехота. Ливийцы сыграли важную роль во многих знаменитых победах Ганнибала.

Локоть – древняя единица измерения, использовалась как египтянами, так и римлянами наряду с другими народами. В зависимости от народа длина локтя составляла от 44 до 45 см.

Македония – область, связывающая Грецию с Балканами. Родина Александра Великого. Во время Второй Пунической войны Македония все еще была независимым царством, враждебным Риму.

Маковый сок – наркотик морфин. Делается из цветков опиумного растения; его использование задокументировано, по меньшей мере, в 1000 году до н. э.

Манипула – основная тактическая единица римского войска в III веке до н. э. В легионе было тридцать манипул, всего примерно 4200 человек. Каждой манипулой командовали два центуриона, один из них старший. В каждом легионе было три класса солдат (гастаты, принципы и триарии), так же как легкая пехота или велиты (см. специальные пояснения). Манипулы гастатов и принципов состояли из двух центурий по шестьдесят легионеров, к каждой части также придавалось по сорок велитов. Однако манипулы триариев были меньше. Они включали две центурии по тридцать человек каждая и сорок велитов.

Марс – римский бог войны.

Мелькарт – карфагенский бог, связанный с морем и Гераклом (см. выше). Этого бога особенно почитало семейство Барка.

Моллис – латинское слово, означающее «мягкий» или «нежный». Я употребил это слово как оскорбительное прозвище гомосексуалистов.

Нептун – римский бог моря.

Обол – серебряная монета; шесть оболов составляли драхму.

Опционы – командиры, непосредственно подчинявшиеся центурионам; опцион был заместителем командира центурии.

Оски – древние обитатели южной Италии, по большей части Кампании.

Палики – боги-близнецы, почитаемые на одном озере в глубине Сицилии. Следы святилища там сохранились до наших дней.

Персефона – греческая богиня, жена Гадеса и царица подземного мира. Вместе со своей матерью Деметрой (см. выше) была покровительницей Сицилии.

Пилум – римское метательное копье. Состояло из деревянного древка длиной примерно 1,2 м, соединенного с тонким железным продолжением длиной около 0,6 м с маленьким пирамидальным острием. Копье было тяжелым, и когда его метали, вес сосредотачивался в острие, придавая страшную пробивную силу. Оно могло пробить щит и ранить державшего его человека или застрять в щите, сделав невозможным его использование. Дальность поражения пилумом была до 30 м, хотя эффективное метание было на дистанции вдвое меньше.

Посейдон – греческий бог моря.

Приап – римский бог садов и полей, символ плодородия. Часто изображался с огромным фаллосом.

Принципы – эти солдаты, описываемые как семейные мужчины в расцвете сил, составляли вторую линию римского боевого порядка в III веке до н. э. Они были похожи на гастатов и были вооружены и одеты примерно так же. Триарии были самые старшие, самые опытные солдаты, и составляли третью линию боевого порядка. Они часто держались в тылу до наступления самой отчаянной ситуации. Римское выражение «дело дошло до триариев» объясняет это. Они носили бронзовые шлемы с гребнем, кольчуги и поножи на передней (левой) ноге. У каждого был скутум, gladius hispaniensis (испанский меч) и длинное метательное копье. См. пояснение к манипула.

Птериги – полоски двухслойного жесткого холста, защищавшие пояс и пах воина. Они прикреплялись к панцирю из того же материала или были съемной частью доспехов, которые носились под бронзовым нагрудником. Хотя птериги придумали греки, их использовали многие народы, в том числе римляне и карфагеняне.

Распятие – вопреки распространенному мнению, не римляне придумали такую страшную казнь. Ее вполне могли придумать карфагеняне. Такая практика впервые зафиксирована во время Пунических войн.

Самниты – народ присоединенной к Республике области в центральной части южных Апеннин. Самниум провел три войны с Римом в IV и III вв. до н. э. и последнюю проиграл. Понятно, что самнитам нелегко приходилось под владычеством Рима. В войнах против Республики они поддерживали Пирра Эпирского и Ганнибала.

