Доллары за убийство Долли: Французский детективный роман

Жорж Сименон, Клотц Жорж, Морис Левель

Georges Simenon L’ AMIE DE MADAME MAIGRET

Klotz (Patrick Cauvin) DOLLY-DOLLAR

Maurice Level LA HORREUR

пап

Жорж Сименон

ПОДРУГА ГОСПОЖИ МЕГРЭ

ГЛАВА 1. ДАМА ИЗ АНТВЕРПЕНСКОГО СКВЕРА

Куриное рагу, приправленное морковью, луком и петрушкой, уже стояло на огне. Госпожа Мегрэ уменьшила под кастрюлей газ и, убедившись, что он не погаснет, закрыла окна — все, кроме того, что в спальне. Затем проверила, не забыла ли что-нибудь, бросила беглый взгляд в зеркало, вышла, вполне довольная собой, из квартиры и, заперев дверь, положила ключ в сумку.

Было чуть больше десяти часов утра. Прохладный мартовский воздух приятно освежал, а солнце над Парижем сияло во всю мочь. Дойдя до площади Республики, госпожа Мегрэ могла там сесть в автобус, который провез бы ее по бульвару Барбе и доставил бы на Антверпенскую площадь как раз к назначенному времени — одиннадцати часам. Но из-за своей новой знакомой она поступила иначе: в двух шагах от дома спустилась на станцию метро «Ришар-Ленуар» и проделала весь путь под землей, рассеянно разглядывая на остановках знакомые надписи на стенах.

Мегрэ посмеивался над ней (впрочем, не слишком, ибо вот уже три недели был занят на службе по горло):

— Ты уверена, что хорошего дантиста нет поближе?

Вообще-то лечить зубы госпоже Мегрэ прежде не приходилось. Однако соседка с пятого этажа госпожа Роблен (та, которая держит собаку) так часто расхваливала доктора Флореско, что она решила сходить к нему на прием.

— У него пальцы, как у пианиста. Вы даже не почувствуете, что он притрагивается к вашим зубам. А если к тому же вы придете от моего имени, он возьмет с вас вполовину меньше, чем кто-либо другой.

Доктор оказался румыном, а его зубоврачебный кабинет находился на четвертом этаже дома, расположенного на углу улицы Тюрго и проспекта Трюдэн, как раз напротив Антверпенского сквера. Госпожа Мегрэ приходила сюда в седьмой или восьмой раз, и всегда к одному и тому же времени — одиннадцати часам утра, так что эти визиты уже вошли у нее в привычку.

В первый день она приехала минут на пятнадцать раньше, опасаясь, чтобы врачу не пришлось ее ожидать, и долго томилась в жарко натопленной комнате. В следующее посещение ей тоже пришлось дожидаться в приемной, причем, как и в первый раз, в кабинет она вошла только в четверть двенадцатого.

В день третьего визита солнце светило так ярко, а птицы в сквере напротив щебетали так весело, что госпожа Мегрэ решила немного посидеть там на скамейке. Вот тогда-то она познакомилась с дамой, гулявшей с маленьким мальчиком, и с тех пор стала выходить из дому пораньше. А чтобы сократить время в пути, добиралась до Антверпенской площади на метро.

Приятно было любоваться пробивающейся травкой, лопнувшими почками на деревьях, силуэты которых отчетливо вырисовывались на фоне стены лицея. Греясь на солнце, госпожа Мегрэ следила за движением на бульваре Рошшуар, провожала взглядом бело-зеленые автобусы, похожие на больших животных, и пролетавшие мимо такси.

Дама уже пришла. Как и раньше, на ней были синий английский костюм и белая шляпка (последняя ей очень шла и придавала весенний шарм). Дама немного отступила назад, пропуская госпожу Мегрэ, которая принесла ребенку плитку шоколада.

— Скажи спасибо, детка.

Мальчику было года два, и его поразительно большие черные глаза с длинными ресницами делали малыша похожим на девочку. Госпожа Мегрэ поначалу не могла понять, умеет ли ребенок говорить и принадлежат ли звуки, которые он произносит, какому-либо языку. Потом сообразила, что дама и мальчик — иностранцы, но спросить, откуда они, не посмела.

— Мой самый любимый месяц в Париже — март, несмотря на дождь со снегом, — сказала госпожа Мегрэ. — Некоторые предпочитают май или июнь, но ведь март несравненно свежее.

Время от времени она оглядывалась, чтобы посмотреть на окна зубоврачебного кабинета, поскольку с того места, где она сидела, была даже видна голова пациента, регулярно приходившего перед госпожой Мегрэ. Это был довольно ворчливый пятидесятилетний мужчина, которому нужно было удалять все зубы. Уроженец Дюнкерка, он жил в Париже у замужней дочери, но при этом недолюбливал своего зятя.

В это утро мальчик, вооружившись маленьким красным ведерком и лопаткой, увлеченно копал мелкий гравий на дорожке. Как всегда, он выглядел аккуратным и ухоженным.

— Я полагаю, что мне осталось всего два визита, — вздохнула госпожа Мегрэ. — Доктор Флореско сказал, что начнет сегодня лечить последний зуб.

Дама, слушая ее, улыбалась. Она прекрасно говорила по-французски, хотя и с каким-то легким акцентом, который, однако, делал ее еще более очаровательной. Без шести или семи минут одиннадцать, все еще улыбаясь и утешая ребенка, огорченного тем, что песчинки с лопатки попали ему в глаза, дама что-то вдруг заметила на проспекте Трюдэн и после некоторого колебания встала и возбужденно проговорила:

— Присмотрите, пожалуйста, минутку за ним, я сейчас вернусь.

В тот момент госпожа Мегрэ особенно не удивилась. Просто, помня о скором приеме у врача, она мысленно пожелала, чтобы мать вернулась поскорее, и уже из деликатности не стала глядеть, в какую сторону та направилась.

Мальчик ничего не заметил. Сидя на корточках, он продолжал неутомимо наполнять гравием красное ведерко, затем тут же его опрокидывал, чтобы начать все сначала.

У госпожи Мегрэ часов с собой не было. Много лет назад ее часы остановились, и она так и не собралась отнести их в починку. Тем временем рядом с ней присел на скамейку какой-то старый господин. Скорее всего он жил в этом квартале, так как госпожа Мегрэ уже видела его здесь.

— Месье, скажите, пожалуйста, который час?

У него, видимо, тоже не было часов, потому что он ответил:

— Около одиннадцати.

В окне зубоврачебного кабинета голова пациента исчезла, и госпожа Мегрэ забеспокоилась: ей было неловко заставлять такого любезного, приятного и неизменно обходительного врача, как доктор Флореско, ждать себя!

Она оглядывалась по сторонам, но дамы в белой шляпке не было видно нигде. Может быть, той внезапно стало дурно? Или она увидела кого-то, с кем ей необходимо переговорить?

Мимо проходил полицейский, и госпожа Мегрэ встала, чтобы спросить у него, который час. Было уже одиннадцать.

Дама не возвращалась, а время шло. Ребенок бросил взгляд на скамейку, увидел, что матери там нет, но вроде бы не взволновался.

Если бы госпожа Мегрэ могла хотя бы предупредить врача! Для этого надо всего лишь перейти улицу и подняться на четвертый этаж. И она чуть было не попросила в свою очередь старого господина присмотреть за мальчиком, пока она сходит предупредить доктора Флореско. Но сделать это не решилась и осталась на месте, все более и более нетерпеливо поглядывая по сторонам.

Когда она в следующий раз осведомилась у какого-то прохожего, который час, было уже двадцать минут двенадцатого. Старый господин удалился, и она осталась на скамейке одна. Госпожа Мегрэ увидела, как пациент, лечившийся перед нею, вышел из парадной двери и направился к бульвару Рошшуар.

Что ей было делать? Вдруг с молодой дамой что-то случилось? Но если бы ее сбила машина, к месту происшествия сбежались бы люди, там собралась бы толпа. Не хватало еще, ” чтобы ребенок как раз сейчас начал плакать. Ситуация сложилась забавная. А как Мегрэ потом будет смеяться! Она могла бы позвонить врачу, чтобы извиниться, но как объяснить ему, что произошло? Внезапно госпоже Мегрэ стало жарко — от волнения кровь прилила к лицу. *

— Как тебя зовут? — спросила она ребенка, но тот только посмотрел на нее своими большими темными глазами и ничего не ответил.

— Ты знаешь, где живешь?

Мальчик даже не слушал ее. Тут госпожа Мегрэ догадалась, что он не понимает по-французски.

— Извините, месье. Будьте добры, скажите, который час?

— Без двадцати двух двенадцать, мадам.

Мать ребенка не возвращалась. В полдень, когда где-то поблизости завыли сирены и строительные рабочие заполнили соседний бар, молодой женщины все еще не было.

Доктор Флореско вышел из парадного, сел за руль маленькой черной машины, а госпожа Мегрэ не могла оставить мальчика и пойти извиниться перед врачом. К тому же ее мучила мысль о томившемся на плите курином рагу. Мегрэ сказал, что придет обедать скорее всего в час дня. Быть может, лучше было бы обратиться в полицию? Но для этого опять-таки следовало покинуть сквер. Впрочем, сделать сие не представлялось возможным: мать ведь сойдет с ума от беспокойства, если, вернувшись, не застанет ее с ребенком на месте. Бог знает куда она тогда побежит и где они в конце концов смогут встретиться. А оставить двухлетнего малыша одного посреди сквера, в двух шагах от пролетающих мимо автобусов и машин госпожа Мегрэ тоже не могла.

— Извините, месье, не скажете ли, который час?

— Половина первого.

Рагу наверняка уже начало пригорать, а Мегрэ должен вот-вот вернуться. Впервые за многие годы совместной жизни он не застанет ее дома. Да и позвонить ему невозможно, поскольку опять-таки пришлось бы идти к телефону в баре напротив. Вот если бы мимо снова прошел тот же или какой-нибудь другой полицейский, она бы представилась и попросила позвонить мужу. Но, как назло, в поле зрения не было ни одного блюстителя порядка. Госпожа Мегрэ вставала, садилась, оглядывалась по сторонам — повсюду ей мерещились белые шляпки, но ни одна из них не была той, которую она ждала. В течение получаса она насчитала более двадцати белых шляпок, причем обладательницы четырех из них были к тому же одеты в синие английские костюмы.

* * *

В одиннадцать часов утра, когда волнения госпожи Мегрэ, прикованной в Антверпенском сквере к ребенку (чьего имени она даже не знала), еще только начинались, ее супруг комиссар Мегрэ надел шляпу и вышел из своего кабинета. Он сказал несколько слов инспектору Люка и, бурча что-то себе под нос, направился к небольшой двери, соединявшей помещение судебной полиции с Дворцом правосудия.

Примерно с того времени, как госпожа Мегрэ занялась лечением зубов, визиты во Дворец правосудия стали для комиссара повседневным мероприятием. Он дошел до той части здания, где находились кабинеты судебных следователей. Тут, в коридоре, на скамьях всегда сидели странного вида люди, причем некоторые из них — в сопровождении двух жандармов. Мегрэ постучал в дверь к следователю Досе ну.

— Войдите.

Досен был самым высокорослым судебным чиновником в Париже, и казалось, что он своего роста стесняется, а еще больше стесняется того, что всем своим видом напоминает аристократическую русскую борзую.

— Садитесь, Мегрэ. Курите, пожалуйста. Вы читали в утренней газете статью о деле, которое мы ведем?

— Я сегодня прессу еще не смотрел.

Следователь протянул ему газету, на первой полосе красовался заголовок:

«ДЕЛО СТЕВЕЛЬСА

МЭТР ФИЛИПП ЛИОТАР ОБРАЩАЕТСЯ В ЛИГУ ПРАВ ЧЕЛОВЕКА».

— У меня был долгий разговор с прокурором, — сказал Досен. — Он того же мнения, что и я. Мы не можем выпустить переплетчика на свободу. Впрочем, если бы мы и решили это сделать, нам помешал бы — в силу своей язвительности — сам Лиотар.

Еще несколькими неделями раньше это имя — Лиотар — было во Дворце правосудия практически неизвестно. Тридцатилетний Филипп Лиотар прежде не выступал защитником ни в одном серьезном процессе. Проработав пять лет секретарем у знаменитого адвоката, он только начинал расправлять крылышки и жил пока что в однокомнатной квартирке на улице Бержер по соседству с заведением, которое было известно под названием «Дом свиданий». Но с тех пор, как дело Стевельса получило огласку, фамилия Лиотара ежедневно мелькала в печати: он давал сенсационные интервью, рассылал обращения во все инстанции, появлялся даже в выпусках кинохроники — с взлохмаченной шевелюрой и саркастической улыбкой на устах.

— У вас ничего новенького не появилось?

— Ничего, о чем стоило бы говорить, господин следователь.

— Вы рассчитываете найти того, кто отправил теле' грамму?

— В Конкарно поехал Торранс, а он малый расторопный.

За последние три недели дело Стевельса обросло в газетах аншлагами, один из которых гласил:

«ПОДВАЛ НА УЛИЦЕ ТЮРЕННА».

События по воле случая развернулись в районе, который Мегрэ хорошо знал и где даже хотел бы жить, — в пятидесяти шагах от площади Вогезов. Если идти с улицы Фран-Буржуа на площадь Вогезов и подняться по улице Тюренна к площади Республики, с левой стороны вы увидите маленький ресторанчик, фасад которого окрашен в желтый цвет, затем — молочный магазин «Салмон», а рядом с ним — типичное, с низким потолком, помещение мастерской, над витриной которой прилепилась тусклая вывеска: «Художественный переплет». В магазинчике по соседству торгует зонтиками вдова Ранее, а между переплетной мастерской и витриной с зонтами — ворота, ведущие под арку, в которой находится каморка консьержки, и, наконец, в глубине двора перед вами предстанет особняк старинной постройки, нашпигованный ныне конторами и квартирами.

«ТРУП В ТОПКЕ КАЛОРИФЕРА?»

В этом уголовном деле имелся единственный факт, который широкой публике остался неизвестным, ибо его удалось скрыть от газетных репортеров. Заключался он в том, что расследование началось совершенно случайно. Однажды утром в почтовом ящике судебной полиции на набережной Орфевр был обнаружен клочок замусоленной оберточной бумаги. Записка гласила: «Переплетчик с улицы Тюренна сжег труп в топке своего калорифера». Подписи, естественно, не было. Бумажка попала в отдел Мегрэ, и скептически отнесшийся к ней комиссар не стал отрывать от работы никого из своих опытных инспекторов, а отправил с проверкой малыша Лапуэнта, молодого сотрудника, который горел желанием отличиться.

Лапуэнт обнаружил, что на улице Тюренна действительно живет переплетчик — фламандец по имени Франс Стевельс, поселившийся во Франции четверть века назад. Выдав себя за работника службы санитарного контроля, Лапуэнт обследовал помещение и вернулся с подробнейшим его планом.

— Стевельс работает, можно сказать, в витрине, господин комиссар. Помещение довольно темное, перегорожено деревянной стенкой, за нею у Стевельсов устроена спальня. Узкая лесенка ведет в подвал, там у них кухня, маленькая темная комната, служащая столовой, и нечто вроде погреба.

— С топкой для калорифера? [1]

— Да. Калорифер старой модели и вроде бы не в наилучшем состоянии.

— Однако работает?

— Сегодня утром он включен не был.

В пять часов вечера на улицу Тюренна отправился, чтобы произвести официальный обыск, старший инспектор Люка. Хорошо еще, что он запасся соответствующим ордером, в противном случае переплетчик его бы не впустил, сославшись на закон о неприкосновенности жилища. Впрочем, Люка чуть было не ушел с пустыми руками, и теперь, когда дело Стевельса стало для судебной полиции мукой мученической, на старшего инспектора почти что сердились за то, что он в конце концов нашел-таки улику. В глубине топки Люка обнаружил два покрытых пеплом человеческих зуба. Вытащив их, он тут же вихрем помчался в лабораторию.

— А что представляет собой этот переплетчик? — поинтересовался Мегрэ, хотя он еще и не начинал заниматься расследованием вплотную.

— Ему лет сорок пять. Рыжий, рябоватый, глаза голубые. На вид, можно сказать, даже приятен. Жена, хоть она и намного моложе его, души в нем не чает.

Теперь уже о Фернанде Стевельс, как и о ее супруге, постоянно писали в газетах. Выяснилось, что, приехав в Париж, она какое-то время работала прислугой, а потом пошла на панель и на протяжении нескольких лет ловила клиентов на Севастопольском бульваре. Ей было тридцать шесть лет, десять из которых она прожила со Стевель-сом. Три года назад они почему-то зарегистрировали брак в мэрии третьего округа.

Из лаборатории пришло вскоре заключение, гласившее, что зубы принадлежали мужчине лет тридцати, умершему несколько дней назад, по всей вероятности, человеку весьма упитанному. После чего Стевельс был вежливо препровожден в кабинет Мегрэ. Тут-то и началась вся эта волынка. Стевельса усадили в зеленое плюшевое кресло лицом к окну, выходящему на Сену. На улице шел дождь. В течение всех десяти или двенадцати часов допроса было слышно, как капли барабанят по стеклу и в водостоке булькает вода.

Переплетчик носил очки с толстыми стеклами в стальной оправе. Его густые, довольно длинные волосы растрепались, а галстук сбился набок. Он оказался образованным, начитанным человеком, спокойным и рассудительным.

— Как вы объясните тот факт, что в топке вашего калорифера найдены человеческие зубы?

— Никак.

— Возможно, у вас или у вашей жены не так давно выпадали зубы?

— У жены не выпадали, а у меня они искусственные.

Он вынул изо рта протезы, потом привычным движением руки вставил их обратно.

— Что вы делали шестнадцатого, семнадцатого и восемнадцатого февраля?

Допрос производился двадцать первого вечером, после посещения улицы Тюренна Лапуантом и Люка.

— Была ли среди этих дней пятница?

— Да, шестнадцатого.

— Значит, я, как обычно по пятницам, ходил в кинотеатр «Сен-Поль» на улице Сент-Антуан.

— С женой?

— Да.

— А что вы делали в остальные дни?

— В субботу днем Фернанда уехала.

— Куда?

— В Конкарно.

— Поездка намечалась заранее?

— Ее мать-инвалид живет с дочерью и зятем в Конкарно. В субботу утром мы получили телеграмму от сестры моей жены — Луизы, в которой сообщалось, что мать внезапно тяжело заболела. Вот Фернанда и помчалась с первым же поездом в Конкарно.,

— Не позвонив предварительно им по телефону?

— Телефона у них нет.

— Матери было очень плохо?

— Нет, она вообще не была больна. И никакой телеграммы Луиза не посылала.

— Кто же телеграмму послал?

— Нам это неизвестно.

— Раньше когда-нибудь вас уже подобным образом разыгрывали?

— Нет, никогда.

— Когда ваша жена возвратилась домой?

— Во вторник. Она решила побыть пару дней у родных, раз уже все равно в Конкарно приехала.

— Что делали в это время вы?

— Работал.

— Один из соседей говорит, что в воскресенье из вашего дымохода весь день валил густой дым.

— Вполне возможно. Ведь было холодно.

Действительно, в воскресенье и понедельник в Париже похолодало, а в пригородах даже подморозило.

— Как вы были одеты в субботу вечером?

— Так же, как сегодня.

— После закрытия мастерской к вам никто не приходил?

— Никто. Лишь один клиент зашел за книгой. Его фамилию и адрес вам назвать?

Посетитель оказался человеком известным. Это был член общества «Сто библиофилов». С легкой руки защитника Стевельса — Лиотара — газеты вскоре заговорили об этом клиенте переплетчика и о других членах общества библиофилов, большинство из которых были людьми весьма влиятельными.

— Консьержка госпожа Салазар слышала в субботу около девяти часов вечера, как кто-то стучал в вашу дверь и при этом несколько человек оживленно беседовали.

— Возможно, на улице кто-то разговаривал, но я к этому отношения не имел. К тому же, если прохожие действительно были столь возбуждены, как утверждает госпожа Салазар, кто-то из них мог случайно толкнуть мою дверь.

— Сколько у вас костюмов?

— Раз у меня только одно туловище и одна голова, то мне достаточно одного костюма и одной шляпы, не считая старых брюк и свитера, в которых я работаю.

Вот тогда-то допрашиваемому и показали темно-синий костюм, извлеченный из его шкафа.

— А что это такое?

— Этот костюм мне не принадлежит.

— Каким же образом он очутился в вашем шкафу?

— Этого костюма я никогда не видел. Его могли подбросить в мое отсутствие. Ведь я сижу здесь уже шесть часов.

— Попрошу вас примерить пиджак.

Пиджак оказался Стевельсу впору.

— Взгляните на эти пятна. Они, правда, похожи на ржавчину, но это кровь. Причем человеческая кровь, как утверждают судебные эксперты. Кто-то безуспешно пытался удалить пятна.

— Мне неведомо, что это за костюм, откуда он взялся.

— Торговка зонтиками госпожа Ранее говорит, что часто видела вас в синем костюме, особенно по пятницам, когда вы отправлялись в кино.

— У меня действительно был другой костюм, синий, но я от него избавился уже больше двух месяцев назад.

После допроса Мегрэ помрачнел. Он долго беседовал о чем-то со следователем Досеном, а потом оба отправились к прокурору, и тот дал ордер на арест Стевельса.

— Судебные эксперты пришли к единодушному согласию. Остальное — ваше дело, Мегрэ. Действуйте. Выпускать на свободу этого типа нельзя.

На следующий день на горизонте дела Стевельса возник адвокат Лиотар и с тех пор, словно сторожевой пес, по пятам ходил за Мегрэ.

Среди многочисленных газетных заголовков особо выделялся такой:

«ЧЕМОДАН-ПРИЗРАК».

Дело в том, что молодой Лапуэнт утверждал, будто, осматривая под видом работника службы санитарного контроля мастерскую Стевельса, он заметил рядом с рабочим столом переплетчика коричневый чемодан.

— Это был обычный дешевый чемодан. Я даже о него споткнулся и при этом слегка ушибся. Сразу я не сообразил, отчего почувствовал боль, но потом, отодвигая чемодан, понял, в чем дело: он был ужасно тяжелый.

Однако в пять часов пополудни, когда Люка производил обыск, чемодана уже не было. Вернее, чемодан-то был — и как раз дешевый коричневый, но Лапуэнт уверял, что чемодан не тот.

— Этот чемодан я брала с собой в Конкарно, — сказала Фернанда. — У нас не было никогда другого чемодана. Мы ведь не любители путешествовать.

Однако Лапуэнт упорствовал. Он божился, что это совсем другой чемодан, а тот, первый, был светлее, и ручка у него была обмотана шпагатом.

— Если бы я хотел починить чемодан, — возражал Стевельс, — я не стал бы пользоваться шпагатом. Поймите, я переплетчик, работа с кожей — моя профессия.

Вскоре Филипп Лиотар обратился за характеристикой Стевельса к библиофилам, которые подтвердили, что он один из лучших переплетчиков в Париже, а быть может, и самый лучший. Ведь ему доверяют тонкую работу, в частности реставрацию старинных фолиантов.

Словом, все свидетельствовало о том, что Стевельс — человек положительный, большую часть жизни проведший в своей мастерской. Безуспешно копалась полиция и в его прошлом, стремясь найти хоть какие-нибудь компрометирующие факты. Правда, никуда не денешь историю с Фернандой: Стевельс познакомился с ней, когда она занималась проституцией. Но ведь он помог ей это занятие бросить. С тех давних пор и о Фернанде не удалось обнаружить ничего предосудительного.

Уже четыре дня Торранс сидел в Конкарно. На почте ему дали оригинал телеграммы — она была написана печатными буквами. Приемщица вроде бы припоминала, что депешу отправляла женщина, и Торранс трудился не покладая рук — составлял списки всех, кто приехал незадолго перед тем в Конкарно из Парижа, да и опрашивал чуть ли не по двести человек ежедневно.

— Так называемой непогрешимостью комиссара Мегрэ мы сыты по горло, — заявил адвокат Лиотар одному из журналистов. И указал на историю с дополнительными выборами в третьем округе, которая вполне могла бы подтолкнуть кое-кого к развязыванию политического скандала. Следователю Досену тоже доставалось, и эти нападки, далеко не всегда деликатные, часто вгоняли его в краску.

— У вас пока нет никакой зацепки?

— Ищем. В этом деле заняты десять наших сотрудников, иногда подключается еще кое-кто. Работы у нас невпроворот, ведь некоторых свидетелей мы допрашивали по двадцать раз. Люка надеется найти портного, который сшил синий костюм.

В полицию, поскольку дело Стевельса получило широкую огласку, поступали ежедневно сотни писем. Почти все они наводили на ложный след и заставляли сыщиков терять массу времени. Тем не менее любые сведения тщательно проверялись. Выслушивали даже сумасшедших, которые уверяли, будто могут сообщить нечто важное.

Без десяти час Мегрэ вышел из автобуса на углу бульвара Вольтера и, по привычке бросив взгляд на окна своей квартиры, слегка удивился, увидев, что окно в столовой закрыто, хотя солнце светило вовсю. Тяжело ступая, он поднялся по лестнице, толкнул дверь, но та не отворилась. Обычно жена, переодеваясь, запирала дверь. Поэтому Мегрэ открыл ее своим ключом и, очутившись в облаке голубоватого дыма, кинулся на кухню, чтобы выключить газ. В кастрюльке чернела спекшаяся масса, некогда бывшая куриным рагу. Мегрэ открыл все окна, и, когда спустя полчаса явилась, запыхавшись, жена, она застала супруга жующим хлеб с сыром.

— Который час?

— Половина второго, — ответил он спокойно.

Ни разу в жизни Мегрэ не видел свою половину в таком состоянии. Губы у нее дрожали, шляпка сбилась набок.

— Пожалуйста, не смейся!

— А я и не смеюсь.

— И не брани меня. Я не могла поступить иначе. И вообще, хотела бы я видеть, что бы ты сделал на моем месте. Боже мой, подумать только — вместо обеда ты ешь хлеб с сыром!

— Что-то произошло у зубного врача?

— Да я там даже и не была. С одиннадцати часов я сидела в центре Антверпенского сквера и не могла двинуться с места.

— Тебе стало дурно?

— Разве мне когда-нибудь бывало дурно? Нет, это из-за малыша. Когда же он в конце концов начал плакать и топать ножками, я выглядела просто как похитительница детей.

— Какой малыш? Откуда взялся малыш?

— Я рассказывала тебе о даме в синем костюме и о ее ребенке, но ты меня никогда не слушаешь. Я имею в виду даму, с которой познакомилась на скамейке в сквере, пока ожидала своей очереди к врачу. Сегодня утром она внезапно убежала, попросив меня минутку присмотреть за ребенком.

— И не вернулась? Куда же ты девала малыша?

— В конечном счете она вернулась — ровно пятнадцать минут назад, а я схватила такси и помчалась домой.

— Что же она сказала, когда возвратилась?

— Самое интересное, что она вообще не сказала ничего. Как флюгер, вращалась я в центре сквера рядом с ребенком, который орал так громко, что на нас все оглядывались. И наконец заметила, что на углу проспекта Трю-дэн остановилось такси, а затем увидела и белую шляпку. Представь себе, эта особа даже не вышла из машины. Просто приоткрыла дверцу и сделала мне знак рукой. Мальчик бросился вперед, и я испугалась, как бы он не попал под колеса. Но малыш подбежал к машине раньше меня, а когда подоспела я, дверца такси уже закрылась. Дамочка только крикнула: «Завтра! Я вам все объясню завтра! Извините». Она даже меня не поблагодарила. Таксомотор умчался в сторону бульвара Рошшуар, затем повернул налево к площади Пигаль.

Умолкнув, госпожа Мегрэ перевела дыхание и таким резким движением сняла шляпу, что волосы ее растрепались.

— Тебе смешно?

— Нет, конечно.

— Ну признайся, что тебе все-таки смешно. Ведь дама на два часа оставила своего ребенка с незнакомкой. Она даже не знает моего имени!

— А ты знаешь, как ее зовут?

— Нет.

— Может быть, тебе известно, где она живет?

— Я не знаю ничего, кроме того, что не попала к врачу, что мое чудесное рагу сгорело, что ты сидишь за столом и ешь сыр, как… как…

Не найдя подходящего слова, госпожа Мегрэ заплакала и пошла в спальню переодеваться.

ГЛАВА 2. ЗАБОТЫ ВЕЛИКОГО ТЮРЕННА [2]

У Мегрэ выработалась особая манера подниматься на третий этаж дома на набережной Орфевр. В самом начале лестницы, куда еще проникает дневной свет с улицы, комиссар сохранял безразличное выражение лица. Потом, по мере того как старое мрачное здание засасывало его в свое нутро все глубже и глубже, безразличие сменялось озабоченностью, словно служебные неприятности тем больше волновали комиссара, чем ближе он подходил к двери своего кабинета.

Миновав дежурного, Мегрэ обычно обретал начальственный вид. А в последнее время у него появилась привычка, прежде чем пройти в свой кабинет, заходить в комнату инспекторов, а потом, все еще не снимая пальто и шляпу, — к Великому Тюренну.

Это была новая шуточка на набережной Орфевр. Ее породил тот размах, который приобрело дело Стевельса. Старший инспектор Люка, в чьи обязанности входило добывать, сопоставлять и обобщать факты, был буквально завален работой, поскольку помимо всего прочего еще и отвечал на телефонные звонки, сортировал поступавшую в связи с делом Стевельса почту и вообще принимал всю новую информацию. Естественно, что работать в общей комнате, где постоянно толклось много народа, Люка было неудобно, отчего он и перебрался в смежную комнатушку, на двери которой некий остроумец немедленно начертал: «Великий Тюренн».

Едва кто-либо из инспекторов заканчивал свои дела или возвращался с задания, как один из коллег спрашивал:

— Ты свободен?

— Да.

— Тогда зайди к Великому Тюренну. У него наверняка есть для тебя работенка.

И действительно, коротышке Люка постоянно недоставало людей для всевозможных проверок, так что во всем отделе не осталось, наверное, никого, кто хотя бы единожды не побывал на улице Тюренна, где помещалась переплетная мастерская Стевельса. По сей причине все сотрудники отдела уже знали о существовании трех кафе, расположенных рядом с домом переплетчика. Прежде всего, это было кафе ресторанного типа на углу улицы Фран-Буржуа, затем — кафе «Великий Тюренн» в доме напротив и, наконец, немного подальше, перед самой площадью Вогезов — кафе «Табак Вогезов», которое превратили в свою штаб-квартиру газетные репортеры, освещавшие дело Стевельса. Что касается сыщиков, то те пропускали свой стаканчик-другой в «Великом Тюренне», откуда удобно было наблюдать за мастерской фламандца. Таким образом, кафе «Великий Тюренн» выступало в качестве штаб-квартиры сыщиков, а кабинетик Люка был лишь своеобразным ее филиалом.

Наиболее же парадоксальным было то, что добряк Люка, загруженный по горло сортировкой поступающих к нему сведений, один из всех не побывал на улице Тюренна (если не считать, конечно, того первого его визита к переплетчику). И тем не менее именно Люка лучше всех разбирался в топографии места преступления. Он помнил, например, что по соседству с кафе «Великий Тюренн» имеется винный магазинчик «Погреба Бургундии», а стоило Люка заглянуть в одну из его многочисленных карточек, как он тут же мог сообщить, какие ответы давали на вопросы каждого из тех, кто с ними беседовал, супруги-хозяева этого магазинчика.

Правда, супруги как раз ничего не знали и ничего не видели, ибо по субботам обычно отправлялись в долину Шеврез, где проводили на своем дачном участке все уикэнды.

К «Погребам Бургундии» примыкала сапожная мастерская господина Буске. В отличие от соседей ее владелец был весьма говорлив, но имел при этом существенный недостаток — каждому он рассказывал разное. Содержание его сообщений зависело от времени суток, когда задавались вопросы, а также от количества вина, выпитого им в одном из трех близлежащих кафе.

В соседнем доме находился писчебумажный магазин «Фрер», занимавшийся мелкой оптовой торговлей, а во дворе этого дома — небольшая картонажная фабричка.

Над мастерской Франса Стевельса, на втором этаже старого особняка, помещалась фирма «Сасс и Лапинский», занимавшаяся штамповкой ювелирных изделий. Тут трудились двадцать работниц и четверо или пятеро рабочих-мужчин. Фамилии последних были абсолютно непроизно-симы.

Всех в округе допросили, причем некоторых — раз по пять, и всякий раз другие инспекторы. А уж вопросам журналистов, казалось, конца не будет.

Два стола в кабинете Люка были завалены отчетами, планами, памятками, и, кроме него, разобраться в этой груде материалов никто не мог.

Люка неутомимо анализировал добытые сведения.

В тот день Мегрэ по обыкновению молча стоял с трубкой в зубах за спиной у Люка. Лежавший перед инспектором листок, озаглавленный «Мотивы», был испещрен записями, которые Люка зачеркивал по мере того, как тот или иной мотив преступления отпадал, не выдержав проверки. Поначалу пытались раскопать что-нибудь из области политики, но, конечно, не в стиле мэтра Лиотара, который стремился привязать действия полиции в деле Стевельса к политической игре с дополнительными выборами в третьем округе. Один из мотивов, который разрабатывался сотрудниками Мегрэ, состоял в том, что, поскольку Стевельс отличался нелюдимостью, ни с кем не встречался, он, возможно, принадлежал к какой-нибудь глубоко законспирированной террористической организации. Но эта версия, как уже говорилось, подтверждения не нашла. Больше того, чем глубже следствие вникало в жизненные обстоятельства Стевельса, тем яснее становилось, что за ним не числится ничего предосудительного. Были тщательно просмотрены книги из его библиотеки. В ней были собраны лучшие произведения мировой литературы, что свидетельствовало о высоком вкусе этого образованного, истинно культурного человека. Свои книги

Стевельс не только читал и перечитывал, но и делал пометки на полях.

Возможно, мотивом преступления оказалась ревность? Но Фернанда никуда не отлучалась без мужа, разве что ходила за покупками, да и то он мог наблюдать со своего рабочего места у витрины мастерской, как она заходит в близлежащие магазинчики.

Встал, наконец, и такой вопрос: нет ли связи между предполагаемым убийством и близостью ювелирной фирмы «Сасс и Лапинский»? Однако драгоценности у ювелиров не пропадали, и ни хозяева, ни рабочие с переплетчиком знакомы не были, хотя регулярно видели его сидящим в мастерской. '

Никаких улик против Стевельса не было обнаружено и в Бельгии. Он уехал оттуда в возрасте восемнадцати лет и никогда на родину не возвращался. А коль скоро политикой Стевельс не занимался, не было никаких данных о его принадлежности к фламандскому экстремистскому движению.

В ходе сбора сведений учитывалось буквально все. Люка, дабы его совесть профессионала была чиста, проверял самые фантастические предположения. Когда он открывал дверь в комнату инспекторов и наугад кого-нибудь оттуда выуживал, все уже знали, что Люка необходимо произвести очередную проверку на улице Тюренна или где-нибудь еще.

— Кажется, что-то у меня проклюнулось, — сказал он на этот раз Мегрэ, вытягивая какой-то листок из-под разбросанных по столу папок. — Ведь мы охватили опросом всех парижских таксистов. И вот только что приходил один из них — русский по происхождению. Надо все проверить.

Это было теперь очень модное слово: «проверить».

— Я хотел узнать, не подвозил ли кто-нибудь из них в субботу, семнадцатого февраля, когда стемнело, одного или нескольких пассажиров к дому, где живет переплетчик. Оказалось, что в ту субботу, примерно в четверть девятого, в районе вокзала Сен-Лазар такси некоего Георгия Пескова остановили три человека и попросили отвезти их на угол улиц Тюренна и Фран-Буржуа. Следовательно, было уже больше половины девятого, когда они вышли из машины, что согласуется с показаниями консьержки о слышанном ею как раз в это время шуме у дверей Стевельса. Шоферу эти пассажиры никогда раньше не встречались, но ему показалось, что тот, кто договаривался с ним и, видимо, был главным, похож на выходца с Ближнего Востока.

— На каком языке они между собой разговаривали?

— По-французски. Один из них, довольно полный блондин лет тридцати, говорил с сильным венгерским акцентом. Он казался взволнованным, ему явно было не по себе. Третий — француз средних лет — был одет хуже, чем его спутники, и к их социальному слою, по-видимому, не принадлежал. Выйдя из такси, мужчина восточного вида расплатился, после чего все трое двинулись вдоль улицы Тюренна по направлению к дому, где живет переплетчик.

Не будь этого разговора о такси, Мегрэ, пожалуй, так и не вспомнил бы о приключении своей жены.

— Послушай, поскольку ты уже связан с таксистами, может быть, разберешься в одной истории, которая произошла сегодня утром. К нашему делу она отношения не имеет, но меня весьма заинтриговала.

Однако Люка не был столь уж уверен, что случай с госпожой Мегрэ не имеет отношения к делу Стевельса. Ведь старший инспектор стремился связывать с этим делом самые неожиданные и отдаленнейшие события. Так, по утрам Люка обычно требовал все рапорты муниципальной полиции, желая убедиться, что в них не содержится ничего, касающегося происшествия, которым он теперь занимался.

В своем кабинете Люка проделывал грандиозную работу, объем которой не мог даже во сне привидеться публике, читавшей в газетах отчеты о деле Стевельса, словно роман с продолжением.

После того как Мегрэ рассказал Люка в двух словах о встрече своей жены с дамой в белой шляпке и маленьким мальчиком, он попросил инспектора позвонить заодно в полицейский участок девятого округа.

— Раз она каждое утро сидела на одной и той же скамейке в Антверпенском сквере, возможно, она живет в этом квартале. Пусть проверят в тамошних магазинах, гостиницах и меблированных комнатах.

Проверки! В обычное время в отделе находилось одновременно по десять инспекторов, которые составляли отчеты, курили, читали газеты и даже играли в карты. Нынче же редко удавалось увидеть двоих одновременно. Стоило кому-нибудь войти в комнату, как Великий Тюренн выглядывал из своей берлоги:

— Ты свободен, дружок? Зайди-ка сюда на минутку!

И вот уже очередной сыщик отправлялся на поиски.

За пропавшим чемоданом охотились во всех привокзальных камерах хранения и в лавках старьевщиков. Конечно, юный Лапуэнт не имел еще опыта, но, будучи серьезным молодым человеком, он не мог выдумать историю с чемоданом. Следовательно, утром двадцать первого февраля в мастерской Стевельса действительно находился чемодан, который исчез к пяти часам дня, когда Люка явился туда с обыском. Вместе с тем, по свидетельству соседей, Стевельс именно в тот день из дому вообще не выходил и никто не видел также, чтобы Фернанда шла куда-то с чемоданом либо с большим пакетом. Впрочем, возможно, приходил кто-то из заказчиков, чтобы получить из переплета свои книги. Но и это было проверено. Выяснилось, что в тот день в мастерской побывал лишь служащий аргентинского посольства. Уходя, он нес под мышкой тощий пакетик — это был некий дипломатический документ, для которого Стевельс соорудил роскошный переплет.

Наиболее образованный из сотрудников судебной полиции Мартен провел в переплетной мастерской почти неделю, роясь в библиотеке Стевельса и изучая выполненную тем за последние месяцы работу, для чего связывался по телефону с заказчиками.

— Стевельс — удивительный человек, — заключил Мартен. — У него изысканнейшая клиентура, и он пользуется у нее абсолютным доверием. А помимо всего прочего Стевельс обслуживает несколько посольств.

В последнем как раз ничего загадочного не было. Посольства обращались к Стевельсу, поскольку он был специалистом в области геральдики и располагал прессами для тиснения разнообразных гербов. Это позволяло ему украшать переплеты книг и документов символикой всех государств.

— Сдается, вы недовольны, шеф! Вот увидите — что-нибудь обязательно выплывет наружу, — и умница Люка, который никогда не отчаивался, ткнул пальцем в кипу собранных им бумаг.

— В топке калорифера мы нашли зубы, — продолжал Люка, — но они ведь не залетели туда сами по себе! И кто-то послал же телеграмму из Конкарно, чтобы удалить жену Стевельса. Наконец, на темно-синем костюме из шкафа Стевельса мы обнаруживаем пятна крови, которые кто-то безуспешно пытался вывести. Разумеется, мэтр Лиотар волен говорить и делать все, что хочет, но я стоял и буду стоять на том, что эти факты следует объяснить исчерпывающим образом.

Однако же писанина, которой старший инспектор придавал столь важное значение, ни в коей мере Мегрэ не вдохновляла.

— О чем вы задумались, шеф?

— Ни о чем. У меня есть некоторые сомнения.

— Вы хотите освободить Стевельса?

— Нет. Это дело следователя.

— А если бы это зависело от вас? Вы отпустили бы переплетчика?

— Не знаю. Я склоняюсь к тому, чтобы приступить к расследованию с самого начала.

— Как хотите, — ответил Люка несколько обиженно.

— Тебе никто не мешает продолжать работу. Совсем наоборот. Но пойми, если мы расследование затянем, то концов, возможно, уже не найдем. Так бывает всегда, когда вмешивается пресса. Все хотят нам что-то сообщить, и мы в этих бесчисленных сообщениях утопаем…

— Тем не менее водителя такси я нашел! И непременно найду того таксиста, который участвовал в истории с мадам Мегрэ.

Комиссар снова набил трубку и открыл дверь в комнату инспекторов. Там не было ни души — все занимались делом фламандца и где-то рыскали.

— Словом, вы решились?

— Похоже, что да.

Не заходя в свой кабинет, Мегрэ вышел на улицу и подозвал такси.

— На улицу Тюренна, угол Фран-Буржуа!

От этого адреса, который в отделе называли непрестанно, Мегрэ начинало уже, кажется, тошнить.

* * *

Жители улицы Тюренна, да и всего квартала, никогда еще не получали столько удовольствия, как с той поры, когда было начато следствие по делу Стевельса. Ведь их имена, одно за другим, мелькали теперь в парижских и провинциальных газетах. Стоило какому-нибудь торговцу или ремесленнику зайти в кафе «Великий Тюренн», как он оказывался в окружении сыщиков полиции, а заглянув в кафе «Табак Вогезов», попадал в объятия газетных репортеров. Ближних и дальних соседей переплетчика теперь расспрашивали по десять и двадцать раз о том, что они думают о Стевельсе и Фернанде, как объясняют те или иные их поступки.

Но поскольку труп как таковой отсутствовал, а в наличии имелось лишь два зуба, все дело не казалось драматичным и походило скорее на игру.

Мегрэ вышел из такси напротив кафе «Великий Тю-ренн», заглянул туда и, не увидев никого из своих подчиненных, направился к переплетной мастерской, в которой вот уже три недели шторы были приспущены и дверь закрыта. Звонка у входа не было, и Мегрэ постучал, полагая, что Фернанда дома, поскольку отлучалась она обычно только в первой половине дня. С тех пор как Франса арестовали, она каждый день в десять часов утра выходила из дому с судками в руках. В кастрюльках была еда для мужа, и Фернанда отвозила ее в тюрьму Сантэ на метро.

Мегрэ постучал еще раз и увидел сквозь стекло витрины, что Фернанда стоит на лесенке, ведущей из мастерской в подвал. Она узнала комиссара, обернулась, чтобы сказать несколько слов кому-то находившемуся в подвале, и наконец открыла дверь.

Супруга Стевельса была в тапочках и клетчатом фартуке. В этой располневшей, не пользующейся косметикой домохозяйке никто не узнал бы женщину, промышлявшую некогда проституцией на маленьких улочках по соседству с Севастопольским бульваром. Она выглядела идеальной домашней хозяйкой и в обычное время, вероятно, была вполне жизнерадостной.

— Вы хотите видеть именно меня? — спросила она, и вид у нее был очень усталый.

— У вас кто-то в гостях?

Фернанда не ответила. Мегрэ направился к лестнице, спустился на несколько ступенек, наклонился, чтобы заглянуть в подвал, после чего нахмурился. Ему уже докладывали, что в здешнем районе часто появляется Альфонси, который охотно выпивает с журналистами в кафе «Табак Вогезов», но тщательно обходит стороной кафе «Великий Тюренн». Альфонси стоял посреди кухни, где что-то жарилось на медленном огне. Было видно, что он тут вполне освоился, однако приход комиссара слегка смутил его, хотя он и взглянул на Мегрэ с иронической улыбкой.

— Что ты здесь делаешь?

— Вы же видите — пришел в гости, как и вы. Это мое право, не так ли?

Альфонси служил когда-то в судебной полиции, но не в отделе Мегрэ. Несколько лет он работал затем в полиции нравов, где ему в конце концов дали понять, что дальнейшее сотрудничество с ним нежелательно, причем дали это понять, несмотря на то что в определенных политических кругах к Альфонси благоволили.

Будучи мал ростом, Альфонси ходил в ботинках на очень высоких каблуках и, по слухам, еще подкладывал под каждую пятку по колоде карт. Одевался он всегда с чрезмерной изысканностью, а на указательном пальце носил кольцо с большим бриллиантом (настоящим или фальшивым — неизвестно). Уйдя из полиции, Альфонси открыл на улице Нотр-Дам-де-Лоретт частное сыскное агентство и был одновременно его хозяином и единственным служащим. Впрочем, у него имелась секретарша, женщина невзрачной внешности, которая наверняка была его любовницей, ибо именно в ее обществе Альфонси появлялся в ночных кабаре.

Когда Мегрэ доложили, что Альфонси околачивается на улице Тюренна, он решил, что бывший инспектор полиции добывает сведения, чтобы затем продать их журналистам. Позже комиссар выяснил, что Альфонси был нанят адвокатом Лиотаром, но сегодня он, Мегрэ, столкнулся с ним лицом к лицу впервые.

Мегрэ проворчал:

— Я жду…

— Чего вы ждете?

— Чтобы ты ушел.

— К сожалению, я еще не закончил свои дела.

— Ну, как хочешь…

Мегрэ сделал вид, что направляется к выходу.

— Что вы собираетесь делать?

— Позову своего человека и приставлю его к тебе, чтобы он ходил за тобой по пятам днем и ночью. Это мое право, не правда ли?

— Ладно. Уйду. Но только давайте без угроз, господин Мегрэ.

И Альфонси шагнул к лестнице, перед уходом по-сутенерски подмигнув Фернанде.

— Часто он приходит? — спросил Мегрэ.

— Сегодня пришел во второй раз.

— Советую вам его остерегаться.

— Да, конечно, я таких людей знаю.

Был ли это тонкий намек на то, что в прошлом она полностью зависела от сотрудников полиции нравов?

— Как чувствует себя Стевельс?

— Хорошо. Целыми днями читает. Он абсолютно уверен…

— А вы?

Мегрэ показалось, что она заколебалась.

— И я тоже.

Чувствовалось, однако, что Фернанда немного приуныла.

— Какие книги вы ему носите?

— Сейчас он от корки до корки перечитывает Марселя Пруста.

— А вы тоже читали Пруста?

— Да.

Оказывается, Стевельс занимался образованием жены, подобранной им когда-то на улице.

— Вы напрасно думаете, что я пришел к вам как враг. Ведь вы не хуже меня знаете ситуацию. Я хочу разобраться во всем, но пока не понимаю ничего. А вы?

— Я уверена, что Франс не совершал преступления.

— Вы любите его?

— Слово «любовь» не способно выразить моих чувств к Франсу, но другого слова, к сожалению, еще не придумали.

Мегрэ поднялся в мастерскую, где на длинном столе у окна лежали инструменты переплетчика. В глубине мастерской в полумраке виднелись тиски, а на полках дожидались своей очереди попасть в новый переплет книги.

— Стевельс ведь жил в определенном ритме, я не ошибаюсь? Не можете ли вы описать как можно точнее один из его дней?

— Об этом меня уже просили.

— Кто?

— Мэтр Лиотар.

— А вам не приходила в голову мысль, что интересы адвоката Лиотара не обязательно совпадают с вашими? Три недели тому назад он был никому не известен и теперь стремится наделать как можно больше шума вокруг своего имени. Лиотара отнюдь не интересует, виновен ваш муж или нет.

— Но, прошу прощения, если Лиотар докажет невиновность мужа, то получит великолепную рекламу и создаст себе репутацию.

— А что, если Лиотар добьется, чтобы вашего супруга выпустили на свободу, но неопровержимых доказательств его невиновности не представит? Его будут считать ловким адвокатом, к нему валом повалит клиентура. О вашем же муже скажут: он везунчик, Лиотар его вытащил! Словом, чем больше будет раздуваться вина Стевельса, тем более удачной покажется деятельность его адвоката. Это хоть вам понятно?

— Франсу понятно…

— Он говорил вам об этом?

— Да.

— Лиотар ему не нравится? Зачем же он его выбрал?

— Да он его и не выбирал. Это тот…

— Секундочку! Вы только что сказали очень важную вещь!

— Знаю.

— Так вы сделали это намеренно?

— Возможно. Я устала от всей этой шумихи вокруг нас и понимаю, чем она вызвана. Я не считаю, что могу повредить Франсу тем, что говорю с вами так.

— Когда двадцать первого февраля около пяти часов пополудни старший инспектор Люка прибыл к вам с обыском, уходя, он увел с собой вашего мужа…

— И затем вы его целую ночь допрашивали, — сказала она с упреком.

— Допрашивать — моя работа. В тот момент у Стевельса еще не было адвоката, поскольку он не знал, что его станут преследовать по закону. С тех пор вашего мужа на волю не выпускали, а домой он приходил только в сопровождении инспекторов, и притом совсем ненадолго. И тем не менее, когда я попросил его выбрать себе защитника, он без колебаний назвал имя мэтра Лиотара.

— Понимаю, что вы хотите этим сказать.

— Значит, адвокат приходил к Стевельсу до бригадного инспектора Люка?

— Да.

— Стало быть, это произошло двадцать первого февраля в промежутке между визитами Лапуэнта и Люка?

— Да.

— При разговоре вы присутствовали?

— Нет, я находилась внизу, занималась уборкой — ведь меня три дня не было дома.

— О чем они говорили, вы не знаете? Знакомы они прежде не были?

— Не знаю. Не были.

— Возможно, ваш муж позвонил ему и попросил прийти?

— Я почти уверена, что муж никому не звонил.

Заметив, что к витрине мастерской прильнули уличные мальчишки, Мегрэ предложил:

— Давайте сойдем вниз.

Она провела его через кухню, и они вошли в маленькую темную комнату без окон, кокетливо обставленную, очень уютную, стены которой были заставлены стеллажами, полными книг. Посредине стоял обеденный стол, а в углу еще один столик — письменный.

— Вы спрашивали про распорядок дня мужа? Он поднимался в шесть утра зимой и летом. Зимой первым делом растапливал калорифер.

— Почему же двадцать первого калорифер не горел?

— Да ведь было не так уж и холодно. После нескольких морозных дней потеплело, погода улучшилась, а ни я, ни Франс не мерзляки. К тому же в кухне у меня газовая плитка, она неплохо обогревает. А в мастерской — еще одна, Франс пользуется ею для варки клея и накаливания инструментов. Ну так вот, прежде чем умыться, он обычно направлялся за рогаликами в булочную, а я в это время готовила кофе. Потом мы завтракали, он мылся и тут же принимался за работу. Часов в девять, справившись с основными домашними делами, я уходила за покупками.

— Стевельс ходил за заказами сам?

— Редко. Как правило, работу ему приносили на дом, а затем ее забирали. Когда Франсу требовалось все же куда-то сходить, я шла с ним, поскольку это были едва ли не единственные наши выходы в город. Обедали мы в половине первого.

— И Стевельс снова садился за работу?

— Почти всегда. Он только выкуривал сигарету на пороге, а во время работы не курил. В мастерской он сидел до семи часов, иногда до половины восьмого. Я никогда не знала, в котором часу мы будем ужинать, потому что муж не любил бросать работу, не закончив ее. Затем он опускал шторы, мыл руки, а после ужина *мы читали в этой комнате до десяти или одиннадцати часов. Только по пятницам вечером мы ходили в кино — в кинотеатр «Сен-Поль».

— Он любил выпить?.

— Один лишь стаканчик после ужина, небольшой стаканчик, но его хватало Франсу на целый вечер. Ведь он цедил вино по капле, как это делают дегустаторы.

— Чем же вы занимались по воскресеньям? Ездили за город?