Сатурналия – семидневный праздник, проводившийся в середине декабря, один из наиболее важных праздников в римском календаре.

Скутарии – тяжелая иберийская пехота, иберийцы с круглыми щитами или с похожими на щиты римских легионеров. Те, кто побогаче, могли иметь кольчуги, другие носили кожаные панцири. Многие скутарии носили поножи. Их бронзовые шлемы были очень похожи на галльские из области Монтефортино, какие носили и римские солдаты. Скутарии были вооружены прямыми мечами чуть покороче галльских, известными своим превосходным качеством.

Скутум – продолговатый овальный щит римского войска примерно 1,2 м высотой и 0,75 м шириной. Он состоял из двух или трех слоев дерева, части складывались под прямым углом друг к другу, а затем покрывались холстом и кожей. Скутум был тяжелым, от 6 до 10 кг. В центре располагалась большая металлическая шишка, за ней с внутренней стороны находилась горизонтальная ручка. Переднюю часть иногда для украшения раскрашивали, а кожаное покрытие защищало щит, когда им не пользовались, – например, на марше. Некоторые иберийские и галльские воины применяли очень похожие щиты.

Сенат – орган, состоящий из трехсот сенаторов, выдающихся знатных римлян самого высокого ранга. Сенат собирался в центре Рима, и его функцией было давать советы магистратам – консулам, преторам, квесторам и т. п. – по внутренней и внешней политике, религии и финансам.

Серес – римское название китайцев.

Соции – союзники Рима. Ко времени Пунических войн все народы Италии были принуждены заключить союз с Римом. Теоретически эти народы оставались независимыми, но на практике были обязаны посылать свои квоты войск для ведения боевых действий на стороне Республики, когда Рим того требовал.

Стадия – греческое слово. Первоначально это была дистанция в соревнованиях по бегу на древних Олимпийских играх 776 года до н. э. Она составляла примерно 192 м. От этого слова происходит слово «стадион».

Стригиль – маленький изогнутый железный инструмент для очищения кожи после бани. Сначала в кожу втиралось ароматное масло, а потом стригилем соскребали смесь масла, грязи и пота.

Стикс – река подземного мира, Гадеса.

Таблинум – приемная или гостиная за атриумом. Обычно таблинум выходил в закрытый сад с колоннадой.

Танит – наряду с Баал-Хаммоном верховное божество Карфагена. Она считалась богиней-матерью, покровительницей и защитницей города.

Тессера – см. тессерарий.

Тессерарий – один из младших командиров в центурии, в чьи обязанности входило командовать стражей. Название происходит от дощечки тессера, где писался пароль на каждый день.

Тразименское озеро – современное озеро Тразимено на севере центральной Италии, близ Перуджи и Сьены.

Трибун – старший командир в легионе, также одна из десяти гражданских должностей в Риме, где они назывались «народными трибунами» и защищали права плебеев. Трибуны имели право вето на постановления Сената или консулов, но только в мирное время. Нападение на трибуна считалось самым страшным преступлением.

Трирема – античный боевой корабль, приводился в движение единственным парусом и тремя рядами весел. Каждым веслом греб один гребец. На римских кораблях гребцами были свободнорожденные, не рабы. Исключительно маневренные, способные развивать скорость до 8 узлов под парусом или на коротких участках на веслах, триремы также имели на носу бронзовый таран. Он использовался для повреждения или потопления вражеских кораблей. На палубе устанавливались небольшие катапульты. Команда триремы насчитывала до 30 человек, не считая примерно 200 гребцов. Корабль мог перевозить до 60 пехотинцев, учитывая очень многочисленный для таких размеров экипаж. Это ограничивало дальность действия трирем, и потому они использовались в основном для перевозки войск и защиты побережья.

Фаланга – традиционная тактическая единица древнегреческого войска и, как считается, ливийских копейщиков, сражавшихся на стороне Карфагена.

Фалера – награда в виде диска, даваемая римским солдатам за храбрость. Фалеру носили на груди поверх доспехов. Обычно фалеры делали из бронзы, но могли делать и из более дорогих металлов.