— Нет, никогда. Франс ненавидел такие поездки. В воскресные дни мы по утрам сидели дома, и Франс что-нибудь мастерил. Эти стеллажи, да и вообще почти всю нашу мебель он сделал своими руками. После обеда мы прогуливались по кварталу Фран-Буржуа, по острову Сен-Луи и довольно часто ужинали в ресторанчике у Нового моста.

— Стевельс — скупердяй?

Фернанда покраснела и уже гораздо менее естественно ответила вопросом на вопрос, как это обычно делает женщина, когда старается скрыть смущение:

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Стевельс ведь работает уже больше двадцати лет, не правда ли?

— Франс работал всю жизнь. Его мать была очень бедна, и детство у него было несчастливое.

— Стевельс считается самым дорогим переплетчиком Парижа, и он завален работой, так что даже может позволить себе отказывать некоторым клиентам.

— Да. Это так.

— Значит, на его заработки вы могли бы жить со всеми удобствами, иметь комфортабельную квартиру и даже машину.

— А зачем?

— Ваш супруг утверждает, что у него никогда не было более одного костюма, да и ваш гардероб вроде не богаче?

— Мне ничего не нужно, а питаемся мы хорошо.

— На жизнь у вас скорее всего не уходит больше трети его заработка.

— Я не вникаю в денежные вопросы.

— Большинство людей работает с определенной целью. Одни мечтают о загородном доме, другие хотят обеспечить себе безбедное существование в старости. Третьи заботятся о детях. У Стевельса случайно нет детей?

— Я, к сожалению, детей иметь не могу.

— А до вас?

— Нет. У него не было постоянных связей с женщинами. Франс довольствовался сами знаете чем… Благодаря этому мы с ним встретились…

— Что же он делает с деньгами?

— Не знаю. Кладет их, вероятно, в банк.

Действительно, в одном из филиалов банка «Сосьете Женераль» на улице Сент-Антуан был обнаружен счет на имя Стевельса. Почти каждую неделю переплетчик производил вклады, соответствовавшие суммам, полученным от заказчиков.

— Франс трудился из любви к своему искусству. Он же фламандец. Теперь я начинаю понимать, что это значит. Он мог часами корпеть над одним-единственным переплетом ради удовольствия создать замечательно красивую вещь.

Любопытно, что Фернанда иногда говорила о своем муже в прошедшем времени, как будто стены тюрьмы поглотили его навсегда, а порой — в настоящем, как если бы он с минуты на минуту должен был вернуться домой.

— Поддерживает ли Стевельс отношения с родными?

— Франс не знал своего отца. В детстве его опекуном был дядя, который отдал племянника в приют, где Франс и обучился своему ремеслу. Их держали в приюте в строгости, и Франс не любит вспоминать об этих временах.

Выйти из квартиры можно было, только пройдя через мастерскую. А чтобы попасть во двор, нужно было выйти на улицу, свернуть под арку и пройти мимо комнатки консьержки. Слушая Люка, безвылазно сидевшего на набережной Орфевр, Мегрэ удивлялся тому, как легко старший инспектор оперировал именами, в которых Мегрэ еще путался. Консьержка госпожа Салазар, жилица с пятого этажа мадемуазель Беген, сапожник, торговка зонтиками, хозяйка молочного магазина и ее работница — обо всех Люка говорил как о своих старых знакомых и знал все их причуды.

— Какую еду вы готовите Стевельсу на завтрак?

— Баранье рагу. Франс любит поесть. Мне показалось, что вы несколько минут назад хотели спросить, чем он увлекается, кроме работы. Пожалуй, едой. Хотя Франс по целым дням сидит за работой, на прогулки не ходит, гимнастику не делает, но аппетит у него отменный.

— Были ли у него друзья до того, как он познакомился с вами?

— Не думаю. Франс ничего об этом не говорил.

— Он жил ужб здесь?

— Да, и хозяйство вел сам. Только раз в неделю приходила делать уборку госпожа Салазар. Может быть, из-за того, что отпала необходимость в ее услугах, она меня и невзлюбила.

— А соседи знают?

— Чем я занималась раньше? Нет, то есть до ареста Франса не знали. Теперь-то благодаря журналистам им все стало известно.

— И они охладели к вам?

— Некоторые охладели. Но Франса тут очень любили, отчего нас скорее жалеют.

В общем и целом так оно и было. Если бы на улице Тюренна подсчитали все «за» и «против» Стевельса, то, несомненно, перевесили бы голоса «за». Однако местным жителям — еще больше, чем читателям газет, — хотелось, чтобы расследование тянулось вечно. Чем таинственнее становились обстоятельства дела и чем быстрее развивался конфликт между судебной полицией и адвокатом Филиппом Лиотаром, тем больше удовольствия получали соседи переплетчика.

— Что нужно было от вас Альфонси?

— Он не успел этого сказать, поскольку пришел за минуту до вас. Мне не нравится, что он забегает сюда, словно в общественное место, что сидит, даже не снимая шляпы, что называет меня на «ты» и по имени. Если бы Франс был здесь, он давно бы вышвырнул Альфонси за дверь.

— Разве Стевельс ревнив?

— Он не любит фамильярности.

— Но вас он любит?

— Думаю, что да…

— Почему вы так думаете?

— Не знаю. Быть может, потому, что я люблю его.

Мегрэ не улыбнулся. В отличие от Альфонси шляпу при входе он снял, не грубил и не хитрил. Было очевидно, что он действительно хочет все понять.

— Вы, конечно же, не сообщите мне ничего такого, что бы могло быть обращено против вашего мужа?

— Конечно нет. Впрочем, я ничего такого и не знаю.

— Тем не менее факт остается фактом: в этом подвале убили человека.

— Так утверждает экспертиза, а у меня нет соответствующей подготовки и образования, чтобы это утверждение опровергнуть. Во всяком случае, Франс никого не убивал.

— Но ведь немыслимо, чтобы убийство произошло без ведома Стевельса?

— Я знаю, что вы дальше скажете, но повторяю: Франс невиновен.

Вздохнув, Мегрэ поднялся со стула. Он был рад, что Фернанда не предложила ему стаканчик, как поступило бы большинство людей в подобных обстоятельствах.

— Я собираюсь начать расследование сызнова, — признался он. — Едучи сюда, я намеревался осмотреть ваше жилище сантиметр за сантиметром.

— Но вы же не станете этого делать? Здесь уже столько раз переворачивали все вверх дном!

— У меня недостанет на это смелости, но, возможно, я вернусь. Нам с вами, должно быть, придется обсудить еще кое-какие темы.

— Знаете, я рассказываю обо всем Франсу во время свиданий в тюрьме…

— Не сомневаюсь.

И Мегрэ стал подниматься по узкой лестнице, а Фернанда проводила его через темную мастерскую до входной двери. Выйдя на порог, оба одновременно заметили Альфонси, который стоял на углу.

— Вы пустите его к себе?

— Не хотелось бы. Я очень устала.

— Хотите, я велю ему оставить вас в покое?

— По крайней мере, на сегодня…

Комиссар распрощался с Фернандой и, тяжело ступая, подошел к бывшему инспектору полиции нравов. За их беседой наблюдали из окна кафе «Табак Вогезов» два молодых репортера.

— Убирайся отсюда.

— Отчего это?

— Да так. Она не хочет, чтобы сегодня ты ее беспокоил, ясно?

— Господин Мегрэ, почему вы такой злой?

— Просто мне не нравится твоя физиономия.

Мегрэ повернулся к Альфонси спиной и, повинуясь традиции, направился в кафе «Великий Тюренн» выпить кружку пива.

ГЛАВА 3. ГОСТИНИЦА НА УЛИЦЕ ЛЕПИК

Утро было солнечное и слегка морозное, так что изо рта шел пар, а кончики пальцев зябли. Мегрэ тем не менее остался стоять на открытой площадке автобуса и, то ворча, то улыбаясь против воли, читал утреннюю газету.

На службу комиссар приехал раньше времени. На часах было чуть меньше половины девятого, когда Мегрэ вошел в инспекторскую комнату. Увидев его, сидевший на столе Жанвье попытался встать и спрятать газету, которую перед тем читал вслух. Здесь собралось пять или шесть молодых инспекторов, ожидавших распоряжений Люка.

Они старались не смотреть на своего начальника, а некоторые, глядя на Мегрэ украдкой, с трудом сохраняли серьезный вид. Им было невдомек, что статья позабавила комиссара точно так же, как и их. Однако, дабы доставить своим сотрудникам удовольствие и не обмануть ожидания публики, Мегрэ сделал серьезное лицо.

Трехколонник, помещенный в центре первой полосы, был озаглавлен «Злоключения госпожи Мегрэ», и в нем излагалась во всех деталях история, которая произошла с женой комиссара. Не хватало лишь фото госпожи Мегрэ со столь бесцеремонно навязанным ей ребенком.

Мегрэ толкнул дверь в комнату Люка, который, конечно, тоже статью прочел, но имел свои причины отнестись к ней более серьезно.

— Шеф, я надеюсь, вы не думаете, что информация исходит от меня? Открыв газету сегодня утром, я был потрясен: ведь ни с кем из журналистов я действительно не разговаривал! Вчера, вскоре после того как вы ушли, я позвонил Ламбалю в девятый округ и вынужден был рассказать ему всю эту историю, с тем чтобы он мог разыскать шофера такси. Однако имя вашей супруги я не упоминал. Кстати, Ламбаль только что сообщил мне, что водитель такси найден. Правда, найден совершенно случайно. Его уже послали к вам, шеф, и с минуты на минуту он должен быть здесь.

— Когда ты звонил Ламбалю, кто-нибудь находился в твоем кабинете?

— Возможно. У меня почти все время кто-нибудь торчит, да и дверь в инспекторскую комнату наверняка была открыта. Но кто же? Страшно подумать, но у нас происходит утечка информации!

— Именно это вчера пришло в голову и мне. Еще двадцать первого февраля наши сведения просочились за пределы судебной полиции, так как, когда ты отправился к переплетчику с обыском, Филипп Лиотар был об этом уже оповещен.

— Кем же?

— Не знаю, но не иначе, как кем-то из наших…

— Так вот почему к моему приходу чемодан исчез!

— Несомненно.

— Отчего же они в таком случае не унесли костюм, запятнанный кровью?

— Вероятно, не подумали об этом или решили, что установить происхождение пятен все равно не удастся. Вполне возможно также, что у них просто не хватило времени.

— Вы поручаете мне переговорить с инспекторами, шеф?

— Я сам этим займусь.

Люка как раз в это время разбирал почту. Письма лежали грудой на длинном столе, который старший инспектор превратил в рабочее место.

— Что-нибудь интересное есть?

— Пока не знаю. Нужно проверить. Имеется конфиденциальная информация как раз относительно пропавшего чемодана: в одном из анонимных писем сообщается, что чемодан продолжает оставаться на улице Тюренна, и только слепой не мог бы до сих пор его найти. В другом письме нас призывают искать преступников в Конкарно. А вот глядите — не письмо, а письмище, пять страниц бисерным почерком! Автор длинно, но вполне бездоказательно развивает мысль о том, что дело Стевельса специально сфабриковано правительством, дабы отвлечь внимание общественности от удорожания жизни.

Комиссар прошел в свой кабинет, снял пальто и шляпу, затем, несмотря на то что было не так уж холодно, растопил углем единственную на набережной Орфевр печку: оставить ее удалось лишь Мегрэ — после того, как в здание судебной полиции провели центральное отопление. Приоткрыв дверь, Мегрэ пригласил к себе только что вошедшего в инспекторскую комнату малыша Лапуэнта.

— Присаживайся.

Комиссар тщательно закрыл дверь, повторил приглашение садиться и несколько раз прошелся по кабинету, время от времени с любопытством поглядывая на подчиненного.

— Есть ли у тебя честолюбивые замыслы?

— Конечно, господин комиссар. Я хотел бы сделать такую же карьеру, как вы. Меня даже можно назвать человеком с претензиями.

— Ты сын состоятельных людей?

— Нет, мой отец — мелкий служащий банка в Мелане, он с большим трудом вывел меня и моих сестер в люди.

— Девушка у тебя есть?

Лапуэнт не покраснел и не смутился.

— Еще не обзавелся. Успеется, мне только двадцать четыре года, и я не женюсь, пока окончательно не встану на ноги.

— Ты живешь один?

— По счастью, нет. Здесь, в Париже, устроилась и самая младшая из моих сестер — Жермена. Она работает в одном издательстве на левом берегу Сены, а живем мы вместе, и по вечерам Жермена готовит еду, так что получается даже некоторая экономия.

— А у нее возлюбленный есть?

— Но ей всего лишь восемнадцать!

— После того как ты в первый раз побывал на улице Тюренна, ты поехал прямо сюда?

Лапуэнт внезапно покраснел и нерешительно признался:

— Не сразу. Понимаете, шеф, я так гордился выполненным поручением, был так счастлив, что взял такси и заскочил на улицу Бак, чтобы поделиться с Жерменой своей радостью.

— Хорошо, малыш. Спасибо.

Смущенный и взволнованный, молодой человек задержался у двери:

— Почему вы спрашивали меня обо всем этом, шеф?

— Вопросы пока что задаю я. Погоди, малыш, когда-нибудь, возможно, и ты будешь выступать в этой роли. Да, кстати, не заходил ли ты случайно в кабинет старшего инспектора, когда тот звонил в девятый округ?

— Я сидел в соседней комнате, а дверь была открыта.

— В котором часу ты беседовал после этого с сестрой?

— Откуда вы знаете?

— Отвечай!

— Она заканчивает работу в пять, а в тот день, как всегда, ждала меня в баре «Гросс Орлож», и мы, прежде чем пойти домой, выпили по аперитиву.

— Весь вечер вы провели вместе?

— Жермена ходила с подругой в кино.

— Ты видел в тот вечер подругу?

— Нет, но я ее знаю.

— Ладно, с этим все. Иди.

Лапуэнт хотел еще что-то сказать, но комиссару доложили, что явился водитель такси. Это был высокий, пышущий здоровьем мужчина лет пятидесяти, который в пору своей молодости скорее всего сидел на козлах фиакра [3]. От шофера пахло спиртным — видимо, перед вйзи-том на набережную Орфевр он для храбрости пропустил пару стаканчиков белого вина.

— Инспектор Ламбаль велел мне явиться к вам по поводу той дамочки.

— А как он узнал, что именно ты ее вез?

— Вчера вечером он пришел на площадь Пигаль, где

у нас стоянка, и поговорил со всеми таксистами, которые там собрались, в том числе и со мной. А она как раз села в мою машину.

— Где и в котором часу?

— Примерно в час дня. Я заканчивал обед в ресторанчике на улице Лепик, а машина стояла у входа. Из гостиницы напротив вышла парочка, и женщина бросилась к моему такси, но разочарованно остановилась, видя, что нет шофера. Поскольку кофе я уже выпил и допивал рюмочку, то поднялся и крикнул ей через улицу, что сейчас приду.

— Как выглядел ее спутник?

— Маленький, толстенький, очень хорошо одет, похож на иностранца. Лет сорока или пятидесяти — точнее не скажу, я не присматривался. Он повернулся к ней и стал что-то говорить на иностранном языке.

— На каком?

— Не знаю.

— Какой адрес она вам дала?

— Она очень взволнованно просила меня подъехать к Антверпенской площади и там притормозить. Я так и сделал. Затем она выглянула в окошко и велела на минутку остановиться. «Как только я скажу, — потребовала она, — тотчас трогайтесь с места». Потом женщина стала делать кому-то знаки. Я увидел, что к нам направляется толстая тетка с маленьким мальчиком. Дама открыла дверцу, втащила в такси малыша и бросила мне: «Езжайте!»

— А вам не показалось, что все это было похоже на похищение?

— Нет, поскольку она с той теткой разговаривала. Правда, она сказала всего несколько слов, но та тетка явно была довольна.

— Куда же вы отвезли женщину с ребенком?

— Сначала мы поехали к воротам Нейи, а потом она передумала и велела ехать на вокзал Сен-Лазар.

— И там она вышла?

— Нет, она неожиданно вышла на площади Святого Августина. Однако, не успев отъехать, я попал в затор, отчего и увидел случайно в зеркальце, что дама тут же остановила другое такси. Я заметил, что машина принадлежит компании «Юрбен», но номера не разглядел.

— А отчего вы хотели разглядеть номер?

— По привычке. Уж больно взволнованной выглядела эта дамочка. И, согласитесь, не так уж это нормально — сгонять меня к воротам Нейи, а потом выйти на площади

Святого Августина, да еще пересесть там в другую машину.

— По дороге она с ребенком разговаривала?

— Велела ему сидеть спокойно… А вознаграждение я получу?

— Возможно. Еще не знаю.

— Но я ведь потерял все утро!

Мегрэ молча протянул ему купюру, вышел вслед за ним из комнаты и отправился в кабинет начальника судебной полиции, где уже шло служебное совещание. За большим столом из красного дерева сидели все руководители отделов и спокойно обсуждали текущие дела.

— А что у вас, Мегрэ? Как подвигается дело Стевельса?

Судя по улыбкам, всеми собравшимися утренняя статья тоже была прочтена. А Мегрэ снова, дабы доставить окружающим удовольствие, принял озабоченный вид.

Часы показывали половину десятого. Внезапно зазвонил телефон. Начальник судебной полиции поднял трубку и тут же передал ее Мегрэ:

— Звонит Торранс из Конкарно. Хочет что-то вам сообщить.

Голос на другом конце провода звучал возбужденно:

— Это вы, шеф? Даму в белой шляпке не нашли? Сюда только что прибыли парижские газеты, и я прочитал статью. По описанию эта дамочка слишком уж похожа на одну особу, на чей след я тут вышел.

— Ну-ка, расскажи.

— Так как эта дура на почте ничего не помнит, я стал прочесывать гостиницы, меблированные комнаты, расспрашивать владельцев гаражей и служащих на вокзале.

— Знаю.

— Сейчас тут мертвый сезон, и поэтому большинство прибывающих в Конкарно — это окрестные жители, которые тут всем более или менее знакомы, а также коммивояжеры и…

— Короче!

Все разговоры в кабинете стихли.

— Я и подумал, что, если кто-то приехал из Парижа или откуда-нибудь еще, чтобы отправить телеграмму…

— Представь себе, я уже понял. Дальше!

— Так вот. В тот день, когда была послана телеграмма, в Конкарно появилась одна дамочка — в синем английском костюме и в белой шляпке. Она приехала четырехчасовым поездом, а телеграмма отправлена без четверти пять.

— Багаж у нее был?

— Нет. Слушайте дальше. Она в гостинице не останавливалась. Знаете отель «Желтая собака» в конце набережной? Там она ужинала, а потом до одиннадцати сидела в кафе. Уехала, стало быть, поездом в одиннадцать сорок.

— У тебя есть доказательства?

— Пока нет, еще не успел собрать. Но я уверен, что так оно и было, потому что, поужинав, она попросила расписание поездов и ушла из кафе ровно в одиннадцать.

— С кем-нибудь она там разговаривала?

— Только с официанткой. Она все время что-то читала, даже за едой.

— А что за книга у нее была, узнать не удалось?

— Нет. Официантка утверждает, что дама говорила с акцентом, но не может определить, с каким. Что мне теперь делать?

— Прежде всего сходи на почту.

— А потом?

— Позвонишь мне, а если меня не застанешь, то звони инспектору Люка и сразу возвращайся.

— Ясно, шеф. Вы тоже считаете, что это она?

Когда Мегрэ положил трубку, в его глазах блеснули веселые искорки.

— Кажется, мадам Мегрэ навела нас на верный след, — сказал он. — Если позволите, шеф, я пойду. Мне срочно нужно кое-что проверить.

В инспекторской комнате продолжал околачиваться встревоженный Лапуэнт.

— Ну-ка, малыш, поехали со мной!

Они уселись в один из стоявших на набережной таксомоторов. Лапуэнт еще полностью не успокоился, тем более что комиссар впервые брал его с собой.

— На площадь Бланш, угол улицы Лепик.

В эти утренние часы на Монмартре и особенно на улице Лепик негде было протолкнуться из-за машин зеленщиков, заваленных овощами и фруктами, пахнущими землей и весной.

Мегрэ углядел ресторанчик, где подавали комплексные обеды (там обычно питались таксисты), а на противоположной стороне улицы — гостиницу «Босежур», узкая входная дверь в которую затерялась между двумя лавочками — колбасной и бакалейной. Надпись над дверью сообщала: «Комнаты сдаются на месяц, на неделю и на день. Вода, центральное отопление. Умеренные цены». Коридор вел к застекленной двери, за которой начиналась лестница. Комнатка портье располагалась в бельэтаже, она была маленькая, узкая, с окнами, выходившими на улицу; ключи от номеров висели на специальной доске.

— Есть тут кто-нибудь? — крикнул Мегрэ.

Гостиничный воздух напоминал ему те отдаленные времена, когда он в возрасте Лапуэнта работал в службе гостиничного контроля и ему надлежало регулярно посещать заведения, подобные этому. Тут пахло одновременно потом и мокрым бельем, незастеленными кроватями и туалетами, а также разогретой на спиртовке едой.

Неопрятная рыжеволосая женщина перегнулась через перила:

— Что нужно?

Потом, поняв, что имеет дело с полицией, крикнула:

— Иду!

Прошло еще какое-то время, пока женщина ходила наверх, переставляла какие-то ведра и щетки и наконец спустилась, застегивая на ходу на необъятной груди пуговки блузки. Вблизи было заметно, что ее волосы у корней седые.

— Что нужно? — повторила она. — Меня проверяли только вчера. Все жильцы совершенно благонадежные. Впрочем, вы, кажется, не «гостиничники»?

Не отвечая на ее вопросы, Мегрэ описал (со слов таксиста) спутника дамы в белой шляпке.

— Этот человек вам знаком?

— Возможно, но я не уверена. Как его зовут?

— Именно это меня и интересует.

— Хотите посмотреть мой журнал?

— Скажите сначала, есть ли у вас постоялец похожей внешности.

— Пожалуй, только господин Левен.

— Кто это такой?

— Не знаю. Во всяком случае, человек приличный, он заплатил за неделю вперед.

— Он здесь еще?

— Нет, вчера уехал.

— Один?

— С ребенком, конечно.

— А дама?

— Вы имеете в виду няню?

— Секундочку. Давайте начнем с самого начала. Так мы сэкономим время.

— Вот-вот, у меня времени не так уж много. Что натворил этот господин Левен?

— Пожалуйста, отвечайте на мои вопросы. Когда он приехал?.

— Четыре дня назад. Можете проверить по журналу. Я сказала ему, что комнат свободных нет, и это была правда. Но он настаивал. Тогда я спросила, сколько времени он собирается прожить. И он ответил, что заплатит за неделю вперед.

— Куда же вы его поселили, если у вас не было свободных комнат?

Ответ Мегрэ знал заранее, но хотел услышать его из уст хозяйки. В таких гостиницах обычно держат свободными несколько номеров на втором этаже для парочек, заходящих на полчаса-час.

— У нас всегда есть «случайные» комнаты, — сказала она, употребив принятое выражение.

— Ребенок был с ним?

— В тот момент — нет. Он привел его примерно через час. Я спросила, как он собирается управляться с таким малышом, а он объяснил, что большую часть дня им будет заниматься няня, которую ребенок хорошо знает.

— Показал ли он вам паспорт либо удостоверение личности?

По правилам хозяйка должна была требовать предъявления этих документов, но, по-видимому, она этого не делала.

— Когда он заполнил карточку, я сразу поняла, что это порядочный человек. Неужели у меня будут из-за него неприятности?

— Не обязательно. Как была одета няня?

— В синий английский костюм.

— В белой шляпке?

— Да. Она приходила по утрам купать ребенка и потом уводила его.

— Что же делал господин Левен?

— Он не выходил из комнаты часов до одиннадцатидвенадцати. Думаю, что снова ложился спать. Затем уходил куда-то и целый день отсутствовал.

— А ребенок?

— Ребенка тоже не было. Няня приводила его лишь к семи часам вечера и укладывала спать. Потом ложилась, одетая, на кровать и ждала прихода господина Левена.

— В котором часу он возвращался?

— Не раньше часа ночи.

— И она уходила?

— Да.

— Вы не знаете, где она живет?

— Нет. Единственное, что я знаю (поскольку сама видела), это то, что каждый раз, выйдя отсюда, она брала такси.

— Состояла ли она в интимных отношениях с вашим жильцом?

— Вас интересует, спали ли они вместе? Наверняка сказать не могу, но по некоторым признакам предполагаю, что это случалось. Впрочем, они ведь имеют на это право, не правда ли?

— Какое гражданство господин Левен указал в карточке?

— Французское. Он сказал мне, что давно живет в нашей стране и принял французское подданство.

— Откуда же он приехал?

— Не помню. Кажется, из Бордо, но, возможно, я ошибаюсь. По вторникам ваши коллеги из службы гостиничного контроля забирают у меня карточки, а вчера как раз был вторник.

— Что тут происходило вчера в полдень?

— В полдень? Не знаю…

— А утром?

— Часов в десять, когдя няня с мальчиком уже ушли, к господину Левену явился какой-то человек.

— Кто такой?

— Я не выясняла его фамилию. Не очень хорошо одетый, малопривлекательный тип.

— Француз?

— Без сомнения. Я назвала ему номер комнаты.

— Раньше он не приходил?

— До него никто, кроме няни, не приходил.

— Выговор у него был южный?

— Да нет, скорее парижский. Такие, как он, останавливают вас на бульваре, желая всучить известного рода открытки или затащить сами знаете куда.

— Долго ли он пробыл тут?

— Господин Левен сразу ушел, а тот тип остался в номере.

— Господин Левен ушел с чемоданом?

— Откуда вы знаете? Я сама удивилась, что он забирает все свои вещи.

— А много ли их было?

— Четыре чемодана.

— Коричневых?

— Но ведь почти все чемоданы коричневые! Во всяком случае, они были добротные и по крайней мере два из них — кожаные…

— Что он вам сказал?

— Что должен, мол, срочно уехать, что уже сегодня вечером покинет Париж, но что уходит сейчас не насовсем, а вернется через полчасика за вещами ребенка.

— Когда же он возвратился?

— Пришел примерно через час — в сопровождении няни.

— А вас не удивило, что мальчика с ними не было?

— Откуда вам это известно?!

Хозяйка гостиницы забеспокоилась, сообразив, что речь идет, видимо, о важном деле и что полиция знает гораздо больше, чем это следует из задаваемых ей вопросов.

— Они довольно долго находились втроем в комнате и о чем-то громко говорили.

— Ссорились?

— Ну, во всяком случае, спорили.

— Говорили по-французски?

— Нет.

— Парижанин участвовал в разговоре?

— Иногда. Он вышел первым, и я его больше не видела. Потом ушли господин Левен и няня. Поскольку я сидела у выхода, он меня поблагодарил и сказал, что рассчитывает через несколько дней вернуться.

— И это вам не показалось странным?

— Когда в течение восемнадцати лет содержишь такую гостиницу, как эта, ничто уже странным не кажется!

— После их отъезда вы сами убирали комнату?

— Я пошла туда вместе со служанкой.

— И что вы там обнаружили?

— Повсюду валялись окурки. Он выкуривал больше двух пачек сигарет в день. Американских. Потом — множество газет. Он покупал почти все парижские издания.

— А иностранных газет не было?

— Нет, я специально обратила на это внимание.

— Значит, вас все-таки эти люди заинтересовали?

— Ну, видите ли, всегда хочется знать побольше…

— Что же еще вы обнаружили?

— Как обычно, всякий мусор: сломанную расческу, рваное белье…

— С инициалами?

— Нет, это было детское белье.

— Дорогое?

— Довольно дорогое. Во всяком случае, дороже, чем я привыкла видеть у своих постояльцев.

— Я еще к вам зайду.

— Зачем?

— Когда поразмыслите на досуге, наверняка вспомните какие-нибудь подробности, которые во время сегодняшней беседы еще не всплыли у вас в памяти. У вас ведь хорошие отношения с полицией? «Гостиничники» вас не беспокоят?

— Я вас поняла, господин комиссар, но больше я, право же, ничего не знаю.

— До свидания.

И вот Мегрэ с Лапуантом вновь оказались на залитой солнцем улице среди гомонящей толпы.

— Как насчет аперитива? — спросил комиссар.

— Я не пью.

— Оно и лучше. Ты поразмыслил уже о наших делах?

Молодой человек понял: речь идет вовсе не о том, что они только что узнали в гостинице.

— Да.

— Ну и что?

— Я поговорю с ней вечером.

— Думаешь, кто он?

— У меня есть приятель, работающий репортером как раз в той газете, где напечатана сегодняшняя статья. Но вчера я его не видел. И вообще, я никогда не рассказываю ему, что происходит на Набережной, и он поэтому подтрунивает надо мной.

— Твоя сестра знакома с ним?

— Да, но я не подозревал, что они встречаются. Если я напишу об этом отцу, он прикажет ей вернуться в Мелан.

— Как фамилия этого репортера?

— Бизар, Антуан Бизар. Родом он из Корреза и тоже живет в Париже один. Он на два года младше меня, но под некоторыми статьями уже даже ставят его подпись.

— Ты часто обедаешь с сестрой?

— Как когда. Если я свободен и нахожусь неподалеку от улицы Бак, то мы идем с ней в молочное кафе, что рядом с ее издательством.

— Сходи туда сегодня и расскажи ей все, что мы только что узнали.

— Разве это необходимо?

— Да.

— А если она снова все ему передаст?

— Безусловно, передаст.

— Вы этого и хотите?

— Иди, иди. Но веди себя естественно, чтобы она не догадалась, будто ты что-то заподозрил.

— Все же я не могу позволить ей встречаться с молодым человеком. Отец велел мне…

— Иди, иди.

Мегрэ не мог отказать себе в удовольствии спуститься пешком по улице Нотр-Дам-де-Лоретт. На Монмартре он заглянул в пивную, быстро выпил кружку пива, вышел тут же на улицу и взял такси.

— На набережную Орфевр.

Затем передумал и постучал по стеклу:

— Сначала на улицу Тюренна.

Он увидел наглухо закрытую дверь переплетной мастерской. Должно быть, Фернанда сейчас, как и каждое утро, ехала со своими судками по направлению к тюрьме Сантэ.

— Остановитесь на секунду.

Жанвье сидел в кафе «Великий Тюренн» и, заметив комиссара, подмигнул ему. Интересно, какое задание он получил на сей раз от Люка? Жанвье беседовал с сапожником и с двумя штукатурами в белых робах. Их рюмки были наполнены (это было видно издалека) молочного цвета перно.

— Поверните налево. Поедем через площадь Вогезов и улицу Бираг.

Такси проехало таким образом перед кафе «Табак Вогезов», где за маленьким круглым столиком у окна восседал в гордом одиночестве Альфонси. Комиссар еще раз попросил таксиста остановиться.

— Выключить счетчик?

— Подождите меня немного.

Комиссар пошел, однако, не в кафе «Табак Вогезов», а к «Великому Тюренну», чтобы сказать пару слов Жанвье.

— В «Табаке» сидит один Альфонси. Были ли там с утра репортеры?

— Двое или трое.

— Ты их знаешь?

— Не всех.

— Ты еще долго будешь здесь занят?

— Ничего особенно серьезного у меня здесь нет. Если имеется какое-то другое поручение, я свободен. Мне хотелось бы еще только поговорить с сапожником.

Они отошли подальше от собеседников Жанвье и переговаривались почти шепотом.

— Я прочел эту статью, и мне пришла в голову одна мысль. Миляга сапожник, конечно, говорит много. Он стремится стать известным, отчего вполне способен при случае и приврать. К тому же он знает: всякий раз, как он приходит ко мне с новым сообщением, его поджидает очередная рюмочка. Но так как живет сапожник прямо напротив Стевельса и тоже целый день работает у окна, я поинтересовался, приходили ли когда-нибудь к переплетчику женщины.

— Ну и что же он ответил?

— Говорит, что редко. Он припоминает богатую пожилую даму, приезжавшую в лимузине. Но книги заносил в мастерскую шофер, одетый в ливрею. А месяц назад у Стевельса побывала очень элегантная дамочка в норковой шубке. Вот теперь слушайте! Я стал выяснять, была ли она здесь только один раз или приходила когда-нибудь еще. Тут-то сапожник и вспомнил, что недели две назад эта дамочка посетила Стевельса снова и на ней были синий английский костюм и белая шляпка. Он припоминает, что в тот день на улице было тепло и он читал в газете статью о каштанах на бульваре Сен-Жермен.

— Ну, статью найти несложно.

— Я тоже так думаю.

— Значит, она заходила в мастерскую?

— Нет. Но я этому сапожнику не очень-то верю. Ведь он наверняка тоже прочел статью и теперь, вполне возможно, выдумывает, чтобы наш интерес к нему не пропал. Так что мне делать, господин комиссар?

— Не спускай глаз с Альфонси. Наблюдай за ним целый день. Составишь список людей, с которыми он будет разговаривать.

— Стараться, чтобы Альфонси не заметил слежки?

— Пусть себе замечает, это неважно.

— А если он со мной заговорит?

— Ответишь ему.

Когда Мегрэ вышел из кафе, его долго еще сопровождал запах перно. Прибыв на набережную Орфевр, он застал Люка за обедом, состоявшим из бутербродов. На столе стояли две кружки пива, и комиссар безо всякого стеснения взял одну себе.

— Только что звонил Торранс. На почте служащая вроде бы припоминает клиентку в белой шляпке, но не может подтвердить, что именно она послала ту телеграмму. У Торранса создалось впечатление, что, даже если бы служащая была уверена в этом, все равно она ни за что не призналась бы.

— Торранс возвращается?

— Да, ночью уже будет в Париже.

— Позвони, пожалуйста, в компанию «Юрбен». Нужно найти еще одного таксиста, а может быть, и двух.

Интересно, неужели госпожа Мегрэ и сегодня, отправляясь к зубному врачу, вышла из дому загодя, чтобы посидеть немного на скамеечке в Антверпенском сквере?

Мегрэ не поехал на этот раз обедать домой на бульвар Ришар-Ленуар. Соблазнившись бутербродами Люка, он заказал себе такие же в пивной «Дофин».

По обыкновению, это был хороший признак.

ГЛАВА 4. ПРИКЛЮЧЕНИЕ ФЕРНАНДЫ

Малыш Лапуэнт имел вид человека, проведшего ночь на вокзальной скамье в зале ожидания третьего класса, — глаза его покраснели, лицо осунулось. Он посмотрел на вошедшего в инспекторскую комнату Мегрэ с таким отчаянием, что тот немедленно утащил молодого человека к себе в кабинет.

— Все то, о чем мы узнали в гостинице «Босежур», напечатано в утренней газете, — мрачно сообщил Лапуэнт.

— Прекрасно! Я был бы сильно разочарован, если бы это не случилось.

Мегрэ нарочно разговаривал с ним так, как говорил бы с опытным сотрудником, например с Люка или с Торрансом.

— Видишь ли, об этих людях нам почти ничего не известно, даже то, имеют ли они отношение к делу Стевельса. Их четверо — женщина, мальчик и двое мужчин, о которых мы знаем только, что один из них довольно полный, а другой имеет весьма непривлекательную внешность. По-прежнему ли они в Париже? Об этом мы также не имеем ни малейшего представления. Если они тут, в Париже, то скорее всего разделились. Ведь стоит женщине снять белую шляпку да расстаться с ребенком, как мы ее уже никогда не узнаем. Следишь ли ты за ходом моей мысли?

— Да, господин комиссар, я вас понял. И все же мне очень горько сознавать, что еще вчера вечером моя сестра бегала к этому хлюсту.

— Сестрой позже займешься. А теперь ты работаешь со мной. Сегодняшняя статья должна их напугать. Одно из двух: либо они останутся в своей берлоге, если таковая у них, конечно, имеется, либо поищут другое надежное пристанище. Во всяком случае, единственный наш шанс — это надежда на то, что они сами себя как-то да выдадут.

В этот момент раздался телефонный звонок. Звонил следователь Досен, прочитавший пресловутую статью. Мегрэ пришлось повторить свои рассуждения с самого начала.

— Повсюду разосланы предупреждения, господин следователь, — добавил он, — на вокзалы, в аэропорты, в гостиницы. Даны соответствующие указания и дорожной полиции. По тем описаниям, которыми мы располагаем, в картотеке правонарушений Мёр отбирает уже фото из архива. Ведется также опрос таксистов и владельцев гаражей — на тот случай, если у этих ловкачей окажется машина.

— Вы полагаете, что здесь прослеживается какая-то связь с делом Стевельса?

— Ну, все же это какой-никакой, но след. Ведь все наши предыдущие разыскания ни к чему не привели.

— Сегодня я вызвал к одиннадцати часам на допрос Стевельса. Примчится, конечно, и его адвокат. Ведь он не позволяет перемолвиться с подозреваемым ни единым словом в свое отсутствие.

— Можно ли мне зайти на минутку во время допроса?

— Лиотар, конечно, будет возражать, но тем не менее вы все же приходите, только как бы случайно.

Ситуация была весьма забавной. Мегрэ ни разу в жизни не видел мэтра Лиотара, выступающего (по крайней мере, в прессе) в роли его личного врага. Не далее как сегодня утром все газеты поместили комментарий молодого адвоката по поводу новых поворотов в деле его подопечного:

«Мегрэ — полицейский старой закваски. В его времена господа с набережной Орфевр могли безнаказанно избить человека, чтобы вытянуть из него признание. Они способны были держать неделями людей в заточении й без зазрения совести вмешиваться в частную жизнь. Все эти и многие другие хитрости из арсенала полиции выдавались за честную игру. Сейчас же только один Мегрэ не отдает себе отчета в том, что для современной искушенной публики подобные номера — не более чем дешевый трюк.

Что же, собственно говоря, происходит?

Позволив какому-то шутнику обмануть себя анонимным письмом, Мегрэ велел арестовать честного человека и вот уже несколько недель не может выдвинуть против него сколько-нибудь серьезного обвинения. Теперь Мегрэ упрямится и, вместо того чтобы признать свое поражение, пытается выиграть время, призывает на выручку супругу, потешая публику и пичкая ее обрывками бульварного романа.

Поверьте, господа, что комиссар Мегрэ безнадежно отстал от жизни!»

— Сегодня ты останешься со мной, дружок, — сказал Мегрэ молодому Лапуэнту. — А вечером, прежде чем пойдешь домой, не забудь спросить у меня, что именно ты можешь сообщить своей сестре.

— Я больше ей ничего не расскажу!

— Скажешь то, что я попрошу тебя сказать.

С этого момента Лапуэнт стал исполнять функции адъютанта при комиссаре Мегрэ, и это было отнюдь не бесполезно, ибо судебная полиция стала походить на штаб-квартиру, проводящую сложную и важную операцию. Кабинет Великого Тюренна Люка превратился в командный пункт, куда со всех этажей то и дело прибывали посыльные. Внизу, в отделе гостиничного контроля, несколько полицейских сортировали карточки, поступающие из отелей и меблированных комнат, в надежде найти Левена или хотя бы обнаружить какие-нибудь сведения, имеющие отношение к таинственной троице с ребенком.

Прошлой ночью постояльцев многих гостиниц ожидал неприятный сюрприз: они были разбужены полицией с целью проверки документов. В результате около пятидесяти мужчин и женщин, чьи бумаги оказались не в порядке, провели ночь в камерах предварительного заключения, а теперь толпились в очереди на антропометрию.

На всех вокзалах специально выделенные сотрудники полиции внимательно приглядывались к пассажирам. Часа через два после выхода газеты в свет на набережной Орфевр стали раздаваться телефонные звонки. Вскоре они сделались столь частыми, что Люка вынужден был отрядить одного из инспекторов дежурить у телефона. Добровольные помощники полиции видели мальчика во всевозможных уголках Парижа и во многих предместьях одновременно. Причем одни — с дамой в белой шляпке, а другие — в сопровождении мужчины, который говорил с иностранным акцентом. На улицах прохожие бросались к блюстителям порядка с призывами:

— Сюда! Идите скорее сюда! Ребенок стоит здесь, на углу!

Приходилось, однако, проверять все сигналы, с тем чтобы не упустить шанс. С раннего утра три инспектора отправились опрашивать владельцев гаражей. Подключились даже сотрудники отдела по борьбе с наркотиками.

Ведь сказала же хозяйка гостиницы «Босежур», что ее жилец всегда возвращался не раньше часа ночи. Следовательно, необходимо было выяснить, посещал ли он ночные заведения, а для этого приходилось опрашивать барменов и танцовщиц кабаре.

Возвратившись со служебного совещания в кабинете шефа, Мегрэ, сопровождаемый Лапуэнтом, стал бродить по этажам. Они то спускались к «гостиничникам», то поднимались к Мёру в картотеку правонарушений, то прислушивались в одном отделе к телефонному разговору, то присутствовали в другом при допросе свидетелей.

В начале одиннадцатого позвонил таксист из компании «Юрбен». Он не мог дать знать о себе раньше, так как находился за городом, отвозил в Дрё старую больную даму, не желавшую ехать туда поездом. К нему-то на площади Святого Августина и села в машину молодая дама с маленьким мальчиком. Таксист это помнил точно.

— Куда же вы их отвезли?

— На угол Больших Бульваров и улицы Монмартр.

— Кто-нибудь их там ждал?

— Я не заметил никого.

— А не видели ли вы, куда они направились?

— Я тут же потерял их из виду в толпе.

В этом районе располагалось несколько гостиниц.

— Позвони еще раз «гостиничникам», — велел Мегрэ Лапуэнту. — Пусть хорошенько прочешут весь квартал вблизи перекрестка. Понимаешь, если они сейчас не ошалеют и не высунут из своей норы нос, у нас больше не останется шансов их найти.

Возвратившийся из Конкарно Торранс отправился на улицу Тюренна, чтобы, говоря его словами, погрузиться вновь в местную атмосферу.

Что касается Жанвье, то, отослав на Набережную рапорт о первых результатах порученной ему слежки, он продолжал ходить за Альфонси по пятам. А тот отправился ужинать с Филиппом Лиотаром в ресторан на улице Ришелье. Позднее к ним присоединились две женщины, но на даму в белой шляпке ни одна из них похожа не была. Высокая блондинка с манерами начинающей кинозвезды оказалась секретаршей адвоката, другая ушла из ресторана в сопровождении Альфонси. Вначале они отправились в кинотеатр неподалеку от Оперы, а затем завернули в кабаре на улице Бланш, где и оставались до двух часов ночи. После чего бывший инспектор полиции повел свою подругу к себе в гостиницу на улицу Дуэ.

Жанвье снял комнату в том же отеле. Только что он позвонил:

— Они еще не встали. Я жду.

Около одиннадцати часов Лапуэнту, не отстававшему ни на шаг от комиссара Мегрэ, удалось побывать в дотоле не известном ему тупичке на первом этаже здания на набережной Орфевр. Комиссар и его спутник молча шли по пустынному коридору, окна которого выходили во двор, как вдруг Мегрэ остановился на повороте, приложил палец к губам и стал смотреть в окно.

Во двор вкатился полицейский фургон, проехав под аркой тюрьмы предварительного заключения. Фургон встречали трое или четверо жандармов с сигаретами в зубах. Двое других вышли из фургона, сопровождая закованного в наручники низколобого звероподобного верзилу, которого Мегрэ видел впервые, поскольку его отдел им не занимался. Затем настала очередь хрупкой старушки, которая, судя по ее невинному виду, могла собирать в церкви плату за сидячие места. Впрочем, внешность обманчива — старушку уже раз двадцать арестовывали за карманные кражи. В своей слишком широкой юбке она привычно семенила за жандармом, направляясь к хорошо знакомому ей следственному отделу.

Ярко светило солнце. Голубоватый прозрачный воздух по-весеннему благоухал. Раздавалось веселое жужжанье только что вывевшихся мушек.

Наконец из полицейского фургона высунулась рыжая шевелюра Франса Стевельса. На нем не было ни шляпы, ни кепки, а костюм слегка измялся. Он остановился, ошарашенный ослепительным сиянием солнца, и можно было догадаться, что глаза его за толстыми стеклами очков непроизвольно сощурились.

На Стевельса надели наручники, и в этом смысле он не отличался теперь от вышедшего первым звероподобного верзилы. Предписание надевать наручники строго соблюдалось с тех пор, как отсюда сбежали несколько подследственных. Они сбежали из этого самого двора, причем последний по счету беглец ухитрился выбраться на свободу ни много ни мало через коридоры Дворца правосудия.

Сгорбленная спина и вялые очертания фигуры Стевельса выдавали в нем типичного интеллектуального ремесленника, который читает все, что попадет под руку, и не имеет ин, ых увлечений, кроме работы.

Один из жандармов протянул Стевельсу зажженную сигарету, тот поблагодарил и несколько раз подряд с явным наслаждением затянулся, наполняя легкие воздухом и табачным дымом.

Вел себя Стевельс, по всей видимости, покладисто, ибо жандармы были с ним вежливы и, перед тем как ввести его в здание, позволили ему размять во дворе ноги.

Да и Стевельс со своей стороны неприязни к охранникам определенно не испытывал: лицо его не выражало ни раздражения, ни озлобления.

Доля правды в «разоблачительном» интервью мэтра Лиотара все же была. В прежние времена Мегрэ непременно завершил бы расследование сам, а уж потом бы передал подозреваемого следователю. Таким образом, у комиссара хватило бы времени на то, чтобы хорошенько узнать Стевельса. Ведь он бы успел несколько раз побеседовать с ним в отсутствие адвоката. А нынче после первого же допроса прискакал мэтр Лиотар!

В итоге комиссар практически не смог изучить личность фламандца. Ведь Мегрэ провел с ним с глазу на глаз лишь десять или двенадцать часов, да и то в самом начале расследования, когда он ничего еще не знал ни о самом Стевельсе, ни об уликах против него.

Не часто случалось Мегрэ работать с таким спокойным и уравновешенным подследственным, чье самообладание к тому же не выглядело наигранным.

Ожидая вопросов комиссара, Стевельс, не поднимая головы, всем своим видом показывал, что стремится понять его, или смотрел на него как на лектора, излагающего сложный материал. Затем, после минутного размышления, переплетчик отвечал на очередной вопрос ровным, чуть глуховатым голосом, причем отточенными, округлыми фразами, которые звучали совершенно естественно. В отличие от большинства подследственных, с которыми приходилось иметь дело Мегрэ, Стевельс не впадал в беспокойство и на заданный даже в двадцатый раз один и тот же вопрос отвечал с поразительной выдержкой, повторяя слово в слово свой первоначальный ответ.

Мегрэ хотелось бы познакомиться со Стевельсом поближе, но вот уже двадцать дней, как тот находится в распоряжении Досена, который вызывал переплетчика на допросы дважды в неделю — вместе с его адвокатом.

В поведении Стевельса порой ощущалась застенчивость, но, как это ни странно, и следователь обладал тем же самым свойством характера. Комиссар, не раз видевший инициал «Г.» перед фамилией Досена, осмелился однажды поинтересоваться у следователя, как его зовут.

Высокий, элегантный судебный чиновник неожиданно покраснел:

— Только, пожалуйста, никому не рассказывайте, не то меня опять, как некогда в коллеже, а затем и на юридическом факультете, будут дразнить «Архангелом». Мое имя — Габриэль! [4]

— Ну, пошли, — сказал Мегрэ, обращаясь к Лапуэнту. — Ты обоснуешься сейчас в моем кабинете и, пока я не возвращусь, будешь принимать всю поступающую информацию.

Однако сразу наверх Мегрэ не пошел. Он стал прогуливаться по коридорам здания судебной полиции, здороваясь с шедшими навстречу или обгонявшими его чиновниками. Трубка в зубах и руки в карманах выдавали в нем человека, чувствовавшего себя в этих коридорах, как дома. Когда комиссар наконец решил, что допрос Стевельса уже начался, он направился в следственный отдел и постучал в дверь кабинета Досена.

— Разрешите?

— Милости прошу, господин комиссар!

Маленький, худощавый, подчеркнуто элегантно одетый мужчина при виде Мегрэ немедленно вскочил на ноги. По недавним фотографиям в газетах комиссар его тотчас узнал. Он был молод, но, дабы казаться старше, напускал на себя важный вид и демонстрировал не свойственную его возрасту самоуверенность. Довольно красивый, с матовой кожей, черными волосами и длинными подрагивающими ресницами, он смотрел людям прямо в глаза, словно желая заставить их отвести взгляд.

— Господин Мегрэ, если не ошибаюсь?

— Я самый, мэтр Лиотар.

— Если вы ищете меня, то я с удовольствием побеседую с вами после допроса, — сказал адвокат.

Сидевший напротив следователя Франс Стевельс не выказывал никаких чувств. Он спокойно посматривал то на комиссара, то на судебного секретаря, пристроившегося с протоколом на краешке стола.

— Представьте себе, я ищу не вас, а всего-навсего стул.

И, повернув к себе один из стульев, Мегрэ уселся на него верхом, продолжая курить трубку.

— Вы собираетесь здесь остаться? — спросил адвокат.

— Да, если господин следователь не попросит меня удалиться.

— Оставайтесь, Мегрэ, — сказал Досен.

— Я протестую. Допрос не может продолжаться в таких условиях, ибо присутствие полицейского в кабинете оказывает на моего клиента давление.

Мегрэ еле сдерживался, чтобы не пробормотать: «Мели, что хочешь, голубчик!», но лишь бросил на молодого адвоката ироничный взгляд. Лиотар, однако, вовсе не имел в виду того, что говорил. Такова была часть его тактики. Он устраивал аналогичные сцены на каждом допросе, причем по самым пустячным и нелепым поводам.

— Нет такого правила, которое запрещало бы офицеру судебной полиции участвовать в допросе, — сказал следователь. — Давайте продолжим работу.

Присутствие Мегрэ выбило, впрочем, из привычной колеи самого следователя, отчего тот несколько замешкался, прежде чем вернулся к своим записям.

— Я спрашивал вас, господин Стевельс, покупаете ли вы готовые костюмы или шьете их у портного?

— Как когда, — после небольшого раздумья ответил подследственный.

— Что значит «как когда»?

— Я почти не придаю значения одежде. Когда мне бывает нужен костюм, я покупаю его в магазине или заказываю у портного.

— У какого портного?

— Несколько лет назад один костюм мне сшил сосед, польский еврей, который куда-то исчез. Думаю, что он уехал в Америку.

— Это был темно-синий костюм?

— Нет, серый.

— Сколько времени вы его носили?

— Два или три года, точно не помню.

— А ваш темно-синий костюм?

— Темно-синих костюмов я не покупал уже лет десять.

— И тем не менее ваши соседи не так давно видели вас в темно-синем.

— Они, вероятно, спутали костюм с пальто.

Действительно, в квартире Стевельса было найдено темно-синее пальто.

— Когда вы купили это пальто?

— Прошлой зимой.

— Все же маловероятно, чтобы вы купили темно-синее пальто, имея лишь коричневый костюм. Эти два цвета не столь уж хорошо сочетаются.

— Я не пижон.

Все это время мэтр Филипп Лиотар пристально смотрел на Мегрэ с таким видом, словно хотел его загипнотизировать. Потом он поступил так, как непременно сделал бы в зале суда, чтобы произвести впечатление на присяжных, — выразительно пожал плечами, сопровождая это движение саркастической улыбкой.

— Почему вы не хотите признать, что найденный в вашем шкафу костюм принадлежит вам?

— Потому что он мне не принадлежит.

— Объясните тогда, как могли его вам подбросить, если вы из дому практически не выходите, а попасть в вашу комнату можно, только пройдя через мастерскую?

— Я ничего не намерен объяснять.

— Давайте рассуждать разумно, господин Стевельс. Я никоим образом не пытаюсь заманить вас в ловушку. На эту тему мы беседуем с вами по крайней мере третий раз. Если вам верить, выходит, что кто-то проник в вашу квартиру без вашего ведома и засунул в топку калорифера два человеческих зуба! Заметьте, что этот «кто-то» выбрал день, когда вашей супруги не было дома, а чтобы обеспечить ее отсутствие, поехал в Конкарно (или послал туда сообщника), откуда отправил телеграмму, сообщавшую о болезни ее матери. Но и это еще не все! Вы не только оставались дома в одиночестве, чего с вами не случалось практически никогда, но к тому же столь интенсивно топили свой калорифер в тот день и на следующий, что вам пришлось выносить золу в мусорный ящик пять раз! На этот счет у нас имеется свидетельство консьержки госпожи Салазар, которой незачем лгать. А ее комнатка так расположена, что она может следить за всеми перемещениями жильцов. В воскресенье утром вы пять раз прошли мимо консьержки, вынося каждый раз большое ведро, полное золы. Госпожа Салазар подумала, что вы затеяли генеральную уборку и сжигаете ненужные бумаги. Располагаем мы и другим свидетельством: госпожа Беген, жилица последнего этажа, утверждает, что в воскресенье из вашего дымохода дым валил безостановочно, причем был он черный и густой. В какой-то момент открыв окно, госпожа Беген учуяла неприятный запах.

— Разве шестидесятивосьмилетнюю мадемуазель Беген не считают в квартале местной сумасшедшей? — вмешался адвокат, пригасив одну сигарету и вынимая из серебряного портсигара другую. — Позвольте также заметить, что, согласно метеорологическим сводкам, температура в Париже и его окрестностях пятнадцатого, шестнадцатого, семнадцатого и восемнадцатого февраля была ниже норм, обычных для этого времени года.

— Это не объясняет появление зубов в топке, а в шкафу — темно-синего костюма, да еще с пятнами крови!

— Вы обвиняете, а должны предъявлять доказательства. Вы даже не пытаетесь доказать, что этот костюм действительно принадлежит моему клиенту.

— Позвольте мне задать один вопрос, господин следователь, — прозвучал голос Мегрэ.

Досен повернулся к адвокату, который, однако, не успел запротестовать, поскольку Мегрэ уже обращался к фламандцу:

— Когда вы впервые услышали о мэтре Филиппе Лиотаре?

Адвокат вскочил, чтобы выразить протест, но Мегрэ невозмутимо продолжал:

— Напомню, что вечером того дня, когда вы были задержаны, или, точнее, ранним утром следующего дня, когда я закончил допрашивать вас и поинтересовался, нуждаетесь ли вы в помощи защитника, вы тотчас заявили, что выбираете мэтра Лиотара.

— Подследственный имеет неоспоримое право выбрать того адвоката, который ему нравится, — заявил Лиотар. — И если моему клиенту еще раз зададут такой вопрос, я буду вынужден обратиться в дисциплинарную комиссию.

— Обращайтесь на здоровье! Стевельс, я вам задал вопрос, а ответа еще не получил… Я бы не удивился, если бы вы назвали имя известного адвоката. Например, мэтра Барро. Но данный случай совсем иного свойства. Вы не попросили у меня никакого справочника, ни с кем не советовались, мэтр Лиотар не проживает в вашем квартале, и я уверен, что еще три недели назад его имя ни разу не появлялось в газетах, то есть тогда он практически был неизвестен.

— Я протестую! — вскричал Лиотар.

— Сколько угодно. Скажите, Стевельс, слышали ли вы когда-нибудь раньше — до визита к вам двадцать первого февраля инспектора полиции — имя мэтра Лиотара. Если да, ответьте, когда и где.

— Не отвечайте!

Фламандец колебался. Сидя все так же сгорбившись, он внимательно смотрел на Мегрэ через толстые стекла очков.

— Вы отказываетесь отвечать? Ладно. Задаю другой вопрос. Звонил ли вам кто-нибудь и рекомендовал ли мэтра Лиотара двадцать первого во второй половине дня?

Франс Стевельс все еще сомневался, надо ли ему отвечать.

— Или, возможно, вы сами звонили кому-нибудь? Напомню вам, как складывался этот бурный день, начавшийся, впрочем, как и многие другие, вполне обыденно. Погода была солнечная, теплая, так что калорифер вы не топили, работали, сидя у окна. В этот момент пришел инспектор полиции и под каким-то благовидным предлогом попросил разрешения осмотреть вашу квартиру.

— Значит, вы признаете незаконность осмотра? — вмешался Лиотар.

— Признаю, мэтр, но я допрашиваю не вас. Я полагаю, Стевельс, вы сразу поняли, что вами заинтересовалась полиция. В тот момент в мастерской находился коричневый чемодан, который вечером, когда старший инспектор Люка прибыл с разрешением на обыск, уже куда-то исчез. Кто вам позвонил? Кто вас предупредил? Кто к вам приходил в промежутке между визитами Лапуэнта и Люка? Мы просмотрели все ваши записные книжки — фамилия и номер телефона Лиотара там не значатся. Не фигурирует мэтр Лиотар и в числе ваших клиентов. Словом, он явился к вам в тот день сам. Или, может быть, вы его пригласили? Или кто-нибудь из ваших знакомых направил его к вам?

— Я запрещаю отвечать, Стевельс!

Но фламандец уже утвердительно кивнул:

— Он пришел сам.

— Вы говорите о мэтре Лиотаре?

Глаза переплетчика сверкнули. Казалось, он испытывает эгоистическое удовольствие, ставя своего защитника в неудобное положение.

— Я говорю именно о мэтре Лиотаре.

Адвокат повернулся к склонившемуся над протоколом секретарю:

— Вы не имеете права заносить в протокол ответы, не относящиеся к делу. Я давно уже был наслышан о мастерстве переплетчика Стевельса и действительно зашел к нему, чтобы заказать одну работу. Это правда, Стевельс?

— Правда.

Но почему же, черт возьми, в светлых глазах фламандца вдруг заплясали лукавые огоньки?

— Речь шла, господин Мегрэ, об экслибрисе с фамильным гербом моего прадеда. Да будет вам известно, что звали прадеда граф де Лиотар, но, разорившись, он по собственной воле отказался от дворянского титула. Мне же захотелось иметь экслибрис с нашим гербом, и, зная, что Стевельс — лучший в Париже мастер, я обратился к нему, хотя меня и предупредили, что он загружен работой по горло.

— Ну и что же, вы говорили со Стевельсом только о вашем гербе?

— Простите, господин комиссар, но, по-моему, вы меня допрашиваете! Господин следователь, поскольку мы находимся в вашем кабинете, прошу вас оградить меня от нападок какого-то полицейского! Еще куда ни шло, когда они касались моего клиента… Но чтобы члена коллегии адвокатов…

— У вас есть другие вопросы к Стевельсу, господин комиссар?

— Нет, вопросов больше не имею. Благодарю вас.

Ситуация складывалась презабавнейшая. Переплетчик, казалось, на Мегрэ совсем не сердится. И даже напротив: разыгравшаяся сценка, видимо, не только доставила ему удовольствие, но и возбудила чувство симпатии к Мегрэ.

Что же касается адвоката, то он снова уселся, придвинул к себе папку с бумагами и сделал вид, будто углубился в чтение.

— Мэтр Лиотар, — заметил Мегрэ, — вы можете зайти ко мне, когда вам заблагорассудится. Мой кабинет в конце коридора, предпоследняя дверь слева.

Мегрэ улыбнулся следователю Досену, чувствовавшему себя явно не в своей тарелке, вышел из его кабинета и направился к маленькой двери, которая вела из Дворца правосудия в помещение судебной полиции.

В полиции же в этот день суета была гораздо большей, чем обычно. В комнатах беспрестанно звонили телефоны. По коридорам то и дело пробегали инспекторы и слонялись в ожидании вызовов какие-то личности.

— По-моему, в вашем кабинете кто-то ждет вас, комиссар.

Открыв дверь, Мегрэ увидел Фернанду. Компанию ей составлял Лапуэнт. Расположившись за столом Мегрэ, он внимательно слушал жену переплетчика и делал какие-то пометки в блокноте. При виде комиссара молодой инспектор смутился и тут же вскочил на ноги.

На Фернанде было бежевое габардиновое пальто с поясом и непритязательная шляпка из того же материала.

— Как Франс себя чувствует? — спросила она. — Ведь вы его только что видели, господин комиссар, он еще наверху…

— У Стевельса все в порядке. Он признался, что двадцать первого после полудня Лиотар заходил к нему в мастерскую.

— Только что произошло более важное событие, — сказала Фернанда. — Прошу вас отнестись серьезно к моему рассказу. Сегодня утром я, как обычно, отправилась в тюрьму Сантэ, повезла обед для мужа. Вы видели, по-моему, эмалированные судки, в которых я вожу ему еду. На станции метро «Сен-Поль» я села в поезд, а на станции «Шатле» сделала пересадку. По дороге купила газету — утром на это не хватило времени. Возле дверей оказалось свободное место, я села и принялась читать известную всем вам статью. Судки я поставила рядом с собою на пол, так что их тепло ощущала ногой. То было, видимо, время прибытия каких-то поездов, так как за несколько станций до «Монпарнаса» в вагон ввалилась толпа людей, многие из которых были с чемоданами. Я не обращала внимания на то, что происходит вокруг меня, поскольку была поглощена чтением газеты, но вдруг мне показалось, что кто-то дотрагивается до моих судков. Я успела заметить кисть чьей-то руки. Человек пытался вставить на прежнее место металлическую ручку над верхним судком. Я поднялась и обернулась в ту сторону. Поезд как раз подъезжал к «Монпарнасу», где мне нужно было перейти на другую линию. На этой станции выходили почти все. Человеку, который что-то хотел сделать с моими судками, удалось их опрокинуть и выскользнуть на платформу прежде, чем я успела рассмотреть его лицо. Еда пролилась. Я принесла вам все три судка, но два верхних практически пусты. Посудите сами: две металлические полоски, соединенные наверху ручкой, скрепляют кастрюльки, так что открыть их не так-то уж легко. Я уверена, что кто-то за мной следил и попытался отравить пищу, предназначенную для мужа…

— Ну-ка, отнеси это в лабораторию, — обратился Мегрэ к Лапуэнту.

— Они, наверное, ничего не обнаружат. Ведь отраву пытались подложить в верхний судок, а он теперь пустой.

Но вы же мне верите, господин комиссар? Вы же помните, что я была с вами откровенна!

— Всегда?

— По мере возможности. Но на этот раз речь идет о жизни Франса… Его пытаются убить! И эти мерзавцы хотят воспользоваться мною!

В голосе Фернанды звучала неподдельная горечь.

— Если бы я не увлеклась чтением газеты, я могла бы рассмотреть этого человека как следует. Но заметила только его плащ, примерно такого же цвета, как мое пальто, и черные поношенные туфли.

— Молодой?

— Не очень молодой, но и не старый, средних лет. Или, вернее, человек без возраста. Понятно, что я хочу сказать? Да, вот еще — на рукаве его плаща пятно, я заметила это, когда он стал удирать.

— Высокий? Худой?

— Скорее низенький, ну, самое большее, среднего роста. Я бы даже сказала, что он похож на крысу.

— Вы уверены, что никогда прежде его не видели?

Фернанда молчала.

— Нет, не припоминаю, — наконец сказала она, а потом, видимо передумав, добавила — Кое-что мне все же приходит в голову. В метро, как вы знаете, я читала статью, в которой рассказывалось о даме с мальчиком и о гостинице «Босежур». Так вот, у меня возникла ассоциация: не мог ли это быть один из тех двух мужчин, а именно тот, которого хозяйка гостиницы назвала малопривлекательным. Это не кажется вам нелепым?

— Нет.

— Вам не кажется, что это просто фантазия?

— Нет.

— Как вы думаете, Стевельса хотели отравить?

— Возможно.

— Что же вы собираетесь предпринять, господин комиссар?

В этот момент вошел Лапуэнт с сообщением, что лаборатория сможет дать ответ только через несколько часов.

— Как вы считаете, господин комиссар, не лучше ли будет, если Франс ограничится тюремной пищей?

— Ну, конечно, это было бы весьма благоразумно.

— Но Франс не поймет, почему я не принесла ему обед! А следующее свидание только через два дня.

Хотя внешне Фернанда вела себя очень сдержанно, ни разу не заплакала, ее темные, обведенные кругами глаза выражали скорбь и беспокойство.

— Пойдемте-ка со мной.

Мегрэ подмигнул Лапуанту и повел Фернанду по коридорам и лестницам, причем, по мере их приближения к цели, людей навстречу им шло все меньше и меньше. Наконец комиссар и его спутница подошли к маленькому, плотно закрытому окошку. Когда Мегрэ удалось не без труда открыть его, оказалось, что окошко выходит во двор, где заключенных ожидает тюремная машина.

— Стевельс скоро выйдет. Однако я должен уйти. У меня наверху…

И Мегрэ провел рукой по горлу, дав понять, как много у него сейчас дел.

Не веря своему счастью, Фернанда проводила комиссара взглядом, затем, ухватившись обеими руками за решетку, стала неотрывно смотреть в том направлении, откуда должен был появиться Стевельс.

ГЛАВА 5. ИСТОРИЯ СО ШЛЯПКОЙ

Мегрэ приятно было немного отдохнуть от той шумихи, которая царила в помещении судебной полиции: бегающие из комнаты в комнату инспекторы беспрерывно хлопали дверьми и все телефоны звонили одновременно. Комиссар поднялся по всегда пустой лестнице на верхний этаж Дворца правосудия, где размещались лаборатории и картотека правонарушений. Уже почти стемнело, и огромная тень шествовала перед комиссаром по маршам скудно освещенной лестницы, которая чем-то напоминала потайной ход в старинном замке. В углу комнаты, которая приютилась в мансарде Дворца, трудился Мёр, водрузивший на лоб зеленый козырек, а на нос — очки с толстыми стеклами. Он то приближал к себе, то отдалял яркую настольную лампу, поднимая или опуская ее гибкую ножку.

На улице Тюренна инспектор Мёр не появлялся ни разу, не допрашивал соседей переплетчика, не пил перно и белое вино в окрестных барах. Он никогда не занимался уличной слежкой, не дежурил ночами у чьих-либо закрытых дверей. Не приходилось ему также ни расстраиваться, ни нервничать, но за рабочим столом Мёр, быть может, просидит, не смыкая глаз, до завтрашнего утра. Однажды он провел в своей комнате трое суток подряд!

Ни слова не говоря, Мегрэ взял стул с плетеным сиденьем, уселся рядом с инспектором Мёром, зажег трубку и, медленно затягиваясь, стал ждать. Услышав над головой тихое равномерное постукивание капель по стеклу форточки, Мегрэ понял, что погода изменилась, пошел дождь.

— Просмотрите вот эти, шеф, — протянул Мёр комиссару, словно колоду карт, пачку фотографий.

Эта пачка и была плодом той кропотливой работы, которую Мёр выполнил, в одиночестве просматривая бесчисленные материалы картотеки. Руководствуясь лишь весьма приблизительными приметами, которые были ему сообщены сотрудниками отдела Мегрэ, инспектор Мёр оживил, если можно так выразиться, наделил индивидуальными чертами трех персонажей, о которых не было известно почти ничего: полного черноволосого, элегантно одетого иностранца, молодую женщину в белой шляпке и, наконец, их сообщника — человека, которого хозяйка гостиницы уподобила «продавцу открыток известного рода».

В распоряжении инспектора Мёра имелись сотни тысяч учетных карточек, но только его феноменальная память помогла ему отобрать некое число фотографий, среди которых могли быть изображения искомых персонажей.

В первом пакете, который рассматривал Мегрэ, содержалось штук сорок фотографий упитанных лощеных мужчин греческого или ближневосточного типа с гладкими волосами и к тому же с перстнем на пальце.

— Этими-то я не очень доволен, — вздохнул Мёр, словно ему поручили подобрать актеров для съемок фильма. — Но вы, господин комиссар, если хотите, можете попробовать… А вот эти фотографии представляются мне гораздо более удачными.

•Во втором пакете оказалось только пятнадцать снимков, но, глядя на каждый из них, Мегрэ хотелось зааплодировать, настолько они соответствовали внешнему облику, представление о котором сложилось у комиссара на основании рассказа хозяйки гостиницы «Босежур».

На обороте каждого снимка была указана профессия «фотомодели». Двое или трое были ипподромными «жучками», один — карманным вором, которого Мегрэ прекрасно знал, ибо как-то самолично арестовал его в автобусе. Еще один тип промышлял тем, что караулил клиентов у дверей дорогих отелей, чтобы заманить их в заведения определенного сорта.

На лице Мёра было написано удовлетворение.

— Занятно, не правда ли? Однако для опознания женщины я пока не подобрал ничего, поскольку на наших фотографиях никто не снят в головных уборах. Впрочем, буду искать дальше.

Положив фотографии в карман, Мегрэ еще немного постоял в комнате инспектора Мёра: во-первых, ему здесь нравилось, а во-вторых, уходить не хотелось. Наконец, вздохнув, он отправился в находившуюся по соседству лабораторию, где производился анализ содержимого судков Фернанды Стевельс.

Однако никаких следов яда в судках обнаружить не удалось. Таким образом, предположений могло быть три: либо вся история была от начала и до конца выдумана — непонятно, с какой целью; либо злоумышленник не успел подложить в судки яд; либо яд попал в ту часть пищи, которая полностью пролилась на пол в вагоне метро.

Не желая идти по заполненным людьми коридорам судебной полиции, Мегрэ сразу же вышел через боковую дверь на набережную Орфевр. Шел дождь, и комиссар, подняв воротник плаща, направился к мосту Сен-Мишель, где и попытался поймать такси. Раз десять Мегрэ безуспешно поднимал руку, и в конце концов одна из машин остановилась.

— Площадь Бланш, угол улицы Лепик!

Мегрэ был не в духе, ощущая недовольство и собою, и тем, как повернулось дело. В особенности же он был зол на мэтра Филиппа Лиотара, который вынудил его отказаться от привычных методов расследования, заставив с самого начала розыска поднять на ноги все службы судебной полиции.

Теперь делом Стевельса занималось такое количество людей, что проконтролировать каждого персонально Мегрэ не мог просто физически! Да и само дело Стевельса, как назло, все осложнялось и осложнялось: появлялись новые персонажи, о которых комиссар почти ничего не знал и роль которых во всей этой истории была ему непонятна.

Уже дважды возникало у Мегрэ желание организовать расследование как бы с самого начала, то есть спокойно и размеренно поработать самому, не отступая ни на йоту от своего излюбленного метода. Но, увы, это было совершенно исключено — огромный механизм уже пришел в движение и остановить его не представлялось возможным! Например, Мегрэ хотелось бы самому расспросить консьержку, сапожника, чья лавка находилась как раз напротив мастерской Стевельса, старушку с пятого этажа. Ныне же во всем этом не было никакого смысла — самые разнообразные люди задали уже им тысячи вопросов. Тут потрудились инспекторы полиции, репортеры, детективы-любители и просто знакомые, приятели, соседи по дому. К тому же сообщения этих важных для следствия свидетелей уже появились в прессе, и отказываться от своих слов никто, конечно, не станет. Все это уж слишком напоминало Мегрэ тропинку со следами преступника, которую, однако, вытоптали уже развлечения ради, фланируя взад и вперед, пятьдесят человек.

— Вы считаете, что переплетчик — убийца, господин Мегрэ?

Шофер такси узнал комиссара и теперь расспрашивал, словно старого своего знакомого.

— Не знаю.

— На вашем месте я в первую очередь занялся бы мальчиком. По-моему, это хорошая отправная точка. А говорю так потому, что у меня самого есть ребенок такого возраста.

Даже таксисты, как видим, стремились распутать дело Стевельса!

Комиссар Мегрэ вышел на углу улицы Лепик и завернул в ближайший бар, чтобы выпить стаканчик вина. Возле гостиницы «Босежур» под полотняными навесами витрин, с которых на тротуар струилась вода, застыли, наподобие восковых фигур, несколько женщин. В силу своей профессии комиссар знал многих из них в лицо. Клиентов они, вероятно, водили именно в «Босежур».

Одна из женщин, толстуха, стояла перед самыми дверьми гостиницы, загораживая собою проход. Она улыбнулась приближавшемуся Мегрэ, полагая, что он направляется к ней, но, признав в нем комиссара полиции, извинилась.

Поднявшись по слабо освещенной лестнице, Мегрэ застал владелицу «Босежура» за конторкой. На этот раз она была в очках с золотой оправой, а ее огненно-рыжая шевелюра пламенела над черной шелковой блузкой.

— Присаживайтесь и подождите, пожалуйста, секундочку.

Хозяйка гостиницы вышла на лестницу и крикнула кому-то:

— Полотенце в семнадцатый номер, Эмма!

Вернувшись, она спросила:

— Вам удалось что-нибудь обнаружить, господин комиссар?

— Будьте любезны, посмотрите внимательно на эти снимки.

Вначале Мегрэ протянул хозяйке «Босежура» несколько отобранных Мёром женских фотографий. Она проглядела их одну за другой, всякий раз отрицательно качая головой. Затем вернула снимки комиссару:

— Нет, это совсем не то. Она выглядит более изысканно, чем все эти женщины. Ну, даже если и не слишком изысканно, то уж наверняка абсолютно прилично. Понимаете? Сразу видно, что это порядочная молодая женщина, а девицы, фотографии которых вы мне только что показывали, принадлежат скорее всего к числу тех, кто снимают у меня номера на время от получаса до часа…

— Взгляните-ка теперь на эти фотографии, мадам.

И Мегрэ вынул из кармана пакет со снимками черноволосых мужчин. Как и в первый раз, хозяйка отрицательно покачала головой:

— Нет, опять не то. Не знаю, как вам объяснить. Эти уж слишком колоритны, а господин Левен мог бы остановиться в роскошном отеле на Елисейских полях, и его внешность ничем бы на общем фоне не выделялась.

— А что вы скажете на это?

Мегрэ со вздохом протянул ей последнюю пачку. Две первые фотографии она быстро отложила в сторону, но, увидев следующую, застыла и искоса посмотрела на комиссара. Видно было, что она колеблется.

— Это он?

— Возможно. Погодите, я подойду поближе к свету.

По лестнице тем временем поднималась девица в сопровождении клиента, который прижимался к стенке, стараясь остаться незамеченным.

— Иди в седьмой, Клемане. Там только что убрали.

Хозяйка поправила очки.

— Да, могу поклясться, что это он! Жаль только, что на снимке он не двигается. Если бы я могла увидеть — пусть даже со спины — его походку, я бы тотчас его узнала. Но вообще-то я вряд ли ошибаюсь.

На обороте фотографии Мёр сообщал краткие сведения об изображенной на ней личности. Перевернув снимок и прочтя, что этот тип скорее всего, как и Стевельс, бельгиец, Мегрэ поразился. «Скорее всего», ибо он был известен полиции под разными фамилиями, а какая из них подлинная, никто не знал.

— Благодарю вас.

— Надеюсь, вы учтете мою готовность помочь вам, господин комиссар. Ведь я могла бы сделать вид, что не узнала его. Должно быть, эти люди — опасные преступники, так что я очень рискую.

От хозяйки гостиницы так сильно пахло дешевыми духами, а другие запахи в доме оказались столь интенсивными, что Мегрэ рад был выбраться в конце концов наружу и вдохнуть сырой воздух улицы. Дождь шел не переставая.

Было около семи часов вечера. Малыш Лапуэнт наверняка уже встретился со своей сестрой и, выполняя распоряжение Мегрэ, рассказал ей обо всем, что происходило в этот день на набережной Орфевр. «Этот Лапуэнт — хороший парень, еще, правда, чересчур возбудимый и впечатлительный, но из него, пожалуй, может выйти толк», — думал Мегрэ.

Старший инспектор Люка, находясь безотлучно в своем кабинете, продолжал выполнять роль диспетчера операции. Он поддерживал телефонную связь со всеми отделами судебной полиции и со многими районами Парижа, где искали преступную троицу. Что касается инспектора Жанвье, то он неотступно следовал за Альфонси, который, кстати, вернулся все-таки на улицу Тюренна и в течение часа беседовал о чем-то в подвале с Фернандой.

Комиссар выпил кружку пива и вновь перечитал заметки Мёра, которые ему кое о чем напомнили:

Альфред Мосс, бельгиец (?). Приблизительно сорок два года. На протяжении десяти лет был артистом мюзик-холла. Выступал в номере Мосс, Джеф и Джо — акробаты на турнике.

Комиссар Мегрэ видел этот номер. Один из акробатов ему особенно запомнился — тот, кто играл роль клоуна в широченной черной хламиде и длинноносых туфлях. Подбородок у него был вымазан синей краской, рот занимал пол-лица, а на голову был нахлобучен зеленый парик. Движения клоуна выглядели абсолютно нескоординированными. После каждого полета он так неуклюже шлепался с перекладины на ковер, что, казалось, непременно должен был себе что-нибудь повредить.

Работал в нескольких европейских странах и даже в США, где в течение четырех лет разъезжал с цирком Барнума. В результате несчастного случая вынужден был свою профессию оставить.

Далее шли имена, под которыми он был известен полиции впоследствии: Мосселар, Ван Вландерен Паттерсон, Смит, Томас… Первый раз был арестован в Лондоне, затем последовали аресты в Манчестере, Брюсселе, Амстердаме, и, наконец, он три или четыре раза побывал в парижской полиции.

Однако в связи с отсутствием улик он ни разу не был осужден. Под какой бы фамилией Мосс ни выступал, его документы всегда оказывались в полном порядке. А владея в совершенстве четырьмя или пятью языками, он мог свободно выбирать себе национальность.

В Лондоне, где его задержали впервые, Мосс выдавал себя за швейцарца и работал переводчиком в роскошном отеле. Там в одном из номеров пропала сумочка с драгоценностями, а кто-то увидел, что из этого номера выходил Мосс. Однако владелица драгоценностей, старая американка, сказала, что она сама позвала его в номер, чтобы он перевел полученное ею письмо из Германии.

Спустя четыре года в Амстердаме Мосса заподозрили в краже, которая была к тому же отягощена мошенничеством. Но так же, как и в первый раз, неоспоримых доказательств его вины не нашли. Затем Мосс на некоторое время из поля зрения полиции исчез.

В дальнейшем им занялась в Париже полицейская служба общей информации, но опять-таки безрезультатно. Это было как раз в тот период, когда приобрела невиданный дотоле размах международная спекуляция золотом, и Мосс, превратившийся уже в Джозефа Томаса, непрерывно курсировал между Францией и Бельгией.

В жизни его случались и взлеты и падения. Он то останавливался в отелях высшего разряда, то прозябал в жалких меблированных комнатах.

Но вот уже три года, как о Моссе ничего слышно не было. Никто не знал, в какой стране и под каким именем он орудует, если, конечно, занимается еще тем, что находится в сфере интересов полиции.

Мегрэ прошел в телефонную будку и позвонил старшему инспектору Люка.

— Поднимись наверх к Мёру, возьми у него все данные о некоем Моссе. Да. Скажи, что это один из тех троих. Мёр сообщит тебе его приметы и все остальное. Пусть объявят общую тревогу, но распорядись, чтобы его не арестовывали. Напротив, если найдут, пусть постараются не спугнуть. Понял?

— Все ясно, шеф. Мне только что дали знать еще об одном ребенке.

— Где он находится?

— На проспекте Денфер-Рошро. Я уже послал туда человека, теперь жду. У меня людей больше нет. Был еще сигнал с Северного вокзала. Туда отправился Торранс.

Несмотря на дождь, комиссару захотелось немного пройтись. Он миновал Антверпенскую площадь, полюбовался мокрой скамейкой в сквере, где две с лишним недели назад сиживала госпожа Мегрэ. На стене углового дома на проспекте Трюдэн он увидел вывеску с вылинявшей надписью: «Дантист».

К этому врачу, возможно, Мегрэ еще когда-нибудь обратится: комиссару давно уже требовалось заняться многими личными делами, но в ежедневной рабочей суете он постоянно откладывал их на завтра.

Мегрэ сел в автобус. У дверей своей квартиры он на секунду застыл в недоумении: из кухни не доносилось ни звука, а кулинарные ароматы на лестничной площадке полностью отсутствовали. Миновав столовую, в которой даже не был накрыт к обеду стол, Мегрэ наконец обнаружил свою супругу в спальне. Сидя в кресле в одной нижней сорочке, госпожа Мегрэ стягивала с ног чулки.

Такое небывалое отступление от привычного распорядка дня повергло комиссара в величайшее изумление. А его супруга, глядя на округлившиеся глаза мужа, расхохоталась:

— Не сердись, Мегрэ!

В голосе ее звучали веселые и даже слегка задорные нотки, которых Мегрэ раньше не слыхивал. На кровать было брошено самое нарядное ее платье, а рядом лежала модная выходная шляпка.

— Тебе, Мегрэ, придется довольствоваться холодными блюдами. Представь себе, я была так занята, что не успела ничего приготовить. Впрочем, в последние дни ты редко приходишь домой обедать!

Утопая в мягком кресле, госпожа Мегрэ, удовлетворенно улыбаясь, продолжала массировать ноги.

— По-моему, мне ни разу в жизни не приходилось столько ходить!

Комиссар стоял молча и, не снимая плаща и мокрой шляпы, ожидал от супруги объяснений. Но госпожа Мегрэ, желая еще больше заинтриговать мужа, намеренно начала свой рассказ издалека:

— Я решила поискать в универсальных магазинах, хотя была почти уверена, что это бесполезно. Но ведь всякое может случиться, а мне, право же, не хотелось упрекать себя потом в недобросовестности. Затем я прошлась по улице Лафайет и, поднявшись по Нотр-Дам-де-Лоретт, вышла к улицам Бланш и Клиши. Наконец спустилась к Опере, и все это, заметь, пешком, даже когда начал накрапывать дождик. Между прочим, вчера, не говоря тебе о том ни слова, я уже «обработала» квартал Терн и Елисейские поля. Однако лишь для очистки совести, поскольку знала, что там все слишком уж дорогое…

Наконец-то Мегрэ задал вопрос, который его супруга как раз и желала своим повествованием спровоцировать:

— Что же ты искала?

— Шляпку, конечно! Неужели ты не понял? То, что случилось со мною в Антверпенском сквере, не давало мне покоя, вот я и решила, что подобные поиски не для мужчин. Английский костюм — это одежда вполне обычная, да притом еще синий! Но вот шляпка — дело другое! А уж на эту-то шляпку я достаточно насмотрелась. У нас в Париже белые шляпки вошли в моду всего несколько недель назад, но ведь шляпка шляпке рознь. Понимаешь? Так что придется тебе, Мегрэ, довольствоваться холодными блюдами. Я принесла колбасу из итальянского магазина, пармскую ветчину, маринованные грибы и уйму всяких мелких закусок.

— Ну, а что же шляпка?

— Значит, тебя это интересует, Мегрэ? Сними-ка ты, пока суд да дело, свою шляпу. Смотри, сколько воды натекло с нее на ковер!

Поиски госпожи Мегрэ явно увенчались успехом. В противном случае у нее не было бы столь веселого настроения и она не стала бы вести себя с мужем так задиристо. Мегрэ решил и дальше сохранять насупленный вид, позволяя жене продолжать в том же духе, поскольку это определенно доставляло ей удовольствие.

В ожидании, пока госпожа Мегрэ натянет на себя шерстяное домашнее платье, комиссар уселся на край кровати.

— Мне было ясно, что такая шляпка не могла быть приобретена ни в одном из домов моделей. Вот почему на улицах де ля Пэ, или Сент-Оноре, либо на проспекте Матиньон искать ее было бессмысленно. Кроме того, да будет тебе известно, дома моделей не выставляют товары на витринах, отчего мне пришлось бы заходить внутрь, разыгрывая из себя покупательницу. Вообрази меня примеряющей шляпы у «Каролин Ребу» или «Роз Валуа»! Но это была и не шляпка из «Галери» или «Прентан» [5]. Значит, искать надо было где-то посредине, то есть в мастерских у шляпниц, причем у шляпниц с хорошим вкусом. Вот почему я обошла все шляпные ателье в районе Антверпенской площади. Я осмотрела, наверное, сотню белых шляпок и остановилась в конце концов на улице Комартен перед витриной ателье «Элен и Розин», где была выставлена жемчужно-серая шляпка. Та самая, но только другого цвета. Я была уверена, что не ошибаюсь. Я ведь, кажется, говорила тебе, что у той дамы на шляпке была доходившая до глаз вуалетка шириной в три-четыре сантиметра. Жемчужно-серая шляпка была украшена точно такой же вуалеткой.

— И ты зашла внутрь?

Мегрэ сделал над собой усилие, чтобы не улыбнуться: его робкая супруга впервые в жизни вмешалась в полицейское расследование. И уж, конечно же, госпоже Мегрэ никогда не случалось наносить визиты в модные ателье, расположенные в районе Оперы.

— Почему же ты удивляешься? Неужели я выгляжу такой уж старой, толстой теткой? Да-да, я вошла. Я даже боялась, как бы ателье не оказалось закрыто. Самым естественным тоном я спросила, нет ли у них такой же шляпки, но белого цвета. Хозяйка ответила, что белой шляпки нет, остались только бледно-голубая, желтая и изумрудно-зеленая. Затем добавила, что была у нее и белая, но больше месяца назад она ее продала.

— Ну, и что же было дальше? — спросил заинтригованный Мегрэ.

— Я набралась храбрости и сказала: «Должно быть, ее-то я и видела у одной моей знакомой. Я смотрела на себя в зеркало (там ведь, знаешь, все стены увешаны зеркалами) и заметила, что, произнеся эти слова, я покраснела как рак. «Так вы знакомы с графиней Панетти?» — спросила хозяйка ателье, и в ее голосе прозвучало весьма нелестное для меня удивление. «Я не раз встречалась с графиней Панетти. И должна была увидеться с нею вновь, тем более что мне передали от нее приглашение. Но я куда-то задевала адрес». — «Я думаю, она все еще в…» Тут хозяйка ателье запнулась — видно было, что она мне не очень-то верит. Но, не решившись оборвать фразу на середине, она все же ее закончила: «Я думаю, что графиня Панетти все еще в отеле «Кларидж».

Госпожа Мегрэ смотрела на мужа одновременно с торжеством и лукавством, но губы ее все-таки от волнения подрагивали. Комиссар сыграл свою роль до конца, пробурчав:

— Надеюсь, ты не пошла в «Кларидж» допрашивать портье?

— Ну, что ты… Я тут же вернулась домой. Ты сердишься, Мегрэ?

— Нет, не сержусь.

— Поскольку всей этой историей я доставила тебе немало хлопот, то и решила попытаться помочь полиции ее распутать. А теперь давай пообедаем. Я думаю, у тебя найдется время перекусить, прежде чем ты помчишься в «Кларидж»?

Обед напомнил комиссару их первые совместные трапезы, когда госпожа Мегрэ еще только открывала для себя Париж и была в восторге от готовых блюд из итальянских магазинчиков, хотя это был скорее обедик, нежели обед.

— Как ты думаешь, я разузнала важные вещи?

— Если, конечно, ты не ошиблась насчет шляпки.

— Ну уж в этом я не сомневаюсь нисколько. А вот относительно туфель такой уверенности у меня нет.

— Каких таких туфель? При чем тут туфли?

— Когда мы сидели на скамейке в сквере, я невольно смотрела на ее туфли, ведь они все время были у меня перед глазами! И однажды, когда я бросила на них более внимательный взгляд, то увидела, что дама, видимо, смутившись, убрала ноги под скамейку.

— Почему же?

— Сейчас объясню. Не сердись, пожалуйста, Мегрэ: не твоя вина, что ты ничего не можешь понять в женских делах. Представь себе, что дама, привыкшая одеваться в дорогих домах моделей, желает изобразить женщину среднего достатка. Она купит не привлекающий к себе внимания готовый английский костюм — это несложно. Она может также купить не очень шикарную шляпку, хотя тут-то уж я не совсем уверена.

— Что ты хочешь всем этим сказать?

— Я думаю, что белая шляпка была у нее и раньше, но дама решила, что эта шляпка вполне похожа на те, что в этом сезоне носят простые девушки. Затем она снимает с себя драгоценности — без них можно легко обойтись. Однако существует кое-что, к чему привыкнуть трудно, — это готовые туфли, купленные в конфекционе!

Если женщина постоянно носит туфли из модных обувных ателье, где их шьют по ее мерке, ноги становятся очень нежными. Ты ведь неоднократно слышал мои жалобы на жесткую обувь и, следовательно, должен понимать, что ноги $ женщин очень чувствительны к плохой обуви. Вот почему дама продолжала носить свои дорогие туфельки, полагая, что никто на них внимания не обратит. И это большая ошибка. Лично я, например, первым делом смотрю на туфли. Правда, обычно все бывает наоборот. Увидишь красивую элегантную женщину в дорогом платье или в меховой шубке, а обувь — грошовая.

— Итак, твоя подруга из Антверпенского сквера носила дорогие туфли?

— Во всяком случае, сшитые на заказ. Я не очень хорошо в этом разбираюсь, чтобы определить, какой именно из модельеров их шил. Другие женщины это сказали бы тебе наверняка…

Закончив трапезу, Мегрэ еще немного посидел за столом. Он выпил рюмку сливовой настойки и выкурил почти целую трубку.

— Поедешь в «Кларидж»? Вернешься не очень поздно?

К отелю Мегрэ подъехал на такси, но вышел из него на противоположной стороне Елисейских полей. Войдя в «Кларидж», комиссар направился к конторке. Там уже дежурил ночной портье, которого Мегрэ знал довольно давно, и это была явная удача: дело в том, что ночные портье осведомлены, как правило, о постояльцах гораздо лучше дневных.

Появление комиссара в подобного рода заведениях вызывало всегда один и тот же эффект. Администраторы, помощники управляющих и даже лифтеры хмурились, желая поскорее узнать, в чем дело. Ведь в роскошных отелях скандалов не любят, а визит комиссара судебной полиции редко может предвещать что-нибудь хорошее.

— Как поживаете, Бенуа?

— Неплохо, господин комиссар. Начинают прибывать американцы.

— Графиня Панетти еще тут?

— Уже месяц, как уехала. Могу найти точную дату.

— Уехала вместе с семьей?

— Какой семьей?

В отеле было тихо, поскольку большинство постояльцев отправлялось по вечерам в театры или рестораны. В вестибюле, залитом мягким золотистым светом, стояли возле мраморных колонн, заложив руки за спину, посыльные. Они внимательно смотрели на комиссара, ибо тоже знали его.

— Я никогда не видел никого из семьи графини. Она уже много лет здесь останавливается и…

— Скажите, пожалуйста, носила ли графиня когда-либо белую шляпку?

— Конечно. Незадолго до отъезда ей прислали белую шляпку из ателье.

— Надевала ли графиня Панетти когда-нибудь синий английский костюм?

— Нет. Вы что-то путаете, господин комиссар. В синем английском костюме ходила ее горничная или, если хотите, камеристка, компаньонка. Ну, в общем, девушка, которая с ней путешествует.

— Словом, вы никогда не видели графиню Панетти в синем английском костюме?

— Если бы вы знали графиню, господин комиссар, у вас никогда не возник бы подобный вопрос.

Мегрэ вынул на всякий случай из кармана пачку женских фотографий, отобранных Мёром:

— Кто-нибудь из них похож на графиню?

Бенуа посмотрел на комиссара с изумлением:

— Вы уверены, что не ошибаетесь, господин Мегрэ? Это ведь снимки молодых женщин, а графине — под семьдесят. Вы можете навести справки о ней у коллег в отделе по борьбе с наркотиками. Они должны ее знать. У нас бывают, конечно, всякого рода постояльцы, но графиня Панетти принадлежит к самым оригинальным.

— Тогда объясните, кто она такая?

— Она вдова графа Панетти, которому принадлежали в Италии станкостроительные и оружейные заводы. Графиня живет то в Париже, то в Каннах, а иногда — в Египте. Если я не ошибаюсь, она проводит ежегодно целый сезон в Виши.

— Алкоголичка?

— Я бы сказал, что графиня заменяет воду шампанским, и не удивился бы, если бы узнал, что она полощет рот яблочным самогоном. Одевается графиня, как молоденькая девушка. Она всегда накрашена, как кукла, и почти все ночи проводит в кабаре.

— А горничная?

— Ее я знаю плохо. Графиня часто их меняет. Эту

я впервые увидел только в нынешнем году. В прошлом году у графини служила в горничных высокая рыжая девица, по профессии массажистка. Ведь графине каждый день делают массаж.

— Как зовут горничную?

— Глория или что-то в этом духе. У меня нет сведений о ней, но они имеются в картотеке у администратора. Она не то итальянка, не то с юга Франции. Может быть, даже из Тулузы.

— Невысокая брюнетка?

— Да, весьма элегантная, приличного вида и симпатичная. Я-то ее редко видел. Она жила не в отдельном номере, а в апартаментах вместе с хозяйкой. Да и питались они там же.

— Мужчин с ними не было?

— Только зять графини, который время от времени к ним приходил.

— Когда он тут появился?

— Незадолго до их отъезда. О датах можно справиться у администратора. Впрочем, зять графини в нашем отеле не жил.

— Как его фамилия?

— Кринкер, по-моему. Он то ли чех, то ли вейгр.

— Полноватый брюнет лет сорока?

— Нет, как раз наоборот. Очень светлый и гораздо моложе сорока. Я не дал бы ему больше тридцати.

Их разговор был прерван приходом компании американцев в вечерних костюмах. Они отдали портье ключи и попросили вызвать такси.

— Я бы не дал голову на отсечение, что это действительно настоящий зять.

— Неужели у графини есть любовник?

— Не знаю, не скажу ни да, ни нет.

— А этот зять когда-нибудь здесь ночевал?

— Нет. Но графиня с зятем по вечерам часто уходили.

— А горничная?

— Графиня никогда по вечерам не брала с собой горничную. Я даже ни разу не видел горничную в вечернем платье.

— Вы случайно не знаете, куда они уехали?

— Если не ошибаюсь, в Лондон. Погодите, погодите, я кое-что вспомнил! Эрнест! Иди сюда! Не бойся. Ведь графиня Панетти, кажется, оставила свои кофры у нас?

— Да, месье.

Портье объяснил:

— Наши постояльцы, уезжая на более или менее длительный срок, довольно часто оставляют здесь громоздкий багаж. У нас даже имеется для этого специальное помещение. Именно там графиня и оставила свои чемоданы.

— А не говорила ли она, когда намерена вернуться?

— Насколько мне известно, нет.

— Графиня уезжала одна? — спросил Мегрэ.

— Вместе с горничной.

— В такси?

— Об этом нужно спросить у дневного портье — он дежурит завтра с восьми утра.

Мегрэ вынул из кармана фотографию Альфреда Мосса. Портье, бросив на нее беглый взгляд, сразу сморщился:

— Этого типа вы здесь не ищите…

— Разве вы его знаете?

— Паттерсон. Правда, я знал его и под именем Мос-селара, когда пятнадцать лет назад работал в Милане. Теперь вход во все отели ему заказан, да он и не рискнет больше снять здесь номер. Ему не то что номер не сдадут, но не позволят даже зайти в вестибюль.

— А в последнее время вы его не встречали?

— Нет. Если бы Паттерсон мне встретился, я бы тотчас потребовал с него сто лир, которые он когда-то у меня одолжил, да так и позабыл вернуть.

— У вашего сменщика телефон есть? — поинтересовался Мегрэ.

— Попробуйте позвонить ему в Сен-Клу, но дозвониться трудно. Он не любит, когда его по вечерам беспокоят, и чаще всего отключает телефон.

Дневной портье, впрочем, на звонок ответил. В телефонной трубке слышались звуки музыки.

— Более точные данные вы можете получить у заведующего камерой хранения. Я не припоминаю, чтобы графиня Панетти просила меня вызвать такси. Обычно, когда она уезжает, именно я беру ей билет в спальный вагон или на самолет.

— А на этот раз вы тоже брали ей билет?

— Нет. Я сам удивился. Может быть, она уехала в чьем-то автомобиле?

— Вы не знаете, была ли у ее зятя Кринкера машина?

— Конечно, была. Американский лимузин шоколадного цвета.

— Благодарю вас. Скорее всего я еще к вам зайду завтра утром.

Мегрэ подошел к стойке администратора, где помощник управляющего — он был в черном пиджаке и брюках в полоску — стал лично отыскивать нужные документы.

— Графиня Панетти уехала из отеля пятнадцатого февраля вечером. Вот ее карточка.

— Уезжала одна?

— Тут отмечены два завтрака. Значит, они завтракали вдвоем с компаньонкой.

— Я могу взять эту карточку с собой?

В карточке отмечались все ежедневные расходы графини в отеле, и Мегрэ хотел изучить ее завтра утром, как говорится, на свежую голову.

— Можете взять, господин комиссар, но при условии, что непременно ее вернете! В противном случае у нас будут неприятности с налоговым управлением. Кстати, почему полиция вдруг заинтересовалась столь богатой дамой?

Озабоченный Мегрэ чуть было не ответил: «Из-за моей жены!», но вовремя спохватился и пробормотал:

— Не знаю пока. Из-за истории со шляпкой.

ГЛАВА 6. ПЛАВУЧАЯ ПРАЧЕЧНАЯ НЕПОДАЛЕКУ ОТ СКВЕРА ВЕР-ГАЛАН

Мегрэ толкнул вращающуюся дверь отеля и вышел на улицу. Гирлянды огней на Елисейских полях всегда вызывали у него, когда он бывал в этом районе Парижа вечером во время дождя, ассоциацию со слезящимися глазами. Комиссар уже собрался было пройтись пешком до площади, как вдруг остановился и нахмурил брови. Рядом с торговкой цветами, спрятавшейся от дождя под кроной большого дерева, стоял Жанвье. Вид у него был несчастный, но довольно комичный. Он смотрел на комиссара так, будто хотел ему что-то объяснить.

Мегрэ подошел к инспектору.

— Каким ветром тебя сюда занесло?

Жанвье показал рукой на силуэт, вырисовывавшийся на фоне одной из освещенных витрин. Это был Альфонси, который делал вид, будто его очень интересуют выставленные в витрине чемоданы.

— Он за вами следит. Вот и получается, что я тоже слежу за вами, господин комиссар.

— Встречался ли Альфонси с Лиотаром после того, как он побывал на улице Тюренна?

— Нет. Только звонил ему по телефону.

— Ладно, бросай это дело. Отвезти тебя домой?

Комиссару и инспектору было почти по пути, поскольку Жанвье жил на улице Реомюра.

Альфонси откровенно воззрился на полицейских, когда оба вдруг зашагали бок о бок. Казалось, он удивлен и сбит с толку. Однако, увидев, что Мегрэ подзывает такси, Альфонси повернулся и решительно направился к площади Этуаль.

— Какие новости? — спросил Жанвье, когда они уселись в машину.

— Новостей много, даже чересчур много.

— Завтра утром мне опять заняться слежкой за Альфонси?

— Нет, не нужно. Приходи в отдел, там, наверное, работы хватит для всех.

Когда инспектор Жанвье вышел у своего дома, Мегрэ сказал шоферу:

— Езжайте через улицу Тюренна.

Было еще не поздно, и Мегрэ надеялся, что Фернанда не легла спать. Момент был идеальный, чтобы спокойно побеседовать с нею. Сделать это комиссар собирался уже давно.

Заметив какой-то отблеск света в витрине переплетной мастерской, Мегрэ вышел из машины. Однако комиссар ошибся — внутри было абсолютно темно, и, так и не решившись постучать, Мегрэ велел таксисту повернуть на набережную Орфевр. Он хотел дать некоторые инструкции дежурившему там Торрансу.

Когда комиссар на цыпочках вошел в спальню, госпожа Мегрэ была уже в постели. Осторожно раздеваясь в темноте, чтобы не разбудить жену, он вдруг услышал ее голос:

— Ну, Мегрэ, как обстоят дела со шляпкой?

— Действительно, ее купила графиня Панетти.

— Ты что, видел графиню?

— Нет, зато я узнал, что ей более шестидесяти пяти лет.

Мегрэ лег. Настроение у него было плохое, а возможно, он просто был слишком озабочен.

Когда утром комиссар проснулся, все еще лил дождь. Мегрэ стал бриться и порезался, что отнюдь не улучшило его расположение духа.

— Ты продолжишь свое расследование? — спросил он супругу, когда она подавала ему завтрак.

Госпожа Мегрэ, видимо, встала гораздо раньше мужа, ибо не только приготовила завтрак, но и успела уже накрутить волосы на бигуди.

— Разве от меня еще что-то требуется? — вполне серьезно поинтересовалась она.

— Не знаю, но раз уж ты начала…

На углу бульвара Вольтера Мегрэ купил газету. Он не обнаружил в ней ни новых заявлений мэтра Филиппа Лиотара, ни каких-либо его нападок на судебную полицию. Ночной портье из «Клариджа» оказался человеком неболтливым, так как о графине Панетти в газете не было ни строчки.

На набережной Орфевр старший инспектор Люка, который сменил дежурившего ночью Торранса, получил от Мегрэ инструкции, и машина расследования стала работать с новой силой, ибо теперь начались еще и поиски итальянской аристократки на Лазурном берегу и в столицах иностранных государств. Срочно наводились также справки о некоем Кринкере и о горничной (или компаньонке) графини.

Пассажир, стоявший напротив Мегрэ на забрызганной дождем задней площадке автобуса, читал газету. Комиссар заметил заголовок, заставивший его задуматься: «Дело не движется»…

А ведь сколько сотрудников полиции как раз сейчас занимались этим делом! Велись наблюдения на вокзалах, в портах и аэропортах; обшаривались гостиницы и меблированные комнаты. Поиски вышли за рамки Парижа и даже Франции — следы Альфреда Мосса разыскивались в Лондоне, Брюсселе, Амстердаме и Риме.

Мегрэ вышел из автобуса на улице Тюренна, заглянул в кафе «Табак Вогезов», купил пачку табака и заодно пропустил стаканчик белого вина. Журналисты в кафе еще не появлялись, так что собравшиеся там местные жители были немного разочарованы.

Дверь мастерской Стевельса оказалась запертой. Мегрэ постучал и вскоре увидел сквозь стекло витрины, как из подвала по винтовой лестнице поднимается Фернанда. Волосы у нее, как и у госпожи Мегрэ, были завиты на бигуди. Узнав комиссара, Фернанда смутилась, но все же дверь ему открыла.

— Хочу немного поболтать с вами, госпожа Стевельс.

В мастерской было прохладно, так как не был зажжен калорифер.

— Спустимся вниз, — сказала Фернанда.

Они прошли по лесенке в кухню, где перед приходом Мегрэ Фернанда занималась уборкой. Вид у нее был усталый, во взгляде сквозило уныние.

— Хотите чашечку кофе? Горячего — я только что сварила.

Мегрэ поблагодарил и подсел к столу. Фернанда поместилась напротив него, запахивая полы халата, чтобы прикрыть голые ноги.

— Альфонси приходил к вам опять? Что ему от вас нужно?

— Не знаю. В основном он интересуется теми вопросами, которые задаете мне вы. Он советует мне остерегаться вас, господин комиссар.

— Вы рассказывали ему о попытке отравления?

— Да.

— Зачем?

— Но ведь вы не требовали, чтобы я молчала, господин комиссар. Не знаю сама, зачем я ему об этом рассказала. Просто к слову пришлось. Но вообще-то, раз Альфонси работает на Лиотара, то почему бы адвокату не быть в курсе дела?

— Никто к вам больше не заходил?

Мегрэ показалось, что Фернанда заколебалась, прежде чем ответить. Впрочем, может быть, это было лишь следствие усталости, о которой свидетельствовало измученное лицо жены Стевельса. Фернанда налила себе полную чашку кофе. Видно, ей приходилось поддерживать свои силы основательными порциями этого напитка.

— Нет, не заходил никто.

— Вы объяснили мужу, почему больше не приносите ему еду?

— Да, я его предупредила. Благодарю вас.

— По телефону вам кто-нибудь звонил?

— Нет, кажется, никто. Иногда, правда, раздается звонок, но пока я поднимусь наверх и возьму трубку, телефон уже молчит.

Тут Мегрэ вынул из кармана фотографию Альфреда Мосса.

— Этот человек вам знаком?

Фернанда взглянула на снимок, потом на комиссара и ответила совершенно спокойно и естественно:

— Конечно.

— Кто же это?

— Брат моего мужа Альфред.

— Давно ли вы его видели?

— Вообще-то я редко его вижу, иногда он по году у нас не показывается, ведь обычно он живет за границей.

— А вам известно, чем он занимается?

— Не сказала бы, но Франс говорит, что бедняга Альфред — неудачник и что ему в жизни никогда не везло.

— Муж рассказывал вам о профессии брата?

— Знаю, что Альфред был цирковым акробатом, пока не упал и не сломал себе позвоночник.

— А что он делал потом?

— Кажется, работал кем-то вроде импресарио.

— Знали ли вы, что его фамилия не Стевельс, как у брата, а Мосс? Вам объяснили почему?

— Да.

Фернанда ответила не сразу, вначале она взглянула на фотографию, которую Мегрэ положил на стол рядом с кофейными чашками, затем встала, чтобы выключить газ под кастрюлей с водой.