Фальката – слегка искривленный меч с острым концом, использовался иберийской легкой пехотой Ганнибала. От половины до двух третей длины клинка имели лезвие лишь с одной стороны, но дальше до конца он был обоюдоострый. Рукоятка имела изгиб для защиты руки и еще один на конце в сторону клинка, часто ее делали в виде конской головы.

Финикийцы – народ мореплавателей и торговцев, живший в основном на побережье современного Ливана. Финикийцы основали Карфаген.

Флейтистки – одно из множества слов, которые использует древнегреческий писатель Аристотель для обозначения проституток.

Фортуна – римская богиня удачи и везения. Как и все божества, была известна своим непостоянством.

Фракиец – человек родом из Фракии – области, охватывающей современную Болгарию, Румынию, северную Грецию и юго-западную Турцию. Фракию населяло более сорока различных воинственных племен.

Фугитив – беглый раб. Римская практика ставить несчастным на лбу клеймо ‘F’ (fugitivus) задокументирована, так же как постоянное ношение на шее цепи с инструкцией, как доставить раба или рабыню к хозяину.

Фустуарий – наказание, назначаемое солдатам, заснувшим на часах или обвиненных в краже, лжи, попытке уклониться от обязанностей путем нанесения себе ран, или за совершение одного и того же проступка трижды. Виновных забивали камнями до смерти их же товарищи.

Хитон – обычная шерстяная или льняная туника, которую носили греческие мужчины.

Ценакула – жалкий многоэтажный жилой дом, в каких жили простые римляне. Тесные, плохо освещенные, обогреваемые лишь жаровнями и часто рискованно построенные, ценакулы не имели проточной воды и канализации. В квартиры попадали по лестницам, построенным снаружи дома.

Центурион (лат. centurio) – обученный профессиональный военный, из которых состоял костяк римского войска. См. манипула.

Цербер – чудовищная трехголовая собака, охранявшая вход в Гадес.

Церера – римская богиня земледелия, злаков и плодородия.

Цизальпинская Галлия – северная область на севере современной Италии, где находится долина реки По и граница между Альпами и Апеннинами. В III в. до н. э. Цизальпинская Галлия не являлась частью Римской Республики.

Экстраординарии – отборная часть из войск римских союзников, смешанные силы пехоты и конницы, которыми распоряжался непосредственно консул. См. соции.

Эрос – греческий бог любви.

Эскулап – сын Аполлона, бог здоровья и покровитель врачей. Почитался греками, карфагенянами и римлянами.

Этолийский союз – союз между народами Центральной и Западной Греции. В III в. до н. э. эта конфедерация была весьма могущественна. В 212 или 211 году до н. э. этолийцы заключили союз с Римом против Филиппа Македонского.

Этрурия – область в центральной Италии к северу от Рима, родина этрусков – народа, доминировавшего в Северной и Центральной Италии до подъема Рима.

Юпитер – часто называемый Оптим Максим (Optimus Maximus) – «Наилучший и Величайший». Самый могущественный из римских богов, имевший власть над погодой, особенно над бурями. Его греческий эквивалент – Зевс.

Примечания

1

Поскольку здесь и далее речь идет скорее не об острове, а о римской провинции, уместно будет употреблять предлог «в», а не «на».

2

Принесение вина в жертву богам в качестве начала трапезы у древних.

3

Речь идет об Аппии Клавдии Пульхре, консуле Древнего Рима (212 до н. э.), известном политике и видном гражданине Римской республики. В 215 до н. э. в качестве претора был отправлен на Сицилию, где безуспешно пытался возобновить союз с перешедшим на сторону карфагенян тираном Сиракуз Гиеронимом. В следующем году оставался на Сицилии в качестве пропретора и легата Марка Марцелла, возглавляя флот и лагерь римлян в Леонтинах.

4

Ф е л и к с (лат. felix) – счастливый, удачливый.

5

П л а ц и д (лат. placidus) – спокойный, смирный.

6

Г о п л и т – греческий тяжеловооруженный пеший воин.

Content

Бен Кейн
Ганнибал. Бог войны

Пролог

Часть первая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Часть вторая

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Эпилог

Примечания автора

Словарь

Примечания