— Кое-что мне пришлось домыслить самой. Если бы вы, господин комиссар, спросили Франса, он бы, наверное, рассказал об этом подробней. Я уже говорила вам, что родители Франса были очень бедные люди, но это лишь часть правды. В действительности его мать занималась в Генте или, вернее, в пользующемся дурной славой предместье этого города тем самым ремеслом, которым прежде занималась и я. Но вдобавок она еще и пила. Мне кажется, что мать Франса была полупомешанная. У нее было семь или восемь детей, а кто отцы большинства из них, она так и не знала. Франс, когда вырос, сам выбрал себе фамилию Стевельс, а мать носила фамилию Мосселар.

— Она еще жива?

— По-моему, умерла. Но Франс об этом не говорит.

— Поддерживает ли Стевельс отношения с братьями и сестрами?

— Не похоже, чтобы он с ними общался. Навещает нас один Альфред, да и то это бывает очень редко. Судя по всему, у Альфреда периоды преуспеяния чередуются с периодами нищеты, так как иногда он имеет цветущий вид и хорошо одет, приезжает на такси и привозит подарки. А временами, когда является к нам, выглядит очень уж жалко.

— Когда вы видели Альфреда Мосса в последний раз? — спросил Мегрэ.

— Дайте подумать… Ну по меньшей мере месяца два назад.

— Он обедал у вас?

— Конечно, как всегда.

— Скажите, пожалуйста, не пытался ли ваш муж под каким-либо предлогом отсылать вас из дому во время визитов брата?

— Нет. А зачем? Бывало, они оставались в мастерской вдвоем, но я слышала снизу, из кухни, все, о чем там говорилось.

— О чем же братья беседовали?

— Да так, о том о сем. Альфред любил вспоминать время, когда он работал акробатом в цирке. Вспоминал страны, в которых побывал. Обычно именно Альфред намекал на какие-то случаи из их детства, вскользь упоминая и о матери. Поэтому я кое-что о ней и знаю.

— На много ли Мосс младше Стевельса?

— На три или четыре года. Иногда Франс провожал Альфреда до угла, и тогда, естественно, я не слышала, о чем они говорили.

— Обсуждали ли братья когда-нибудь деловые вопросы?

— Нет, никогда.

— Приводил ли к вам Мосс друзей или подруг?

— Нет, при мне он всегда бывал у нас один. Кажется, Альфред был когда-то женат, но я в этом не уверена, хотя, по-моему, он намекал однажды на это. Во всяком случае, Альфред любил какую-то женщину и страдал от этой любви.

В маленькой кухне без окон, которая всегда освещалась электричеством, было тепло, уютно и спокойно. Мегрэ хотелось, чтобы тут оказался и Франс Стевельс, дабы он смог с ним поговорить, причем столь же непринужденно, как и с его женой.

— В прошлый раз вы сказали мне, госпожа Стевельс, что муж без вас не ходил никуда. Но ведь ему время от времени приходилось наведываться в банк.

— Ну, какой же это выход в город! Банк в двух шагах от нас, на той стороне площади Вогезов.

— Значит, вы со Стевельсом были с утра до ночи вместе?

— Можно сказать, что так. Я, конечно, ходила за продуктами, но всегда в ближайшие магазины. Раз в месяц, правда, ездила в центр за какими-нибудь покупками. Вы же сами видите, господин Мегрэ, что я не кокетка.

— Разве вы никогда не навещали родственников?

— Кроме матери и сестры, у меня в Конкарно нет никого. Но и к ним я съездила только потому, что получила известную вам ложную телеграмму.

Казалось, Мегрэ был несколько раздосадован.

— Словом, у вас не было определенного дня, когда бы вы обязательно уходили из дому?

— Нет. Но, конечно, кроме дня стирки.

— Разве дома вы не стираете?

— Где ж тут стирать? Ведь за водой надо подниматься в мастерскую, да и развешивать белье в мастерской невозможно, а в подвале оно не высохнет. Летом раз в неделю, а зимой раз в две недели я отправляюсь стирать в плавучую прачечную на Сене.

— В какую именно?

— Неподалеку от сквера Вер-Галан. Стирка занимает у меня полдня. На следующий день я забираю белье — оно уже сухое и его можно гладить.

Услышав это сообщение, Мегрэ явно расслабился, с удовольствием раскурил трубку, и взгляд его оживился.

— Значит, раз в неделю летом и раз в две недели зимой Стевельс оставался здесь на весь день один?

— Нет, конечно, не на весь день.

— Когда же вы отправлялись в прачечную — утром или во второй половине дня?

— Во второй половине. Я пробовала было ездить туда по утрам, но из-за домашних дел это оказалось не совсем удобно.

— А брали ли вы с собой ключ от входной двери?

— Конечно, брала.

— Часто ли вам приходилось им пользоваться?

— Что вы имеете в виду, господин комиссар?

— Госпожа Стевельс, я хочу знать, случалось ли вам, вернувшись из прачечной, не заставать мужа дома?

— Редко.

— И тем не менее — случалось? — настаивал Мегрэ.

— Пожалуй, что да.

— Это было недавно?

Мегрэ и Фернанда, видимо, подумали об одном и том же, поскольку она после некоторого колебания сказала:

— На той неделе, когда я ездила в Конкарно.

— В какой день недели у вас стирка?

— В понедельник.

— Стевельс возвратился домой намного позже вас?

— Ненамного, пожалуй, через час.

— Вы узнали у него, где он был?

— Я у него никогда ни о чем не спрашиваю. Франс полностью свободен — уж мне ли задавать ему вопросы?!

— Не знаете ли вы случайно, госпожа Стевельс, был ли ваш муж где-нибудь поблизости от дома или уезжал в другой район Парижа? Разве вы не беспокоились?

— Когда Франс возвратился домой, я стояла на пороге мастерской и видела, что он вышел из автобуса на остановке на углу улицы Фран-Буржуа.

— Откуда шел автобус — из центра или от Бастилии?

— Из центра.

— Насколько я могу судить по этой фотографии, оба брата одинакового роста, не правда ли?

— Да, но Альфред кажется более худым, так как лицо у него продолговатое. И к тому же он более крепкого сложения, чем Франс. Однако лица у них абсолютно непохожие, разве что оба рыжие. Но зато со спины сходство поразительное, так что даже я иногда их путала.

— Как обычно был одет Альфред, когда приходил к вам?

— Я же говорила вам, господин комиссар, — как когда…

— Как вы думаете, приходилось Моссу одалживать у брата деньги?

— Порой я об этом подумывала, но теперь мне кажется, что вряд ли. Во всяком случае, в моем присутствии разговор об этом никогда не заходил.

— Когда в последний раз Мосс приходил к вам, на нем был синий костюм?

Фернанда посмотрела комиссару прямо в глаза. Она поняла.

— Я почти уверена, что Альфред был в темном костюме, но скорее в темно-сером, чем в синем. Когда живешь при электрическом освещении, не обращаешь внимания на цвета.

— Как вы с мужем распоряжались деньгами?

— О каких деньгах вы спрашиваете?

— Стевельс давал вам деньги на хозяйство раз в месяц?

— Нет, когда у меня деньги заканчивались, я просила у него еще.

— И Стевельс молча вам давал деньги?

Фернанда порозовела.

— Франс — человек рассеянный, и ему всегда казалось, что накануне он уже дал мне денег. Поэтому он всегда с удивлением говорил: «Как, опять?»

— А на ваши личные расходы — на платья, на шляпки?

— Но ведь я трачу так мало!

Вдруг Фернанда сама начала задавать комиссару вопросы, словно она давно ждала удобного момента.

— Конечно, господин Мегрэ, я не так умна, — заговорила Фернанда, — но и не такая уж дурочка, хотя бы потому, что меня за минувшее время подолгу допрашивали вы, ваши инспекторы, а вперемежку с этим расспрашивали журналисты, ближние и даже дальние соседи. Недавно, например, семнадцатилетний юноша, изображая из себя детектива-любителя, остановил меня на улице и стал задавать вопросы, вычитывая их из своей записной книжки… Так что ответьте мне, господин комиссар, честно и прямо: вы действительно считаете Франса виновным?

— Виновным в чем?

— То есть как это в чем? В том, что он убил человека и сжег труп в топке калорифера!

Мегрэ задумался. Он мог, разумеется, сказать в ответ что угодно, но ему хотелось все же быть с Фернандой искренним.

— Я пока не знаю ничего.

— Почему же в таком случае вы держите Франса в тюрьме?

— Госпожа Стевельс, во-первых, это зависит не от меня, а от следователя. А во-вторых, учтите, что все материальные, так сказать, улики свидетельствуют против вашего мужа.

— Тоже мне улики — зубы! — с иронией процедила Фернанда.

— А пятна крови на синем костюме? А пропавший чемодан?

— Чемодан! Да я его ни разу в жизни не видела!

— Это неважно. Зато его видели другие. Видел инспектор полиции! И не забывайте еще об одном факте, госпожа Стевельс: вас, между прочим, ложной телеграммой вызвали из Парижа как раз в тот самый день, когда, по нашим предположениям, и произошло убийство. А теперь скажу вам по секрету, что, если бы это находилось в моей компетенции, я лично предпочел бы видеть Стевельса на свободе. Однако, исходя из интересов вашего же супруга, я призадумался бы, стоит ли его освобождать. Вспомните, что произошло вчера.

— Да, я тоже об этом подумала.

— Виновен Стевельс или нет, но похоже, что есть люди, которым он мешает.

— Зачем же вы принесли мне фотографию его брата?

— Потому что, вопреки тому, что о нем думаете вы, брат вашего мужа довольно опасный преступник.

— Неужели убийца?

— Нет, это маловероятно. Такие люди, как Мосс, убийцами становятся редко. Но его разыскивает полиция трех или четырех стран: Мосс вот уже более пятнадцати лет занимается воровством и мошенничеством. Вас это удивляет?

— Нет.

— Не было ли у вас на этот счет каких-либо подозрений?

— Когда Франс сказал мне, что его брат — несчастный человек, мне показалось, что он употребляет слово «несчастный» не в том значении, которое ему обычно придают. Вы думаете, господин комиссар, что Альфред способен похитить ребенка?

— Повторяю, я ничего пока не знаю. Кстати, не слышали ли вы что-нибудь о графине Панетти?

— Кто она такая?

— Очень богатая итальянка, которая жила в отеле «Кларидж».

— А что, ее тоже убили?

— Возможно. Хотя допускаю, что она просто наслаждается карнавальным сезоном в Каннах или в Ницце. Вечером я буду знать это точно. А сейчас позвольте мне еще раз взглянуть на учетные книги вашего мужа.

— Пойдемте в мастерскую. Мне хотелось задать вам уйму вопросов, но сейчас они почему-то не приходят на ум. Когда я одна, вопросов возникает множество. Пожалуй, мне надо их записывать, как это делал юноша, вообразивший себя детективом.

Подойдя к лестнице, Фернанда пропустила комиссара вперед. В мастерской она сняла с полки большую черную книгу, которую полиция изучала уже пять или шесть раз. На последних страницах имелся список старых и новых клиентов переплетчика в алфавитном порядке. Фамилия Панетти там не значилась, равно как и фамилия Кринкер.

Почерк у Стевельса был бисерный, острые буковки наезжали одна на другую, а «р» и «т» он писал как-то странно.

Мегрэ спросил:

— Госпожа Стевельс, приходилось ли вам слышать о некоем Кринкере?

— Насколько я помню, нет. Поймите, господин комиссар, мы с Франсом проводили целые дни наедине друг с другом, но я не считала себя вправе задавать ему вопросы. По-моему, вы забываете, что я отличаюсь от подавляющего большинства жен. Вспомните, где Франс меня подобрал! Его поступок удивлял меня все эти годы. И только полчаса назад — во время нашего с вами разговора — мне пришла в голову мысль, что он сделал это, думая о своей матери.

Не дослушав излияний Фернанды, Мегрэ вдруг бросился к наружной двери и резким движением открыл ее. В пальто из верблюжьей шерсти на пороге стоял Альфонси. Комиссар схватил бывшего инспектора полиции за воротник.

— Ну-ка, зайди сюда. Стало быть, ты опять взялся за свое! Разве у тебя нет другого дела, кроме как целыми днями бегать за мной?

Альфонси попытался освободиться, но Мегрэ держал горе-сыщика железной хваткой, встряхивая его при этом, будто имел дело не с человеком, а с огородным пугалом.

— Говори быстро, что ты здесь делаешь?

— Жду вашего ухода.

— Чтобы докучать этой женщине?

— Это мое право, раз уж она меня пускает…

— Что ты вынюхиваешь?

— Спросите у мэтра Лиотара!

— Кто бы тебя ни послал — Лиотар или не Лиотар, — заруби себе на носу: если ты еще раз за мной увяжешься, сразу же будешь арестован за сутенерство!

И то была отнюдь не пустая угроза, ибо комиссар знал, что сожительница Альфонси почти все ночи проводит в разных кабаре на Монмартре и не отвечает отказом, если какой-нибудь иностранец приглашает ее к себе в отель.

Довольный тем, что выпроводил Альфонси, Мегрэ вернулся к Фернанде, а бывший инспектор полиции побрел под дождем к площади Вогезов.

— Госпожа Стевельс, какие вопросы задает вам Альфонси?

— Всегда одни и те же. Он хочет знать, о чем вы меня спрашиваете и что я вам отвечаю. А также — что вы у нас осматривали.

— Теперь-то, думаю, уж он оставит вас в покое!

— Вы полагаете, господин комиссар, что мэтр Лиотар вредит моему мужу?

— Во всяком случае, сейчас мы ничего с Лиотаром поделать не можем.

Прежде чем распрощаться с Фернандой, Мегрэ еще раз спустился на кухню, чтобы взять забытую там фотографию Мосса. На набережную Орфевр он, однако, не поехал, а заглянул в сапожную мастерскую на противоположной стороне улицы. Хотя было только девять часов утра, сапожник, судя по запаху, успел уже опрокинуть несколько стаканчиков белого вина.

— Приветствую вас, господин комиссар!

Обе мастерские находились визави, так что, когда сапожник и переплетчик поднимали от своей работы глаза, они могли лицезреть друг друга на весьма близком расстоянии, равном ширине улицы Тюренна.

— Вы случайно не запомнили в лицо кого-нибудь из клиентов Стевельса? — спросил Мегрэ сапожника.

— Запомнил кое-кого.

— Не этого ли? — и комиссар сунул сапожнику под нос фотографию Мосса.

Из дома напротив за ними с беспокойством наблюдала Фернанда.

— Я его называю клоуном.

— Почему же?

— Не знаю. У него голова, как у клоуна.

Вдруг сапожник почесал за ухом, на минутку задумался и радостно заявил:

— Угостите-ка меня, господин комиссар, стаканчиком, и я вам кое о чем расскажу. Вот увидите, что денежки ваши даром не пропадут. Хорошо, что вы показали мне этот снимок! Когда я назвал его клоуном, мне внезапно пришла в голову мысль о чемодане. Вы спросите, отчего же? Да потому, что клоуны обычно выходят на манеж с чемоданом!

— Только клоуны-буфф.

— Клоуны-буфф или просто клоуны — это одно и то же. Ну что ж, пойдем выпьем?

— Попозже.

— Вы мне не доверяете? Напрасно. Я — человек кристально честный! Ну, ладно. Этот ваш тип — наверняка человек с чемоданом.

— Какой еще там человек с чемоданом?

Сапожник лукаво подмигнул комиссару:

— К чему эти ваши хитрости, господин комиссар? Вы думаете, я не читаю газет? Вспомните, что писали еще в самом начале! И не меня ли прибегали спрашивать, видел ли я, как Франс, его жена или кто-либо еще выходили из дому с чемоданом?

— Значит, вы видели, как человек, чью фотографию я вам только что показал, выходил от них с чемоданом?

— В тот день — нет. Во всяком случае, я этого не заметил. А вот в другие дни…

— И что — он часто приходил?

— Представьте себе, часто.

— Раз в неделю? Или раз в две недели?

— Возможно. Утверждать ничего не стану. Я ведь знаю, как меня станут потрошить адвокаты, когда дело попадет в суд присяжных. Этот человек приходил часто — вот все, что я могу сказать.

— Когда вы его видели: в первой половине дня или во второй? — настаивал Мегрэ.

— Вот тут отвечу точно: во второй половине дня. И скажу почему. Потому что я помню, что видел его, когда уже был зажжен свет. Значит — во второй половине дня. Он всегда приходил с чемоданом.

— Коричневым?

— Вполне вероятно, ведь большинство чемоданов коричневые. Он заходил в мастерскую, садился в угол, дожидался, пока будет закончена работа, брал свой чемодан и уходил.

— И подолгу он оставался у Стевельса?

— Да как сказать. Больше часа — это уж точно. Иногда мне казалось, что он сидел там до самого вечера.

— Приходил ли этот человек по определенным дням?

— Не знаю.

— Подумайте, пожалуйста, хорошенько, прежде чем ответить на мой новый вопрос, — сказал Мегрэ. — Вы когда-нибудь видели этого человека в мастерской в то время, когда госпожа Стевельс находилась дома?

— Когда Фернанда была дома? Погодите, погодите… Что-то не припомню. Однажды, по крайней мере, я видел, как этот человек и Стевельс вышли вместе и Франс запер дверь на ключ.

— Это было недавно?

— Дайте подумать. Но когда же мы с вами пойдем все-таки выпить, господин комиссар?

Пришлось Мегрэ пойти с сапожником в кафе «Великий Тюренн», где любитель горячительных напитков с торжествующим видом уселся за стол и выпалил:

— Два коньяка! За счет комиссара!

Выпив обе рюмки, сапожник хотел было снова завести разговор о клоуне, но неожиданно для себя обнаружил, что Мегрэ за столиком уже нет.

Когда комиссар проходил мимо переплетной мастерской, Фернанда стояла у окна. Она посмотрела на Мегрэ с упреком. Однако начатое следовало довести до конца, и Мегрэ заглянул к консьержке, которая как раз в этот момент чистила картофель.

— Да это никак вы, господин комиссар! Какими судьбами снова в наших краях? — съязвила госпожа Салазар, обиженная тем, что полицейские давно уже обходили ее комнатушку стороной.

— Вам знаком этот человек? — спросил Мегрэ, показывая ей фотографию.

Консьержка вытащила из ящика стола очки и водрузила их на нос.

— Имени его я, конечно, не знаю, но если это вас интересует, то я его видела. Разве сапожник вам о нем не рассказал?

Госпожа Салазар была определенно задета тем, что ее опрашивали не первой.

— Часто ли вы видели этого человека?

— Видела, вот и все, что могу сказать.

— Кто он, клиент переплетчика?

— Надо думать, что клиент, ежели ходил к нему в мастерскую.

— А просто так, без дела, он к Стевельсу разве не заходил?

— По-моему, иногда он у них обедал. Впрочем, я ведь не интересуюсь частными делами свбих жильцов!

Выйдя от консьержки, Мегрэ снова перешел улицу и направился в писчебумажный магазин, затем посетил хозяина картонажной фабрички и торговку зонтиками. Все встречи проходили по одному и тому же сценарию: из кармана вынимался фотоснимок и собеседники комиссара внимательно изучали показываемый им портрет. Одни сомневались, другие утверждали, что лицо человека, изображенного на фотографии, им знакомо, но вот где и при каких обстоятельствах они его видели, припомнить не могли.

Прежде чем отправиться восвояси, комиссар решил еще разок заглянуть в кафе «Табак Вогезов».

— Не знакома ли вам случайно эта личность? — спросил он хозяина, протягивая тому снимок.

Ни секунды не колеблясь, хозяин ответил:

— А-а! Человек с чемоданом!

— Что вы хотите этим сказать?

— Уж не знаю, что он продает, но наверняка ходит от двери к двери. Этот тип захаживал сюда часто, и всегда после обеда. А пил только минеральную воду с клубничным сиропом, объяснив мне, что у него язва желудка.

— И подолгу он сидел у вас?

— Иногда минут пятнадцать, иногда дольше. Но вот что — он садился всегда возле окна, на одно и то же место. «Естественно: отсюда хорошо виден угол улицы Тюренна», — подумал Мегрэ, а хозяин кафе «Табак Вогезов» продолжал:

— По-видимому, он ждал определенного срока, когда должен был идти к клиенту. Однажды, не так давно, этот человек провел здесь около часа, а потом попросил жетон для телефона.

— Кому звонил, не знаете?

— Нет. Он вышел из кабины и тут же удалился.

— В каком направлении?

— Я не обратил внимания.

Тут как раз в кафе вошел один из завсегдатаев-журналистов, и хозяин спросил шепотом:

— Могу ли я рассказывать о нашем разговоре, господин комиссар?

Мегрэ пожал плечами. Теперь было бессмысленно пытаться сохранить тайну, поскольку обо всем уже знал сапожник, от которого трудно было ожидать сдержанности. Поэтому Мегрэ сказал:

— Валяйте, рассказывайте, если хотите!

Когда комиссар Мегрэ вошел в кабинет Люка, старший инспектор разрывался между двумя телефонными трубками. И комиссару пришлось подождать, пока он закончит оба разговора.

— Я все еще охочусь за графиней, — вздохнул Люка, вытирая пот со лба. — В управлении спальных вагонов железнодорожной компании, где графиню Панетти хорошо знают, мне сообщили, что вот уж несколько месяцев услугами компании она не пользовалась. Тогда я связался по телефону с администрациями почти всех шикарных отелей в Каннах, Ницце, Антибе и Вильфранше. Безрезультатно. Опросили и владельцев казино, но графиня нигде не появлялась. Лапуэнт, который хорошо говорит по-английски, как раз сейчас звонит в Скотланд-Ярд. Вступили мы в контакт и с итальянской полицией.

Прежде чем направиться к следователю Досену, Мегрэ поднялся к Мёру, чтобы возвратить ему ненужные фотографии.

— Ну что, ничего не вышло? — огорченно спросил Мёр.

— Нет, отчего жё, в одной из трех пачек оказалась подходящая фотография. Это совсем неплохой результат. Теперь остается поймать двух других. Но, боюсь, антропометрии они не подвергались никогда.

В полдень местопребывание графини Панетти все еще не было обнаружено. Между тем у закрытых дверей кабинета Мегрэ уже мыкались в ожидании комиссара два итальянских журналиста. Чувствовалось, что оба они весьма взволнованны.

ГЛАВА 7. ВЫХОДНОЙ ДЕНЬ КОМИССАРА МЕГРЭ

Госпожа Мегрэ слегка удивилась, когда в субботу, около трех часов дня, раздался телефонный звонок и ее супруг осведомился, не начала ли она готовить ужин.

— Нет, еще не начала. А что? Да неужели? Очень хочу, конечно! Ты уверен, что будешь свободен? Абсолютно точно? Ладно, договорились. Одеваюсь. Приду. Хорошо, под часами. Нет, только не с квашеной капустой. Я бы съела тушеное мясо с овощами по-лотарингски. Что? Ты не шутишь? Серьезно, Мегрэ? Куда я захочу? Это слишком прекрасно, чтобы быть правдой! Думаю, через час ты мне позвонишь и скажешь, что не вернешься домой раньше завтрашнего утра. Ну да! Ладно, все же буду собираться.

Вот почему в эту субботу в квартире на бульваре Ришар-Ленуар пахло не стряпней, а ванной комнатой, одеколоном и сладковатыми пряными духами, которые госпожа Мегрэ доставала из шкафа только по праздникам.

Мегрэ прибыл на свидание почти без опоздания. Ровно через пять минут в эльзасском ресторане на улице герцога Энгиенского, куда супруги иногда ходили ужинать, расслабившийся и, казалось, совершенно забывший про обступавшие его проблемы комиссар с удовольствием поглощал свинину с картофелем и квашеной капустой.

— Ну что же ты решила, душенька? В какой кинотеатр пойдем?

Именно тот факт, что муж пригласил ее провести вечер в кинотеатре, который она выберет сама, поразил госпожу Мегрэ во время недавнего телефонного разговора.

Супруги отправились в «Парамаунт» на бульваре Итальянцев, и комиссар терпеливо выстоял в очереди за билетами, а по пути в зал вытряхнул пепел из трубки в огромную урну.

Войдя в зал, супруги услышали звуки электрооргана и увидели оркестрик, который расположился на небольшом возвышении на фоне занавеса, подсвеченного так, будто на него падали лучи заходящего солнца.

Только после окончания мультфильма госпожа Мегрэ поняла, зачем они сюда пришли. Когда погас свет, вначале показали кадры из нового фильма, потом — два рекламных ролика, один о сладостях к завтраку, а второй о покупке мебели в кредит. Затем на экране появилась надпись: «Полицейское управление сообщает…»

Такое госпожа Мегрэ видела впервые. Вслед за анонсом на экране возникли две фотографий Альфреда Мосса — анфас и в профиль. Сообщены были также все имена, под которыми разыскиваемый фигурировал в разные периоды своей жизни.

Просим всех, кто встречал этого человека на протяжении последних двух месяцев, срочно позвонить по телефону…

— Так, значит, ты затеял поход в кино только из-за этого? — поинтересовалась госпожа Мегрэ, когда они с мужем вышли на улицу и, решив подышать воздухом, часть пути до дома прошли пешком.

— Не только. Эта идея, кстати, не моя, ее давно уже кто-то предложил префекту полиции, но до сих пор нам не представлялось случая воплотить ее в жизнь. Мёр считает, что, будучи опубликованными в газетах, фотографии всегда выглядят несколько искаженно из-за несовершенной техники клиширования. На киноэкране же, напротив, фотография предстает в увеличенном виде, что подчеркивает характерные черты лица.

— Ну, ладно, в конце концов, неважно, из-за чего мы пошли в кино. Главное, что сходили. Давненько мы с тобой никуда не выбирались!

— Недели три? — спросил Мегрэ вполне искренне.

— Ровно два с половиной месяца!

Супруги добродушно обменялись несколькими «колкостями». На следующее утро, в воскресенье, солнце светило так ярко и воздух был такой пронзительно-весенний, что у Мегрэ поднялось настроение. Умываясь, он даже мурлыкал в ванной какую-то песенку. До Набережной комиссар добирался пешком по почти пустынным парижским улиЦам. А как приятно было оказаться в широких пустых коридорах судебной полиции и идти мимо открытых дверей пустых комнат и кабинетов!

Старший инспектор Люка прибыл на службу незадолго до своего шефа. Торранс и Жанвье тоже были на месте. Вскоре явился и Лапуэнт. Поскольку дело происходило в воскресенье, все они выглядели как детективы-любители. Должно быть, опять-таки из-за того, что был выходной день, двери между комнатами оставались открытыми. Время от времени доносился звон колоколов, извещавший прихожан близлежащих соборов о предстоящей службе.

Только один лишь Лапуэнт явился в воскресный день на набережную Орфевр, располагая новой информацией. Накануне, перед уходом, Мегрэ спросил его:

— Кстати, малыш, где живет тот молодой журналист, который ухаживает за твоей сестрой?

— Если вы имеете в виду Антуана Бизара, то он больше за ней не ухаживает.

— Неужели поссорились? — улыбнулся Мегрэ.

— Не знаю. Может быть, он боится меня.

— Как бы то ни было, но адрес этого молодого человека мне необходим.

— У меня адреса нет. Я знаю только, где он обычно обедает и ужинает. Думаю, что большего не знает и моя сестра. Однако я могу навести справки в редакции.

Придя в воскресенье на работу, Лапуэнт протянул Мегрэ листок бумаги с адресом. Бизар обитал на улице Прованс… в одном доме с мэтром Филиппом Лиотаром.

— Прекрасно, малыш! Спасибо! — сказал Мегрэ, но от каких бы то ни было комментариев воздержался.

Если бы было немного теплее, комиссар снял бы пиджак и остался в одной рубахе, как человек, который в воскресный день что-то мастерит. А Мегрэ как раз и хотелось немного помастерить. Он разложил на письменном столе все свои трубки и вынул из кармана большую записную книжку в черном переплете, которую постоянно заполнял записями, хотя впоследствии ими никогда не пользовался. Вначале он расчертил несколько листков бумаги, но затем передумал и выбросил их в корзинку для мусора. В конце концов работа Мегрэ приняла иной вид.

Четверг, 15 февраля. Графиня Панетти уезжает вместе с горничной Глорией Лотти из отеля «Кларидж» в принадлежащем ее зятю Кринкеру «крайслере» шоколадного цвета.

Дату отъезда графини сообщил Мегрэ дневной портье. Что же касается машины, то сведения были получены от водителя одного из гостиничных автомобилей. Шофер утверждал, что шоколадного цвета «крайслер», стоявший перед тем прямо у входа в отель, отъехал около семи часов вечера, причем пожилая дама, выйдя на улицу, проявляла признаки беспокойства, а хозяин лимузина поторапливал ее, словно они опаздывали на вокзал или какую-то важную встречу.

Местопребывание графини все еще обнаружено не было. В этом Мегрэ удостоверился, зайдя к Люка, который продолжал принимать телефонограммы из разных городов.

Побывавшие накануне в судебной полиции итальянские журналисты сколько-нибудь существенной информации по интересующему их вопросу тут не получили. Впрочем, они сами, как люди, знающие графиню Панетти, снабдили Мегрэ и его коллег ценными сведениями. Замужество единственной дочери графини — Беллы наделало в Италии много шума. Дело в том, что мать не давала согласия на брак, отчего девушка сбежала с любимым человеком в Монте-Карло, где они и обвенчались.

С тех пор прошло пять лет, в течение которых мать и дочь ни разу не встречались. Если Кринкер обретался в Париже, говорили итальянские журналисты, значит, он скорее всего предпринял очередную попытку к примирению.

Пятница, 16 февраля. Глория Лотти в белой шляпке графини отправляется в Конкарно, откуда посылает телеграмму Фернанде Стевельс. В Конкарно она ни с кем не общается и той же ночью возвращается в Париж.

На полях Мегрэ нарисовал развлечения ради женскую шляпку с вуалеткой.

Суббота, 17 февраля. В полдень Фернанда уходит из дому, чтобы поехать в Конкарно. На вокзал Стевельс ее не провожает. Около четырех часов дня к нему приходит заказчик, чтобы забрать готовую работу. Он находит переплетчика в мастерской, где все выглядит вполне рутинно. На вопрос о том, заметил ли заказчик в мастерской чемодан, ответ получен отрицательный.

В восемь часов с минутами трое мужчин, среди которых Альфред Мосс и, возможно, тот, что записался в гостинице на улице Лепик под именем Левена, садятся у вокзала Сен-Лазар в такси и подъезжают к месту пересечения улиц Тюренна и Фран-Буржуа.

Примерно в девять часов вечера консьержка слышит какие-то стуки у дверей мастерской Стевельса. Она предполагает, что там было не менее трех человек и они вошли в мастерскую.

На полях Мегрэ написал красным карандашом: «Третий человек — Кринкер?»

Воскресенье, 18 февраля. Калорифер, который в предыдущие дни в мастерской переплетчика был отключен, работает всю ночь, и Франсу Стевельсу приходится по меньшей мере пять раз выходить во двор, чтобы выбрасывать золу в контейнер для мусора.

Мадемуазель Беген, жилица с пятого этажа, обеспокоена дымом со странным запахом.

Понедельник, 19 февраля. Калорифер все еще работает. Переплетчик весь день сидит дома один.

Вторник, 20 февраля. Судебная полиция получает анонимку, сообщающую о том, что у Стевельсов в топке калорифера сожжен человек. Фернанда возвращается из Конкарно.

Среда, 21 февраля. Инспектор Лапуэнт посещает мастерскую переплетчика. Под рабочим столом последнего он замечает чемодан, ручка которого обернута бечевкой. Лапуэнт уходит от Стевельса около полудня. Он обедает с сестрой и рассказывает ей о том, как выполнил задание. Встречается ли мадемуазель Лапуэнт со своим возлюбленным Антуаном Бизаром, который живет в одном доме с адвокатом без практики Лиотаром, или она звонит Бизару по телефону?

Между полуднем и пятью часами дня адвокат заходит в переплетную мастерскую под тем предлогом, что желает заказать экслибрис.

Когда в пять часов вечера Люка производит обыск, чемодана в мастерской уже нет.

Допрос Стевельса в судебной полиции. К утру он просит назначить своим защитником Лиотара.

Мегрэ вышел из кабинета, прошелся по инспекторской комнате, бросил взгляд на записи, которые делали его сотрудники, отвечая на телефонные звонки. Заказывать пиво из соседнего бара было еще рановато, и Мегрэ, вновь набив трубку, вернулся к своему столу.

Четверг, 22 февраля.

Пятница, 23 февраля.

Суббота…

Слева — целая колонка дат, а справа — ничего, кроме того, что дело Стевельса не продвигалось вперед ни на шаг, что журналисты словно с цепи сорвались, что мэтр Лиотар злобно нападал на всю полицию в целом и на Мегрэ в частности. Правая колонка оставалась пустой, вплоть до даты:

Воскресенье, 10 марта. Некто Левен снимает номер в гостинице «Босежур» и поселяется там с мальчиком двух лет от роду.

Глория Лотти, считающаяся няней, возится с ребенком, которого она каждое утро, пока Левен досыпает у себя в номере, водит гулять в Антверпенский сквер. В гостинице «Босежур» она не ночует, уезжает оттуда поздно вечером после возвращения Левена.

Понедельник, 11 марта. То же.

Вторник, 12 марта. Половина десятого утра. Глория с ребенком, как обычно, из гостиницы уходят. В четверть одиннадцатого сюда является Мосс и спрашивает Левена. Тот быстро собирает вещи и уносит их из гостиницы, тогда как в номере остается Мосс.

Без пяти одиннадцать: Глория, увидев Левена, спешно покидает ребенка, попросив госпожу Мегрэ последить за ним.

В одиннадцать часов с минутами она заходит со своим спутником в гостиницу «Босежур». Они присоединяются к Моссу, и все трое больше часа о чем-то спорят. Мосс удаляется первым. Без четверти час Глория и Левен выходят из гостиницы, и Глория садится в такси.

Она проезжает через Антверпенскую площадь и забирает ребенка.

Велит шоферу везти себя к воротам Нейи, потом меняет решение и просит ехать на вокзал Сен-Лазар. Однако на площади Святого Августина внезапно выходит и берет другое такси. Из этой машины высаживается (вместе с ребенком) на углу Больших бульваров и улицы Монмартр.

Все эти записи сопровождались рисунками на полях, похожими на детские каракули.

На отдельном листке бумаги Мегрэ выписал даты, когда исчезли из виду те или иные персонажи.

Графиня Панетти. 15 февраля.

Последним итальянскую аристократку видел шофер одного из гостиничных автомобилей. Старая дама садилась в шоколадного цвета «крайслер» своего зятя.

Кринкер?

Мегрэ решил не записывать здесь дату «17 февраля, суббота», ибо не располагал доказательствами того, что Кринкер был третьим в той компании, которая вышла из такси на углу улицы Тюренна.

Если это был не он, значит, его след терялся одновременно со следами графини Панетти.

Альфред Мосс. Вторник, 12 марта.

Он первым покинул гостиницу «Босежур» — около полудня.

Левен. Вторник, 12 марта.

Через полчаса после того, как Мосс из гостиницы ушел, Левен посадил Глорию в такси.

Глория и ребенок. Та же дата.

Их в последний раз видели еще двумя часами позднее, когда они на перекрестке Больших бульваров и улицы Монмартр смешались с толпой.

Сегодня воскресенье, 17 марта. Вот уже пять дней, как никаких известий ни о ком не поступило, хотя судебная полиция уже сбилась с ног.

Нелишне, впрочем, пометить кое-что еще:

Пятница, 15 марта. В метро кто-то пытается (?) подбросить яд в пищу, предназначенную для Франса Стевельса.

Но это оставалось сомнительным. Следов яда лабораторное исследование не выявило. Учитывая же крайне нервозное состояние, в котором пребывала в последнее время Фернанда, вполне можно было допустить, что неловкое движение попутчика она приняла за злонамеренную попытку вскрыть кастрюльку с едой для ее мужа.

Во всяком случае, в этом эпизоде фигурировал не Мосс, ибо его-то уж Фернанда узнала бы непременно.

Вдруг это был Левен?

А что, если в судок пытались положить не яд, а записку?

Мегрэ, прищурясь (его лицо осветил солнечный лучик, пробившийся сквозь зашторенное окно), набросал на полях своего опуса еще несколько рисунков. Затем встал, подошел к окну, отодвинул штору и, распахнув створки окна, залюбовался караваном плывших по Сене судов. Потом перевел взгляд на мост Сен-Мишель, по которому, как всегда в погожие воскресные дни, парижане прогуливались целыми семьями. Комиссар подумал, что после его ухода госпожа Мегрэ, как обычно по воскресеньям, опять улеглась в постель, хотя вновь заснуть ей, кажется, ни разу не удавалось.

— Жанвье! — крикнул Мегрэ в открытую дверь. — А не заказать ли нам пивка?

Жанвье тут же позвонил в пивной бар «Дофин».

— Бутерброды тоже? — осведомился хозяин бара.

На столе у Мегрэ зазвонил телефон, и в трубке послышался застенчивый голос Досена. Ревностно исполняя свои служебные обязанности, следователь тоже сидел в выходной день у себя в кабинете, пытаясь, как и Мегрэ, в спокойной обстановке подвести кое-какие итоги.

— Выяснили что-нибудь насчет машины, господин комиссар?

Комиссар улыбнулся, представив себе, как этим весенним воскресным утром в маленьких городках и деревушках у выходов из церквей или небольших кафе дежурят доблестные французские полицейские, впиваясь взглядом в каждый приближающийся автомобиль, дабы не пропустить «крайслер» шоколадного цвета.

— Разрешите ознакомиться, шеф? — спросил Люка, который на минутку отошел от своего телефона и заглянул в комнату к Мегрэ.

Старший инспектор внимательно изучил записи комиссара и покачал головой.

— Ну почему же вы мне ничего не сказали, господин комиссар? Ведь я составил точно такую же таблицу, только более подробную!

— Но наверняка без иллюстраций? — пошутил Мегрэ. — Скажи, будь добр, какие сообщения ты сейчас получаешь по телефону чаще: о машинах или о Моссе?

— Пока — о машинах. Множество сигналов об автомобилях шоколадного цвета. К сожалению, правда, вскоре выясняется, что цвет машины или не совсем шоколадный, или вообще каштановый, а марка — не «крайслер», а «пежо» или «ситроен». Тем не менее мы стараемся все проверить. Уже начали звонить из пригородов, причем и дальних — километрах в ста от Парижа.

Благодаря утреннему объявлению по радио, вся Франция подключилась к розыску. Мегрэ и его инспекторам оставалось только ждать телефонных звонков, а деятельность подобного рода, ввиду своей необременительности, конечно же, не была лишена приятности. Официант из пивного бара принес полный поднос пива и бутербродов, и похоже было, что ему сегодня предстоит совершить еще не одно такое же путешествие.

Ласковое весеннее солнышко заглядывало через открытые окна в комнату. Вся компания инспекторов во главе с Мегрэ как раз с аппетитом поглощала бутерброды, запивая их пивом, когда на пороге появился Мёр. Он прикрыл ладонью глаза от солнечного света, так, словно только что вышел из затемненного помещения.

Никто и не подозревал, что инспектор Мёр тоже находится в воскресенье на службе. Ведь у него никакой срочной работы как будто не было. Тем не менее коль скоро Мёр спустился по лестнице сверху, следовательно, он уже какое-то время просидел один в лабораторном отделе.

— Прошу прощения за беспокойство!

— Выпьешь кружечку пива? Тут как раз есть одна для тебя!

— Спасибо, не хочу. Знаете ли, вчера вечером меня, уже почти засыпавшего, чуть ли не на ноги подняла одна мысль. Все мы настолько вбили себе в голову, что синий костюм принадлежит именно Стевельсу, что ничего, кроме пятен крови, на нем не исследовали. Так вот, поскольку костюм пока еще находится в лаборатории, я примчался сюда, чтобы произвести анализ пыли на ткани.

Техника анализа подобного рода была давно разработана и успешно применялась не раз, но при расследовании дела Стевельса никто и не подумал призвать на помощь этот нехитрый способ получения информации. Короче — Мёр запаковал пиджак и брюки в два плотных бумажных мешка и долго колотил по ним палкой, пока не выбил из материи едва ли не все пылинки до последней.

— И что же ты обнаружил?

— Довольно большое количество очень мелкой древесной стружки, а лучше сказать, древесной пыли.

— Как на лесопилке?

— Нет, там стружки были бы более грубыми и не могли бы так въесться в ткань, как эти. Они явно образовались в результате какой-то тонкой работы по дереву.

— В мастерской краснодеревщика, например?

— Возможно. Но я в этом не уверен. Стружка здесь еще мельче, чем бывает у краснодеревщиков. Впрочем, это только мое предположение, а завтра я еще проконсультируюсь с начальником лаборатории.

Не дослушав до конца сообщение инспектора Мёра, Жанвье схватил телефонный справочник и стал выписывать названия мастерских, расположенных на улице Тюренна.

Оказалось, что тут трудятся ремесленники самых разнообразных специальностей, вплоть до довольно редких, но, как назло, все здешние мастерские были либо картонажные, либо связанные с работой по металлу.

— Я, собственно говоря, просто хотел поставить вас в известность, — заключил Мёр. — Не знаю, какую пользу можно из этого извлечь.

Мегрэ тоже не знал, но при расследовании такого запутанного дела никогда не известно, какой факт вдруг окажется важным. По крайней мере, придется, видимо, с большим доверием отнестись к категорическому заявлению Франса Стевельса о том, что синий костюм ему не принадлежит.

Зачем же тогда он покупал синее пальто, которое совершенно не подходит к коричневому костюму?

Размышления комиссара были прерваны телефонным звонком. Иногда здесь звонили одновременно все шесть телефонов, так что дежурный инспектор не знал, какую трубку хватать первой, а помочь ему было некому.

— Откуда?

— Из Лани.

Мегрэ побывал однажды в этом маленьком городке на берегу Марны, где у реки всегда сидели рыболовы с удочками, а по водной глади скользили лакированные каноэ. Комиссар уже запамятовал, какая забота привела его тогда в Лани, но помнил, что дело было в разгаре лета и что он пил там прекрасное белое вино.

Держа телефонную трубку у уха и строча что-то в блокноте, Люка мимикой дал своему шефу понять, что выслушивает важную информацию.

— Кажется, есть зацепка, — выдохнул он, закончив разговор. — Звонили из жандармерии Лани. Вот уже месяц, как они не могут разобраться в одной истории. Там у них в Марну упала машина.

— Упала месяц назад?

— Насколько я понял, да. Капрал, с которым я беседовал, вывалил такой ворох подробностей, что в конце концов я совсем запутался. Кроме того, он называл имена, которых я никогда прежде не слышал, так, будто говорил об Иисусе Христе или Пастере. Капрал то и дело упоминал какую-то матушку Эбар или Обар. Насколько я понял, она всегда пьяна, но на выдумки не способна. Короче говоря, примерно месяц назад…

— Он назвал точную дату?

— Пятнадцатого февраля.

Мегрэ, страшно довольный тем, что его работа не пропала даром, вынул из кармана ту самую таблицу, над которой недавно корпел.

15 февраля. Графиня Панетти уезжает со своей горничной Глорией Лотти из отеля «Кларидж» в принадлежащем ее зятю Кринкеру «крайслере» шоколадного цвета.

— Я об этом тоже подумал. Сейчас вы поймете, что дело обстоит весьма серьезно. Так вот, эта старуха, которая живет в уединенном домике у самой реки и занимается тем, что выдает летом напрокат рыбакам лодки, пятнадцатого вечером выпивала, как обычно, в кафе. Возвращаясь затем домой, она услышала в темноте страшный шум, который, по ее словам, произвел автомобиль, падая в Марну. Тогда как раз был паводок. От шоссе ответвляется узкая дорога, которая заканчивается у самой воды. А так как было очень грязно, дорога была, вероятно, скользкая…

— Заявила ли старуха сразу же о своих подозрениях в жандармерию?

— Она болтала об этом на следующий день в кафе. И ее рассказ какое-то время еще переходил из уст в уста, пока не достиг слуха жандарма. Только тогда старуху официально допросили. Жандарм сходил к Марне, но берег затопило, а течение было настолько сильное, что даже на две недели приостановилась навигация. Лишь теперь река входит в берега. Помимо этой, так сказать, объективной причины промедление, по-моему, объясняется еще и тем, что они там, в Лани, отнеслись к сообщению старухи не слишком серьезно. Однако после того, как по радио было передано наше объявление относительно автомобиля шоколадного цвета, в жандармерию позвонил человек, живущий как раз на пересечении автострады и той узкой дорожки, которая ведет к Марне. Он сообщил, что однажды вечером, примерно с месяц назад, видел, как шоколадного цвета машина свернула с шоссе возле его дома. Этот человек держит бензоколонку и в тот момент как раз обслуживал клиента. Именно поэтому он оказался на улице в такое позднее время.

— А который был час?

— Чуть больше девяти.

Для того чтобы добраться от Елисейских полей до Лани, двух часов не требуется, но, видимо, Кринкер ехал кружным путем.

— И что же дальше?

— Жандармерия попросила управление путей сообщения прислать подъемный кран.

— Вчера?

— Именно. Во второй половине дня. На берегу собралось много народу. Вечером крановщику удалось, наконец, что-то под водой зацепить, но было уже темно, и операцию по подъему автомобиля пришлось отложить на завтра. Мне сообщили даже название той впадины на реке, где лежит машина. Оказывается, и рыбаки, и местные жители знают там наперечет все впадины, одна из которых, кстати сказать, десятиметровой глубины.

— Ну и что, выудили они в конце концов автомобиль?

— Да, сегодня утром. Шоколадного цвета «крайслер» с номерными знаками департамента Приморские Альпы. Но это, господин комиссар, еще не все. Внутри машины найден труп.

— Мужчины?

— Женщины. Труп в ужасном состоянии, часть одежды унесло течением, неплохо сохранились волосы, седые и длинные.

— Графиня Панетти?

— Не знаю, они ее только что вытащили. Тело все еще лежит на берегу, накрытое брезентом, и они спрашивают, как быть дальше. Я ответил, что перезвоню им.

К сожалению, инспектор Мёр, который мог бы сейчас оказать комиссару неоценимую помощь, отправился домой за несколько минут до этого телефонного звонка. До дому Мёр, конечно, еще не добрался, отчего Мегрэ попросил старшего инспектора Люка связаться с доктором Полем. Тот подошел к телефону сразу же.

— Вы не заняты, месье Поль? — спросил комиссар. — У вас не запланированы на сегодня никакие дела? Что, если я заеду за вами и мы прокатимся в Лани? Да, с инструментами. Нет, на приятное зрелище не рассчитывайте. Нас ждет пожилая дама, которая около месяца провела на дне Марны.

Мегрэ оглянулся и увидел, что Лапуэнт сидит весь красный, опустив глаза. Судя по всему, его просто распирало желание сопровождать шефа в намечающейся поездке.

— Ты не назначал свидания на сегодняшний вечер какой-нибудь подружке, малыш?

— Ох, нет, господин комиссар, нет!

— Машину водить умеешь?

— Еще бы, господин комиссар, права есть у меня уже два года.

— Садись в синий «пежо» и жди меня внизу. Проверь, хватит ли бензина, — распорядился комиссар и повернулся к разочарованному Жанвье.

— А ты возьми другую машину и езжай медленно. Опрашивай владельцев гаражей, виноторговцев — словом, кого хочешь. Возможно, кто-то еще видел автомобиль шоколадного цвета. Встретимся в Лани.

Мегрэ залпом осушил остававшееся в его кружке пиво, и уже через несколько минут он, а также доктор Поль с его забавной бородкой восседали на заднем сиденье машины, которую гордо вел Лапуэнт.

— Поедем по самой короткой дороге?

— Да уж было бы желательно, молодой человек.

Это был один из первых в нынешнем году погожих

дней, и на шоссе скопилось много машин: парижане семьями выезжали на пикники.

Доктор Поль всю дорогу рассказывал истории о всевозможных вскрытиях, причем истории эти в его устах звучали не менее смешно, чем еврейские анекдоты или байки про умалишенных.

В Лани они выяснили, куда ехать дальше, выбрались из городка и долго петляли, прежде чем достигли излучины реки и увидели подъемный кран. Возле него толпилась добрая сотня людей. Жандармы суетились почти так же, как в ярмарочный день, и следивший за порядком лейтенант, заметив комиссара, был явно обрадован.

На откосе стояла шоколадного цвета машина, покрытая грязью, тиной и каким-то непонятного происхождения мусором. Из всех щелей «крайслера» еще струилась вода. Корпус автомобиля был деформирован, стекла разбиты, фары вдребезги раскрошены, но одна дверца, как это ни странно, открывалась. И через нее-то как раз удалось вытащить труп. Он был накрыт брезентом, и наиболее любопытные из зевак, подходя поближе, не могли сдержать приступов тошноты.

— Вы можете начинать работу, доктор, — сказал Мегрэ.

— Здесь?

Доктор Поль готов был приступить к делу прямо тут же, на берегу. Бывало, с сигаретой в зубах он производил вскрытия в самых невероятных местах. И при этом ему случалось прерывать работу, чтобы, сняв резиновые перчатки, на ходу перекусить.

— Нельзя ли переправить тело в жандармерию, лейтенант? — поинтересовался Мегрэ.

— Сейчас мои ребята этим займутся, господин комиссар. Ну-ка, все отойдите! Уберите детей! Кто позволил детям подходить так близко?

Мегрэ как раз осматривал машину, когда его вдруг схватила за рукав какая-то старая женщина и гордо сообщила:

— Это я ее нашла!

— Вы вдова Эбар?

— Юбар, месье. Видите дом вон за теми ясенями, я там живу.

— Расскажите, пожалуйста, что вы видели, — попросил комиссар.

— Собственно говоря, я не видела, а только слышала. Я возвращалась домой дорогой, по которой летом перетаскивают лодки. Мы с вами стоим сейчас как раз на этой дороге.

— А много ли вы к тому моменту выпили?

— Всего две или три рюмки.

— Не можете ли вы точно указать место, на котором тогда находились?

— Метрах в пятидесяти отсюда, там, ближе к моему дому. Я услышала шум мотора и поняла, что с шоссе свернула сюда машина. И подумала еще, что это скорее браконьеры, чем влюбленные. Ведь для влюбленных было чересчур холодно, и к тому же шел дождь. Единственное, что я, обернувшись, увидела, это свет фар. Я же не могла предполагать, что все это когда-нибудь окажется таким важным! Ну вот, я двинулась дальше, и тут мне показалось, что машина остановилась…

— Вы так решили потому, что затих шум мотора?

— Да.

— Но машину-то вы не могли видеть, она была у вас за спиной, не правда ли?

— Да, потом я услышала, что машина снова завелась, и решила, что они сейчас будут разворачиваться. Однако ничего подобного! Тут раздался всплеск — бултых! — и, когда я обернулась, автомобиля уже не было.

— Крики до вас не доносились?

— Нет.

— Вы не стали возвращаться?

— Разве мне следовало вернуться? Чем же я могла помочь, одна-одинешенька? Я была потрясена! Мне подумалось, что бедняги утонули. Вот я и поспешила домой, чтобы, выпив стаканчик, успокоиться.

— Значит, вы не стали подходить к воде?

— Нет, месье.

— И после того всплеска ничего больше не слышали?

— Мне почудилось что-то вроде шагов, но я решила, что сильный всплеск вспугнул кролика.

— И это все?

— Как? Вам мало того, что я рассказала? Если бы меня тут не считали чокнутой и сразу прислушались к моим словам, старая дама не провела бы столько времени под водой. Вы ее видели?

С легкой гримасой отвращения Мегрэ представил себе, как одна старуха созерцала полуразложившийся труп другой.

Вдова Юбар, конечно, не понимала, что беседует сейчас с Мегрэ только благодаря счастливой случайности. Ведь если бы в тот печально знаменательный вечер любопытство все же заставило ее свернуть с пути, она тоже скорее всего оказалась бы в Марне.

— А журналисты разве не приедут? — спросила старуха.

Их-то она и ждала, рассчитывая увидеть в газете свой портрет.

Из «крайслера» вылез покрытый грязью Лапуэнт.

— Я все осмотрел, но ничего не обнаружил, — сказал он. — Набор инструментов лежит на своем месте в багажнике. Запасное колесо там же. В машине нет ни чемоданов, ни даже дамской сумочки. Нашлась только женская туфелька на заднем сиденье в углу да в ящике под приборной доской — пара перчаток и карманный электрический фонарик.

Насколько еще можно было судить, эти полусгнившие перчатки из свиной кожи когда-то принадлежали мужчине.

— Беги на вокзал. Преступник должен был в тот вечер уехать отсюда на поезде. Разве что в этом городишке существуют такси. Потом приходи в жандармерию, я буду там.

Вместо того чтобы находиться вместе с доктором Полем, который устроился в гараже жандармерии, Мегрэ предпочел подождать в другом месте, пока тот закончит работу, и отправился во двор жандармерии выкурить очередную трубку.

ГЛАВА 8. БЫВШИЙ СКУЛЬПТОР И ЕГО СЕМЕЙСТВО

— Вы разочарованы, господин Мегрэ?

Молодой Лапуэнт хотел бы, конечно, обращаясь к комиссару, называть его шефом, как это делали Люка, Торранс и другие, но, чувствуя еще себя новичком в отделе, на такую вольность не осмеливался. Лапуанту казалось, что эту привилегию нужно еще заработать, как зарабатывают на службе новые нашивки на погонах.

Мегрэ с Лапуэнтом только что отвезли домой доктора Поля и теперь мчались по ярко освещенным магистралям в сторону набережной Орфевр. После нескольких часов, проведенных в темном и грязном Лани, парижские улицы показались обоим более светлыми, чем это было на самом деле. Когда они проезжали через мост Сен-Мишель, Мегрэ заметил в окне своего кабинета свет.

— Я совсем не разочарован. Ведь вряд ли стоило ожидать, чтобы служащие вокзала вспомнили пассажиров, которым они компостировали билеты месяц назад.

— Чем же вы тогда озабочены, господин комиссар? — осведомился Лапуэнт.

Как можно более естественным тоном комиссар ответил:

— Меня беспокоит чемодан.

— Клянусь, что он был в мастерской, когда я впервые посетил переплетчика!

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

— Я уверен, что старший инспектор Люка обнаружил в подвале у Стевельса совсем другой чемодан.

— В этом я тоже не сомневаюсь. Оставь машину во дворе и пойдем наверх.

По возбужденному виду дежурных инспекторов Мегрэ догадался, что есть новости. И действительно, услышав, что комиссар вернулся в отдел, Люка тотчас выскочил из своего кабинета.

— Поступили сведения о Моссе, шеф! Приходила молоденькая девушка с отцом. Они хотели поговорить с вами лично, но, прождав около двух часов, решили сделать заявление мне. Девушка — лет шестнадцати-семнадцати, симпатичная, пухленькая и румяная, взгляд открытый и глаза честные. Ее отец — скульптор. Насколько я понял, когда-то он получил даже Римскую премию [6]. У него есть жена и еще одна дочь, постарше этой. Они живут на бульваре Пастера и зарабатывают на жизнь тем, что мастерят деревянные игрушки. Если не ошибаюсь, девушка сопровождала отца, чтобы не дать ему по дороге напиться. Сразу видно, что он весьма неравнодушен к спиртному. Скульптор был в шляпе с широченными полями и в галстуке, завязанном большим бантом. Именно у них, назвавшись Петерсом, и провел последний месяц Мосс.

— Он все еще там?

— Господин комиссар, если бы он был там, я бы послал уже кого-нибудь его арестовать. Впрочем, скорее всего я отправился бы за ним сам. Мосс покинул квартиру скульптора двенадцатого марта.

— То есть именно тогда, когда после истории в Антверпенском сквере Левен, Глория и ребенок исчезли из виду.

— Мосс не сообщил хозяевам, что уезжает. Просто утром он по своему обыкновению ушел из дому. И с тех пор больше не появлялся. Я подумал, что вы захотите расспросить их сами, господин комиссар. Да, вот еще что! Вам дважды звонил мэтр Филипп Лиотар.

— Что ему нужно?

— Хочет с вами поговорить. Он просил, чтобы вы, если вернетесь до одиннадцати часов, позвонили ему в бар «Пивная кружка негра».

Этот пивной бар на бульваре Бон-Нувель был комиссару хорошо знаком.

— Соедини-ка меня с «Пивной кружкой»!

Трубку взяла кассирша, и Мегрэ слышал, как она попросила официанта подозвать к телефону адвоката.

— Это вы, комиссар? Вы, должно быть, сейчас по горло заняты? Вам удалось его найти?

— Кого?

— Мосса. Сегодня днем я был в кино и все понял. Не думаете ли вы, что нам с вами было бы полезно побеседовать с глазу на глаз?

Дальнейший поворот событий был совершенно неожиданным. Просто чуть раньше, по дороге из Лани в Париж, комиссар размышлял о пропавшем чемодане, а тут как раз во время разговора с Лиотаром в кабинет вошел Лапуэнт.

— Вы с друзьями? — спросил Мегрэ адвоката.

— Это ничего не значит, когда вы приедете, мы с вами уединимся.

— Следовательно, вы с дамой?

— Да.

— Больше никого с вами нет?

— Один человек, которого вы непонятно почему недолюбливаете, а он, между прочим, этим очень огорчен.

Это, конечно, Альфонси, подумал комиссар. Значит, они снова вчетвером, двое мужчин и их подружки.

— Не затруднит ли вас подождать меня, если я приеду немного попозже?

— Пожалуйста, могу ждать вас и допоздна. Сегодня же воскресенье.

— Скажите Альфонси, что мне хотелось бы увидеть и его.

— Он будет счастлив, господин комиссар.

— До встречи.

Увидев, что Мегрэ говорит по телефону, деликатный Лапуэнт хотел было выйти, но комиссар сделал знак рукой, чтобы он остался, а закончив разговор с адвокатом и повесив трубку, плотно закрыл двери.

— Поди-ка сюда, малыш. Садись. Тебе ведь очень хочется сделать в полиции карьеру, не правда ли?

— Еще как!

— В первый день следствия ты совершил непростительную глупость, выболтав то, что узнал, сестре. Это повлекло за собой последствия, о которых ты даже не подозреваешь.

— Прошу прощения, господин комиссар, но я так доверял Жермене!

— Хочешь попробовать выполнить одно сложное задание? Погоди, сразу не отвечай. Речь не идет о таком мероприятии, после которого твое имя сразу прогремит в газетах. Совсем наоборот. Если ты добьешься успеха, об этом будем знать только мы с тобой, но если провалишься, я буду вынужден от тебя отречься и заявить, что ты переусердствовал, действуя помимо моих указаний.

— Понимаю, господин комиссар.

— Ничего ты еще не понимаешь, но это не важно. Если я сам буду проводить эту операцию и провалю ее, обвинения падут на всю полицию в целом. Ты же здесь новичок, так что, если испортишь дело ты, особого скандала не будет.

От нетерпения Лапуэнт уже начал дергаться.

— Мэтр Лиотар и Альфонси сейчас сидят в баре «Пивная кружка негра» и ждут меня.

— Вы поедете к ним?

— Не сразу. Сначала заеду на бульвар Пастера. Уверен, что до моего прихода оба они никуда из бара не двинутся. Предположим, я встречусь с ними самое раннее через час. Сейчас девять. Знаешь дом на улице Бержер, где поселился адвокат? Его квартира на четвертом этаже слева. В этом доме живут девицы легкого поведения, поэтому консьержка не должна обращать особого внимания на входящих и выходящих мужчин.

— Вы хотите, чтобы я…

— Вот именно. Тебя ведь учили, как обращаться с отмычкой? Ничего страшного, если ты оставишь следы. Напротив. В ящиках и бумагах не ройся. Удостоверься только в том, что чемодана там нет.

— Я об этом и не подумал…

— Ладно. Возможно и даже вероятнее всего, что чемодана там не окажется, так как Лиотар — малый осмотрительный. Поэтому, не теряя времени, мчись оттуда на улицу Дуэ в гостиницу «Центральный массив». Там в тридцать третьем номере живет Альфонси.

— Знаю, господин комиссар.

— План действий тот же. Ищешь чемодан, и ничего больше. Позвонишь мне, как только закончишь.

— Так я побежал?

— Выйди сначала в коридор. Я запру дверь на ключ, а ты попробуй ее открыть. Отмычки возьми у Люка.

Предложенное ему испытание Лапуэнт прошел вполне удачно и уже несколько минут спустя, не помня себя от радости, несся на задание.

Мегрэ зашел в инспекторскую комнату:

— Ты свободен, Жанвье?

Телефонные звонки не прекращались, хотя ввиду позднего времени частота их несколько уменьшилась.

— Я помогал Люка, — сказал Жанвье. — Но…

Они спустились вдвоем во двор, и Жанвье сел за руль небольшой полицейской машины. Минут через пятнадцать они были уже на бульваре Пастера — в той его части, где движение не очень интенсивное, а уличные фонари горят не слишком ярко. Весенним воскресным вечером этот уголок Парижа напоминал прогулочную аллею в каком-нибудь провинциальном городке.

— Пойдешь со мной наверх, — сказал комиссар.

Мегрэ осведомился у консьержки, как пройти к скульптору Гроссо, и услышал, что тот живет на седьмом этаже. Дом был старой постройки, но выглядел весьма прилично. Здесь обитали, наверное, в основном мелкие чиновники.

Когда комиссар и инспектор поднялись на седьмой этаж, они услышали, что в нужной им квартире кто-то разговаривает на повышенных тонах. Мегрэ позвонил, и голоса смолкли. Дверь сразу же открылась. Молодая круглолицая девушка отступила, пропуская полицейских внутрь.

— Это вы только что были у нас, мадемуазель?

— Нет, к вам ездила моя сестра. Вы ведь комиссар Мегрэ, да? Проходите, пожалуйста. Не обращайте внимания на беспорядок. Мы только что закончили ужин и еще не успели как следует прибрать.

Девушка провела полицейских в мастерскую, которая размещалась в просторной мансарде. Сквозь огромные окна в потолке на них глядели звезды. На столе лежали остатки колбасы и стояла початая бутылка вина. Еще одна девушка, как две капли воды похожая на первую, стала поправлять прическу, а пожилой мужчина в бархатном пиджаке шагнул гостям навстречу с подчеркнуто торжественным видом.

— Добро пожаловать в мое скромное жилище, господин Мегрэ! Надеюсь, вы окажете честь выпить со мной?

Судя по тому, что старый скульптор говорил с трудом и ступал не слишком уверенно, он явно успел после ухода с набережной Орфевр выпить нечто более существенное, нежели столовое вино.

— Не обращайте, пожалуйста, внимания, господин Мегрэ, — вмешалась одна из дочерей. — Папа просто очень взволнован.

Она сказала это без всякой иронии и бросила на отца любящий, почти материнский взгляд.

В затемненных углах огромной мастерской виднелись скульптуры, и было ясно, что стоят они там уже очень давно. Все остальное пространство мастерской загромождали новенькие деревянные игрушки. От них шел запах только что обточенного дерева.

— Когда человек не в силах прокормить себя и свою семью искусством, — разглагольствовал Гроссо, — нет ничего постыдного в том, чтобы зарабатывать хлеб насущный поделками.

В этот момент в мастерскую вошла госпожа Гроссо.

Когда раздался звонок в дверь, она, вероятно, направилась в другую комнату, чтобы привести себя в порядок. Это была худая женщина, чье грустное выражение лица и настороженный взгляд свидетельствовали о страхе перед грядущими жизненными неурядицами.

— Почему ты не пригласишь господ полицейских присесть, Элен?

— Комиссар ведь знает, мамочка, что может чувствовать себя тут, как дома. Не правда ли, господин Мегрэ?

— Ты предложила нашим гостям что-нибудь выпить?

— Извольте, господа, угощайтесь! Из-за папы мы ничего, кроме слабого вина, в доме не держим.

Похоже, что эта девушка была главой семьи, во всяком случае, беседу с комиссаром вела лишь она.

— Вчера вечером мы ходили в кино и узнали человека, которого вы ищете. Только он назвал себя не Моссом, а Петерсом. Вы спросите, конечно, почему мы не пришли к вам сразу, но папа никак не мог решиться выдать того, кто был нашим гостем и много раз сидел за этим столом.

— Долго ли Мосс снимал у вас комнату?

— Около года. Наша квартира занимает целый этаж. Мои родители живут в ней больше тридцати лет, а мы с сестрой тут родились. Кроме мастерской и кухни у нас есть еще три комнаты. В прошлом году из-за экономического кризиса нам заплатили за игрушки меньше обычного, отчего мы и решили взять квартиранта. Мы дали объявление в газете, и на него откликнулся господин Петерс.

— За кого же он себя выдавал? — спросил комиссар.

— Он сказал, что представляет в Париже крупное английское промышленное предприятие, имеющее здесь клиентуру, и прибавил, что часто отлучаться ему не придется. Действительно, иногда он по целым дням сидел дома и даже приходил помогать нам в работе. Видите ли, мы изготовляем игрушки всей семьей, а макеты для них делает отец. К новогодним праздникам мы получили большой заказ от универмага «Прентан» и трудились не покладая рук.

Слушая рассказ дочери, старый скульптор с такой тоской поглядывал на остатки вина в бутылке, что Мегрэ, сжалившись над ним, сказал:

— Так уж и быть, давайте выпьем, господин Гроссо. Налейте мне полстаканчика.

Комиссар получил в ответ исполненный благодарности взгляд, а дочь скульптора, следя за тем, чтобы отец не переусердствовал, наполняя свою рюмку, продолжила рассказ:

— Наш жилец уходил обычно из дому во второй половине дня и возвращался иногда довольно поздно. Время от времени он прихватывал с собой чемодан с образцами товаров.

— Его пожитки остались у вас? — поинтересовался Мегрэ.

— Да, большой кофр здесь.

— А чемодан с образцами?

— Его тут нет, — ответила девушка и обратилась к сестре: — Послушай, Ольга, а не взял ли он его с собой, уходя?

— Нет, к тому времени чемодана здесь не было. Он не приносил его домой с того дня, когда отправился с ним в последний раз по делам.

— А что за человек ваш жилец? — спросил Мегрэ.

— Спокойный, мягкий в обхождении, пожалуй, немного меланхоличный. Иногда он часами сидел у себя в комнате взаперти, так что мы в конце концов даже подходили к двери и спрашивали, не заболел ли он. А бывали случаи, когда он с нами завтракал, а потом до самого вечера нам помогал. Несколько раз он на пару дней уезжал, но всегда предупреждал о таких отъездах заранее, чтобы мы не беспокоились.

— Как же вы к нему обращались?

— Господин Жан. А он звал нас с сестрой по именам. Иногда приносил нам шоколадки и маленькие подарочки.

— А ценных подарков не делал никогда?

— Да мы бы их и не приняли!

— Гости к нему когда-нибудь приходили?

— Нет, не приходили. Корреспонденции он тоже не получал. А так как я удивилась однажды, как может торговый агент не вести переписки, он объяснил, что у него есть компаньон, имеющий в городе контору, и почта прибывает туда.

— Этот человек никогда не казался вам странным? — продолжал свои расспросы Мегрэ.

Девушка обвела взглядом мастерскую и пробормотала:

— Это у нас-то!

В этот момент в разговор вмешался скульптор:

— Ваше здоровье, господин Мегрэ! За успех вашего расследования! Как видите, я уже ничего не значу ни в искусстве, ни в собственном доме! Но я не протестую, я молчу. Я, конечно, их очень люблю, но для человека, который…

— Папочка, дай господину комиссару договорить…

— Вот видите!

— Не помните ли вы, когда Мосс в последний раз вышел из дому с чемоданом? — спросил Мегрэ.

Ответила старшая сестра Ольга:

— В последнюю субботу, перед тем как…

Она запнулась.

— Перед чем?

Младшая вновь завладела инициативой:

— Не красней, пожалуйста, Ольга, — сказала она сестре и вновь обратилась к комиссару. — Мы всегда подтрунивали над Ольгой по причине ее неравнодушия к месье Жану. Хотя он намного старше ее и вовсе не красавец, но…

— А ты-то сама? — перебила ее Ольга.

— Оставим это. Однажды в субботу, около шести часов вечера, господин Жан отправился куда-то с чемоданом, что нас несколько удивило, так как обыкновенно чемодан он брал с собой только по понедельникам.

— Это было во второй половине дня? — уточнил Мегрэ.

— Да. В ту субботу мы не ждали, что он вернется скоро. Думали, что он уехал на уик-энд, и посмеивались над заскучавшей Ольгой.

— Неправда, я совсем не скучала!

— В котором часу наш жилец возвратился, мы не имеем ни малейшего понятия, хотя обычно слышали, как он открывает дверь ключом. В воскресенье утром, будучи абсолютно уверенными в том, что, кроме нас, в квартире никого нет, мы весьма громко обсуждали некоторые ситуации, связанные с господином Жаном. Как вдруг он выходит из своей комнаты и просит отца раздобыть для него бутылку вина. Вид у господина Жана был совсем больной, он сказал, что простудился. Затем он лег в постель, где провел полдня. Убирая его комнату, Ольга обратила внимание на то, что чемодана там не было. А кроме того, она говорит, что заметила кое-что еще…

— Я абсолютно уверена, что не ошиблась, — вставила Ольга.

— Вполне возможно, ты ведь смотрела на него с более близкого расстояния, чем мы.

— У меня нет сомнения, что костюм на господине Жане был другой. Это тоже был синий костюм, но не его прежний. А когда господин Жан надел пиджак, я увидела, что тот в плечах ему широковат.

— Объяснял ли Мосс вам что-нибудь?

— Не объяснял ничего, да мы и вида не подали, что заметили смену костюма. Тогда-то он и пожаловался, что заболел гриппом, после чего безвылазно просидел дома целую неделю.

— А газеты он читал?

— Конечно, читал, утреннюю и вечернюю, как и мы.

— В его поведении вы не заметили ничего необычного?

— Нет, кроме того, что, когда раздавался звонок в дверь, он немедленно уходил к себе в комнату.

— Когда же Мосс снова начал выходить на улицу? — спросил комиссар.

— Примерно спустя неделю. В последний раз он ночевал здесь в ночь с одиннадцатого на двенадцатое марта. В этом легко убедиться, взглянув на стенной календарь в его комнате, до которого никто не дотрагивался.

— Господин комиссар, что теперь нам делать? — с беспокойством спросила мать. — Вы действительно считаете, что господин Жан совершил преступление?

— Не знаю, мадам.

— Но раз его ищет полиция…

— Вы позволите мне осмотреть его комнату?

Мегрэ провели в конец коридора, и он вошел в просторную, очень чистую комнату, которая была обставлена старой недорогой полированной мебелью. На стенах были развешаны репродукции произведений Микеланджело. В правом углу стоял самый обычный, но огромного размера черный чемодан, перевязанный бечевкой.

— Открывай, Жанвье, — распорядился комиссар.

— Мне выйти? — спросила девушка.

— Почему же? Оставайтесь! — ответил Мегрэ.

Открыть замок, оказавшийся вполне ординарным, было несложно, но вот бечевку Жанвье распутывал довольно долго. Когда же инспектор начал наконец выкладывать на кровать костюмы, обувь и белье, в комнате резко запахло нафталином.

Одежда была настолько разнообразной по своему качеству и «географии», что смахивала на гардероб артиста. Фрак и смокинг имели этикетки одного из знаменитых лондонских домов моделей. Еще один фрак вел свое происхождение из Милана.

Вслед за этим Жанвье вынул из чемодана несколько белых полотняных костюмов, какие носят в жарких странах. Затем появились европейские костюмы — одни модные, щеголеватые, другие — скромные, их мог бы носить банковский кассир. Была тут и всевозможная обувь, сшитая в Париже, Ницце, Брюсселе, Роттердаме и Берлине.

И, наконец, на самом дне чемодана, под листом плотной оберточной бумаги, покоилось старое клоунское одеяние, на которое девушка смотрела с гораздо большим изумлением, чем на все остальные пожитки их бывшего постояльца.

— Значит, господин Жан — артист? — протянула она удивленно.

— Да, в некотором роде, — сказал Мегрэ.

Ничего сенсационного в комнате не обнаружилось. Синий костюм, о котором рассказывали сестры, отсутствовал, ибо Мосс, он же Петерс, именно в нем ушел из дому в последний раз. Должно быть, он до сих пор его носит.

В ящиках стола разбросаны были в беспорядке разные мелочи — портсигары, бумажники, пуговицы от манжет и пристегивающихся воротничков, ключи, поломанные курительные трубки… Но — ни клочка бумаги, ни записных книжек с адресами.

— Благодарю вас, мадемуазель, — сказал Мегрэ. — Вы поступили чрезвычайно благоразумно, поставив нас в известность о своем постояльце. Уверен, что вас в этой связи никакие неприятности не ожидают. Телефона у вас, видимо, нет?

— Был несколько лет назад, но…

И понизив голос, она объяснила:

— Папа не всегда был таким. Потому-то мы и не можем на него сердиться. Раньше он капли в рот не брал. Но как-то раз встретил своих коллег по Академии изящных искусств, которые находились в таком же плачевном положении, как и он. И стал после этого наведываться в одно маленькое кафе в квартале Сен-Жермен, где его приятели основались уже давно. Естественно, частые возлияния всем им на пользу не пошли.

На верстаке, стоявшем в студии, были закреплены разные приспособления, позволявшие измерять, пилить, строгать и шлифовать куски дерева, иногда совсем маленькие, из которых впоследствии выделывались изящные игрушки.

— Заверни-ка в какую-нибудь бумажку немного стружек, возьмем их с собой, — велел комиссар инспектору Жанвье.

Вот уж Мёр будет рад, думал Мегрэ. Ведь благодаря обнаруженной им в костюме древесной пыли полиция все равно когда-нибудь и сама добралась бы до этой квартиры в мансарде дома на бульваре Пастера. Правда, поиски затянулись бы на долгие недели, а может быть, на месяцы, но в конце концов рано или поздно сыщики очутились бы здесь.

Было уже десять часов вечера. Бутылка с вином опустела, и скульптор Гроссо заявил, что проводит гостей вниз, однако разрешения семьи на это не получил.

— Возможно, я к вам еще загляну, — сказал Мегрэ на прощание.

— А Петерс? Он за своими вещами придет? — спросила одна из девушек.

— Я был бы очень удивлен, если бы он тут когда-нибудь еще появился. Во всяком случае, не думаю, что вам следует его опасаться.

— Куда теперь, шеф? — спросил Жанвье, садясь за руль.

— На бульвар Бон-Нувель. Остановись неподалеку от бара «Пивная кружка негра» и подожди меня.

Это был один из тех больших пивных баров, где подают сосиски с квашеной капустой, а по субботам и воскресеньям, вечером, на эстраде выступает квартет — четыре изголодавшихся, тощих музыканта. Мегрэ сразу углядел две парочки, сидевшие за столиком у окна, и отметил, что дамы пьют мятный ликер.

При виде комиссара Альфонси тут же вскочил на ноги. Вид у него был неуверенный, как у человека, боящегося неожиданно получить пинок под зад. Адвокат, напротив, выглядел вполне авантажно. Улыбнувшись, он протянул комиссару холеную руку.

— Разрешите представить вам наших дам, господин Мегрэ, — промолвил мэтр Лиотар снисходительным тоном.

Когда церемония знакомства осталась позади, адвокат спросил комиссара:

— Посидим немного все вместе или вы предпочитаете уединиться со мной сразу?

— Если Альфонси составит дамам компанию и меня подождет, я предпочел бы выслушать вас немедленно.

Свободный столик нашелся рядом с кассой, и Мегрэ с Лиотаром перешли туда. Публику составляли в основном окрестные торговцы, которые выбрались, как накануне Мегрэ с супругой, на семейный ужин в б!ар. Были здесь и одиночки-завсегдатаи — холостяки или те, у кого семейная жизнь складывалась неудачно. Эти играли в карты или в шахматы.

— Что будете пить, господин комиссар? Пиво? Официант! Одно пиво и один коньяк с минеральной!

Мэтр Лиотар, без сомнения, уже захаживал время от времени в шикарные бары, располагавшиеся на Елисейских полях и близ Оперы, но уверенней пока что чувствовал себя здесь, где мог смотреть на остальных посетителей свысока.

— Дало ли ваше объявление в кинохронике, господин комиссар, какие-нибудь результаты?

— Мэтр Лиотар, неужели вы решили встретиться со мной, чтобы задавать вопросы?

— Нет, разумеется. Просто я хотел предложить вам мир. Что вы на это скажете? Возможно, временами я вел себя грубовато, но учтите, господин Мегрэ, что мы находимся, так сказать, по разные стороны баррикад: ваше дело — обвинять моего клиента, а мое — выручать его.

— Даже становясь его сообщником? — спросил Мегрэ.

Удар попал в цель. Лицо молодого адвоката моментально вытянулось, и глаза его заморгали, словно в нервном тике.

— Простите, но я не понимаю, что вы хотите этим сказать! Однако же, если это вам угодно, я перейду непосредственно к цели своего разговора. По воле случая, господин комиссар, вы располагаете возможностью причинить мне большой вред. И даже затормозить, если не прервать вовсе, мою карьеру, которая, по общему мнению, могла бы сложиться блестяще.

— Я отнюдь не сомневаюсь в ваших способностях, мэтр Лиотар.

— Благодарю. Дело в том, что адвокатский дисциплинарный совет весьма строго расценивает нарушение некоторых профессиональных норм. А я, должен признаться, кое-каким из этих норм следовал не всегда, поскольку спешил пробить себе путь наверх.

Мегрэ с невиннейшим видом молча потягивал пиво, поглядывая время от времени на кассиршу, которая вполне могла принять его за какого-нибудь местного лавочника. Наконец он сказал:

— Я жду, мэтр Лиотар. '

— Господин комиссар, я думал, что вы мне поможете, — ведь вы прекрасно понимаете, на что я намекаю.

Мегрэ продолжал молчать.

— Видите ли, господин комиссар, я происхожу из бедной, очень бедной семьи.

— Графов де Лиотар?

— Я сказал: «из бедной», а не «из простой»! Я едва-сумел наскрести денег на обучение и, будучи студентом, подрабатывал где только мог. Одно время я даже служил в кинотеатре на Больших бульварах.

— Ну что ж, это весьма похвально, — заметил Мегрэ.

— Еще месяц назад я обедал через день. Как и многие адвокаты моего возраста, да и некоторые коллеги постарше, я с нетерпением ждал, когда мне подвернется уголовное дело, которое могло бы дать толчок моей карьере.

— И вы дождались, такое дело вы нашли, — вставил Мегрэ.

— Вот именно, нашел. К этому я и клоню. В пятницу, в кабинете господина Досена, из ваших слов мне стало понятно, что вам уже известно очень многое и что вы без колебаний используете это против меня.

— Почему же — против вас?

— Ну, если вам угодно — против моего клиента.

— Простите, не понимаю, разве это одно и то же? — поинтересовался комиссар.

Мегрэ заказал себе еще одну кружку пива, поскольку этот напиток имел здесь отменный вкус, выгодно отличаясь качеством от довольно посредственного вина, которое комиссару пришлось пить за компанию со скульптором Гроссо. Он продолжал также разглядывать кассиршу — уж больно она ему напоминала кассирш времен его молодости: пышный бюст этой представительной дамы явно поддерживался корсетом, на черной шелковой блузке красовалась камея, а прическа была похожа на фигурный торт.

— И все-таки что вы хотели мне сказать, мэтр Лиотар?

— Пусть будет по-вашему. Вы вынуждаете, правда, говорить одного меня, а сами молчите, оказываясь таким образом в выгодном положении. Дело в том, что, добиваясь возможности стать защитником Франса Стевельса, я допустил один профессиональный промах.

— Ой ли! Неужто промах был только один?

— О том, что Стевельса подозревают в преступлении, я узнал совершенно неожиданно и очень просто. И надеюсь, что неприятностей из-за меня ни у кого не будет. Однако начну по порядку. Я поддерживаю дружеские отношения с неким Антуаном Бизаром, моим соседом по дому. Совсем недавно мы с ним вместе терпели нужду. Делили, бывало, на двоих банку сардин или коробочку камамбера. Но некоторое время назад Бизар получил работу в газете и у него завелась подружка…

— Сестра одного из моих инспекторов.

— Следовательно, вам известно и это!

— Хотелось бы, однако, услышать обо всем в вашем изложении, — буркнул Мегрэ.

— Бизар пишет заметки в разделе «Хроника городских происшествий» и поэтому имеет возможность узнавать о многих фактах прежде, чем те станут достоянием широкой публики.

— Например, о преступлениях.

— Вот именно. В таких случаях Бизар тотчас звонит мне по телефону.

— Чтобы вы могли пойти к преступнику и предложить ему свои услуги.

— Вы жестокий победитель, господин комиссар!

— Продолжайте, мэтр Лиотар.

Поглядывая, как и прежде, на монументальную кассиршу, Мегрэ бросал время от времени взгляды и в сторону Альфонси, дабы удостовериться, что тот все еще составляет компанию обеим женщинам.

— Итак, Бизар рассказал мне, что полиция заинтересовалась переплетчиком с улицы Тюренна…

— Это было двадцать первого февраля, сразу после полудня.

— Так точно. Я отправился туда и вначале действительно заговорил со Стевельсом об экслибрисе, а уж потом перешел к более животрепещущей теме.

— Речь шла о калорифере, не так ли?

— Да, господин Мегрэ. Я сказал Стевельсу, что, если у него начнутся неприятности с полицией, я с удовольствием возьму на себя его защиту. Ну и так далее, сами понимаете. И этот разговор с вами (конфиденциальный, хочу надеяться) я затеял не столько ради себя, сколько в интересах своего клиента. Ведь то, что повредит мне, рикошетом заденет и его. Вот так, господин Мегрэ. Теперь решайте. Завтра утром меня могут исключить из коллегии адвокатов. Для этого вам достаточно рассказать председателю коллегии то, что вам известно.

— Долго ли вы оставались у переплетчика?

— Самое большее — четверть часа.

— Вы видели его жену?

— Мне кажется, ее голова в какой-то момент показалась над винтовой лестницей.

— Стевельс в чем-нибудь вам признался?

— Нет, даю вам честное слово!

— Еще один вопрос, мэтр. С каких пор к вам в услужение поступил Альфонси?

— Он вовсе не находится у меня в услужении. Вы же знаете, господин комиссар, что он содержит частное сыскное агентство.

— И сам является его единственным служащим!

— Вот уж это меня не касается! — воскликнул Лиотар. — Для того чтобы иметь шанс успешно защитить своего клиента, мне нужны некоторые сведения, которые я не могу собирать лично, не теряя при этом своего достоинства.

— В основном вам нужно было беспрерывно выяснять, что знаю и делаю я.

— Но ведь такая слежка не считается криминальной!

В этот момент раздался телефонный звонок, и кассирша сняла трубку.

— Минуточку! Не знаю, сейчас посмотрю…

Она уже собралась было сказать официанту, кого именно просят к телефону, как комиссар поднялся со своего места:

— Это меня?

— Как вас зовут?

— Мегрэ.

— Будете говорить из кабины?

— Пожалуй, не стоит. Мне ведь только сказать пару слов.

Звонил юный Лапуэнт. Голос его дрожал от возбуждения.

— Это вы, господин комиссар? Я его нашел!

— Где?

— В квартире у адвоката я не обнаружил ничего, но там меня чуть не поймала консьержка. Тогда я, согласно вашему указанию, отправился на улицу Дуэ, а уж там все просто — народ ходит туда-сюда. Двери я открыл без труда. Чемодан стоял под кроватью. Что теперь делать.

— Ты где?

— В табачном магазине на углу улицы Дуэ.

— Бери такси, езжай на Набережную и жди меня там.

— Хорошо, шеф. Вы довольны?

Исполненный энтузиазма и гордости, Лапуэнт впервые позволил себе употребить словечко «шеф». Впрочем, произнес он его еще не слишком уверенно.

— Молодец. Хорошо поработал.

Адвокат смотрел на Мегрэ с беспокойством. Облегченно вздохнув, комиссар вернулся на свое место и подозвал официанта.

— Еще одно пиво. А этому господину принесите, пожалуйста, коньяк.

— Но…

— Спокойно, малыш.

Услышав такое обращение, адвокат буквально подскочил на стуле, но комиссар невозмутимо продолжил:

— Прошу вас не обольщаться. О вашем поступке я сообщу отнюдь не в дисциплинарный совет, а доложу прокурору республики. Завтра утром я, возможно, попрошу у него два ордера на арест: один — для вас, а другой — для вашего дружка Альфонси.

— Вы шутите?!

— На какой срок, интересно, потянет укрывательство в деле об убийстве? Надо бы заглянуть в уголовный кодекс. Впрочем, я обо всем этом еще подумаю. Я оставляю ваш счет?

Уже стоя, Мегрэ тихо, так, чтобы никто не слышал, шепнул мэтру Филиппу Лиотару на ухо:

— Чемодан у меня!

ГЛАВА 9. ФОТОСНИМОК, СДЕЛАННЫЙ В ДЬЕППЕ

Около половины десятого утра Мегрэ позвонил по телефону в кабинет следователя и попросил секретаря:

— Узнайте, пожалуйста, у господина Досена, сможет ли он меня принять.

— Господин Досен как раз только что вошел, передаю ему трубку.

— Неужели у вас есть еще какие-то новости, господин Мегрэ, — поинтересовался следователь, — кроме тех, о которых сегодня трубит вся пресса?

В его голосе слышалось волнение. Утренние газеты подробно описывали, как в Лани была обнаружена шоколадного цвета машина, в которой находился труп пожилой женщины.

— Кое-что имеется, господин следователь. Сейчас зайду к вам и все расскажу.

Однако всякий раз, когда Мегрэ собирался выйти из своего кабинета, его что-то задерживало: то телефонный звонок, то появление очередного инспектора с отчетом.

Досен не выдержал и, набрав номер отдела Мегрэ, спросил у старшего инспектора Люка:

— Комиссар все еще у себя?

— Да. Позвать его к телефону?

— Не нужно, он ведь, наверное, занят. Думаю, что он вот-вот поднимется ко мне.

В четверть одиннадцатого Досен все же решился оторвать Мегрэ от дел:

— Извините за беспокойство, господин комиссар, — раздался его голос в телефонной трубке. — Знаю, что вы заняты по горло. Но я вызвал к одиннадцати часам Франса Стевельса, и мне не хотелось бы начинать допрос, не увидевшись предварительно с вами.

— Не станете ли вы возражать, господин следователь, если ваш допрос примет вид очной ставки?

— С кем?

— Возможно, с Фернандой Стевельс. Если позволите, я на всякий случай пошлю за ней инспектора.

— Хотите, чтобы я выписал ей повестку?

— Это не обязательно.

Следователь ждал еще минут десять, пытаясь углубиться в досье. Наконец раздался стук в дверь. Досен едва не бросился навстречу комиссару, когда тот с чемоданом в руке появился в дверях.

— Вы уезжаете?!

Но увидев, что Мегрэ улыбается, он все понял и, не веря своим глазам, пробормотал:

— Тот самый чемодан?

— Чемодан действительно очень тяжелый, уверяю вас, господин Досен.

— Значит, мы были правы, господин Мегрэ?

С плеч следователя свалилась огромная тяжесть. Систематические нападки мэтра Филиппа Лиотара в конце концов поколебали уверенность Досена в своей правоте, а ведь ответственность за то, что Стевельса держат в тюрьме, лежала на нем, следователе.

— Так, выходит, Стевельс виновен?

— Да уж! Несколько лет за решеткой ему провести, несомненно, придется.

С содержимым чемодана Мегрэ ознакомился еще накануне, но теперь с удовольствием перебирал в нем все вещи, радуясь, как ребенок, в очередной раз любующийся своими новогодними подарками.

Коричневый чемодан с обмотанной шпагатом ручкой был очень тяжел, поскольку в нем находились пластины, напоминавшие прессы для переплетения книг, но в действительности это были поддельные металлические печати различных стран, в частности США и всех южноамериканских государств.

Лежали здесь и резиновые штампы, которыми пользуются обычно в мэриях и различных канцеляриях. Они были аккуратно рассортированы и разложены, словно образцы товаров в чемоданчике коммивояжера.

— Все это — работа Стевельса, — объяснял Мёгрэ. — Брат Альфред поставлял ему образцы печатей и незаполненные бланки паспортов. Последние, насколько я могу судить по тем экземплярам, которые мы сейчас держим в руках, не подделаны, а украдены из консульских отделов посольств.

— И давно Стевельс вступил на этот путь?

— Не думаю. Судя по банковским счетам, не больше чем года два назад. Сегодня утром я поручил своим сотрудникам обзвонить как можно большее число отделений парижских банков. Кстати, именно ожидая результатов, я не смог прийти к вам раньше, господин следователь.

— У Стевельса ведь открыт счет в банке «Сосьете Женераль» на улице Сент-Антуан, не так ли?

— А другой — в американском банке на Вандомской площади, третий — в английском банке на Бульварах. К настоящему моменту мы обнаружили пять различных счетов. И все это началось два года назад, когда брат Стевельса вновь обосновался в Париже.

На улице шел дождь. Было пасмурно и тихо. Мегрэ сидел у окна и курил трубку.

— Видите ли, господин следователь, Альфред Мосс не принадлежит к разряду профессиональных преступников. У тех имеются специальности, от которых они обычно не отступают. Я не знаю случая, чтобы карманник превратился во взломщика, а взломщик стал бы подделывать чеки или пустился на кражу, отягощенную мошенничеством. Альфред Мосс — прежде всего акробат-эксцентрик, клоун. Он занялся преступной деятельностью только потому, что с ним произошел несчастный случай на манеже. Если не ошибаюсь, Мосс совершил свой первый «подвиг» случайно, когда, воспользовавшись хорошим знанием иностранных языков, устроился на работу в один из роскошных лондонских отелей. На глаза ему попались драгоценности, и он их украл. Это позволило ему какое-то время жить безбедно. Правда, недолго, поскольку у него есть один порок, о котором я узнал сегодня утром от содержателя отделения городского тотализатора в квартале, где Мосс жил. Он играл на бегах. Будучи преступ-ником-любителем, Мосс не придерживался одного типа краж, а пытался испробовать все, что представлялось возможным. Делал это он ловко и на редкость удачно, так что его ни разу не удалось засадить в тюрьму. Словом, жизнь Мосса состояла из перемежающихся взлетов и падений. Он то занимался кражами, отягощенными мо-щенничеством, то подделывал чеки. Молодость прошла, он «засветился» в ряде европейских столиц и был внесен в черные списки шикарных отелей, где дотоле привык орудовать.

— Значит, тогда-то Мосс и вспомнил о своем брате?

— Вы правы. Два года назад контрабанда золотом, которой Мосс в ту пору занимался, перестала приносить доход. А вот изготовление поддельных паспортов, особенно для Америки, сулило баснословные прибыли. Отчего он и решил, что переплетчик, привыкший к тиснению гербов, справится и с официальными печатями.

— Удивительно, что Стевельс, который зарабатывает переплетными работами вполне прилично, принял это предложение. Разве что он ведет двойную жизнь, о которой мы ничего не знаем.

— Нет, двойной жизни он не ведет. Нищета, подлинная нищета, с которой Стевельс был так хорошо знаком в детстве и юности, обычно формирует два типа людей — расточителей и скупцов. Вторые, однако, встречаются чаще, и они так боятся, что нищета может навалиться вновь, что готовы пойти на все, лишь бы обезопасить себя от нужды. Судя по всему, в лице Стевельса мы столкнулись как раз с человеком такого типа. Об этом говорит список банков, в которые он делал вклады. Я думаю, что он рассредоточивал деньги вовсе не из стремления спрятать их получше. Мысль о возможном разоблачении ему и в голову не приходила. Стевельс не доверял банкирам, боялся национализации, девальвации и поэтому вносил деньги небольшими суммами в разные банки.

— Господин комиссар, из бесед со Стевельсом я понял, что он практически никогда не оставлял жену одну.

— Совершенно верно. Но зато она оставляла его одного, и мне понадобилось довольно много времени, чтобы это выяснить. Каждый понедельник, во второй половине дня, жена Стевельса отправлялась стирать в плавучую прачечную, расположенную недалеко от сквера Вер-Галан. И почти каждый понедельник Мосс приходил в мастерскую со своим чемоданом, а если он оказывался на улице Тюренна раньше времени, то дожидался ухода невестки, сидя в кафе «Табак Вогезов». Братья могли спокойно работать всю вторую половину дня. Инструменты и компрометирующие документы Мосс никогда не оставлял в мастерской. Он всегда уносил их с собой. Иногда, в понедельник же, у Стевельса оставалось время, чтобы подскочить в один из банков и внести на свой счет деньги.

— Я пока не вижу, господин Мегрэ, в чем заключалась в этом деле роль молодой женщины с ребенком, графини Панетти и…

— Мы к этому как раз подходим, господин Досен. Я начал с рассказа о чемодане потому, что изначально эта история беспокоила меня больше всего. Но с того момента, как я узнал о существовании Мосса и у меня возникли подозрения относительно характера его деятельности, на первый план вышел другой вопрос.

Почему во вторник, 12 марта, после царившего, казалось бы, в банде полнейшего спокойствия, все внезапно пришло в движение и члены преступной группы мгновенно рассредоточились?

Я имею в виду происшествие в Антверпенском сквере, свидетельницей которого случайно оказалась моя жена. Ведь еще накануне Мосс безмятежно квартировал у скульптора Гроссо на бульваре Пастера, а Левен с ребенком жили в гостинице «Босежур», куда ежедневно приходила Глория и уводила малыша на прогулку. Однако в тот вторник, около десяти часов утра, Мосс заявляется вдруг в гостиницу «Босежур», где прежде, судя по всему, появляться из предосторожности не осмеливался. Левен немедленно собирает чемоданы, мчится на Антверпенскую площадь и подзывает Глорию, которая, бросив ребенка, уезжает с ним. В середине дня все они исчезают, не оставив никаких следов.

Что же произошло 12 марта утром?

Позвонить Моссу никто не мог, поскольку в квартире, где он жил, телефона нет. Ни я, ни мои инспекторы в тот момент не предпринимали никаких действий, способных вспугнуть банду, о существовании которой, кстати, мы ничего тогда и не знали. Что касается Франса Стевельса, то он сидел в тюрьме Сантэ. Тем не менее что-то все же произошло. И только вчера вечером, вернувшись домой, я абсолютно случайно разгадал эту загадку.

Следователь Досен чувствовал такое облегчение, узнав, что человек, которого он упрятал за решетку, отнюдь не невинный агнец, что слушал Мегрэ с улыбкой на устах, словно ему рассказывали веселую историйку. Комиссар тем временем продолжал:

— Поджидая, пока я вернусь со службы, моя жена принялась за одну работенку, которую она сама себе придумала и время от времени неукоснительно выполняет. Она вклеивает в тетрадки вырезки из газет, в которых речь идет обо мне. А с тех пор, как бывший начальник судебной полиции опубликовал свои мемуары, моя жена следит за прессой особенно внимательно. Когда я посмеиваюсь над этой ее причудой, она отвечает: «Возможно, и ты станешь писать мемуары, когда выйдешь в отставку и мы с тобой поселимся за городом». Вот и вчера вечером, вернувшись со службы, я увидел на столе баночку с клеем и ножницы. Раздеваясь, я бросил взгляд через плечо жены на вырезку, которую она как раз вклеивала в тетрадку. И увидел снимок, о существовании которого давно позабыл. Он был сделан три года назад в Нормандии тамошним журналистом. Мы с госпожой Мегрэ отдыхали тогда в Дьеппе, и этот журналист подстерег нас с фотоаппаратом на пороге семейного пансионата, в котором мы остановились. Увидев теперь эту давнишнюю фотографию на страницах иллюстрированного журнала, я конечно, удивился. Жена спросила: «Разве ты не знал? Эта фотография была напечатана недавно. Смотри, статья на четырех страницах — о первых годах твоей работы и о твоих методах». Рядом были помещены и другие снимки, на одном из которых я запечатлен в ту пору, когда служил секретарем в полицейском участке и носил длинные усы. «Когда же появилась эта статья?» — поинтересовался я. «На прошлой неделе. Я не имела возможности тебе ее показать — ты ведь в последнее время почти не бывал дома». Короче говоря, господин Досен, статья была опубликована в одном парижском еженедельнике, который поступил в продажу двенадцатого марта утром. Я немедленно послал инспектора к людям, у которых в то время жил Мосс, и они сообщили, что младшая из их дочерей купила этот журнал, когда ходила за молоком, и принесла его домой около половины девятого утра. За завтраком Мосс журнал просмотрел. Ситуация сразу прояснилась. Стало, между прочим, ясно и то, почему Глория подолгу сидела на скамейке в Антверпенском сквере. После двух убийств и ареста Стевельса члены банды укрывались в разных местах. Левен, несомненно, несколько раз переезжал из гостиницы в гостиницу, прежде чем обосноваться на улице Лепик. Из предосторожности он не показывался на людях вместе с Глорией, и они даже не ночевали в одной гостинице. Что касается Мосса, то он каждое утро отправлялся за новостями на Антверпенскую площадь, где, вероятно, подсаживался на скамейку к Глории. Так вот, моя жена, как вам известно, три или четыре раза сидела на той же скамейке, ожидая приема у дантиста. Дамы познакомились и мило беседовали. Мосс наверняка видел мою супругу, но не обращал на нее особого внимания. Представляете, какие чувства его охватили, когда он, глядя на снимок в журнале, понял, что добродушная дамочка из Антверпенского сквера — не более и не менее как жена комиссара полиции, занимающегося расследованием их преступления. В то, что это чистая случайность, Мосс, конечно же, поверить не мог. Он решил, что мы напали на след и что я поручил своей супруге деликатную часть расследования. Мосс тут же бросился на улицу Лепик, взбудоражил Левена, а тот, в свою очередь, помчался предупреждать Глорию.

— Почему же, сидя в номере Левена, они пререкались?

— Может быть, из-за ребенка. Что, если Левен, боясь, что Глорию арестуют, противился ее возвращению в сквер за малышом? Глория, однако, решила поехать за ребенком, но при этом приняла максимум мер предосторожности. Вот почему я склонен полагать, что, когда мы их в конце концов найдем, все члены банды окажутся в разных местах. Они подумали, вероятно, что мы знаем Глорию и мальчика, но понятия не имеем о Левене. Так что последний, наверное, отбыл в одну сторону, а Мосс — в другую.

— Вы все же рассчитываете их поймать? — поинтересовался Досен.

— Раньше или позже. Может быть, завтра, а может быть через год, сами знаете, как это бывает.

— Господин комиссар, а ведь вы так и не сказали мне, где был обнаружен чемодан, — с мягким упреком сказал следователь.

— Хочется, чтобы вы и дальше оставались в неведении относительно того, господин следователь, как мы им завладели. Я был вынужден прибегнуть к не слишком законным средствам, за что и беру на себя всю ответственность. Вы бы мои методы в данном случае не одобрили. Скажу вам только, что освободил Стевельса от компрометирующего чемоданчика мэтр Лиотар. Вот как это произошло. Мосс в ночь с субботы на воскресенье отнес по тем или иным соображениям чемодан с печатями на улицу Тюренна и оставил его там. Франс Стевельс задвинул чемодан под свой рабочий стол, думая, что никто не обратит там на него внимания. Но, как вы знаете, двадцать первого февраля в мастерскую явился под благовидным предлогом Лапуэнт. Заметьте, Стевельс не мог связаться ни с братом, ни с другими членами банды, чтобы известить их о надвигающейся опасности. О том, что дело обстояло именно так, у меня имеются некоторые соображения. Скорее всего переплетчик как раз ломал себе голову над тем, как избавиться от чемодана, и ждал ночи, чтобы незаметно вынести его из дому, как вдруг к нему явился мэтр Лиотар, о существовании которого Стевельс прежде даже не подозревал.

— Каким же образом Лиотар проведал о деле Сте-вельса?

— Произошла утечка информации из моего отдела, господин следователь.

— Виноват кто-то из ваших инспекторов?

— Як этому инспектору не в претензии, да и повториться с ним подобное не должно. Но как бы там ни было, а Лиотар предложил переплетчику свои услуги, причем в несколько большем объеме, чем это пристало члену коллегии адвокатов, — он унес чемодан.

— Неужели вы обнаружили чемодан у Лиотара?

— У Альфонси, которому тот его передал.

— К чему же мы с вами, господин Мегрэ, в конце концов пришли?

— Ни к чему. Мы ведь ничего не знаем о главном, то е£ть о двух убийствах. На улице Тюренна был убит какой-то человек, а незадолго до этого в своей машине, причем неизвестно где, была убита графиня Панетти. Вы, вероятно, уже получили отчет доктора Поля о том, что в черепе старой дамы застряла пуля. Кое-какая информация поступила также из Италии. Уже больше года назад Кринкеры оформили развод. Они оформляли его в Швейцарии, поскольку в Италии развестись нельзя. Обретя свободу, дочь графини Панетти тут же вышла замуж за некоего американца, с которым и живет теперь в Техасе.

— Ас матерью она так и не помирилась?

— Куда там! Графиня разъярилась еще пуще. Кринкер происходит из бедной, но знатной венгерской семьи. Всю эту зиму он провел в Монте-Карло, где тщетно пытался разбогатеть, играя в рулетку. За три недели до смерти своей бывшей тещи Кринкер прибыл в Париж и поселился в отеле «Коммодор», а потом переехал оттуда в небольшую гостиницу на улице Комартен.

— Вам не удалось выяснить, как долго Глория Лотти прослужила у графинй?

— Удалось — четыре или пять месяцев, но более точных данных у нас нет.

В коридоре послышался шум, и Досену доложили, что привезли подследственного.

— Как вы думаете, господин комиссар, стоит ли мне все это ему рассказать? — спросил Досен, вспомнивший о своих служебных обязанностях.

— Одно из двух: Стевельс либо расколется, либо будет и дальше молчать как рыба. Мне приходилось уже иметь дело с фламандцами. Они, скажу вам, крепкие орешки. Если Стевельс не заговорит, вся эта волынка растянется на долгие недели и даже месяцы, пока мы не найдем кого-либо из пропавшей четверки. А одному только Богу известно, где они сейчас окопались.

— Почему же четверки, господин Мегрэ?

— Мосс, Левен, женщина и ребенок. Именно на ребенка я больше всего и рассчитываю.

— Если, конечно, они от него не избавились…

— Ну, знаете ли, если уж Глория, рискуя быть арестованной, все-таки решилась вырвать мальчика из рук моей жены, значит, она им дорожит!

— Думаете, это ее сын?

— Совершенно в этом уверен. Глубоко ошибаются те, кто думают, что преступники сделаны из другого теста, чем остальные люди, что они не могут иметь детей и этих детей любить.

— Так это сын Левена?

— Вполне возможно.

Досен поднялся из-за стола и грустно улыбнулся.

— Похоже, что мне придется вести допрос, беря то и дело подследственного «на пушку», а я в этом деле не большой мастак…

— Если позволите, господин следователь, — сказал Мегрэ, — я попробую побеседовать прежде с Лиотаром.

— Хотите, чтобы он порекомендовал своему клиенту признаться?

— Мне кажется, что в сложившейся ситуации они должны быть в этом заинтересованы оба.

— Так что — мне пока не приглашать их сюда? — спросил Досен.

— Пожалуй, стоит немного погодить.

Мегрэ вышел из кабинета следователя и приветливо поздоровался со Стевельсом, сидевшим у самой двери на старой скамье, отполированной до блеска штанами его предшественников.

В этот момент в конце коридора показалась взволнованная Фернанда в сопровождении Жанвье. Инспектор на секунду приостановился, не зная, может ли подпустить к переплетчику жену. Мегрэ, однако, ничего против этого не имел.

— Поболтайте пока вдвоем, — обратился он к супругам Стевельс. — Следователь еще не освободился.

После чего комиссар отозвал в сторону адвоката Лиотара, и, разговаривая вполголоса, они минут пять прогуливались по мрачному коридору, где почти перед каждой дверью дежурили жандармы.

— Когда будете готовы, постучите, — сказал Мегрэ и зашел в кабинет к Досену один, предоставив возможность Лиотару, Стевельсу и Фернанде поговорить втроем.

— Ну, что? — полюбопытствовал следователь.

— Скоро узнаем. Думаю, Лиотар поддался. Я вам состряпаю такой рапорт, господин следователь, в котором изложу все, что касается злополучного чемодана, но о причастности Лиотара к его исчезновению умолчу.

— Однако это не совсем законно, не правда ли?

— Вы ведь хотите поймать преступников, господин следователь?

— Я вас понимаю, господин Мегрэ, но мой отец и дед были судьями, да и я, наверное, когда-нибудь пойду по их стопам.

Досен, говоря это, покраснел и все еще с нетерпением, хотя и не без опаски, стал ждать стука в дверь.

Наконец в кабинет заглянул адвокат.

— Могу ли я попросить госпожу Стевельс зайти сюда вместе с мужем? — спросил он.

Глаза Фернанды были заплаканы, в руке она сжимала мокрый от слез носовой платочек. Войдя в комнату, она взглянула на Мегрэ с такой тоской, словно надеялась, что комиссар может еще что-то исправить.

Стевельс в свою очередь выглядел совершенно невозмутимым. Во взгляде его сквозила странная смесь кротости и упрямства. Он покорно сел на указанный ему стул.

Когда судебный секретарь вознамерился направиться на свое место, чтобы вести протокол, господин Досен мягко обратился к нему:

— Одну минуточку! Я позову вас, когда допрос примет официальный характер. Господин Лиотар, вы не возражаете?

— Нет, нет, полностью согласен. Благодарю вас.

Из всех присутствовавших в кабинете только Мегрэ не присел. Он остался стоять, обернувшись лицом к окну, по стеклам которого скатывались капли дождя. И небо над Парижем, и Сена были одинакового серого цвета. Баржи на реке, крыши домов и тротуары блестели под дождем.

Наконец следователь Досен, откашлявшись, неуверенным тоном произнес:

— Стевельс, господин комиссар хотел бы задать вам несколько вопросов!

Мегрэ, который только что раскурил трубку, оторвался от созерцания пейзажа за окном и, подавив желание улыбнуться, обратил свой взор к присутствующим.

— Полагаю, Стевельс, — начал он, все еще стоя и напоминая поэтому школьного учителя, вещающего перед классом, — что ваш защитник ввел вас в двух словах в курс дела. Мы осведомлены о вашей с братом преступной деятельности, но допускаем, что лично вы больше ни в чем не виноваты. Оказалось, что костюм со следами крови на нем действительно вам не принадлежит. Его оставил у вас брат, а сам ушел в вашем костюме.

— Мой брат тоже никого не убивал, — пробормотал Стевельс.

— Допускаю. Что вы предпочитаете, Стевельс: отвечать на мои вопросы или сразу рассказать все, что знаете?

Теперь у Мегрэ был уже не один союзник (в лице мэтра Лиотара), а два — Фернанда, ободряюще глядя на Стевельса, как бы просила его заговорить.

— Лучше спрашивайте меня вы, господин комиссар, — решил переплетчик. — Посмотрим, что я смогу вам ответить.

Стевельс протер толстые стекла очков и стал ждать вопросов Мегрэ, ссутулившись и уронив на грудь голову так, словно та была чересчур тяжелой.

— Когда вы узнали об убийстве графини Панетти?

— В ночь с субботы на воскресенье.

— То есть в ту ночь, Когда вас посетили Мосс, Левен и еще один человек, по моему предположению, Кринкер?

— Именно.

— Это вы придумали послать телеграмму своей супруге, чтобы удалить ее таким путем из дому?

— Я понятия не имел об этой телеграмме.

Это утверждение звучало правдоподобно, поскольку Альфред Мосс был достаточно хорошо знаком с бытом и привычками семьи Стевельсов.

— Значит, когда около девяти часов вечера вы услышали стук в дверь, то ни о чем еще не знали?

— Конечно, не знал. До их прихода я что-то читал, сидя в нашей комнатке в подвале, и, поверьте, не хотел даже впускать их в дом.

— И что же сказал вам брат?

— Он сказал, что одному из его компаньонов срочно нужен паспорт, что все необходимое для работы у него с собой и что я должен немедленно взяться за дело.

— До этого случая брат никогда не приводил к вам посторонних?

— Нет, господин комиссар. Он отлично знал, что я не люблю принимать гостей.

— Но ведь вам, наверное, было известно о существовании сообщников брата?

— Альфред говорил мне, что работает с неким Шварцем.

— Это, вероятно, тот человек, который в гостинице на улице Лепик назвался Левеном. Как он выглядел, Стевельс? Брюнет? Довольно упитанный?

— Да.

— Итак, вероятно, вы все вместе спустились в подвал…

— Конечно. Не мог же я в такой поздний час работать в мастерской! Представляю себе, как удивились бы соседи!

— Теперь расскажите о человеке, который сопровождал Шварца и Мосса.

— Прежде я с ним знаком не был.

— Этот человек говорил с иностранным акцентом?

— Да, это был венгр. Мне показалось, что ему не терпится покинуть Францию. По крайней мере, он нервничал и допытывался, не будет ли у него проблем с подложным паспортом.

— Для какой страны нужен был паспорт?

— Для США.

— Итак, вы сразу принялись за работу?

— Нет, не успел.

— Что же случилось? — спросил Мегрэ.

— Шварц стал осматривать помещение, якобы заботясь о том, чтобы нас не захватили врасплох. Я повернулся к ним спиной и наклонился над стоявшим на стуле чемоданом, как вдруг раздался выстрел. Я оглянулся и увидел, что венгр оседает на пол.

— Его убил Шварц?

— Да.

— Как вы думаете, было ли это убийство неожиданным для вашего брата? 134

После секундного замешательства послышался короткий ответ:

— Да.

— Что же произошло дальше?

— Шварц заявил, что это был единственный выход из создавшегося положения. Поступить иначе он просто не мог. По его словам, Кринкер потерял контроль над собой и непременно себя бы выдал. А, попав в руки полиции, на допросе наверняка бы раскололся. «Я-то считал, что он мужчина, но, к сожалению, ошибся», — добавил Шварц и тут же спросил у меня, где топка калорифера.

— Следовательно, он знал о существовании этой топки?

— Надо полагать, что знал.

От Мосса, конечно. Было ясно, что Франс не хочет отягощать вину брата.

— Шварц велел Альфреду развести огонь, а мне приказал принести режущие инструменты. «Мы все в одной замазке, дети мои, — сказал он. — Если бы я не прикончил этого дурака, не позже чем через неделю все мы оказались бы за решеткой. А так — никто его с нами не видел, никто не знает, что он здесь. Семьи у него нет, значит, и разыскивать его будет некому. Пусть он исчезнет, и мы сможем спать спокойно».

Мегрэ решил пока не спрашивать, все ли они участвовали в расчленении трупа.

— Рассказывал ли вам Шварц о смерти старой графини?

— Да.

— Вы услышали об этом впервые?

— С тех пор как Кринкер с графиней уехали из Парижа на машине, я ни брата, ни его сообщника не видел.

Стевельс говорил все более и более неуверенно. Фернанда с беспокойством смотрела то на мужа, то на Мегрэ. Наконец она решилась вмешаться:

— Говори, Франс, говори! Они ведь втянули тебя в это дело, а сами смылись. Какой тебе смысл молчать?

Мэтр Лиотар присоединился к увещеваниям госпожи Стевельс:

— Как ваш защитник, могу заверить вас, что вы не только обязаны рассказать всю правду, но и должны быть заинтересованы в этом, ибо суд скорее всего учтет ваше чистосердечное признание.

Франс посмотрел на него тусклым взглядом и слегка пожал плечами.

— Они провели у меня полночи, — произнес он наконец. — Это заняло много времени.

Фернанда поднесла платок ко рту, пытаясь, видимо, справиться с приступом тошноты.

— У Шварца или Левена, неважно, как его зовут, в кармане пальто была бутылка виски, и брат мой много выпил. В какой-то момент Шварц сказал ему с яростью в голосе: «Ты уже второй раз устраиваешь мне этот номер!» Тогда-то Альфред рассказал мне подробности убийства старой графини…

— Секундочку! — прервал его Мегрэ. — Что вы конкретно знаете о Шварце?

— Мне известно лишь, что это тот самый человек, на которого мой брат работал. Он упоминал о нем несколько раз. Альфред считал Шварца сильной личностью, но одновременно человеком очень опасным. У Шварца есть ребенок от одной молодой итальянки, с которой он большую часть времени живет вместе.

— Ее имя Глория?

— Да. Шварц работал в основном в шикарных отелях. В одном из них он познакомился с очень богатой эксцентричной женщиной, у которой рассчитывал вытянуть кучу денег. Шварцу удалось устроить Глорию к ней в услужение.

— А Кринкер?

— Я видел его, по существу, только мертвым, так как его застрелили буквально через несколько секунд после того, как вся троица появилась у меня в доме. Кое-что я понял, впрочем, позже, по зрелом размышлении.

— Что же, например?

— А то, что Шварц скрупулезно подготовил это убийство. Ему нужно было, чтобы Кринкер исчез бесследно, и он нашел такой способ отправки своего сообщника на тот свет, при котором практически ничем сам не рисковал. Направляясь ко мне, Шварц уже точно знал, что произойдет. Ведь это он послал Глорию в Конкарно дать телеграмму моей жене.

— А как была убита старая графиня?

— В этом убийстве я не участвовал. Знаю только, что Кринкер, который находился в затруднительном материальном положении, пытался сдружиться с графиней и в конечном счете в этом преуспел. Старуха стала время от времени подбрасывать ему небольшие суммы. Деньги эти, впрочем, немедленно таяли, поскольку Кринкер любил жить на широкую ногу. Главная же его цель заключалась в том, чтобы получить достаточно денег и уехать в Соединенные Штаты.

— Разве Кринкер все еще любил жену?

— Понятия не имею. Он познакомился со Шварцем… вернее, тот, будучи предупрежден Глорией, подстроил свою встречу с Кринкером в баре. После чего они в скором времени стали приятелями.

— Вас посвятили во все эти подробности в ту ночь, когда был убит Кринкер и вся ваша тройка «занималась калорифером»?

— Видите ли, нам пришлось не один час ждать, пока…

— Ясно, — сказал Мегрэ.

— Мне не объяснили, принадлежит ли замысел Крин-керу или его подсказал Шварц. Старая графиня, похоже, имела привычку переезжать с места на место, беря с собой маленький чемоданчик с драгоценностями стоимостью в целое состояние. К моменту знакомства Шварца с Кринкером приближался сезон, когда графиня обычно отправлялась на Лазурный берег. Задача состояла в том, чтобы убедить старуху поехать в машине зятя. Было решено, что по дороге будет разыграно нападение на автомобиль и чемоданчик с драгоценностями благополучно перекочует к Шварцу и компании. Кринкер представлял себе, что все это произойдет без пролития крови. И вообще ему втолковали, что он ничем не рискует, ибо будет находиться вместе с бывшей тещей в машине. Но по тем или иным соображениям Шварц выстрелил! Я лично уверен, впрочем, что сделал он это нарочно, чтобы сообщники оказались в его власти.

— Ваш брат в том числе, не правда ли?

— Разумеется! Нападение было совершено по дороге в Фонтенбло, после чего они отправились в Лани, чтобы избавиться от трупа и машины. Шварц когда-то жил там в загородном домике и хорошо знал окрестности. Требуются ли еще какие-либо подробности, господин комиссар?

— Где сейчас драгоценности?

— Чемоданчиком-то они завладели, но он оказался пуст. Графиня, видимо, зятю все же не доверяла, а Глория недоглядела, куда старуха спрятала драгоценности.

— Тогда-то Кринкер и потерял голову? — спросил Мегрэ.

— Он хотел тут же попытаться пересечь границу со своими подлинными документами, но Шварц заявил, что его непременно схватят. Бывший зять графини с тех пор ни разу не сомкнул глаз и все время пил. Видя, как он паникует, Шварц решил, что единственный путь обезопасить себя — убрать Кринкера. Тогда-то он и привез его ко мне якобы для того, чтобы выправить ему поддельный паспорт.

— Как случилось, что костюм вашего брата…

— Я понял вас, господин комиссар. В какой-то момент Альфред оступился как раз в том месте, где…

— И вы дали ему надеть свой костюм, а его костюм на следующий день вычистили. Так?

Перед мысленным взором Фернанды всплыли, должно быть, ужасные картины. Во всяком случае, она смотрела на мужа так, будто видела его впервые. По-видимому, она пыталась представить себе, что перечувствовал он в ночи и дни после всего этого кошмара.

Мегрэ увидел, что Фернанда вздрогнула, но уже через секунду она неуверенно подняла руку и положила ее на огромную лапу Стевельса.

— Может быть, в центральной тюрьме есть переплетная мастерская, — пробормотала она, силясь улыбнуться.

* * *

Левен, чье настоящее имя было не Шварц и не Левен, а Саркисян и за которым охотилась полиция трех стран, был арестован месяц спустя в маленькой деревушке неподалеку от Орлеана, где он коротал время за рыбной ловлей.

Через два дня в одном из орлеанских домов терпимости была обнаружена и Глория Лотти. Она отказалась назвать имена крестьян, которым доверила сына.

Что же касается Альфреда Мосса, то он фигурировал в полицейских розыскных бюллетенях еще четыре года.

Однажды ночью в шапито маленького цирка, который кочевал из деревни в деревню по дорогам северных департаментов Франции, повесился какой-то несчастный клоун. Документы, обнаруженные в его чемодане, позволили местной жандармерии выяснить личность покойного.

Драгоценности графини Панетти нашлись среди других вещей, оставленных ею в отеле «Кларидж».

А сапожник с улицы Тюренна, даже будучи в стельку пьян, так никогда и не признался, что анонимку в судебную полицию послал именно он.

Конец

22 декабря 1949 г.

Клотц

ДОЛЛАРЫ ЗА УБИЙСТВО ДОЛЛИ

ПРОЛОГ

Заседания суда были большей частью закрытыми, но кое-какие подробности в местную прессу попадали. Теперь не составляет никакого труда восстановить ход дела; впрочем, ничего таинственного в нем не было. Райнер заинтересовался им только тогда, когда судья Марлоу огласил приговор — правда, с самого начала все знали, что Крэнсону уготован электрический стул. Даже адвокат нисколько в этом не сомневался, и все это видели с того самого четверга 14 июня, когда начались слушания.

Америку дело это почти не взволновало: такое случалось и раньше, да еще похлеще. Может быть, никто вообще не обратил бы на него внимания, если бы Элфид, отец жертвы, не был миллиардером. Не повезло, надо сказать, Крэнсону, что под руку ему попалась дочка человека, владеющего нефтяными приисками и сетью продуктовых магазинов на Атлантическом побережье.

Впрочем, Крэнсону не везло всегда. В газетах о нем рассказывалось скупо, а с фотографий глядело удивленное лицо боксера-тяжеловеса с узким лбом и очень светлыми, бледно-голубыми глазами. Все журналисты, как сговорившись, поминали то, что он весит 107 килограммов и не умеет читать и писать на своем родном шведском.

Вот вкратце суть дела.

17 октября Свен Крэнсон впервые в жизни оказывается на авеню Дюранго. До этого он провел несколько дней в городской ночлежке, а теперь забрел в пригородную жилую зону с виллами богачей и парками, выходящими к пляжу. Он так и не сумел объяснить, отчего его сюда занесло — очевидно, это произошло совершенно случайно.

Итак, он бредет без всякой цели с узелком в руках, имея в кармане пятьдесят центов и думая только о том, как заработать немного денег. Он не работает уже три месяца, потому что в профсоюзе докеров от его услуг наотрез отказались. В Соединенных Штатах он живет уже два года. Когда его арестует полиция, то обнаружит на запястьях у него подозрительные следы, и он признается, что время от времени кололся. Однако нет никаких оснований полагать, что вечером 17-го он принял дозу. Он не наркоман, и в любом случае у него всегда было так мало денег, что пристраститься к наркотикам всерьез он не мог.

Он бродил весь день, у него болят ноги, он прислоняется спиной к какой-то решетке, и та поворачивается под его тяжестью. Он едва не падает и оказывается, без всякого на то желания, в парке, окружающем виллу: судьба Свена Крэнсона ложится на весы.

Парк необозримо велик. Крэнсон бредет по нему, останавливается у какого-то дерева, чтобы помочиться, и вскоре видит перед собой одноэтажное бунгало — это сооружение из стали и стекла, наполовину закрытое пальмами.

В бунгало явно можно поживиться, и швед входит в него, как он уверяет, совершенно не таясь.

О том, что последовало дальше, в стенограмме судебного заседания говорится очень скупо.

Свен проходит в гостиную, стены которой обшиты пластинами из хромированной стали. Посреди комнаты на ковре он видит голую парочку, занимающуюся любовью. Она — это Долли Элфид, он — Кен Роунс, ее жених.

Трудно сказать, что произошло в неповоротливом мозгу толстого шведа. Как ни странно, он сделал то, что сделал, не из-за сексуального влечения и не в надежде на добычу — а оттого, что эти двое, которых он застал врасплох в такой деликатной ситуации, стали над ним смеяться. Внезапно он сам себе показался смешным и вслед за тем пришел в бешенство.

Так попытались — хотя и без особого успеха — объяснить дело адвокат и эксперт-психиатр, призванный защитой.

Сначала он убил Роунса. Когда проходил следственный эксперимент, полицейский, изображавший жертву, признался, что ему стало страшно, когда он почувствовал, как на его горле сжимаются скрюченные пальцы Крэнсона.

Роунс умер почти мгновенно: у него был обнаружен перелом шейных позвонков. Однако Крэнсон не сразу этим удовлетворился, потому что еще проломил жертве голову ударом каблука.

Об убийстве мисс Элфид в стенограмме сказано еще более лаконично. Невозможно определить, какая из ран оказалась смертельной, но по результатам вскрытия можно предположить, что основной причиной смерти стал двойной перелом позвоночника.

На суде Свен Крэнсон на ломаном английском сказал, что сильно растерялся, совершив эти два убийства. Он взял со стола начатую пачку «Честерфилда», отхлебнул из бокала сладкий коктейль и тут же выплюнул его, прошел на кухню и, открыв холодильник, вынул большой кусок ветчины, который запихнул себе в рот, и, уходя с виллы, еще дожевывал.

Он вновь прошел через парк, очутился на авеню и на попутном грузовике вернулся в центр города. Добравшись до ночлежки, отдал свои пятьдесят центов, улегся, закурил сигарету из украденной пачки и вспомнил, что оставил свой узелок в гостиной бунгало Элфида.

Мгновение поколебавшись, он потушил окурок и заснул.

Горничные обнаружили трупы на следующий день. Началось следствие. Полицейские нашли множество отпечатков пальцев — на банкетке, стакане, стенах, дверях, а на холодильнике — отпечаток целой пятерни. В узелке оказалось две рубашки и тельняшка: был сделан вывод, что эти вещи принадлежат бродяге, который служил на шведском флоте. Нашелся даже свидетель, видевший, как Крэнсон выходил из парка, и давший довольно точное описание его внешности: очень толстый белобрысый мужчина, весом больше 100 килограммов.

Шофер грузовика, который подвозил Крэнсона, привел полицейских к ночлежке. По описанию свидетеля личность преступника была установлена: Свен Крэнсон, бывший докер, без постоянного места жительства. Эти сведения были опубликованы во всех газетах. Но целых двое суток, несмотря на дополнительные наряды полиции, рыскавшие в городе и окрестностях, Свена не могли найти. Он, однако, вовсе не прятался: ночь провел в каком-то гараже, потом где-то бродил, несколько раз сталкивался с людьми, но никто не обратил на него внимания, потому что он никак не походил на человека, скрывающегося от полиции, и держался очень спокойно и беспечно. По его словам, он трижды видел полицейские машины, но никто не сделал даже и попытки его задержать. Позднее журналисты выпустили много критических стрел по этому поводу в лейтенанта Старка и его подчиненных.

К вечеру второго дня разорвалась бомба: Алэн В. Эл-фид, отец убитой девушки, предложил два миллиона долларов тому, кто сумеет найти Крэнсона.

Редакторы газет отказались опубликовать заявление Эл-фида в том виде, в каком он его написал. В самом деле там было добавлено, что дополнительное вознаграждение ожидает того, кто убьет Свена. Такая публикация противоречила законам штата, ибо речь шла не больше и не меньше как о подстрекательстве к убийству.

Элфид отказался давать какие бы то ни было интервью, хотя люди с телевидения и попытались на него надавить. В 10.30 он приехал на опознание трупа, затем сел в машину и вернулся в свой офис, где, как обычно, занялся просмотром деловой корреспонденции. Люди, общавшиеся с ним после трагедии, не заметили никаких изменений в его поведении. Он вообще заговорил об этом только один раз, когда продиктовал текст объявления с обещанием двух миллионов за поимку преступника.

На суде он ни разу не взглянул на убийцу, с явным неудовольствием выслушал соболезнования председателя суда; услышав же приговор, удовлетворенно осклабился. Для тех из присутствующих на суде, кто хорошо его знал, было совершенно очевидно, что этому человеку нужно только одно — чтобы убийца его единственной дочери был казнен.

Два миллиона долларов принесли ожидаемый результат: уже утром следующего дня Крэнсона обнаружили сразу в двенадцати различных местах города.

Со всех концов штата хлынули полицейские и добровольцы. 20 октября четверо из них выследили свою добычу: обнаженный по пояс Крэнсон в этот момент умывался, зачерпывая воду из сточной трубы, выходящей к дороге. Крэнсон был совершенно ошеломлен и покорно позволил надеть на себя наручники, а младший инспектор Норленд вывихнул себе руку, ударив со всего маху кулаком в челюсть шведа — удар абсолютно бесполезный, поскольку убийца не оказал никакого сопротивления. Свен выплюнул несколько зубов, облизнул окровавленные губы и закрыл глаза. Раскрыл он их только тогда, когда за его спиной захлопнулась бронированная дверь камеры.

Его адвокатом назначили Дугласа Макаллена. Он уже четыре года жил в фешенебельном западном районе города. Изучив дело, он четыре раза беседовал с Крэнсоном, а в самый канун суда дал понять, что дело его подзащитного совершенно безнадежно и что он не будет очень уж усердствовать, потому что приговор сомнений не вызывает, а у него много других забот. Благодаря этому ловкому ходу количество его клиентов впоследствии значительно увеличилось, ибо в глазах публики он предстал человеком хотя и вынужденным защищать выродка, но внутренне убежденным в том, что все граждане должны приветствовать ликвидацию субъекта, представляющего очевидную опасность для общества.

Суд длился шесть дней. Дуглас Макаллен выступал очень мало и только ради проформы пытался оспорить особо гневные филиппики обвинителя. Крэнсон не говорил почти ничего и стоя выслушал приговор. Затем конвой препроводил его в отделение смертников тюрьмы Доуфен-мор.

Через три часа после окончания суда машину Джона Кристофера Нила, надзирателя этой тюрьмы, слегка задела машина, обошедшая его на повороте. Нил, затормозив машину, вышел из нее. Вторая машина также остановилась. Нил сделал три шага на пустынной дороге по направлению к оплошавшему водителю. Мощный крюк правой выбил у него почву из-под ног, он попытался подняться, но нападавший блокировал ему левую ногу, а правую, вывернув, рванул вверх.

Пока Нил медленно терял сознание от дикой боли в сломанном бедре, нападавший надвинул шляпу на глаза и не торопясь сел в свою машину.

Райнер начал свое дело. В отделении для перчаток у него уже лежал новый паспорт на имя Джима Бэнсфилда.

ГЛАВА 1

Тюрьму Доуфенмор снесли в 1954 году, потому что здания ее пришли в ветхое состояние и не могли обеспечить надлежащий режим для заключенных, которые устроили голодовку с требованием улучшить условия содержания и работы. Тюрьма была выстроена вновь по плану, составленному комиссией архитекторов, специализирующихся в пенитенциарном строительстве. Она была торжественно открыта губернатором штата в присутствии многих видных деятелей за три недели до выборов. Это был основной козырь мэра Корнея в его предвыборной кампании, а два года спустя он сумел войти в число выборщиков президента от своего штата. Новая тюрьма поразила многих, и, надо сказать, не напрасно.

Один-единственный надзиратель, находясь на пульте уп-. равления, следил за центральным отделением, поднимая и опуская металлические панно, заменившие прежние решетчатые двери. Всего пять человек охраняло тридцать пять заключенных — именно столько их было в тюрьме, когда туда доставили Крэнсона.

Система внутренней связи предусматривала автоматическое закрытие камер: звонок предупреждал заключенных, что они обязаны вернуться в камеры и отойти от автоматических дверей.

Присутствие кого бы то ни было в одном из двенадцати коридоров вне установленных часов обнаруживалось немедленно, и тут же включалась вторая система тревоги. Меры пресечения были чрезвычайно эффективными: поскольку бронированные двери обеспечивали полную герметичность камер, в коридоры подавался ядовитый газ очень быстрого распространения. Более минуты его не могли выдержать легкие ни одного человека. С помощью внутренних телевизионных камер нарушителя быстро засекали, и к нему отправляли команду в противогазах. С того времени, как тюрьма была построена, была только одна попытка побега — ее совершили Дон Брайен, осужденный на пятнадцать лет, и Антонио Велас с пятилетним сроком. Их заблокировали в коридоре и пустили газ. Вдохнув его, оба заключенных сами бросились навстречу надзирателям в противогазах, мечтая только об одном: получить противогаз, чтобы их легкие и дыхательные пути перестало раздирать железными когтями. Велас умер в тюремной больнице.

Крэнсона поместили в специальную камеру смертников; это был прямоугольник с двумя стенами из бетона и двумя — из стекла. Напротив одной из стеклянных стен была установлена камера, фиксирующая все движения осужденного. Изображение передавалось на пульт управления.

Многие считали эту тюрьму слишком уж современной, слишком в духе всяких новейших умствований. Оппозиционная партия требовала предать гласности все счета и утверждала, что на деньги налогоплательщиков соорудили нечто новомодно-экспериментальное и что без такой тюрьмы город вполне мог бы обойтись. Подчеркивалось, что многие американские тюрьмы, в которых содержалось более тысячи опасных заключенных, обошлись гораздо дешевле, не уступая в надежности. Мэра Корнея обвиняли в мании величия и желании использовать строительство в предвыборной пропаганде. Действительно, за два-три месяца о тюрьме Доуфенмор было снято шесть телевизионных передач — из них две на Си-Би-Эс, — и в каждой передаче выступали представители муниципалитета. А один журналист дошел до того, что заявил, будто из этой тюрьмы, несмотря на все ее техническое оснащение, бежать гораздо легче, нежели из тюрьмы старого типа, доказавшей свою надежность.

На это заявление никто не обратил внимания; впрочем, никаких серьезных аргументов журналист не привел. Корней, узнав об этом, просто пожал плечами: он достиг своей цели — его переизбрали. Теперь он планировал построить мотель, поскольку на каждый уик-энд к тюрьме приезжало множество туристов, чтобы полюбоваться этим совершенным творением человеческой мысли…

Свен сел на кровати и огляделся. Камера сверкала, затопленная резким светом неоновых ламп, забранных в пуленепробиваемые стекла. Даже молотом невозможно было бы разбить плиты-на полу.

Впрочем, Крэнсон о побеге и не помышлял. Когда трое надзирателей вошли к нему с подносом, он спокойно принялся есть, а затем выкурил четыре сигареты подряд. Его нисколько не стесняло то, что за ним ведется постоянное наблюдение.

Через неделю после окончания суда он узнал, что его прошение о помиловании отклонено, и перешел на три пачки «Честерфилда» в день. С тех пор как его доставили в Доуфенмор, он поправился на три килограмма и приблизился к отметке в 240 фунтов. Спал по четырнадцать часов в сутки, и старший надзиратель специального отделения, видя, как все больше жиреет осужденный, начал прикидывать, сколько вольт придется прибавить палачу, чтобы покончить дело с одного раза.

— Если сало прорвется сразу, — сказал он двум надзирателям, сопровождавшим его во время обхода, — то мы все утонем в жирной луже.

Надзиратели даже не улыбнулись в ответ на эту шутку.

Вернувшись на свой пост, они удостоверились, что на экранах телевизионных камер все нормально, а затем дали предупредительный сигнал о своем уходе с поста. Двери раскрылись автоматически: тюремные техники оборудовали все входы и выходы своими устройствами, так что Доуфенмор, стал, возможно, единственной тюрьмой в мире, где отказались от запоров и ключей.

Подошла смена, и старший надзиратель самолично нажал кнопку автоматического открывания дверей. Он услышал медленное, плавное скольжение подбитой войлоком двери, раскрывшейся ровно настолько, чтобы мог пройти один человек. Затем двери так же плавно сомкнулись.

Старший надзиратель, повернувшись на вращающемся стуле, смотрел на только что вошедшего человека.

Это был новичок — тот самый, которого взяли на место Нила. А преступника, напавшего на Нила, все еще не смогли найти, и старший надзиратель был готов поставить десять против одного, что это бывший заключенный — из тех, кого Нил перевоспитывал в звуконепроницаемой камере. Водился за Нилом такой грешок: иногда он, чтобы взбодриться, выбирал себе какого-нибудь рецидивиста покрепче, заводил его в камеру, снимал обручальное кольцо и, надев кастет, начинал обработку преступника, которого двое других надзирателей держали за руки.

Вообще-то Нил славный парень, но нет ничего удивительного, что кто-то из вышедших на свободу заключенных мог затаить обиду.

— Привет, Бэнсфилд.

Новенький слегка улыбнулся и снял пиджак.

Этот парень был не из болтливых, старший следил за ним с самого начала. И в компанию никому не набивался — только то, что нужно для службы. А что до заключенных… номер 39 (Рой Бэрдсей из третьего отделения) попытался было его прощупать во время работы в цеху.

И перед глазами старшего вновь возникла эта сцена — всего лишь на второй день после появления Бэнсфилда.

— Начальник, мне надо по малой нужде, я свое закончил. Разрешите, а то не донесу.

Со своего места старший не мог видеть лица новенького, но заметил, как его правая рука медленно скользнула к дубинке, хотя сам он оставался недвижим.

Рой Бэрдсей скрючился, гримасничая и, очевидно, желая развлечь своих товарищей; он все ближе подходил к микрофону, вмонтированному в стекло.

— Я же в штаны наделаю, начальник…

Заключенные были отделены от надзирателей стеной из плотного стекла.

— Начальник, не будь же скотиной…

Дубинка со всего маху врезалась в стекло — с грохотом, как от выстрела. Бэрдсей, зажав уши, отпрянул: ему показалось, что он получил дубинкой в лицо, ставшее теперь мертвенно-бледным.

Все, кто был в цеху, обернулись — и стало так тихо, 'Как будто все вымерли.

Бэнсфилд медленно встал и сказал, не повышая голоса, почти шепотом: «А ну, ползи отсюда». И все его услышали.

А ведь Бэрдсей — это тот еще фрукт: отсидел четыре года за вооруженный грабеж, а сейчас тянул срок в семь лет за ограбление поезда. Теперь же, только взглянув в неумолимые глаза за стеклом, он молча повернулся и поплелся на свое место.

«С этим парнем лучше не придуриваться», — подумал он.

В тот вечер старший надзиратель понял, что на новичка вполне можно положиться.

Он заглянул в его карточку: Джим Бэнсфилд, тридцать четыре года, родился в Нью-Гемпшире; получил место в тюрьме Доуфенмор, хотя многие подали заявления гораздо раньше, чем он. Старший надзиратель понял, что у парня есть своя рука наверху, и преисполнился к нему еще большим уважением. Фотография была старой, сделана по меньшей мере лет десять назад. Это противоречило правилам — надо будет сказать об этом новенькому.

Бэнсфилд распустил галстук, развалился на стуле и закурил сигарету. Они сидели вдвоем в этой чересчур жаркой комнате. Перед стеклом пульта располагалась прямоугольная площадка, от которой расходились пять коридоров.

Старший надзиратель скользнул взглядом по залитой светом пустынной площадке. Движением подбородка показал на пятый, последний коридор. В его конце на самом верху находилось отделение смертников, которое отсюда нельзя было рассмотреть.

— Через три дня, — сказал он, — нужно будет встать рано.

В лице Бэнсфилда ничего не дрогнуло. Он поднялся, потянувшись, и потушил окурок в пепельнице, вмонтированной в стену.

— В понедельник на рассвете, в 5 утра. И тебе придется там быть. В первый раз у тебя?

Бэнсфилд утвердительно кивнул.

— Заранее никогда не угадаешь, — сказал старший надзиратель, — у одних совсем легко проходит. Трепыхнется, как рыба на сковороде, и все, можно оттаскивать. А с другими… их чуть не до потолка подбрасывает.

Бэнсфилд пристально смотрел, как яркий неоновый свет отражается от стальных камер, уходящих в глубь коридоров.

— И… сколько это длится? — спросил он.

— Я опасаюсь за Крэнсона, уж очень у него много жира. С Логаном все должно пройти быстрее. Но заранее никогда не знаешь.

— Кто пойдет первым?

— По правилам, сначала идет тот, кого осудили раньше.

— Значит, Логан?

— Да, Логан.

Бэнсфилд взглянул на часы.

— Ну, я пошел, — сказал он.

— Точно, тебе пора.

Бэнсфилд начал обход. Старший следил за ним, переходя от одного экрана к другому. На сей счет существовали жесткие правила: в охраняемой зоне любой служитель сам находился под постоянным наблюдением телекамер.

Бэнсфилд шагал навстречу свету, металлу и безмолвию. Было два часа ночи.

Не торопясь, он обошел все коридоры с их бесчисленными дверями, затем вошел в лифт и поднялся в отделение смертников.

Перед каждой застекленной клеткой находилось два надзирателя: одного осужденный не видел, а второй располагался прямо перед стеклянной стеной.

Логан, лежа на животе, крутил ручку настройки транзистора. Голой ногой, вылезшей из-под простыни, он отбивал такт. Вокруг него валялось множество иллюстрированных журналов и комиксов: казалось, вся его койка была погребена под цветными фотографиями и рисунками.

Крэнсон спал на боку, примяв жирную щеку и приоткрыв безвольный рот, так что на лице его заметнее всего была розовая влажная впадина.

Бэнсфилд прошел мимо, помахав приветственно рукой надзирателям, а затем спустился вниз по пустынной лестнице.

В ушах его все еще звучали слова старшего надзирателя:

«Через три дня придется рано вставать».

ГЛАВА 2

— Всем вернуться в камеры, ни одного человека в коридорах.

Мегафоны смолкли.

Логан не мог отвести глаз от пигментных пятен на дрожащих щеках священника. На белую облатку причастия капнула слеза.

Сердце у него колотилось так сильно, что молотом отдавало в ушах. Судорожно глотая облатку, он почувствовал, что его колют в руку, которую крепко держал один из надзирателей; и тут же все закружилось перед глазами.

— Ну, Логан, тебе пора, старик.

Он упирался, но его влекли вперед, и подошвы его скользили по плотным плитам. Опять возник священник, поспешно перекрестил. По лицу Логана текли слезы, а бритва мерно рокотала у него на запястьях, там, где наденут проводящие пластинки; другие хлопотали над его щиколотками. Подыхать в кальсонах — какая подлянка, позорище, может, мне это снится, что за гадость они мне вкололи.

Томсон, да, это Томсон, мой надзиратель, сегодня и он не улыбается, он мне всегда приносил журналы… любые, какие ни попрошу… Хороший парень.

— Пошли.

Логан идет вперед, ищет глазами Томсона, Томсон не позволит им сделать это со мной. Сзади закрывается дверь, вот оно… на возвышении, как трон — никелевый трон. Стул.

Надзиратели толкают его навстречу двум помощникам палача, щелкают запоры наручников, на лицо — маску, и в пустой комнате наступает ночь — он только и успел увидеть свидетелей в окошечке слева. Никого из знакомых.

На пульте палач опускает рукояти, потрескивают медные контакты. Свидетели зеленеют: у сидящего перед ними человека вены лопаются, как веревки, маска заглушает безумный крик Уильяма Логана, а его взлохмаченные волосы загораются, как сухая трава.

— Славный был парень, — говорит Томсон дрожащим голосом. — Зря с ним такое проделали.

На казни присутствуют коронер суда Марлоу, председатель и адвокат. Накануне Элфид получил отказ, хотя он обратился с торжественным запросом в Верховный суд. Но Вашингтон согласия не дал.

Крэнсон хорошо держится, одевается неторопливо, движения замедленные, как у всех толстяков. Тщательно натягивает носки, и присутствующие начинают проявлять легкое нетерпение. Человеку, которого через пять минут поджарят, не стоит так обстоятельно собираться.

Коридоры.

Крэнсон не просил священника. Он сам поворачивает руки, чтобы легче было брить.

Надзиратель, стоящий слева, вопросительно смотрит на врача, тот отрицательно качает головой: успокоительное вкалывать нет нужды, это толстокожее животное само пойдет на бойню.

Комната, где происходит казнь.

Дверь закрылась. Прямо перед ним стул, справа — кабина, где ждет палач. Свидетели уходят в комнату слева, откуда могут видеть осужденного.

Два помощника палача и четверо надзирателей. Один из них — Бэнсфилд.

Дверь в комнату закрывается, а снаружи загорается красная лампочка: запрет входить до окончания казни.

Время.

Оба помощника подходят к Крэнсону, тот на секунду застывает, затем медленно движется к стулу.

Полная тишина. Крэнсон медленно садится.

Внезапно Бэнсфилд отрывается от стены: наискосок через комнату стремительно идет к палачу. Тот уже положил руки в перчатках на рукоятки.

Все смотрят на Бэнсфилда: он хватает палача за локоть, и тот, машинально подняв голову, застывает в изумлении. Палач — старик лет шестидесяти, маленького роста, почти лысый, его маленькие круглые глазки не могут оторваться от пистолета, который надзиратель приставил к тому самому месту, где бьется сердце, и сердце его вдруг начинает колотиться так, что грудь готова разорваться.

Голос Райнера звучит очень спокойно:

— Не двигаться.

Можно было и не приказывать, все застыли на месте.

— Крэнсон…

Швед встает, по ступенькам сходит с возвышения, где располагается стул. Руки у него все еще раскинуты, он беспрерывно моргает.

— Уходим.

Толстяк, сглотнув слюну,' делает шаг по направлению к двери. Его невыразительные глаза прикованы к человеку, который спасает его от электрического стула. Он инстинктивно понимает, что должен повиноваться.

Один из помощников палача, открыв рот, делает шаг вперед, но дуло пистолета поворачивается к нему, и он застывает на месте. Теперь он будет стоять спокойно.

Райнер кивает на кнопку, утопленную в двери, и в нее вонзается огромный палец Крэнсона. Дверь открывается.

Одним прыжком Райнер оказывается в комнате для свидетелей; левой рукой хватает директора за галстук и отрывает его от стены.

Трое человек бегут по коридору. Но и двадцати метров они не пробежали, как раздается оглушительный, разрывающий уши сигнал тревоги.

Начинается безумная гонка. Первую дверь они сумели проскочить, когда она уже закрывалась. Полузадушенный директор хрипит:

— Вы сошли с ума, вам не прорваться, двери блокированы.

Прямо перед ними закрывается вторая дверь. Крэнсон бросается вперед, в порыве отчаяния пытается удержать своими толстыми пальцами железную створку, медленно и неотвратимо скользящую к стене. Он напрягает все мускулы, но тщетно: остается полметра, сорок сантиметров, двадцать — и Крэнсон отскакивает, чтобы беспощадная машина не перерезала ему ладонь.

Они в коридоре, запертые между двумя стальными дверями..

Крэнсон, беспомощно выругавшись, глядит на Райнера: в мутных глазах вопрос вдруг сменяется выражением ужаса. Из отверстий на потолке начинает спускаться облако ядовитого газа.

Райнер сует пистолет за пояс и передает заложника в руки Крэнсона:

— Становись прямо перед камерой.

Сам же бежит, стараясь не заглотнуть слишком много воздуха, к коридорной нише, где приготовлены два противогаза — он положил их сюда десять минут назад.

Быстро натягивает свой противогаз и в тумане, затопившем коридор, нащупывает кашляющего Крэнсона, помогает ему надеть маску.

Кирк Марслон, зажав рот и нос платком, сгибается надвое. Директора тюрьмы Доуфенмор начинает рвать.

Две фигуры в противогазах в неподвижном ожидании застыли перед телекамерой.

— Вот здесь все и решится.

На командном пульте сидят Билл Пейджет и Дейв Флоренсон; в бессильном отчаянии уставившись в один из экранов, смотрят на толстяка в кальсонах и противогазе, на надзирателя — также в противогазе. Их фигуры теряются в клубах густого тумана, и силуэт директора — без противогаза — уже почти неразличим в облаках густеющего газа.

Пейджет работает здесь дольше Флоренсона: он смЪт-рит на часы и стискивает зубы. Через полминуты Марслон умрет.

Выплюнув сигару и выдохнув воздух, Пейджет нажимает кнопку разблокировки дверей. Флоренсон, все поняв, хватает микрофон.

— Бригаду захвата в центральный коридор. Соблюдать осторожность: они вооружены и захватили директора.

Дверь беззвучно отворяется. Райнер хватает Марслона и бежит вперед, рядом сопит Крэнсон. Райнер знает, что впереди их ожидают снайперы в бронежилетах.

Бешеная скачка по лестницам. Углядев первого снайпера, Райнер стреляет с бедра, тот, зашатавшись, падает в пролет.

— Эй, Марслон, позаботьтесь о своей шкуре. Прикажите им открыть последнюю дверь.

Дуло пистолета так сильно упирается в затылок директора, что тот не смеет шевельнуться. Наверху, за стеклом, он видит двух надзирателей за командным пультом.

Марслон быстро прикидывает: за открытой дверью беглецов ожидает 400 метров открытого пространства без всяких укрытий — их наверняка ожидают, и они станут превосходной мишенью для полицейских, стоящих, как он догадывается, всего в нескольких шагах отсюда, за углом. И еще: Марслон знает, что Бэнсфилд выстрелит, если получит, отказ.

— Откройте дверь.

Пейджет не слышит в своей звуконепроницаемой комнате, но читает приказ по движениям губ директора.

И вновь его указательный палец нажимает кнопку разбло кировки.

Крэнсон первым бросается вперед, Райнер прикрывается директором, как щитом, затем отталкивает его, устремляясь в открытую дверь. Ошеломленный Марслон, сделав несколько шагов, падает, а полицейские выскакивают из-за угла.

— За ними, — вопит Марслон, — стреляйте не раздумывая.

Рычание заводимого мотора заглушает его голос.

Под навесом с утра стоит бронированный фургон — в нем должны были увезти трупы Логана и Крэнсона. Крэнсон в фургоне — но живой. Райнер за рулем бешено жмет на акселератор, и автомобиль срывается с места так резко, что шины начинают дымить.

Снайперы, встав на одно колено, поливают фургон очередями. На стеклах рассыпаются звездочки от пуль, но пробоин нет — стекла пуленепробиваемые.

Райнер переключает скорость, и через десять секунд они уже в 140 метрах от тюрьмы. Фургон несется с завыванием сирены, и машины уступают ему дорогу.

Свен, упавший на крутом вираже, медленно поднимается. Райнер выравнивает скорость и улыбается шведу:

— О’кей?

Крэнсон, кашлянув, непроизвольно зевает, а затем улыбается — впервые за полгода:

— О’кей.

С момента, когда он вошел в камеру для казни, прошло 58 секунд.

ГЛАВА 3

Тонкая нейлоновая нить заколебалась над поверхностью воды и вновь застыла. Солнце блеснуло, задев лучиком нить, затем все исчезло.

Крэнсон подсек нить легким движением руки, медленно провел сидящую на крючке рыбу сквозь камыши, сотрясаемые от отчаянных всплесков хвоста, а затем серебристое тельце оказалось в его широкой ладони.

Швед лежит на животе среди толстых стеблей, полностью закрывающих его. Крепко сжав зубы, он вытащил крючок, вонзил его в бутылочную пробку, которую обмотал трехметровой нитью. Положив крючок с нитью в карман, ухватил зубами прут с четырьмя сверкающими окуньками и, пятясь и извиваясь, пополз назад от мертвой болотной воды.

Все так же ползком он развернулся и вскоре оказался у хижины, наполовину прикрытой камышами. По-прежнему невидимый с другого берега, протиснулся в дыру, которую они вчера проделали ножом. Трухлявые доски поддались легко.

Свен просунул в дыру голову, затем руку, кинул внутрь рыбу и, сопя от напряжения, залез в хижину, несмотря на свое брюхо.

Они находились в самом центре болот. Браконьеры поставили там несколько хижин, а один оригинал, жертва краха на Уолл-стрит, в 30-е годы задумал выращивать здесь рис, но ничто не могло вырасти на этих безнадежно бесплодных землях. После Пёрл-Харбора [7] военный министр прислал сюда экспертов, чтобы изучить на месте проект устройства военного лагеря для новобранцев, которые могли бы в течение трех месяцев обучаться боевому мастерству в чрезвычайно неблагоприятных природных условиях. Военные пробыли здесь некоторое время и удалились, оставив после себя все обычные приметы армейского лагеря: разорванные палатки цвета хаки, хлопающие на ветру, баки из-под топлива, наполовину затонувшие в тине, ящики от снарядов, пробитые шины, остов танка, служивший мишенью для базук. Все это с годами почти слилось с окружающим миром, и белые буквы «Армия США» на стенах казармы почти исчезли подо мхом и разросшимися лопухами, ржавчина разъела все, что там было металлического, и, наконец, последние остатки военного имущества поглотило болото.

Болота занимали площадь в три с половиной квадратных километра, и туристы обходили эти места стороной. Ближе всех к ним подходили две дороги, образующие угол в правой их части, а троп здесь не было со времен первопроходцев. Иногда сюда забредали охотники, но с тех пор, как несколько человек погибли от укуса ядовитых змей, это случалось все реже.

Райнер знал, что тому, за кем неизбежно отправится погоня, не стоит прятаться в подобном месте — идеальном убежище с точки зрения расположения и труднодоступности, а потому неизбежно вызывающем подозрения и стремление в первую очередь прочесать именно его. Однако в данном случае этими соображениями Райнер пренебрег: слишком много выгод сулили близость леса и буйная растительность, позволяющая надежно скрыться от глаз возможных преследователей. Полицейским же без подмоги было бы не под силу устроить настоящее прочесывание. Вот почему Райнер выбрал эту хижину для первого укрытия. Приехав сюда в фургоне для перевозки трупов, они загнали его в трясину, и на их глазах он медленно погрузился в тину торфяника. Следы шин быстро исчезли в вязкой мокрой почве, над ними сомкнулись ряды камышей, и даже в мощные бинокли наблюдателей, круживших на вертолете, невозможно было определить их присутствие.

В хижине было темно, свет проникал только через прорехи на крыше и неплотно пригнанные доски ставен. Из-под двери, запертой на ключ и на засов, пробивался тонкий лучик летнего солнца. Пол затрещал под весом Крэнсона; еще ослепленный дневным светом, он заморгал.

В углу хижины сидел Райнер и молча курил «Честерфилд». Увидев его, швед расплылся в улыбке всем своим жирным лицом.

Райнер, взглянув на него, протянул бутылку самогонки, лежавшую рядом на полу. Крэнсон сделал большой глоток, отчего уровень жидкости уменьшился на целый сантиметр, и положил бутылку на пол.

— Классно, — сказал он, — просто классно.

Он говорил медленно, с трудом подбирая слова, но чем больше проходило времени, тем лучше они начинали понимать друг друга. Райнер чувствовал, как в неповоротливом-мозгу шведа зарождается чувство глубокой признательности. Это чувство, которое он никак не высказывал, прорывалось на мгновение в некоторых взглядах и жестах.

Райнер протянул ему пачку пельменей. Они договорились, что огня разводить не будут, потому что даже тончайшая струйка дыма могла бы навести на след. Крэнсон, открыв пачку, стал запихивать в рот холодное тесто, фаршированное мясом.

Поев, Крэнсон присел на корточки и стал ловко разделывать принесенную рыбу. В темноте блеснуло белое мясо: двумя взмахами ножа он вынул ребра и кинул их в угол хижины.

Райнер наблюдал за ним.

— Моряк? — спросил он.

Крэнсон, медленно прожевывая рыбу, кивнул:

— Четыре года на Балтике. Рыбная ловля.

Сделав ножом неопределенный жест, он добавил:

— Море очень хорошо. Хорошая жизнь.

Ничего не ответив, Райнер вновь протянул ему бутылку.

Крэнсон, глотнув, вернул самогон.

Некоторое время они ели в молчании.

— А в Америке почему?

Крэнсон поднял кусок, упавший на пол, засунул в рот и стал жевать, не поднимая головы.

— Однажды вечером у меня с двумя типами вышла размолвка…

Пальцами он изобразил их шатающуюся походку.

— Двое, — сказал он, — их было двое.

Его кулаки сжались, и он нанес в пустоту удар левой удивительной силы и стремительности. Райнер протянул ему зажженную сигарету, которую Крэнсон машинально сунул в рот. Казалось, светящийся красный кончик, еще более яркий в полусумраке хижины, гипнотизировал его.

— Ты их убил?

Крэнсон с жалкой, неуверенной улыбкой пожал плечами, и перед его глазами поплыли смутные изображения прошлого: его бегство в доки, затем несколько ночей в трюме корабля, Нью-Йорк, работа грузчиком, наркотики, щуплые молокососы, укравшие у него кокаин. Все остальное виделось, как в тумане, — казалось, с ним не происходило ничего вплоть до того момента, когда эта голая шлюха со своим черноволосым парнем стала над ним насмехаться в том никелированном дворце. Каким жалким и неуклюжим он чувствовал себя перед ними — и этого оскорбления снести не смог. Это было как пощечина.

Райнер и Крэнсон лежали рядом: до наступления темноты им нельзя было выходить, потому что погоня уже наверняка шла по их следу. Сквозь дыры в потолке они видели узкие полоски бледного неба. На деревьях стрекотали цикады; теплый южный ветер колебал стебли камышей, которые терлись друг о друга, выводя свою невнятную потрескивающую мелодию.

Вдали хрустнула ветка. Райнер, приникнув к одной из щелей, не отрывал глаз от пропыленной тропинки, по которой могла прийти опасность.

Воздух звенел от жары. Он закурил еще одну сигарету, щелкнув спичкой о ноготь большого пальца.

Внезапно Свен Крэнсон приподнялся на локте. Райнер, не торопясь, оторвал взгляд от пустынной дороги и посмотрел на соседа. На широком лице шведа читался невысказанный вопрос.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

— Почему? — выдохнул наконец Свен.

Все в нем напряглось от ожидания, и Райнер увидел, как в жирных складках кожи бьется шейная артерия.

Он понял, что хитрить здесь незачем; Крэнсон задал вопрос, который обжигал ему губы с самой первой секунды: почему надзиратель Джим Бэнсфилд поставил на карту собственную шкуру, чтобы спасти осужденного на смерть Свена Крэнсона. И пока ответ не будет дан, между ними не будет доверия.

Одним щелчком Райнер сбросил паутину, протянутую пауком от пола к табуретке, сделанной из плохо оструганного полена.

Он знал, что рано или поздно этот вопрос будет задан, рано или поздно отвечать придется. Резко повернувшись, он взглянул прямо в лицо толстяку.

— Я спас твою шкуру, — сказал он.

Крэнсон кивнул с такой силой, что затряслись жирные складки на груди.

— Теперь ты должен спасти мою.

Смысл этих слов медленно доходил до Крэнсона. Плечи его обмякли, как будто на них легла невыносимая тяжесть.

— Как?

— Я тебе объясню, это сложно, но ты сумеешь, если будешь делать, что я тебе скажу. Если наше дело выгорит, получим очень много долларов.

Свен, нахмурив брови, силился понять.

— Мы уедем?

— Да.

— Вместе?

Райнер вытянул затекшую ногу и улегся, положив голову на моток веревки.

— Вместе, — сказал он.

Крэнсон очень медленно лег рядом.

Не самое лучшее из объяснений, но пока и этого хватит.

Над их головами голубые полосы становились все бледнее. Через несколько часов станет совсем темно.

— Отдыхай как следует, — сказал Райнер, — ночь мы проведем в камышах, и спать нам не придется.

— О’кей, — отозвался Крэнсон.

Несмотря на жару, швед накрылся рваным армейским одеялом, которое они обнаружили в хижине.

Райнер положил руки за голову, продолжая следить за пустынной дорогой, медленно поднимающейся к холмам.

* * *

Погас последний луч света. На часах было полдевятого.

Райнер бесшумно встал и потянулся. Рядом зашевелилась темная масса Крэнсойа. В темноте его лица не было видно, но Райнер чувствовал, что глаза шведа устремлены на него и что он старается уловить малейший его жест.

Райнер наклонился к нему.

— Я выйду, — сказал он, — надо посмотреть, где полиция и что она нащупала.

Крэнсон сбросил одеяло:

— Я с тобой.

Райнер мягко положил руку на мощное плечо:

— Это твоя фотография висит повсюду, а не моя.

Он услышал прерывистое дыхание и почти физически ощутил, как в Крэнсоне нарастает страх, внезапный страх остаться одному, без поддержки того, кто вытащил его из лап смерти.

В темноте щелкнул курок, поставленный на предохранитель. Крэнсон почувствовал в руке тяжелую рифленую тяжесть рукоятки пистолета.

— Держи-ка, — сказал Райнер. — Встретимся через два часа у затонувшей лодки.

Там они провели предыдущую ночь.

Райнер перешагнул через шведа и, встав на колени, выскользнул наружу. Он удивился, насколько мокрой оказалась трава. Темнота согнала дневную жару, и по равнине уже расстилались плотные волны тумана.

Согнувшись, он углубился в заросли гигантских папоротников, перешагнул через упавшее дерево, отстранил колючие заросли ежевики и вытянул вперед руку в темноте, еще более плотной и непроницаемой в густой листве секвойи.

Его рука легла на холодный бок «феррари», спрятанного среди низко растущих ветвей.

Щелчок.

Открылся багажник, крошечный, как и у всех спортивных машин этой марки. Но Райнер обнаружил там то, что искал, — дорожную сумку.

Ощупью он разделся и затолкал под ветки одежду, испачканную болотной жижей и липкой грязью хижины. Быстро натянул светлые брюки, о складку которых можно было обрезаться, шелковую рубашку с кружевами, столь любимую гомиками. Нацепив защитные очки и обувшись в замшевые мокасины, он довершил свое преображение кожаными перчатками без пальцев, в каких щеголяют фальшивые победители автопробегов.

Сев за руль, он достал из отделения для перчаток электробритву. Л ридцать секунд мягкого жужжания, и он стал похож на преуспевающего бизнесмена, помешанного на машинах, а отнюдь не на беглого гангстера, разыскиваемого полицией трех штатов.

С удовлетворением осмотрев себя в зеркальце для водителя, он закурил сигарету и включил радио на небольшую громкость. Опустив капот, осторожно провел машину по ухабистой дорожке, лавируя между поваленными деревьями, и выехал на шоссе, спиралью идущее вниз.

На скорости в шестьдесят километров проехал около получаса, не встретив ни одной машины. Когда вдалеке засверкали огни города, музыка прекратилась и стали передавать сводку новостей.

Он повернул рукоятку, увеличивая звук, и откинулся в кресле, полностью расслабившись.

Сначала шло быстрое перечисление курса акций на Уолл-стрите, затем краткое изложение международных откликов на финансовые меры правительства, затрагивающие курс доллара. Два слова об ООН, сообщения о том, что еще 5 тысяч джи-ай [8] возвращаются из Южного Вьетнама, о рейтинге популярности президента Никсона согласно последнему опросу общественного мнения.

Затем настал черед местных новостей. Свадьба дочери сенатора. Забастовка почтовых служащих. Полиция продолжает поиски двух беглецов из тюрьмы Доуфенмор.

А теперь послушайте песни Нила Стойта из «Голубой планеты».

Выключив радио, Райнер свернул на авеню Кеннеди, оставив справа аэродром. Он в городе.

Город в этот час был цвета абрикосов в сахаре, когда банка только что открыта. Но хотя все стекла магазинов и домов отсвечивали этим приятным цветом, город производил чрезвычайно грустное впечатление.

Наводили тоску эти длинные безбрежные улицы, уходящие вдаль по прямой без малейшего изгиба и поворота — ровные, равнодушные и безжалостные. За стоянкой машин был разбит сквер: в жаркую погоду с 10 до 18 часов здесь включали фонтаны. Рабочие и служащие большого завода, расположенного поблизости, приходили сюда поиграть в бейсбол, чтобы затем снова вытачивать кожухи для авиационных бомб.

После работы забегали на пару часов в пабы, а затем каждый возвращался в свой стандартный домик, окруженный цветным забором — все пространство до начала болот было уставлено бесконечными рядами этих одинаковых строений.

Сейчас улицы были пусты, и люди на них появятся только утром. Прислонившись к бензоколонке, владелец гаража — единственное живое существо — задумчиво смотрит на рекламные щиты и ряды урн. Чем объяснить это уныние, эту скуку, осязаемые столь же материально, как и эти новые стены, еще теплые от сошедшей жары? Кажется, ни в чем не было недостатка в этом городе: стояли на своих местах и мэрия, и школа, и магазины, и больница. Но казалось, их составил вместе, соблюдая все положенные интервалы, ребенок, строящий свой игрушечный город из деталей конструктора. Все в нем было вычислено и рассчитано, но город оставался мертвым — не живым организмом, а высохшим скелетом.

С самолета этот город, должно быть, виделся совсем крошечным. Наверняка не один пассажир, рассматривая его в иллюминатор, думал о том, что это земля обетованная для тех, кому хочется умереть от тоски. И пассажир этот не ошибался: люди здесь действительно дохли Со скуки.

На перекрестках мигали никому не нужные светофоры, и только эти огни упорствовали, стремились доказать, что в этом пустом пространстве теплится жизнь. Райнер тоже включает сигнал поворота, нажимает на акселератор, и светящиеся рекламные щиты сливаются в одну линию.

«Ну и дыра, — думает Райнер, — дико скучный городишко. Весной здесь ждут начала ловли лосося, в воскресенье — бейсбольный матч, а каждый день — вечернюю кружку пива, мечтая накопить деньжат, чтобы хоть разок закатиться в Лас-Вегас».

Еще один перекресток. В ста метрах впереди — патрульная машина и «харлей» на тормозе. Мотоциклиста не видно, но в машине сидят несколько человек.

Райнер, замедлив ход, сигналит и невозмутимо паркуется рядом. На другой стороне пустынной улицы — автозаправочная станция и кафе. Сквозь стекло Райнер видит девицу, которая меланхолически сует монету за монетой в игральный автомат. Он выходит из машины. Полицейские не отрывают от него глаз.

Райнер хлопает дверцей, тщательно запирает ее на ключ, делает шаг назад, склонив голову, как художник, любующийся произведением рук своих, затем смахивает воображаемую пыль со сверкающего капота.

Бригадир, сидящий слева от шофера, фыркает:

— Молиться готов на свой драндулет.

Сзади раздается мрачный голос:

— Гомик или карманник. На штаны его посмотри. И чего мы здесь торчим?

Четверо полицейских смотрят, как Райнер, слегка покачиваясь, переходит через дорогу, входит в кафе и движется к освещенной стойке.

В темноте светятся часы бригадира.

— Сделаем заход в Пасадену и обратно. Здесь ничего не высидишь.

Дремлющий шофер выпрямляется, и мощная машина бесшумно срывается с места.

* * *

В глубине за столиком сидят четверо юнцов, пялятся в темную улицу. Это они меняют пластинки. В баре седеющий господин, похожий на нотариуса, ест мороженое из очень высокого стакана.

Бармен меланхолически вытирает бокалы.

— Один «Бурбон».

Бармен, положив полотенце, зевает и наполняет бокал.

Глядя в зеркало, Райнер встречается взглядом с девицей, которая правой ногой отбивает ритм ударных. Райнер пристально глядит на эту ногу, девица перестает стучать и прячет ногу под стол.

Один из юнцов, тот, что с курчавой бородкой, встает и выходит. Девица, улыбнувшись Райнеру, начинает строить ему глазки.

Райнер тянет свой аперитив, берет со стойки газету и открывает ее на спортивной странице: быстро бросив взгляд на предыдущие страницы, не обнаруживает ничего существенного. Сообщается, что полиция по-прежнему ищет двух беглецов. Молодой бородач возвращается и садится к своим.

— Надо было попросить у меня ключ, — говорит Райнер, — я всегда запираю, когда выхожу из машины.

Они смотрят на него, ерзая и сопя, но ничего не говорят. Девица ожесточенно хлопает ресницами.

— Где телефон? — спрашивает Райнер, встав с высокого табурета.

Бармен кивает на подвальную лестницу.

Лестница из пластика под дерево, очень сильный запах хот-догов. Туалеты, кухня. А вот кабина — свежепокра-шена, справочник на подставке, нет никаких надписей. Силуэт Райнера отражается в трех стенах.

На том конце провода слышен звонок.

Сняли трубку.

— Позовите Элфида.

— А кто его спрашивает?

Женский голос, горничная или секретарша.

— Позовите Элфида, да побыстрее, если дорожите своим местом. Не заставляйте меня ждать, вам это дорого обойдется. Скажете ему одно слово: Крэнсон.

Он слышит, как она начинает задыхаться. Затем сухой стук — положила трубку на что-то деревянное.

Райнер, прислонившись к стене, сует в рот сигарету. Когда он подносит спичку, слышится шарканье, покашли-ванье, затем хриплый голос уже прямо из трубки.

— Элфид слушает. Вы кто?

Нужно договариваться быстро, за минуту полицейские могут засечь звонок.

— У меня мало времени. Меня зовут Бэнсфилд. Это я помог Крэнсону бежать. От вас мне нужно только одно — вы ответите либо да, либо нет, но только без обмана. Ваше предложение о двух миллионах за убийцу вашей дочери по-прежнему остается в силе?

В трубке молчание. Тихо так, как будто у телефона никого нет. Затем неожиданный ответ.

— Я отдал эти деньги полицейским, которые его поймали, и…

— И которые его упустили. Я спрашиваю во второй и в последний раз: или я отдаю вам Крэнсона за два миллиона, или отвожу его за границу. А там уж я позабочусь, чтобы он до конца дней своих ни в чем не знал нужды.

— Но что мне доказывает…

— Да или нет?

Прерывистое дыхание, в голосе бешенство.

— Да.

— Я вам позвоню.

Райнер вешает трубку, поднимается наверх, платит за аперитив и выходит.

Девица, выпятив зад, стоит у дверцы «феррари».

Райнер садится в машину и, захлопнув дверцу, опускает стекло.

— Я еще заеду сюда, — говорит он, — подожди пару лет.

Она встряхивает кудрями.

— Сам не знаешь, что потерял, красавчик.

— Придется мне это пережить.

Он делает полукруг на малой скорости и устремляется в темноту.

* * *

Старк знал об Элфиде все, во всяком случае, все, что должен знать полицейский о хозяине крупной фирмы, имеющем акции в двадцати различных компаниях, занимающихся всем на свете: от производства лекарств и поли-стирена до нефтяных разработок, исследований в сфере информатики и продажи рыбных консервов. Он считал, что у старика есть одно несомненное достоинство: Элфид никогда не позировал в роли человека, который сделал себя сам. Он не скрывал, что учился в лучших учебных заведениях Калифорнии, совершенствовал свой французский в Париже, а немецкий — в Мюнхене. В колыбельку его было положено столько долларов, что в 23 года он начал заниматься бизнесом, уже имея солидный капитал. Ему хватило и везения, и собственных стараний, чтобы его приумножить, и Старк знал, что Элизабет Элфид тратила на некоторые приемы такую сумму, которую он, Старк, зарабатывал за полтора года. Если быть точнее, то за год и пять месяцев — он произвел необходимые подсчеты на последней странице своей записной книжки.

В жизни Элфида было несколько темных пятен, и в частности дело Дьюи. Дьюи был крупной шишкой и имел в штате большой вес. В политике он разбирался лучше Элфида, и его чаще можно было встретить в кулуарах сената или палаты представителей, нежели в офисе на Венсент-стрит. Два гиганта столкнулись из-за подряда на строительство тепловых трасс на участке, где стояли халупы мексиканцев, зарабатывающих исключительно разведением кур и проституцией.

Основные баталии развернулись на заседаниях муниципального совета. Дьюи, использовав свои политические связи, сорвал банк. За одно утро бульдозеры смели все мексиканские халупы, и уже вечером имя Дьюи сверкало тысячами огней на гигантском световом панно, водруженном в центре строительства. Три дня спустя самого Дьюи обнаружили сидящим у этого панно с перерезанным горлом. Старк вел следствие, но результатов не получил. Коронеру он доложил, что местоположение трупа, способ убийства и использованное оружие свидетельствуют в пользу предположения, что удар нанес какой-нибудь мекс. Всегда мог найтись горячий парень, решивший отомстить за то, что снесли его лачугу, ничего ему не заплатив. Убийцу так и не нашли, а дело было списано в архив.

* * *

Старк стал лейтенантом полиции сразу же после своего возвращения из Кореи. Он весил 54 килограмма при росте 1 метр 63 сантиметра, был близорук, никогда не бывал ни в боксерском зале, ни в тире — и имел гораздо лучшие показатели, чем все его коллеги. Он серьезно прижал рэкетиров Вестмора и Сальпико, процент наркоманов в его секторе был значительно ниже, чем в целом по штату, не было ни одного убийства, которое он не раскрутил бы в течение трех суток, — исключая, разумеется, дело Дьюи.

В настоящий момент он сидел в глубоком раздумье, засунув руки между колен, утопая в очень мягком кресле — и выглядел чрезвычайно смешно, как маленький человечек, помещенный в слишком большую для него декорацию. Перед ним расхаживал взад и вперед Элфид, под его нервными шагами поскрипывал китайский ковер, покрывавший наборный паркет. Росписи на потолке были перенесены из одного дворца в Ферраре (Италия) и украшали все четырнадцать этажей Тампико Билдинг, где они и находились.

Через окна в виде ротонды был виден разлегшийся внизу город, покрытый той красноватой дымкой, которая исходит от неоновой рекламы. На улицах почти не было машин. Только сновали патрульные полицейские автомобили, разрывая темноту аллей своими мигалками.

Старк глубже откинулся в кресло и протянул было руку к нагрудному карману за сигарой, но раздумал курить и заговорил, продолжая разговор, длившийся уже более часа; каждое слово его звучало очень веско, что еще более подчеркивалось его северокаролинским акцентом.

— Ни один полицейский в мире, — заявил он, — не смог бы дать вам гарантию, что мы их поймаем. Это невозможно, и вы хорошо это знаете, так что с моей стороны было бы нечестным убеждать вас в обратном.

Он замолчал.

Старк был знаком с Элфидом более 15 лет. Он знал, что этот человек не из тех, кто любит забивать себе голову, и если из двух возможностей достичь цели одна представлялась более надежной, он выбирал именно ее, отбрасывая за ненадобностью все остальные соображения. Но вот уже целый час — с того момента, как раздался телефонный звонок, — у Элфида появились две возможности захватить Крэнсона: предоставить действовать полиции или же заплатить два миллиона долларов опасному гангстеру, которого разыскивала все та же полиция.

Элфид перестал ходить взад и вперед и засунул руки в карманы халата.

Его портрет можно было нарисовать при помощи линейки и угольника. Ему было около пятидесяти лет, необыкновенно высокого роста; лицо его поражало строго прямоугольными размерами, но глаза были удивительно маленькими. Плотно сжатые челюсти свидетельствовали о сильной воле, однако сейчас этого человека обуревала одна-единственная страсть, с которой он и не пытался бороться. Он наклонился к лейтенанту:

— Послушайте, Старк, я всегда стремился упрощать свои проблемы. Сегодняшняя задачка проще, чем в школьном учебнике, — вы ищете сокровище, и вам надо решить, к кому обратиться: к тому, кто его ищет, или к тому, кто им владеет?

Старк развел руками.

— Но дело вовсе не в этом…

Сухая ладонь жестко ударила по столу.

— Нет, именно в этом. А вы знаете, что для меня речь идет не о сокровище, а кое о чем поважнее.

Старк взглянул в лицо стоящего перед ним человека и испытал странное чувство презрения, смешанного с жалостью. И в самом деле, для Элфида голова ненавидимого им человека была дороже всех сокровищ, и за то, чтобы получить ее, он отдал бы все.

На рождество, дни рождения и именины он осыпал Долли громоздкими и чрезвычайно дорогими подарками: от конюшни для пони, подаренной ей к восьмилетию, до птичьего городка на искусственном озере прямо под ее окнами в Кугар-Пойнт, где она отдыхала летом. Это был его последний подарок: ей исполнился 21 год, и никто не знал, что жить ей оставалось три месяца.

Элфид никогда не говорил о дочери. В последние годы они виделись очень редко, и когда он узнал о ее смерти, то почувствовал, как в нем происходит нечто странное: он не ощущал горя, но в нем зарождалось другое — поднималась какая-то волна, затопившая мало-помалу все его существо. Он сумел определить это чувство: то была ненависть, безумная, всепоглощающая ненависть к человеку, убившему ту маленькую девочку, которая скакала на рыжем пони по холмам Сандербеу.

Он убил ее зверски, убил ни за что, даже не из-за денег. Убил потому, что он — животное, тупое, грубое животное. В этом человеке было воплощено само зло, и не будет ему ни покоя, ни пощады, пока он не оплатит эту кровь собственной жизнью.

Едва только Элфид заговорил о телефонном звонке, Старк понял, какое решение он принял. Если бы у Элфида был всего один шанс из ста заполучить Крэнсона за деньги, то он бы заплатил. А вот ему, Старку, придется запретить Элфиду делать это.

Элфид повернулся на каблуках и встал перед витриной, где дремали терракотовые маски. Казалось, что после бегства Крэнсона прямоугольник его лица еще более вытянулся.

— Вспомните-ка, это ведь не так давно было: вы нашли этого шведа только после того, как я объявил о вознаграждении. Кто вам сказал, что вы бы его схватили без этих денег?

Старк хотел было ответить, что равно невозможно опровергнуть и противоположное суждение, но, поколебавшись, удержался. Глядя на кончики своих ботинок, он сказал:

— Речь вовсе не об этом, мистер Элфид. В данном случае вы предлагаете не вознаграждение, а выкуп.

Элфид напрягся.

— Вы не можете мне это запретить.

Старк слегка понурился, как школьник, пойманный на баловстве:

— Поймите, мы даем согласие на уплату выкупа, когда происходит киднэпинг: семья имеет на это право, потому что здесь важнее сохранить жизнь ребенку, нежели арестовать преступника. Но в вашем деле, мистер Элфид, нет ничего похожего, потому что здесь некого спасать. Мы ищем двух бандитов, объявленных вне закона, а вы собираетесь платить, иными словами, поддержать одного из них, чтобы он выдал вам второго, которого вы передадите правосудию, а уж оно вложит ему причитающиеся четыре тысячи вольт.

Лейтенант взял свой стакан, на который до сих пор только смотрел, и продолжил:

— Мы хотим того же, что и вы: обнаружить Крэнсона. Здесь наши цели совпадают. Но нам нужен и Бэнс-филд. Ведь он убийца, не забудьте. Но если вы дадите два миллиона долларов этому человеку, то вы станете его сообщником, и я…

Элфид взял со стола черепаховый нож для разрезания бумаг и посмотрел прямо в глаза собеседнику:

— Что вы можете мне сделать, если я все-таки дам эти деньги?

Старк встал, сделал несколько шагов, чтобы размять затекшие ноги, затем снова сел, обронив:

— Я посажу вас за решетку.

Элфид, хищно оскалившись, наставил на Старка палец со словами:

— Взгляните-ка на этого полицейского лейтенанта, непоколебимого в своих принципах. Он готов пожертвовать карьерой из чувства долга.

Старк невозмутимо разглядывал узкий лоб миллиардера со вздутыми на висках венами.

— Я вам сейчас расскажу, как все это будет, — сказал Элфид. — Я заплачу Бэнсфилду и получу Крэнсона. Вы посадите меня за решетку, но меня выпустят под поручительство генерального прокурора, после чего я устрою вам такую веселую жизнь, что вы не найдете в Соединенных Штатах ни одного ящика для мусора, чтобы спокойно в нем переночевать.

Старк почувствовал, как рубашка у него начинает липнуть к лопаткам. Он знал это за собой со времен Кореи, и это случалось каждый раз, когда ему становилось страшно. Но когда ему становилось страшно, он атаковал.

Он уткнулся в свой стакан, отхлебнул из него и встал:

— Ну что ж, Элфид, валяйте, отстегивайте свои доллары, раз вам этого хочется. Но после в течение двух часов я арестую вас по обвинению в пособничестве сбежавшим преступникам. Вполне вам верю, что вы сделаете то, о чем говорите, и помешать вам не могу, и вы, конечно, можете задать мне жару, потому что денег у вас до хрена. Но и вы не сможете мне помешать засадить вас в тюрьму, и я это сделаю, хотя бы вы сидели там всего пять минут.

Старк повел лопатками и убедился, что пот просох. Не так уж это и страшно, когда атакуешь, — надо только лететь вперед, не оглядываясь.

Элфид, не мигая, смотрел на него, затем отошел к окну и уставился на ночной город. Острые плечи выпирали под шелковистой тканью халата. Когда он заговорил, голос его звучал еще более желчно, чем обычно.

— Я даю вам возможность поймать преступника, сбежавшего из Доуфенмора, и при этом сам плачу два миллиона. Чем же вы недовольны?

— А вот чем: на ваши денежки второй обеспечит себе полную безопасность.

Потупившись, Старк добавил:

— С такими деньгами человеку ничто не угрожает, он может купить молчание любого. Получив эту сумму, он уже через сутки будет для нас совершенно недостижим. Этого я вам позволить не могу.

Элфид положил руку на узкое горло японской вазы, стоящей на подоконнике. Внезапно сжал ее и швырнул в стену. Осколки брызнули во все стороны.

Лейтенант не шелохнулся.

— Арестуйте их, — прорычал Элфид, — прочешите весь штат по миллиметру. Даю вам сорок восемь часов: если явитесь с пустыми руками, я договорюсь с Бэнсфилдом. Я сделаю то же, что и в прошлый раз: опубликую во всех газетах, что заплачу эту сумму любому, кто схватит Свена Крэнсона. И вы мне тогда не помешаете.

Старк, вздохнув, поправил галстук и пошел к двери. Он уже взялся за ручку, но обернулся.

— О’кей, — сказал он, — пусть будет два дня. Но если деньги достанутся Бэнсфилду, то вы станете его сообщником. Можно вас спросить кое о чем?

Элфид, застыв в центре комнаты, ждал.

Старк, зажмурившись, вытянулся во весь свой маленький рост:

— Вам будет намного легче, если Крэнсона поджарят?

На лице внезапно размякшего Элфида появилось подобие улыбки.

— Да, — сказал он мягко, — я сделаю все, чтобы это произошло.

Посмотрев на него, Старк понял, что, когда ненависть достигает такой степени, она становится очень похожей на величайшую нежность.

ГЛАВА 4

Город лежал между двух рек. Они то сближались, то отдалялись друг от друга, как бы кокетничая и флиртуя. Их берега были залиты бетоном, и порой они совсем исчезали под множеством буксиров и барж с мазутом. Соединялись они в доках Хемпстеда — это была западная граница города. Дальше начинались холмы, а за ними болота.

Старк увидел занимающуюся зарю через грязные окна своего кабинета, расположенного на 27-м этаже Сентер Билдинга, где находились помещения криминальной полиции.

Он положил ладони на клавиши пишущей машинки, вдавив их внутрь, и уперся лбом в скрещенные руки.

Рядом с ним стояли три переполненные пепельницы.

Старк чувствовал себя липким и грязным. Он встал, пошел к автомату с газированной водой; вода была ледяная, и он выпил залпом три стакана.

Желал он только одного: залечь в ванну, а затем отсыпаться три дня подряд.

Телефон еще даже не зазвонил, а звякнул, как Старк снял трубку.

— Алло?

Этот резкий дребезжащий голос мог принадлежать только Меншену.

— Старк у телефона, слушаю тебя.

— Дело пошло, — сказал Меншен, — все, как запланировано: жесткое прочесывание. Нужно было не менее четырехсот полицейских, целая армия, но удалось выбить. Ночью были телефонные звонки и…

— Сколько?

— Десятка два.

Обычная цифра при объявлении розыска: всегда находились бдительные старушки, шутники и просто полоумные, которые звонили в полицию, уверяя, что разыскиваемый человек только что проходил под их окнами.

— У вас как?

— Из штата они выскользнуть не могли. Тревога была поднята сразу же, удалось очень быстро блокировать все дороги и мосты. Теперь мы приступаем к прочесыванию, обыщем каждый метр. Руководит операцией Сэм.

Старк ничего не ответил. Он хорошо знал Сэма, самого гнусного типа в полиции штата. Но уж если он занялся этим делом, то двоим беглецам от него не уйти, разве что они растворятся в воздухе. Уж если кто и способен их найти, так это Сэм. Главное состояло в том, чтобы он нашел их в течение двух дней.

* * *

Волны ближайших холмов переходили в крутые склоны, и змеящаяся среди них блестящая дорога была хорошо видна.

Воздух дрожал и звенел от удушающей жары, которая предвещала близкую грозу.

Райнер лежал на спине в густой траве, всматриваясь в голубое небо без единого облачка. Прикрыв глаза, он прислушивался к тишине. Вдруг он перевернулся на живот.

Осторожным движением отвел от лица цветок, загораживающий тоненькую асфальтовую ниточку, сбегавшую с холмов.

Прямо на него катились крошечные грузовики.

Он пристально следил за движением колонны: машины шли на небольшой скорости, на ходу из открытых дверей спрыгивали люди и разворачивались в цепь, исчезая один за другим среди деревьев. Он видел, как блестят дула их ружей. На них не было формы, это были добровольцы, для которых охота на человека всегда была подарком судьбы, потому что такую дичь не каждый день встретишь, а охотиться на нее не в пример интереснее. Он этих людей знал, они предупредительных выстрелов делать не будут. С машин спрыгивали и другие, в сопровождении точек поменьше, бежавших рядом с ними. Собаки.

Прокатившись, перевернувшись несколько метров по траве, он вскочил на ноги и помчался вниз по склону. Миновав поляну, на полной скорости вломился в колючие кусты, пробежал еще метров двадцать и остановился прямо перед круглым брюхом Крэнсона. Толстяк сидел, привалившись к пню, и смотрел на Райнера своими невыразительными глазами.

— Вот и они, — сказал Райнер. — Придется слегка пробежаться.

И, как бы подтверждая его слова, тишина разорвалась заливистым лаем собак.

Не обменявшись больше ни словом, они сорвались с места.

Преследование началось.

* * *

Свен Крэнсон хорошо бегал: несмотря на свое брюхо, на лишних тридцать килограммов веса, он дышал удивительно ровно и отставал от Райнера всего на несколько метров, держа дистанцию.

Они бежали в северном направлении, огибая скалистые языки, врезающиеся в лес.

Грузовики по-прежнему неторопливо шли по длинной дуге, которую описывала дорога, оставляя за собой цепи охотников.

Среди них был Дэн Мюррей — тот самый, который застрелил Бойсона, бежавшего из тюрьмы и скрывавшегося четыре дня. Дэн находился в приятном возбуждении: он хорошо помнил, как нашел беглеца, углядев его ботинок под кустом. Бойсон сидел съежившись и прикрыв голову руками, и Мюррей прокрался к нему так близко, что дуло почти коснулось затылка. С наслаждением, которое еще жило в нем, приятно щекоча нервы, он спустил курок. У него был «винчестер», полуавтомат большого калибра, — адская штуковина, и мозги Бойсона превратились в кашу.

Он объяснил, что преступник напал на него, а потом его поздравляли в полиции и на банкете произносили тосты в его честь и предлагали стать помощником шерифа. А вечером вместе с Гамильтоном и Бэртом закатились в заведение Мэдж, повеселились с ее негритянками и упились до чертиков, едва домой доползли. Эх, славное было времечко.

И сейчас у Мюррея была одна навязчивая мысль — сделать дубль. Он должен был прочесать участок от края дороги до вершины холма: если ему повезет, если эти двое прячутся именно здесь, то он их найдет. В руках у него все тот же «винчестер», и он, конечно, лучший стрелок штата.

Он увидел, как охотник, идущий параллельно, скрылся за деревьями, и замедлил шаг. В таких делах нельзя торопиться. Взором опытного охотника он окидывал ветви деревьев и корни, где еще сохранилась прошлогодняя листва; дулом ружья ворошил кусты: человеку, чтобы спрятаться, много места не надо, а эти парни были не промах — их ищут уже три дня, и пока никаких следов. Но уж если кому удастся их найти, так это ему, Дэну.

Справа от него меж сваленных деревьев петляла тропинка, и там шли люди. Впереди залаяли собаки, и Дэн даже испугался, что молодцов схватили. Он еще более замедлил шаг, но лай вдруг смолк: ложная тревога.

В собак он не верил. Когда нужен быстрый бег, когда зверь бежит в открытую — вот тогда собаки хороши, тогда они своего не упустят.

В лесу было прохладнее, но он сдвинул шляпу на затылок и обтер лоб тыльной стороной ладони. Вытер потную руку о патронташ и зашагал дальше, двигаясь зигзагообразно и методически обшаривая все укромные места.

Он знал много разных штук — сам их применял против япошек, в 44-м именно он…

В двадцати метрах от него с земли поднялся человек и поднял руки.

Мюррей замер на месте, чувствуя, как заколотилось сердце.

Повезло, второй раз повезло, даже не верится. Издали вновь раздался лай собак.

Машинально он наставил «винчестер» на человека с поднятыми руками, солнце сверкало тонким бликом по черной стали. Палец привычно лег на курок, а к лицу прихлынула кровь.

Райнер опустил руки в тот самый момент, как Крэнсон обрушил сзади всю мощь своих кулаков на голову охотника. Земля ушла из-под ног Мюррея: он обернулся, прежде чем рухнуть на листву, и увидел прямо перед собой белое широкое небритое лицо — лучи солнца золотили светлую щетину. Это было последним, что увидел Дэн Мюррей.

Крэнсон, придавив упавшего коленями, поднял сложенные кулаки и нанес рубящий удар, на манер дровосека, лобные кости треснули, как будто были сделаны из фанеры. Вторым ударом было размозжено лицо, третьим — пробит череп.

Мюррей издал вопль, похожий на крик новорожденного, из ушей у него хлынула кровь. Когда Крэнсон поднялся, он был уже мертв.

Райнер поднял упавший «стетсон», надел его через голову, опоясался патронташем и подобрал «винчестер».

Несколько секунд они стояли неподвижно и смотрели друг на друга. Толстые щеки шведа все еще дрожали, и в его мертвых глазах вдруг что-то блеснуло. Это была смутная радость, которую Райнер хорошо понимал. Только что Свен

Крэнсон заплатил свой долг Райнеру и тот понял, что для простодушного толстяка они отныне связаны на жизнь и на смерть.

Грузовики двигались на дистанции в сто метров друг от друга очень медленно. От дымка, шедшего из невидимых выхлопных труб, воздух у самой земли слегка подрагивал. На капоте у всех колебался белый флажок — так отмечались машины, мобилизованные в помощь полиции штата.

Последний грузовик в колонне был с брезентовым верхом. Водитель, сцепивший руки на руле, опустил стекла, но воздух был совершенно неподвижен, лучи солнца били прямо в кабину, превращая ее в душегубку.

Затормозив, он наклонился, проведя рукой по обжигающему полу кабины, извлек из-под сиденья бутылку кока-колы и запрокинул голову назад, так что адамово яблоко резко выступило под грязным платком, завязанным на шее. Вода была тепло-сладкая. Он сделал три больших глотка и увидел, как по дороге к нему, хромая, направляется какой-то человек — его силуэт смешно изгибался сквозь бутылочное стекло. Рослый мужик в ковбойской шляпе и с блестящим карабином.

Поставив бутылку, шофер высунулся из кабины:

— Ну как?

— Ничего не нашел, только ногу вывихнул.

Шофер сочувственно закивал и открыл противоположную дверь кабины. Вдвоем будет не так скучно.

Мужик с трудом забрался в кабину и рухнул на сиденье рядом. Бригада мотоциклистов проехала почти впритирку к грузовикам и исчезла в пыли.

— Ну и жара, — сказал шофер.

Его рубаха защитного цвета была сплошь мокрой от пота.

Он не отличался большим умом, но, когда в его щеку вдавилось дуло карабина, сразу все сообразил.

— Езжай вперед очень медленно, метров на десять, как можно ближе к деревьям. Не сделаешь — разнесу череп.

Грузовик тихо тронулся с места, вплотную к лесу, два колеса на дороге, два в траве.

В зеркало заднего вида Райнер увидел, как Крэнсон молнией выскочил из травы и, уцепившись за борт, исчез под брезентом.

— Поворачивай, — сказал Райнер, — скорость не выше пятидесяти. Если встретим полицейских, выслушаешь, что тебе скажут. Говорить буду я. Если начнется заварушка, первая пуля твоя. Дружок мой гоже вооружен, и ты знаешь, что терять нам нечего.

Грузовики, шедшие впереди, исчезли за поворотом. Через пятьсот метров Райнер произнес:

— Внимание.

На обочине стояли два полицейских олдсмобиля. Они не остановили грузовик, а один из полицейских в штатском приветственно махнул рукой шоферу.

— Налево, — сказал Райнер.

В полном молчании они проехали около четырех километров до дорожной развязки. Впереди в ста метрах дорога была перегорожена.

Райнер, нагнувшись, снял ботинок, взял в бардачке тряпку, которой шофер стирал грязь, и засунул ее в свой носок на высоте щиколотки. Затем, откинувшись на сиденье, вытянул ногу наружу, опершись пяткой о дверцу.

Шофер остановился.

Их было не меньше десятка.

От группы отделился здоровенный полицейский в голубой рубахе и бейсбольной шапочке.

Рукоятка кольта торчала из кобуры, висевшей на бедре. Все остальные замолчали.

Здоровяк, посмотрев на флажок, встал на подножку и сунул голову внутрь.

— Что случилось?

Судя по запаху, он залил в глотку изрядное количество джина.

Райнер, бессильно взмахнув рукой, указал на вздутую ногу:

— Перелом, наверно. Ногу подвернул о корень, пока мотался по лесу за этими подонками.

Полицейский заржал.

— Не нашли их еще? Тоже мне, помощнички. Остальные все еще там?

Райнер сморщился от боли.

— Да, наши еще ищут. Он подбросит меня до больницы и вернется.

Здоровяк, фыркнув, повел плечами и слез с подножки.

— Ну ладно, — сказал он, — валяйте.

Шофер включил зажигание; мотор чихнул и смолк. Шофер включил еще раз, капот задрожал, а мотор зашелся в кашле — затем все снова заглохло. Полицейский, стоящий впереди, обернулся.

— Никогда у меня такого не было, — прошептал шофер, — не могу завести машину.

Здоровяк, поправив свою шапочку, вперевалку направился к ним. Райнер, взглянул на него, спустил предохранитель и сказал, не разжимая губ:

— Или мы едем, или я стреляю.

Шофер побелел. Нежным, осторожным движением, как молодой муж, впервые прикасающийся к жене, он взялся за стартер и нажал на педали.

Мотор взревел, и грузовик тронулся с места. Через сто метров они выехали на автостраду, с которой свернули через двенадцать километров.

— Направо.

Дорога была в рытвинах и размыта недавними весенними ливнями.

— Еще раз направо.

Здесь дорога была пошире, а движение — более оживленным.

— Останови.

Когда мотор смолк, Райнер надел ботинок и, потянувшись через шофера к противоположной дверце, открыл ее.

— Выходи.

Шофер вылез на дорогу. Он так вспотел, что казалось, будто одетым искупался в бассейне.

Райнер завел его за грузовик.

— Встань туда.

Шофер спустился в кювет, глубокий, как траншея. Лицо его стало такого же цвета, как росшая на обочине трава.

— Прикончить тебя, что ли, — сказал Райнер.

— Послушайте, я же вовсе не из добровольцев, мне и самому эта работа не нравится. Но у меня грузовик, мне было велено помогать, везти туда этих типов. Сам бы я никогда не пошел. Я сделаю все, что вы хотите.

Райнер выбросил вперед правую руку, челюсть хрустнула, и шофер повалился навзничь. С дороги его не было видно. Райнер заметил выскочивший из-за поворота «бьюик», подошел к грузовику и сделал вид, что справляет малую нужду. Когда «бьюик» проехал мимо, подошел к неподвижно лежащему человеку и сунул ему под мокрую рубаху 400 долларов.

Из-за поворота показалась спортивная машина. Райнер, сняв патронташ, встал посреди дороги и замахал руками.

Машина, притормозив, остановилась прямо перед ним, так что бампер едва не коснулся живота.

Это была семейная пара, каждому около тридцати. Они возвращались со своей виллы в горах Кэрмел, которую построили по образцу цветной фотографии, опубликованной в иллюстрированном журнале для богачей и снабженной заголовком: «Завтра у вас будет такая же».

Она поняла все первой, увидев, как в зеркальце заднего вида появилось широкое лицо шведа, хорошо ей знакомого по газетам. Ей стало дурно, а он вышел из машины и протянул ключи.

— Спасибо, — сказал Райнер.

— Пожалуйста, — прошептал муж.

Трогаясь с места, они увидели, что он пытается привести в чувство жену.

В последующие пять часов они сделали 547 километров и последовательно захватили еще три автомобиля.

Коммутаторы трех комиссариатов зафиксировали 32 вызова, но ни один выезд не принес результатов. Лейтенант Старк выкурил за это время две с половиной пачки. В 20.35 был найден шофер грузовика, после чего стало понятно, как бандитам удалось выбраться из леса. В 21 час все собрались у генерального прокурора: совещание оказалось коротким, поскольку все было ясно — полный провал по всем направлениям.

В доме № 122 по Стэмп-авеню, в двух шагах от центрального комиссариата, Свен Крэнсон и Райнер пили виски, отдыхая после тяжелого дня. Райнер снял здесь квартиру полтора месяца назад на имя Роя Денвера, торгового агента фирмы по продаже пряностей. Ни один человек не видел, как они вошли в этот дом.

* * *

Он вышел на следующий день, в тот час, когда убирают контейнеры с мусором. Толстые стальные баки были выставлены вдоль тротуаров, их эмалированные крышки тускло отсвечивали в свинцовом свете рождающегося дня, надвигающегося на предрассветный сумрак, казалось, именно с этой улицы. Она была совершенно пустынна, хмурый вялый ветер крутил на мостовой грязную бумажку; завертевшись, она уплыла под колесо серого «крайслера» стоящего впритык к пешеходной дорожке.

Райнер постоял несколько секунд на мостовой и закурил сигарету. Очень высоко над ним стекла небоскребов отражали белое, как будто бумажное, небо.

Он пошел по направлению к востоку. В этот час все было еще закрыто, не было даже девиц, разгуливающих взад и вперед перед ночным клубом. Он прошел мимо, не взглянув на фотографии исполнительниц стриптиза, выставленные в витрине. Пройдя вдоль решетчатой ограды методистской церкви, очутился на улице, где были расположены банки. Сквозь стеклянные двери, укрепленные стальными брусами, были видны силуэты охранников; они дремали, сидя в кресле, устремив невидящий взгляд на пустынную улицу.

Мимо него медленно проехала машина, почти беззвучно, как будто водитель боялся нарушить предрассветную тишину, потревожить это сладкое оцепенение, навалившееся на город, которому очень скоро предстояло стряхнуть его с себя — когда первые машины, идущие из пригорода, помчатся к деловому центру.

На углу Райнер увидел мерцающую вывеску: неоновые буквы, побледневшие в свете наступающего дня, едва выделялись на мертвенно-сером бетоне стены.

Он перешел улицу и толкнул входную дверь.

В Америке, наверно, были тысячи баров, подобных этому: длинный зальчик, напоминающий коридор, стойка, целиком занимающая одну сторону, а между табуретами и стеной — места ровно столько, чтобы пройти вглубь, где виднелись несколько телефонных кабин, крошечный оцинкованный умывальник и три сушилки для рук.

За кассой сидел худощавый человек в нейлоновой рубашке, розовой, как конфета, и ковырялся в тарелке со спагетти.

Увидев Райнера, он положил вилку и вытер рот, красный от томатного соуса. Не давая себе труда встать, вопросительно посмотрел на вошедшего, подняв угольно-черные брови.

— То же, что и себе, — сказал Райнер по-итальянски, — и кофе покрепче.

Худощавый, отодвинув тарелку, включил кипятильник и выпрямился навстречу посетителю.

— Нас здесь немного, я вас тут никогда не видел.

— Я проездом, — сказал Райнер. — Вы из Сицилии?

— Из Таормины.

Райнер взял дымящуюся чашку и отхлебнул обжигающий пряный напиток.

— Американцы не умеют варить кофе, — сказал он.

— Американцы ничего не умеют делать, разве что чужие денежки к себе тащить.

Райнер протянул худощавому сигарету, но тот отказался.

— Я купил это бистро в 54-м, — сказал он, — а потом здесь случилась драка, и полиция вынудила меня закрыться. Я занял денег у одного жирного кота, тот надавил на полицию, и я смог снова открыть дело. А потом он намекнул, что если я не хочу иметь такие драки каждый день, то лучше мне уступить бистро, а из меня получится просто превосходный бармен. Так что теперь это заведение принадлежит ему.

— А как зовут жирного кота? — спросил Райнер.

Сицилиец сплюнул на пол, усыпанный опилками.

— Элфид, — сказал он, — тот, у которого дочку укокошили, в газетах еще пишут об этом.

— Не покажете?

Бармен принес тарелку спагетти и утреннюю газету. Райнер развернул ее; на первой странице было напечатано предложение Элфида — два миллиона долларов тому, кто сумеет схватить Крэнсона. Райнер свернул газету и стал быстро есть. Заплатив, он вышел и вернулся в дом № 122 на Стэмп-авеню.

Когда он вошел, Свен только что проснулся. Встав и потянувшись, он остался стоять в центре комнаты, чтобы его не увидели с улицы. Райнер показал на усеченный куб, сливающийся на горизонте с полукружьем гор.

— Доуфенмор, — сказал он.

Крэнсон, взглянув туда, тихонько засмеялся. Смеясь все сильнее, до спазм в колыхающемся брюхе, он вынужден был сесть. Затем он встал и, по-прежнему хохоча, направился на кухню, открыл банку фруктового компота и выпил ее в три глотка. Обтер рот тыльной стороной ладони, звучно рыгнул и уставился на Райнера преданным собачьим взглядом.

В 9 часов Райнер переоделся: надел темно-синий костюм, шляпу того же цвета и английские ботинки из черной кожи. Затем приклеил усы, водрузил на нос очки со стальной оправой, взял дипломат и показал пальцем на холодильник.

— У тебя есть все, что нужно, — сказал он. — Отсюда не выходи. Никто не придет.

Крэнсон не стал задавать вопросов. Он подумал, что, раз Райнер уходит, стало быть, так и надо.

— О’кей.

Райнер закрыл дверь, дважды повернул ключ в замке и вызвал лифт.

Это была узкая торговая улица. Одна витрина сменяла другую бесконечной чередой, и их ряды прерывались только поперечными улочками, также унизанными магазинчиками для людей среднего достатка. Искусственное освещение витрин делало их еще более кричащими. Райнер, не обращая внимания на собственное движущееся отражение в витринах, пересек одну из поперечных улочек, оказался на параллельной и, укрывшись от ветра в амбразуре двери, закурил. Слежки не было. Теперь людей на тротуарах стало очень много, женщины двигались стремительно, а мужчины, застывая перед светофором в ожидании зеленого света, торопливо разворачивали газеты, стремясь ухватить хоть несколько строк за время бесполезного стояния на месте.

Райнер влился в толпу, опустил в автомат монету, газета выпала в его руку, но он не развернул ее и встал в очередь ожидающих автобуса.

Ему удалось сесть только во второй автобус; свободных мест не было, и он держался за пластмассовое кольцо, подвешенное к потолку.

Через головы соседей он мог смотреть на улицу; подняв глаза, он увидел вознесенные вверх скалы небоскребов, автобус плыл внизу по бесконечной реке из автомобилей, как качающаяся соломинка. На пятой остановке масса сдавленных человеческих тел энергично зашевелилась, и, когда закрылись двери, автобус был почти пуст.

Райнер сел и стал разглядывать улицы, плывущие навстречу его отражению в стекле. Это уже был заводской район; в домах сохранились наружные лестницы, проржавевшие до разноцветия осенних красок. На тротуарах то и дело встречались кучи кирпича, мусорные ящики и груды отбросов у пожарных колонок. Это был Хемпстед, конечная остановка.

Райнер вышел из автобуса. Трое или четверо юнцов прислонившись к почерневшей стене своими блестящими рубашками, жевали чуингам, и челюсти их двигались совершенно синхронно.

Он перешел улицу, прошел прямо перед ними и повернул на Коронейшен-стрит.

Когда-то здесь был итальянский квартал. Мэру Вулсли при помощи генерального прокурора удалось выкурить эти семьи одну за другой с 1953 по 1958 год. Некоторые не желали уезжать, и приходилось, чтобы убедить их, что оставаться неразумно, прибегать к мерам достаточно неординарным. Вулсли хотел полностью расчистить этот участок и построить супермаркет, у которого в этом перенаселенном районе было бы чрезвычайно много посетителей. По просьбе мэра экономисты произвели расчеты — предприятие обещало быть сверхрентабельным. Когда последнее семейство было изгнано, бульдозеры снесли половину квартала — за два дня до выборов, где соперник Вулсли получил на 3724 голоса больше. Проект был заброшен, и полуразрушенные улицы постепенно вновь заселились. На смену итальянцам пришли пуэрториканцы, набились по 12 человек в одну комнату и построили времянки на месте снесенных домов. Они привезли с собой старые, грузовики, в которых тоже жили люди. Вокруг Райнера, все возрастая в числе, кружила ребятня, стремясь приноровиться к его быстрому шагу. Он вступил на усыпанную углем тропинку, где из-под ног у него прыгали одичавшие кошки, дошел до переулка, который ребятишки насмешливо именовали 4-й авеню, и, повернув направо сразу за закрытой лавчонкой-парикмахерской, оказался в тупике.

Кирпич здесь был совершенно черным.

Ударом ноги он отшвырнул грязную рычащую шавку, толкнул дверь и вошел.

Прямо под его ногами начиналась железная лестница, которая, казалось, вела прямо в ад.

Облокотившись на зашатавшиеся перила, Райнер глянул вниз и увидел, как внизу светятся ротационные машины, легкий стук клавиш доносился до него. Он спустился. Машинный зал был пуст; вода, струившаяся по стенам, оставила на них бороздки. На полу лежали стопки газет разной толщины, в углу — навалом около 3 тысяч экземпляров восьмистраничного еженедельника, отпечатанного на бумаге цвета блевотины с названием «Революция — навсегда».

Райнер, пройдя через машинный зал, обнаружил еще одну дверь. Из-за стола, образованного из козел с положенными поперек досками, на него глядела физиономия такого же цвета, как окружающая ее пыль.

Девица забрала выпавшую прядь за левое ухо, уставилась на посетителя прозрачным взглядом, затем водрузила на нос розовые черепаховые очки в форме бабочки.

Все ее движения были чрезвычайно медленными, как в кино при рапидной съемке.

— Мне нужно повидать Беллавоуна, — сказал Райнер.

Она сглотнула слюну с таким выражением, как будто это был неразбавленный уксус, и заявила:

— Господина главного редактора сейчас нет.

Райнер улыбнулся и перемахнул через козлы, заваленные грудами папок. Прежде чем девица успела оторвать тощую задницу от стула, он распахнул занавеску, отгораживающую часть комнаты, заглянул за нее и вновь опустил.

Оттуда вышла толстушка, завернутая в простыню, уселась на груду матриц и стала скручивать себе косячок с травкой.

За ней появился бородач, суетливо застегивающий штаны.

— Это вы Беллавоун?

Бородач все еще тяжело дышал, как после долгого бега.

— Да, но я вас не знаю.

Было заметно, как он растерян: его, видимо, смущал визит этого посетителя в безукоризненном костюме и с тщательно ухоженными усами.

— Это не имеет никакого значения. Я хочу, чтобы вы поместили в вашей газете одно объявление.

Беллавоун пожал плечами.

— Но это совсем не наш жанр, вам бы лучше обратиться в «Нью-Йорк Геральд». Я даже не знаю, сколько с вас брать, никогда у нас таких объявлений не было, разве что паренек из наших пожелает сбыть с рук мотоцикл.

Он почесал у себя под мышками, покосился на очки-бабочку девицы, зарывшейся в бумаги, и, осклабившись, добавил:

— У нас, знаете, газета скорее политическая.

— Двести долларов, — сказал Райнер, — но мне нужна целая страница.

Беллавоун хлопнулся на стул.

— Обманывать не буду, — сказал он, — я выпускаю шестьсот экземпляров, и половину мне возвращают нераспроданными.

— Значит, договорились, — сказал Райнер, — вы печатаете мое объявление в завтрашнем номере.

Беллавоун схватил листок, протянутый Райнером, прочел. Машинально сложил его вчетверо и, сунув в карман, обтер лоб платком, которым счищал грязь с матриц.

— Это что, шутка?

— Нет, — сказал Райнер, — тираж увеличьте в четыре раза, и завтра вас прочтет даже Никсон.

— Никсон-то меня прочтет, — сказал Беллавоун, — зато полиция схватит за жабры.

— Двести долларов, — сказал Райнер, — не хотите, ваше дело.

Он повернулся, пересек комнату и поставил ногу на первую ступеньку лестницы.

Беллавоун подскочил, как на пружине. Он размышлял с таким напряжением, что его лоб, сложившийся в гармошку, стал походить на старую тряпку.

— О’кей, — сказал он, — плевать мне на них, я тоже кой-чего стою.

Райнер, улыбнувшись, протянул ему новенькую хрустящую банкноту в пятьдесят долларов:

— Остальное я пришлю вам завтра, сразу после выхода газеты.

Беллавоун почесал бороду ногтями.

— А кто мне докажет, что я их получу?

— Я вам даю слово, — сказал Райнер, — а уж верите вы или нет, это ваше дело.

Беллавоун вздохнул:

— О’кей. Не гожусь я для серьезного бизнеса, слишком уж доверяю людям.

Райнер вышел.

Едва за ним захлопнулась дверь, как бородач метнулся к девице в простыне и вырвал у нее влажный окурок, где дотлевали последние травинки.

— Живо, — сказал он, — надевай штаны и бегом за этим типом. Без его адреса можешь не возвращаться.

Толстушка за пять секунд напялила джинсы, схватила на бегу свитер и босоножки и одним духом взлетела по лестнице.

Беллавоун, смотря ей вслед, сказал девице с бабочкой:

— От тебя такого не дождешься.

Она медленно повернулась к нему в профиль, томно почесывая ухо. Беллавоун, хрюкнув, повернулся на каблуках и пошел на нее, потирая руки.

— Ну, раз дьяволу это угодно, — радостно возгласил он, — то мы скоро выберемся из этой крысиной норы.

ГЛАВА 5

Рука Элфида, лежавшая на газете, сжалась в кулак, сминая и захватывая бумагу. Когда газета превратилась в комок, он швырнул его на пол.

Старк смотрел, как он катится: ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не броситься поднимать. Он знал за собой этот рабский инстинкт, просыпающийся в присутствии людей, подобных Элфиду.

— Мы узнаем, кто поместил это объявление, — сказал он. — Тот, кто способен на такую штуку, — это птица редкого полета.

Элфид, сев за свой письменный стол, пристально посмотрел на маленького полицейского.

— Белобрысый швед весом в центнер — тоже птица редкого полета, — сказал он сухо, — но вы его не можете поймать уже целых четыре дня.

Старк выдержал удар.

— Скоро поймаем. Мы знаем, что они в городе. Сейчас, когда мы с вами разговариваем, прочесываются все кварталы.

— Теперь вы потеряли всякий шанс, — сказал Элфид, — и осведомители ваши не помогут. Никто теперь на вас работать не будет, все захотят хапнуть этот куш, даже ваши люди.

Старк, не ответив, поскреб небритую щеку и вытащил из кармана газету. Он знал текст объявления наизусть, но испытывал потребность перечесть его еще раз. Оно занимало три колонки:

«Сегодня утром в местном еженедельнике «Революция — навсегда» целая страница была отведена для объявления, которое мы перепечатываем с любезного разрешения главного редактора мистера Беллавоуна: «Филантропическая гуманитарная организация, борющаяся против расовой дискриминации, ксенофобии и смертной казни (желающая по вполне понятным причинам сохранить свое инкогнито), предлагает вознаграждение в три миллиона долларов любому, кто сообщит о местопребывании Свена Крэнсона и Джима Бэнсфилда, бежавших из тюрьмы. Обоим грозит смертная казнь, а первый из них уже был осужден. Полагая, что Крэнсона осудили поспешно, не приняв во внимание, в частности, его очевидное слабоумие, организация считает своим долгом употребить все находящиеся в ее распоряжении средства, дабы предоставить ему надежное укрытие и тем самым бросить вызов неправедному суду, открыто попирающему человеческое достоинство. Через три дня мы опубликуем следующее объявление, в котором заинтересованные лица получат сведения, необходимые для вступления с нами в контакт».

Старк поднял глаза:

— Это идиотизм. Им придется дать адрес, номер телефона или какой-нибудь другой способ сообщения, а тогда они окажутся в ловушке или же…

— Или же что? — бешено оборвал его Элфид.

Старк поколебался:

— Я уверен, что это блеф.

Элфид вздрогнул:

— Извольте объяснить.

Старк засунул руки в карманы и потянулся, борясь с усталостью.

— Мы проверили уже около трех десятков организаций, которые могли бы сделать подобное предложение. Все отказываются.

Элфид сделал три быстрых шага к своему собеседнику и едва удержался от того, чтобы не схватить маленького лейтенанта за лацканы пиджака. Голос его был свистящим:

— Только вы с вашей тупостью способны поверить, что они вам признаются. Вы что, не понимаете, что в этом случае они сами погубили бы свои планы?

Старк слегка отступил назад:

— Я знаю, но в любом случае…

Раздался телефонный звонок, и Старк с облегчением вздохнул, поскольку можно было не договаривать начатую фразу.

— Алло?

Голос доносился издалека:

— Говорит Бэнсфилд.

Элфид и бровью не повел, он сморел на Старка.

— Добрый вечер, Джордж, как дела?

— Понял, — сказал Райнер, понизив голос, — у вас полиция. Буду краток: вы читали газеты?

— Да.

— Как вы понимаете, для меня это меняет все. Я никогда не колебался в выборе между двумя и тремя миллионами.

— Продолжайте.

Старк глядел в окно с отсутствующим видом, как это сделал бы человек, слушающий телефонный разговор, который его совершенно не касался.

— Если хотите получить Крэнсона, то придется поднять ставки.

Лицо Элфида оставалось совершенно спокойным: он ждал этого с того самого момента, как раскрыл газету.

— Четыре миллиона, — сказал Райнер, — и он ваш.

Элфид старался дышать ровно.

— Согласен. Когда?

— Я позвоню сегодня вечером, ровно в шесть. Будьте готовы. Денежки держите при себе, они вам понадобятся. Пока, Элфид.

— До свидания, Джордж.

Элфид положил трубку с подлинно артистическим мастерством.

Сегодня вечером! Сегодня вечером он передаст Крэнсона полиции. Или убьет его сам. Это тоже решение, может быть, даже лучшее из всех.

Старк крутил в руках шляпу, глаза его были сощурены.

— Мне пора возвращаться к работе, я позвоню, как только будет что-то новенькое.

— Спасибо.

Лейтенант встал. У него было твердое убеждение, что Элфид ведет такую игру, в которую ему не следовало бы играть.

* * *

Карлотта Мешен уже полгода работала на Беллавоуна, переводила политические статьи, присылаемые из Чили. Спала она в типографии, что позволяло сэкономить на гостинице. Накануне она пустилась в погоню за типом в темном костюме и упустила его метров через тридцать. Ей показалось, что он просто испарился в воздухе. Хозяин-любовник устроил ей жестокую нахлобучку, она накурилась до одурения, чтобы забыться, а сегодня утром ушла очень рано, потому что в редакции ждали полицию, а у нее паспорт был просрочен на целых восемь месяцев, и ей совсем не улыбалось, чтобы ее выпроводили за границу.

Она села в автобус, вышла в Бейнвилле и вошла в снэк-бар. Заказала чашечку кофе и гренки — первый раз за много часов удалось перекусить. А аванс у Беллавоуна теперь бесполезно просить.

Бармен поставил перед ней подносик с гренками и чашкой, она отхлебнула горького обжигающего кофе — это было то, что надо. Стала рыться в сумочке, надеясь обнаружить сигарету, и нашла бычок Лаки, который с жадностью раскурила. Ей хотелось наполнить легкие сладковатым горячим дымом, и она с силой втягивала беловатый дым. Осмотрелась, все было спокойно: привычные обшарпанные люди читали газету, устроившись поближе к кондиционеру. Слева маленький лохматый парень дергал ручки игрального автомата, а мертвенно-бледный тип, чуть получше, чем другие, одетый, смотрел на улицу, облокотившись о стойку. Подняв чашку, она взглянула на себя в зеркало, повешенное над рядами бутылок.

И увидела его.

От изумления она поперхнулась.

Это был он — вышел из телефонной кабины, прошел мимо, почти коснувшись ее, и покинул бар, ни на кого не взглянув.

Карлотта почувствовала, что ей выпал шанс, невероятный шанс. Она бывала в этом районе не чаще двух раз в полгода, и первый же человек, привлекший ее внимание, оказался тем самым типом, которого велел выследить Беллавоун и которого она упустила. Рост, походка, шляпа — нет, ошибиться невозможно.

Она лихорадочно размышляла — а тот уже открывал дверь. Она швырнула деньги на стойку.

— Подогрейте мне это, я сейчас вернусь.

Скользнула с высокого табурета. Теперь только не упустить. Если она вернется с адресом, Беллавоун сразу даст ей десять долларов. А может, и двадцать.

Она ринулась через улицу, и зеленоватый «бьюик» завизжал всеми своими тормозами, чтобы не налететь на нее. Она услышала за собой скрежетание шин, ругательства и нырнула в толпу: на противоположной стороне неторопливо плыла над головами черная шляпа.

Спайлинг-стрит. Она замедлила ход, и пришлось остановиться у перехода на перекрестке. Пересекла улицу — никого.

Она вдруг почувствовала неудержимое желание плакать. Приподнялась на цыпочки, чтобы высмотреть того поверх голов. Забыв об опасности, рванулась вперед, зигзагами огибая идущих.

Впереди расходились в разные стороны две улицы: Мей-ган и Стэмп-авеню.

Она устремилась на Мейган, пробежала около двадцати метров и застыла в растерянности; поймала любопытные взгляды рабочих, копавшихся в разрытой траншее, и, круто повернувшись, помчалась назад. Толкнув какую-то женщину, прорвалась сквозь очередь ожидающих автобуса и тут же затопталась на месте. Она едва не врезалась ему в спину: он шел посредине тротуара, она видела перед собой его затылок, могла разглядеть покрой пиджака.

Внезапно он повернул, прошел перед швейцаром дома № 122 и скрылся в подъезде.

Она прошла мимо, не подавая виду — начинала понимать, как это следует делать. Считая, прошла тридцать шагов и вернулась назад.

В этот раз нельзя было ошибиться. С бьющимся сердцем она миновала дом, затверживая адрес: Стэмп-авеню, 122.

Она хотела было вернуться в бар к недоеденному завтраку, но подумала, что лучше предупредить Беллавоуна как можно раньше. Только адреса он без двадцати долларов не получит.

Денег у нее оставалось ровно столько, чтобы доехать на автобусе.

* * *

Она увидела прямо перед собой исказившееся лицо бородача и почувствовала обжигающую боль в правой щеке.

Все завертелось и вспыхнуло, цепкие пальцы ухватили ее, чтобы не дать упасть, и от второй пощечины потекла кровь из рассеченной губы. Открыла рот, чтобы завопить, и подняла, защищаясь, руки, но он снова размахнулся, и она попыталась вжаться во влажную серую стену. В третий раз все закружилось, в ушах гудело, ей казалось, что у нее раскалывается голова, и она упала на колени среди разбросанных газет.

— Будешь говорить, шлюха, или хочешь еще?

Карлотта выплюнула два окровавленных зуба.

— Давай пятнадцать долларов, тогда скажу.

Беллавоун, схватив за волосы, поднял ее голову к свету, идущему от лампочки без абажура, висящей на голом проводе над ротационными машинами. Почти прижавшись губами к лицу в синяках, прошипел:

— Меня полиция держит за задницу с восьми утра. Пришли крутые ребятки, обещали, что, когда вернутся, разнесут здесь все к чертовой матери.

Отшвырнул ее, как тряпку, на нераспроданные экземпляры и стал бегать взад и вперед. Карлотта облизнула губы:

— Нечего было брать это объявление.

Беллавоун, ринулся к ней, и она инстинктивно вжала голову в плечи.

— Курва ты безголовая, — прорычал он, — ни хрена не поняла. Ни хрена.

И замолчал, стараясь овладеть собой, чтобы голос не срывался и руки не тряслись.

— Знаешь, сколько на этом можно заработать?

Она отрицательно качнула головой.

— Два миллиона долларов, — сказал Беллавоун.

В пустом цеху наступило молчание. Корпуса и ручки машин отблескивали в полумраке.

— Два миллиона, — повторил он, — и чтобы их заработать, нужно только одно — адрес. Адрес того парня, что приходил вчера.

Карлотта со стоном подвигала челюстями:

— Не понимаю.

Беллавоун со всего размаху ударил кулаком по линотипу и наклонился вновь. Вены на его шее надулись так, что, казалось, вот-вот лопнут.

— Полиция получает адрес и начинает следить за парнем. Находят ту организацию, от которой он послан и которая хочет укрыть двух беглецов. Крэнсон и Бэнсфилд вступают с ней в контакт — тут-то их и берут тепленькими, потому что полиция уже тут как тут.

— Не вижу здесь твоих долларов.

Беллавоун опустился перед ней на колени:

— Если все пойдет так, как я сказал, значит, их арестуют благодаря нам?

— Да.

Беллавоун осклабился:

— Стало быть, Элфиду придется заплатить мне два миллиона.

Карлотта ощупала вспухшую щеку.

— За их спасение обещают дать три миллиона.

Мягкая улыбка превосходства раздвинула заросшие всклоченным волосом губы Беллавоуна.

— Мне проще навести на их след, чем заниматься спасением. Так что выбирать не из чего. Да и вообще, мне приятно оказаться хоть один разок на стороне полиции; я помогу схватить двух опасных убийц.

Он запустил руку в свою шевелюру, яростно поскреб голову, затем ударил кулаком правой руки в ладонь левой, и Карлотта, цепенея от страха, увидела, как он медленно придвигается к ней. Снял ремень, опустив вниз конец с тяжелой медной пряжкой, и сказал со сладкой ухмылкой:

— Адрес!

Ремень болтался в нескольких сантиметрах от ее лба, и крошечный шпенек пряжки раскачивался, как маятник. Сжав зубы, она почувствовала, как под закрытыми веками закипают слезы. «Сволочь», — подумала она.

— Стэмп-авеню, дом 122.

Ремень упал на землю. Она почувствовала, как он ложится рядом. Теперь все утопало во влажной черноте — слезы наконец хлынули. Задыхающийся быстрый шепот лез ей в ухо.

— Хорошая девочка, — бормотал Беллавоун, — лапонька моя, теперь будем дружить.

Она, не сопротивляясь, позволила повалить себя на кипу газет и, ощущая на себе тяжесть его тела, подумала, что, наверное, есть такая порода людей, которые всегда обречены на поражение.

Через два часа Беллавоун был у Старка и получил заверения, что в случае ареста двух беглецов он получит вознаграждение, обещанное Элфидом; в обмен на это он сообщил Старку адрес дома, где находились Райнер и Крэнсон.

* * *

Дверь закрылась за главным редактором «Революция — навсегда». Старк остановился, почти касаясь лбом матового стекла, и закрыл глаза. Ему было необходимо подумать, его мозг должен был работать с полной нагрузкой, но голова гудела, мозг работал вхолостую; усталость коварно расстраивала все его замыслы, все расчеты.

Подойдя к столу, он набрал номер районного прокурора Макголена.

— Говорит Старк, мне нужно бы с вами повидаться. Очень срочно, по поводу дела Крэнсон — Бэнсфилд.

— Напали на след?

— Похоже, да. Нужно встретиться как можно скорее.

Макголен взглянул на часы.

— Через десять минут в конференц-зале.

Старк повесил трубку. Десять минут, чтобы придумать стоящий план. Сев в кресло, он повернулся и увидел город, сверкавший на солнце даже сквозь серое стекло. Старк изучал его. Начальству следовало бы раскошелиться на помывку стекол, подумал он.

* * *

Первый звонок в дверь.

Круглые глаза Свена Крэнсона, не отрываясь, глядят на Райнера.

Райнер снимает ремень с револьвером, висевшим у него под мышкой, и бросает шведу. Тот отступает за перегородку, от двери его, кажется, не видно.

Себе он оставил «даймонбэк». Если полиция уже в коридоре, то прорваться будет трудновато.

Второй звонок.

Райнер тихонько подходит к двери и приникает к замочной скважине. Пожилая женщина, взгляд спокойный, руки немного суетливы.

Надо бы услышать ее голос — по голосу легче, чем по глазам, определить, страшно ей или нет.

В тот момент, когда она поднимает руку, чтобы позвонить в третий раз, Райнер спрашивает:

— Что вам нужно?

Она опускает руку, голос у нее спокойный.

— Мистер Денвер?

— Да.

— Меня зовут миссис Дженкинс, я убираю квартиры между восьмым и четырнадцатым этажами.

Райнер перекладывает пистолет в левую руку, распускает галстук и взъерошивает волосы. Приоткрывает дверь так, чтобы было видно только лицо.

— Я вчера работал до поздней ночи, собирался лечь. Может быть, вы зайдете завтра?

— Конечно, мистер Денвер, до свиданья, мистер Денвер.

— До свиданья, миссис Дженкинс.

Райнер тихо закрывает дверь и накладывает засов. Возвращается в комнату, где у стены неподвижно застыл Крэнсон.

Райнер, подмигнув ему, садится.

Свен наконец раскрывает рот:

— Надолго остаемся?

Райнер вопросительно поднимает брови: здесь? Кивок шведа. Райнер, подняв руку со сжатым кулаком, выбрасывает три пальца.

— Три дня?

— Да.

Свен с довольным ворчанием одним глотком опустошает стакан кока-колы, подходит к окну своей тюленьей походкой и вдруг резко отшатывается.

— Полиция.

Райнер, подойдя, одним пальцем слегка отодвигает штору.

Внизу на пространстве двухсот метров остановлены все машины. Видно, как люди в синих мундирах наклоняются к окнам, у некоторых машин открыты багажники. Полицейские вооружены скорострельными винтовками.

Райнер отпускает штору и взглядом успокаивает своего спутника.

— Проверяют документы. В дома не заходят.

Пока не заходят.

Райнер откупоривает новую бутылку «Лоусона», а Крэнсон, сидя на тахте по-турецки, засыпает, прислонившись затылком к стене и положив свои огромные руки на колени. Руки его лежат неподвижно — те самые руки, которые сломали хрупкую жизнь Долли Элфид.

Мало-помалу его голова начинает клониться набок, рот приоткрывается, жирное тяжелое лицо принимает беспомощное выражение. Он спит.

Райнер смотрит на Свена Крэнсона.

ГЛАВА 6

— Слово лейтенанту Старку.

Шторы на высоких окнах задернуты. Потолок окрашен под дерево, отчего комната выглядела сумрачной.

Он встал. Их было семеро, и для всех он был подчиненным. Он ненавидел людей такого сорта — в их темных костюмах, с напомаженными волосами и безупречными манерами. Этих людей и представить было невозможно в какой-либо. смешной или неподобающей ситуации.

Он заговорил и сам почувствовал, как дрожит и срывается его голос. Он боялся их, в этом было все дело.

— Я только что получил чрезвычайно важные сведения: редактор еженедельника «Революция — навсегда» сумел обнаружить адрес человека, поместившего вчера объявление.

Он сделал паузу, чтобы дать им возможность оценить услышанное.

— Вы уверены, что этот редактор говорит правду?

Вопрос задал крепыш лет пятидесяти с лицом цвета розовой пеленки для новорожденного. Старк знал, что это старший помощник сенатора штата.

— Убежден в этом, — сказал он.

Сидящий рядом мужчина с накрахмаленными манжетами повернул к нему бесстрастное тонкогубое лицо.

— Ваши предложения?

Старк сглотнул слюну. Наступало самое трудное.

— Прежде всего, не нужно его арестовывать. С ним наверняка попробуют связаться — каким образом, мы пока не знаем — либо сами беглецы, либо те, кого привлечет обещанное вознаграждение. Следовательно, нужно следить за всеми его перемещениями, а главное — за теми, кто попытается вступить с ним в контакт. Среди них могут оказаться люди, которым известно, где прячутся Крэнсон и Бэнсфилд.

Помощник сенатора встал:

— Поместив объявление такого рода, этот человек бросил вызов правосудию и стал сообщником двух убийц. Он принадлежит к политическому движению, которое открыто насмехается как над законами, так и над стражами порядка. Будет трудно объяснить правительству штата, почему, имея адрес этого человека, вы не арестовали его.

— Наша цель, — сказал Старк, — обнаружить двух беглецов. Я не оспариваю, что этот человек бросает вызов правосудию, но от него тянется та единственная ниточка, которая может вывести нас к тем, кого мы ищем.

Районный прокурор, уставившись на зеленые занавески, забарабанил пальцами по полированному столу.

— Этот человек все равно будет арестован, — сказал он, — но из тактических соображений не надо его сейчас трогать. Я согласен, что он может вывести нас на бандитов.

Лысый череп начальника полиции штата, сидящего под звездно-полосатым флагом, сверкал, как хрустальный бокал.

— Я поддерживаю мнение прокурора, этой возможностью нельзя пренебрегать. Но здесь потребуются большая сноровка и умелое взаимодействие всего личного состава. Вы сумеете успешно завершить дело, лейтенант Старк?

Маленький офицер, вздрогнув, засунул руки в карманы. Он вдруг почувствовал смертельную усталость.

— Я сделаю все возможное, сэр.

Наступило тяжелое молчание, и все взгляды скрестились на нем. Он встал, ощущая нарастающее бешенство: через пять минут все эти хлыщи вернутся к своим делам, будут смотреть телевизор, потягивая коктейль, а вечером отправятся в ночной клуб. А вот ему и его ребятам не скоро придется поспать. '

— Если вы согласны с моим предложением, то я расставлю своих людей вокруг дома 122 на Стэмп-авеню.

Они встали разом, и районный прокурор положил руку на плечо лейтенанту.

— Действуйте, Старк, — сказал он, — мы вам вполне доверяем.

Он машинально улыбнулся и, коротко кивнув, вышел. Если он упустит беглецов — что ж, ему было хорошо известно, что все они дружно свалят вину на него и засунут его до конца дней прозябать в какой-нибудь дыре с населением в полтысячи человек, и он будет ловить мальчишек, ворующих леденцы у единственного в округе лавочника.

В последующие четверть часа приказы, исходящие из центрального комиссариата, были переданы всем радиофицированным полицейским машинам. Через полчаса весь квартал, где располагался дом 122, был блокирован и оцеплен.

Трое полицейских проникли в здание под видом электриков. Один обосновался в свободной квартире на восьмом этаже: через замочную скважину он мог видеть дверь лифта. Женская по преимуществу обслуга была заменена женщинами-полицейскими. Дюжина полисменов в штатском оккупировала три кафетерия, расположенных на улице: весело болтая за кружкой пива, они не спускали глаз с входной двери.

Пятнадцать человек расположились на крыше, хотя этим путем бежать было совершенно невозможно. На углу поставили грузовик, из-за которого Старк и трое его помощников следили за всеми передвижениями и переговаривались по рации с участниками операции. На соседних улицах ожидали четыре машины — каждая с бригадой в полном комплекте.

Райнер и Свен Крэнсон все еще сидели в своей квартире. Они были полностью окружены.

Ни один из полицейских, включая самого Старка, не подозревал, что за дверью квартиры в доме 122 находились те двое людей, которых они безуспешно искали уже целую неделю.

* * *

Такого носа, как у Корбетта, нельзя было встретить ни в одном штате. Он начинался пологим спуском, делал небольшой поворот влево, а затем уходил в крутой правый вираж, нависая над верхней губой сизой болтающейся грушей. Форма и цвет объяснялись двойным воздействием сухого «Бурбона» и немалого количества хуков, свингов и апперкотов, полученных в течение четырех лет в спортивном зале Санта-Фе, где Корбетт тренировался, готовясь к местным соревнованиям средневесов. Он забросил бокс для того, чтобы стать спортивным журналистом, долгое время был в команде Рокки Марчиано и, наконец, стал главным редактором местной газеты.

Когда вошел Боральский, он продолжал читать верстку, не взглянув на репортера и только протянув руку за листком бумаги. Он поручил Боральскому дело Крэнсона с самого начала и каждый день публиковал статьи на три колонки.

Обычно Боральский ограничивался одним листком, но теперь их было четыре, и Корбетт соизволил поднять голову.

— Что ты мне суешь? Забыл где работаешь? Мы пишем для работяг, им писанина ни к чему.

Боральский и бровью не повел. Он знал, что это будет нелегко протолкнуть; придется хорошо попотеть, чтобы выбить целых две страницы.

— Послушайте, патрон, это ведь необычное дело. Уж я-то знаю, зря что ли на нем пахал. Оно того стоит, поверьте.

Корбетт воздел руки к небу, и кончик его носа задвигался.

— Может, ты мне еще напишешь социологическое исследование с элементами психоанализа? Я тебе сто раз говорил: начнешь мне стилистические кренделя выписывать, сей же миг вылетишь.

Боральский присел на ручку кресла с выпирающими пружинами и щелчком сбил шляпу на затылок.

— Прочтите хоть, сможете тогда сказать, что читали то, что выбросили в корзину.

Корбетт, приподнявшись в кресле, сделал ложное движение корпусом вправо — старый трюк, приносивший ему так много удач в боях. Он никак не мог от него избавиться.

— Ах ты паршивый поляк, — завопил он, — у меня всего три часа, чтобы отправить верстку в типографию! Чтоб я терял время, читая твои свинячьи рассуждения на восьми страницах — и это о деле, для которого и одной за глаза.

Боральский встал, собрал листки и запихал их в карман своей ковбойки.

— О’кей, — сказал он, — нечего так сволочиться. Тисните еще раз фотографию укокошенной девчонки, напустите слез на десять строк, добавьте, что полиция по-прежнему ищет бандитов, — и завтра у вас будет пятьсот новых подписчиков.

Корбетт откинулся в кресле, так что лысина его уткнулась в черную грудь Джо Луиса, чья фотография была пришпилена на стене позади него.

— Даю тебе пять минут. Рассказывай, что ты смог выдоить из этой истории. А там поглядим.

Боральский, рухнув в продавленное кресло, положил ноги на редакторский стол и облизнул губы.

— Хоть я на сто процентов не уверен, — начал он, — и хоть отцовское горе вызывает у меня глубочайшее сочувствие, а все же вряд ли сегодня найдется жюри присяжных, которое послало бы Крэнсона на электрический стул, если, конечно, его схватят.

Корбетт навострил уши.

— Ты что, подсмотрел его гороскоп?

Боральский покачал головой:

— Да нет. Я просто навел справки у знающих людей. Его осудили поспешно и сделали не все, что полагается. Само преступление доказывает, что у него не все дома и мозги величиной с ядрышко ореха. «Нью-Йорк Таймс» опубликовала интервью с одним из надзирателей Доуфен-мора: Крэнсон так и не понял, что с ним делают, оживлялся только тогда, когда приносили пожрать, а на стул сел так, как я сяду в кресло кинотеатра. Ясно, что ему место в психушке, а не на электрическом стуле. И вот за этим парнем гоняется полиция всего штата, имея разрешение стрелять, как только его брюхо окажется на мушке. И еще одно…

— Что?

Боральский набрал в грудь воздуха:

— Он родом из Швеции. Если бы он был американцем, его судили бы иначе.

Глаза Корбетта блеснули.

— Это в тебе польская кровь взыграла, а?

Боральский знал, что именно сейчас надо выложить все козыри.

— Сегодня я встретил у Бонго одного из присяжных. После третьей рюмки он мне вывернул свое нутро. Он уверен, что приговор будет отменен.

Боральский, нашарив бычок в кармане потрепанной куртки, закурил.

— …Вот на это и нужно делать ставку. Надо опередить всех, объявив, что в этом деле три жертвы: Долли, ее хахаль и Свен Крэнсон. Даю голову на отсечение, что через два дня об этом завопят все газеты.

Корбетт, заворчав, провел легкий хук левой и блокировал воображаемый ответ справа. Глаза его были сощурены.

— Ну ладно, — сказал он, — тогда надо признать, что совершенно иначе выглядит роль Бэнсфилда. Если Крэнсон — полоумный бедняга, которого едва не зажарили по ошибке, то Бэнсфилд становится героем. Что-то вроде Робин Гуда.

Боральский энергично кивнул:

— Не надо забывать, что он уложил охранника во время бегства из тюрьмы и прикончил одного из добровольцев в лесу. Но что-то такое в этом есть, и в эту точку надо бить: таинственный мститель, который вырывает обиженного богом из когтей суда неправедного. Я уже вижу заголовок на целую страницу: «Бэнсфилд — это Зорро в деле Крэнсона?»

Корбетт фыркнул. Лысина его побагровела — верный знак того, что у него возник интерес.

— Не так резко, сынок. Что ты узнал об этом парне?

— Ничего, — сказал Боральский. — В Соединенных Штатах 17 842 Бэнсфилда, числящихся в полицейских картотеках, — один другого лучше. Документы, которые он представил, чтобы получить должность надзирателя, оказались фальшивыми. В тюрьме методом исключения удалось обнаружить три очень плохих отпечатка пальца; их проверили, и выяснилось, что он никогда не имел дела с полицией. Для нас это замечательно — мы можем рассказывать о нем все, что угодно. Можем сделать из него идеалиста или супермена — словом, все, что хотим. А в конце я напущу тумана и пообещаю, что в следующих номерах дам исчерпывающие разъяснения.

Корбетт наклонился вперед:

— А будут они у тебя?

— Черт возьми, откуда мне знать, — сказал Боральский, — может быть, и да. Нас это все равно ни к чему не обязывает, и мы можем слегка порезвиться. Может, я сумею ухватиться за какую-нибудь соломинку.

— Хм, — сказал Корбетт, — знаю я, за какие соломинки ты ухватываешься у Бинго.

Некоторое время он скреб свой нос, не отвечая на телефонные звонки, затем вдруг смахнул все бумаги со стола.

— Ладно, — сказал он, — запустим твою штуковину. Завтра возьмешь с собой Смоки — пусть сделает новые снимки, неважно какие: дом Элфида или Доуфенмор с птичьего полета.

Боральский улыбнулся:

— Так я иду в кассу, патрон, а завтра вы получите продолжение. Вот увидите, мы будем первыми, кто взглянет на эту историю с другой стороны. Остальные сделают то же, голову на отсечение.

— Полегче, полегче, — осадил его Корбетт, — очень уж не зарывайся.

— Я всегда зарывался, — сказал Боральский. — Первая собака, которую я задавил, оказалась любимой сучкой сенаторской дочери. Дочка жила в Сен-Луисе, а собачонку я укокошил в Далласе — девица там забавлялась с одним парнем, слегка почистившим кассу Флойт-банка. Две тысячи мне заплатили, чтобы я придержал при себе статейку на десять строк.

— Ладно, поляк, — проворчал Корбетт, — я знаю, что ты парень не промах. Смотри, чтобы здесь не промахнуться, потому что я не хочу, чтобы папаша Элфид наточил на нас зуб. Я бы предпочел боксировать сорок пять раундов против Фрэзера, чем заиметь такого врага, как Элфид.

Боральский, встав, вынул смятую статью из кармана.

— До скорого, патрон, завтра приду в одиннадцать и захвачу Смоки. Обязательно будет что-то новенькое.

— Без этого можешь не заявляться, — сказал Корбетт.

Он смотрел, как закрывается дверь. Этот Боральский!

Без царя в голове, но нет второго такого пройдохи, а уж о бейсболе лучше его никто не пишет. Жаль, что за один вечер пропивает то, что заработал в три месяца. Бывали дни, когда он не мог заплатить даже за яйцо без соли в самой захудалой пивнушке Уорлока, улицы бродяг.

Встряхнувшись, Корбетт быстро просмотрел статью Бо-ральского. Написано лихо, у парня был хороший сильный удар, и бил он метко. Нажал на кнопку внутреннего.

— Переделываем номер… да… целиком. Все страницы о деле Крэнсона. Давайте пошевеливайтесь.

Отпустив кнопку, он встал в стойку, полусогнув свои кривые ноги, и дал серию из трех прямых по своей прыгающей тени. Затем посмотрел на фотографию Уолкотта, боксирующего в Мэдисон Сквэр Гарден.

— Старина, — сказал он, — спорим, что в пяти раундах ты и трех раз меня не коснешься.

Он чувствовал себя в отличной форме.

* * *

Крэнсон, раздавив пальцами окурок, взял пачку и разочарованно скомкал ее. Райнер, не поворачивая головы, вынул из кармана свою и хотел было протянуть ее шведу, но заметил, что она тоже пуста.

Не говоря ни слова, он встал, надел пиджак и шляпу и вышел. Из кабины грузовика раздалось потрескивание. Старк метнулся к наушникам; голос звучал очень тихо, это был почти шепот:

— Он вышел.

Старк посмотрел на часы — было 13.25.

— Не теряйте его из виду.

Он вытер платком лоб.

— Вошел в лифт, спускается.

В холле один из инспекторов свернул газету, пошел следом за Райнером и метров через двадцать растворился в толпе.

— Не теряйте его из виду, — повторил Старк, — не мешайте ему, если с ним кто-нибудь заговорит, установите наблюдение.

Райнер, остановившись у светофора, посмотрел на регулировщика, перешел улицу и вошел в лавчонку.

Какой-то старик, по виду бродяга, вошел следом за ним и стал разглядывать витрину с открытками.

— Пачку «Лаки», — сказал Райнер.

Заплатив, он вышел.

Бродяга, подойдя к стойке, вынул уоки-токи.

— Купил пачку сигарет и вышел.

Райнер вновь пересек улицу, вошел в холл и поднялся на лифте на свой этаж. Старк грыз ноготь и перестал его обрабатывать, только когда потрескивание возвестило о возобновлении связи.

— Поднялся на свой этаж.

— В контакт с кем-нибудь вступал?

— Нет, прием.

Двери лифта раскрылись, и Райнер вышел на площадку. В коридре молодая женщина водила пылесосом по ковру. Улыбнувшись ей, он повернул ключ в замке и вошел. Протянув Крэнсону пачку, сказал просто:

— Полиция.

Швед взял пачку, неотрывно глядя в лицо своему спасителю.

— Где?

Райнер сделал широкий жест рукой.

— Повсюду.

Та, что убиралась в коридоре, конечно, была не одна: если ее поставили сюда, значит, вокруг их было несколько сотен.

Он сел, скрестив ноги, и глубоко задумался.

Раз они не пытались сразу его схватить, раз они все еще не вломились в квартиру, стало быть, не знали, что он и Бэнсфилд — это одно лицо. А главное, они не знали, что Крэнсон находится здесь.

У них была только одна возможность напасть на его след — Беллавоун. Ему удалось легко оторваться от девчонки, но, возможно, она позднее все же выследила его. Если это так, то они должны принимать его за человека, поместившего объявление, и не станут его пока трогать, надеясь, что кто-нибудь войдет с ним в контакт.

Крэнсон, тяжело ступая, подошел и встал прямо перед ним. Лицо его было совершенно спокойным и выражало только доверчивый вопрос. В толстых губах торчала сигарета.

Райнер, подняв руку, зажег спичку о свой. большой палец.

— Уходим, — сказал он.

— Когда?

Райнер задул огонь и аккуратно положил обгоревшую спичку в пепельницу.

— Сегодня вечером. Ты сделаешь все так, как я тебе скажу.

Он знал, что этого можно было не говорить и что Крэнсон подчинится ему слепо.

* * *

Зажглись первые неоновые вывески.

Это был самый благоприятный час, время сумерек, когда электрическое освещение рассеивает остатки дневного света и все становится призрачным и туманным.

Райнер, потянувшись, встал. На какое-то мгновение застыл в полумраке, затем сунул тяжелый двуствольный револьвер за пояс.

Свен Крэнсон тоже поднялся; несколько секунд они постояли лицом к лицу, с трудом видя друг друга.

— Ты все понял?

Он не столько увидел, сколько угадал, что швед утвердительно кивнул головой. Почувствовал прикосновение к рукаву и сжал толстую руку Крэнсона.

— Все будет нормально, — сказал Райнер.

— Да.

Райнер раскрыл дверь, набрал в грудь воздуха и, выйдя, тщательно закрыл ее.

Он направился прямо к лифту. Горела красная кнопка. Он спокойно ждал, пока лифт освободится, затем нажал кнопку.

Старк, сидящий в машине, услышал сигнал, схватил наушники, и дыхание у него прервалось.

— Он вышел, стоит перед лифтом.

В темноте лейтенант сжал руку своего помощника:

— Предупреди всех остальных, он только что вышел.

Вновь раздался голос полицейского, находившегося

в свободной квартире на восьмом этаже.

— Он вошел в лифт. Спускается.

— О’кей, оставайся на месте.

21.35. Старк сжал зубы: на этот раз он вышел не для пустяков.

Райнер был один в кабине лифта. Проведя пальцем по ряду кнопок, остановил его на цифре 2.

На втором этаже лифт остановился. Он вышел, направился к одной из дверей и позвонил.

Если в этой квартире никого нет, надо будет попытаться проверить другие.

Раздался отчетливый звук шагов. Открыл молодой улыбчивый парень спортивного телосложения. Отстранив его, Райнер вошел.

— Полиция, — сказал он, — мы проверяем все квартиры в этом здании.

В холле инспектора Макхерсон и Хилл, укрывшись за толстыми пальмами, не сводили глаз с лифта. Через секунду-другую должен был появиться человек, которого они ждали.

На пятом этаже из квартиры вышла девушка, вызвала лифт, вернувшийся к ней со второго этажа. Она вошла и нажала кнопку первого этажа.

Макхерсон и Хилл увидели, как из лифта выходит девушка. Они успели заметить, пока закрывались автоматические двери, что кабина пуста.

Макхерсон открыл рот и снова закрыл его. Хилл, опомнившись первым, выхватил микрофон, спрятанный под пиджаком:

— Его нет в лифте.

В машине Старк мертвенно побледнел. Неужели упустили?

— Лестница, — пролаял он, — живо на лестницу, и не светиться!

Макхерсон с Хиллом бросились на лестницу, перескакивая через две ступеньки. Коридор второго этажа был пуст, они помчались ко второй лестнице и вихрем взлетели на третий этаж.

Райнер, стоя за дверью, слышал, как они пробежали мимо. Он сунул револьвер за пояс, и стоящий у окна молодой спортсмен опустил руки.

Райнер выскочил в коридор и в мгновение ока оказался в холле. Пулей промчался мимо остолбеневшего швейцара. Резко хлопнули стеклянные двери, и Райнер оказался в толпе. Один из полицейских, стоящих на краю тротуара, увидел бегущего Райнера и завопил в микрофон:

— Вижу его перед собой, пытается скрыться!

Старк вскочил и ударился затылком о низкий потолок машины.

— Задержать его! Всем оставить свои посты!

Спрыгнув с тротуара, чтобы не мешали прохожие, Райнер побежал прямо по улице. Какая-то машина перед ним въехала на тротуар, послышались женские крики. Он прибавил ходу, сбив человека, переходившего на другую сторону; тот упал, смешно задрыгав ногами. Перескочив через него, Райнер повернул налево.

Сзади начиналась погоня. Хлопали дверцы полицейских машин: все устремились за Райнером.

Сержант Вайлент, дав резкий свисток, остановил движение и припустился вперед тяжелой рысью — туда, где наблюдалось непонятное оживление. Он уже расстегнул кобуру своего короткоствольного кольта, как сильный удар в лицо сбил его с ног; выронив пистолет, он оказался на асфальте, видя спину бегущего со всех ног человека. Вайлент пополз, нащупывая пистолет, поднял его, оперся на локти, прицеливаясь и не переставая свистеть. Он нажал на гашетку в тот момент, когда Райнер свернул на боковую улицу. Пуля срикошетировала о стену, а сержант застыл, не в силах более пошевелиться от резкой боли.

На бегу Райнер увидел прячущихся за машиной людей, блеснули стволы карабинов. Один из полицейских встал на колени, чтобы лучше прицелиться. Не сбавляя хода, Райнер бросился в какой-то переулок, увидел метрах в пятнадцати забор и перемахнул через него.

Стая преследователей приближалась. Теперь за ним мчались все полицейские округа.

* * *

Крэнсон, прижавшись спиной к стене, смотрел, как из всех щелей появляются полицейские и несутся вверх по улице. Он слышал свистки, видел, как срываются с места черные машины с потушенными фарами.

Несколько человек пробежало по лестнице, и он придвинулся ближе к окну. Ждать пришлось недолго: из здания выбежали два человека в темных костюмах и один в светлом — они бросились в ту сторону, откуда раздавались свистки.

Теперь путь был свободен.

Не торопясь, как и было велено, он подошел к двери, надел широкий плащ, шляпу, полностью скрывшую его белокурую шевелюру, и, закурив, вышел.

Лифт был занят. Он не стал ждать и спустился по лестнице с проворством, которого трудно было ожидать от столь тяжеловесного человека.

В холле толпилось очень много народа, но все смотрели на улицу, разговаривая громко' и размахивая руками. Вид у всех был очень взволнованный.

Он неторопливо прошел среди них и оказался на тротуаре. Никто не обратил на него внимания. Быстрым шагом он пошел вниз по улице — в сторону, противоположную той, куда бежал Райнер. За перекрестком народу стало поменьше, он слегка замедлил ход, бросил окурок и закурил другую сигарету.

Мимо него проехали две полицейские машины. Когда они оказались рядом, включились сирены. Вздрогнув, он подавил в себе желание вернуться назад и прийти на помощь Райнеру. Он обещал исполнить все приказания. Он их исполнит.

Свен Крэнсон продолжал свой путь к северной части города.

* * *

Сирены завывали совсем близко.

Должно быть, он опередил их секунд на тридцать.

Нащупав в кромешной темноте почтовые ящики, он взглянул через стеклянную дверь на улицу: никого.

Надо было попасть в какую-нибудь квартиру.

Спичка вспыхнула и тут же погасла, но ему удалось разглядеть надпись: «Спэнворд, 3-й этаж, дверь направо». Он взбежал по узкой лестнице — этот дом явно уступал по комфортабельности тому, из которого он только что вышел.

Голоса детей и взрослых сливались со звяканьем ложек и воем включенных на всю мощь телевизоров. Во дворе сушилось белье. Квартал белых бедняков. Он постучал.

С улицы донесся отдаленный топот сапог; через минуту перекроют все выходы.

— Кто там?

— Телеграмма для Спэнворда.

Дверь приоткрылась, и мужчина отпрянул под дулом пистолета, уткнувшегося ему в живот; через дверную щель Райнер различил в полумраке кухни детские головы, торчащие перед ярким экраном орущего телевизора.

Он кивнул на соседнюю дверь и прошипел:

— Иди гуда.

Спэнворд беспрекословно попятился.

Пройдя за ним в гостиную, Райнер отступил к окну, открыл его и, перемахнув через подоконник, ухватился за перила пожарной лестницы.

Спрятав пистолет, швырнул на пол пачку десятидолларовых бумажек.

— Это тебе. Если нагрянут фараоны, про меня ни слова, а проболтаешься — вернусь и прикончу.

Выждав, пока Райнер скроется за крышей, хозяин закрыл окно, собрал купюры и сунул пачку за пояс.

Вернувшись на кухню, где по-прежнему ревел телевизор, подсел к своей тарелке с уже остывшей кашей.

— Кто это? — спросила жена.

— Ошиблись.

Ее глаза вновь уставились в экран, а он принялся за еду, ощущая кожей толщину припрятанной пачки.

В тот момент, когда грохот машин заполнил всю улицу, Райнер уже добрался до плоских крыш. Держась подальше от края, чтобы его не заметили на открытом пространстве, он быстро продвигался, прячась в тени дымовых труб. Пролез под развешенными простынями и едва не налетел на груду коробок и ящиков, пробираясь впопыхах к лабиринту уступов, лестниц и переходов, по которым можно было попасть с одной крыши на другую.

За очередным уступом один к одному лепились курятники, разбуженные птицы захлопали крыльями.

Совсем рядом темнел открытый люк. Он опустился на колени, рукою нащупал каменные ступеньки и начал спускаться. Лестница вывела его на террасу; он заглянул вниз — метрах в двадцати виднелся тротуар. Козырек плоской фуражки полицейского блеснул в ярком конусе уличного фонаря. Райнер добрался до карниза и стал спускаться по железной лестнице.

Наконец ноги его коснулись земли. Он встал на свету и отрывисто свистнул.

Полицейский, блеснув всеми пуговицами на форме, отделился от угла. Райнер жестом велел ему молчать и показал на дверь между гаражами.

Достав пистолет, прижался к стене, поджидая шагавшего к нему полицейского.

— Он там, — прошептал Райнер.

Полицейский вынул свой «винчестер» и встал рядом. Быстрый удар снизу в челюсть — и его голова глухо стукнулась о стену. Второй удар свободной рукой — и полицейский рухнул наземь, не издав ни звука.

Райнер стрелой помчался по улице. На бегу он подумал о Крэнсоне: сможет ли тот отыскать условное место?

Впереди показались доки.

Улица спускалась под уклон и вела теперь вдоль причалов. Райнер перешел на шаг; по дороге ему встретились лишь какая-то парочка, два матроса и собака.

Вскоре он остановился на углу дома № 12 по улице Коннели, перед поблекшей вывеской бара. Металлические жалюзи были опущены. Ржавчина изъела их, и казалось, что рифленый лист железа распадется при первом же прикосновении.

Вынув ключ, Райнер наклонился и открыл замок; убедившись, что улица пуста, слегка приподнял жалюзи — настолько, чтобы можно было пролезть.

Оказавшись внутри, он вновь опустил лист с такой осторожностью, что старое железо даже не скрипнуло. Стояла кромешная тьма. Он чиркнул спичкой, перешагнул через перевернутый стул и подошел к покрытой пылью стойке бара. В зеркале, засиженном мухами, мелькнуло его отражение. Зажег свечу, стоявшую на расшатанной этажерке. Пламя вытянулось, позволив ему оглядеть зал. В глубине стояли два стола, на них ножками вверх — еще два стола, вокруг — пустые бутылки и сломанные стулья. Часть банкетки, на которой когда-то сидели посетители, была отломана, а оставшаяся половина выставляла напоказ торчавшие из рваной обивки пружины. На полу валялись пищевые отходы и куски штукатурки; со стен свисали остатки обоев.

Это убежище он отыскал два месяца назад, через несколько дней после того, как бар, так же как и другие строения квартала, был оставлен людьми: жилой массив, попавший за красную линию, должен был исчезнуть, уступив место новым портовым сооружениям.

Райнер извлек из груды вещей стул покрепче, установил его посреди бара и сел лицом к двери. Он взглянул на часы. Если через час Крэнсон не появится, придется идти его искать, а это будет не так уж просто.

Он устроился поудобнее, отшвырнул валявшийся вокруг мусор и закурил сигарету.

* * *

Теперь он не заблудится: пройдет по мосту, попадет на набережную, на углу должен быть бар; кстати, не забыть бы условленный стук, на который Райнер ему откроет. Крэнсон перевел дух. В прорезиненном плаще было душно, и свежий ветерок с реки доставил ему удовольствие.

Он пересек мостовую и подошел к ступенькам моста.

Рядом с ним возникла какая-то девица, лицо ее было освещено светом, доходившим с улицы. Она тащилась так близко от него, что он уловил запах дешевых духов. Глаза и рот ее казались черными дырами.

Девица что-то прошептала, но он не смог понять — лишь улыбнулся и посторонился. Женщины не интересовали Крэнсона: их у него не было и никогда не будет, вот, пожалуй, единственное, в чем он был абсолютно уверен. Это ничуть ему не мешало: что есть, то есть, и ничего тут не изменить.

Ступив на первую ступеньку, он остановился: она прижалась к нему, продолжая быстро лопотать, почти касаясь губами его уха. Он замотал головой, не осмеливаясь грубо оттолкнуть ее — такой юной, такой хрупкой она ему казалась, и он опасался сделать ей больно; еще упадет, расшибется.

Неожиданно она выпустила его из объятий и отшатнулась в сторону.

Машинально вскинув глаза, он увидел на металлических ступенях на уровне головы ноги в брюках; несколько секунд озадаченно разглядывал две параллельно стоящие ступни, обутые в матерчатые туфли. Из дырки высовывался черный ноготь большого пальца.

За спиной из темноты раздался чей-то голос:

— Отцепись от нее.

Он обернулся и у металлической опоры заметил мужскую фигуру.

Девица отскочила еще дальше, издавая какие-то странные звуки, похожие на стон, и было ясно, что она готова в любую минуту разразиться рыданиями.

Матерчатые туфли зашевелились, и их обладатель произнес:

— Это вам дорого обойдется, если будете приставать здесь к женщинам, можно и полицию позвать. Стив, кликни полицейского.

Стоявший за Крэнсоном тип проворчал, как бы выражая несогласие:

— Ну, зачем так сразу? Гони монету, приятель, и все будет в ажуре.

Крэнсон не понимал, что они говорят, но догадывался, что им нужно.

Он развел руками:

— Нет денег.

Стив, тяжело дыша ему в затылок, рявкнул, чеканя слова:

— Не валяй дурака, толстопузый, не валяй дурака, быстро раскошеливайся.

Крэнсон обернулся и увидел нож. Он вспомнил о Райнере; Райнер ждет, а эти двое мешают. Бешенство охватило его, как и тогда, в доме Элфида… Тряхнув, словно бык, головой, он молниеносным движением ухватил лезвие голой рукой. Ладонь и пальцы обожгла острая боль, но уже ничто не могло его остановить: с бешеной силой рванул он нож на себя, и Стив выпустил рукоятку. Крэнсон медленно поднял нож — по руке текла кровь. В тот же миг сзади на его голову обрушился свинцовый кастет.

Швед рухнул на четвереньки у самых ступенек. Фетровая шляпа смягчила удар, но все вокруг него закружилось, и он судорожно уперся руками в землю, чтобы не упасть совсем. Стоявший сзади вынул финку и пырнул его между лопаток. Лезвие скользнуло, удар пришелся на кость. Крэнсон вскинулся, наугад выбросил руку и схватил его за волосы. У него снова потемнело в глазах, но он сумел встать, не разжимая руки.

Он с силой сдавил голову своего врага, уже распялившего рот в крике. Стоявший сзади ударил его по ногам, но швед устоял. Оторвав противника от земли, со всего маху вдавил его голову в железную ступеньку. Раздался треск. Крэнсон вновь поднял безжизненное тело и тремя ударами раздробил череп об острый угол лестницы.

Из темноты до него донесся шум, и он подумал, что надо бежать со всех ног, сию же секунду, иначе будет поздно.

Перед ним вновь возник второй нападавший. Крэнсон увидел, как дергаются у него густые усы и мышцы на лице, потом он вдруг исчез и, так же неожиданно появившись, ринулся на Крэнсона.

Нож, который его противник подобрал с земли, пропорол ему плащ и вошел в живот. Острая боль пронзила Крэнсона, порезанная рука сама собою сжалась в кулак, и он со реей силы ударил нападавшего в челюсть, так, что выбил себе две фаланги.

Шатаясь, Крэнсон опустился на безжизненное тело, грузно уселся на грудь и для верности сдавил шею своей единственной здоровой рукой.

Затем он с трудом поднялся; вытер пот и почувствовал, что по ногам его течет кровь. Он был уверен, что внизу уже собрались люди. Должно быть, эта шлюха стала звать на помощь. И к ней сбежались.

Обхватив живот обеими руками, он медленно поднялся по ступеням; осторожно, мелкими шагами, перешел мост.

Он ковылял, превозмогая бившую его дрожь, рот наполнился слюной, он сплюнул, прошел еще метров пятьдесят. Боль стихала, когда он шел согнувшись. Неожиданно ему захотелось расплакаться. Райнер обещал, что они уедут вместе, что у них будет много денег, а теперь все может лопнуть из-за его собственной глупости. Эта мысль была невыносима, он попытался отогнать ее и тут заметил, что уже пришел. Обветшалая вывеска и металлические жалюзи были как раз перед ним.

Он постучал. Ему пришлось собрать последние силы, чтобы подать условленный сигнал.

Когда железный лист поднялся, он со стоном прополз под ним и остался лежать на грязном полу.

Райнер тщательно закрыл жалюзи и поднес к нему свечу.

Никто из них не произнес ни слова. Глаза Крэнсона, сверкавшие в желтом свете свечи, неотрывно следили за руками своего спасителя.

Райнер расстегнул рубашку и надавил на ставшие фиолетовыми края раны.

Грудь Крэнсона вздымалась от частого тяжелого дыхания.

— Ну как?

Райнер сунул сигарету в полуоткрытые губы.

— Нужен доктор.

Крэнсон закрыл глаза.

«Похоже, это не фараоны проделали», — подумал Райнер.

— Как это произошло?

— Два типа и девка… у лестницы… требовали денег… прицепились ко мне, я их убил.

Райнер встал. Долго здесь оставаться невозможно, однако Крэнсон не ходок, а бросить его нельзя: этот истекающий кровью толстяк стоил четыре миллиона долларов.

* * *

Часа через два снаружи, за железными жалюзи, послышались гулкие шаги, чьи-то возгласы и смех, затем все стихло. В наступившей тишине он вновь уловил сиплое дыхание раненого. Они давно задули свечу, и было совсем темно.

Найти врача было несложно, равно как затащить его сюда и заставить осмотреть Крэнсона, но вот как помешать ему заявиться после этого к фараонам? Можно смотаться отсюда, но швед не сможет идти долго. Однако и здесь, в этой крысоловке, оставаться нельзя.

Райнер встал и зажег спичку.

Глаза Крэнсона были устремлены на Райнера, веки опускались и поднимались по мере того, как боль усиливалась или отпускала.

— Не двигайся, я пойду поищу машину.

Райнеру показалось, что Крэнсон его не услышал, но когда он загасил уже обжигавшую пальцы спичку, то почувствовал, как влажная рука легла ему на запястье.

Снова стало темно. Крэнсон учащенно дышал, голос шел как бы издалека, хотя губы его были совсем рядом.

— А после?

— А после я устрою тебя на заднем сиденье, и мы смоемся отсюда.

Сильный жар, должно быть, придал мыслям раненого большую живость, так как он тут же спросил:

— А полицейские кордоны?

— Проскочим.

По тому, как захрустели шейные позвонки, Райнер понял, что Крэнсон покачал головой.

— Ты… ты поезжай, а меня оставь.

Райнер улыбнулся в темноте.

— Это невозможно, постарайся уснуть, через час я вернусь.

Он встал, не дожидаясь ответа, приподнял железный лист и вылез наружу.

Как только смолк звук его шагов, у Крэнсона иссякли силы, он не мог больше сдерживаться, и жалобный стон вырвался из его пересохшего рта.

Райнер знал, что через каждые двадцать метров стоит по фараону и что им отдан приказ стрелять в случае чего без предупреждения; он был наготове, но это не облегчало задачу.

Неожиданно, блеснув хромом, из-за угла показался полицейский «плимут».

Машина шла на скорости пять миль в час; развернувшись совершенно бесшумно, как кошка на ковре, она двинулась в его сторону. Он продолжал свой путь как ни в чем не бывало, засунув руки в карманы; под каждым фонарем тень его то убегала вперед, то отставала.

Когда машина поравнялась с ним, задняя дверца со стороны тротуара открылась.

Райнер услышал гнусавый звук радиовызова, и один из полицейских вылез из машины. Второй полицейский — Райнеру были хорошо видны его нос с горбинкой и торчавший над воротом кадык — остался сидеть рядом с шофером.

Тот, что вышел из машины, хорошо знал свое дело. Перебитый нос, кривые ноги, полутяжелый вес, быстрая реакция и рука тверда.

— Обе руки на машину и не двигаться!

Райнер повернулся к нему спиной и уперся ладонями в кузов «плимута». Одной рукой тот обшарил карманы, вынул бумажник и открыл его.

— Флейчер Гарри, инженер-химик. Живете не в этом районе. Что здесь делаете?

Райнер переминался с ноги на ногу.

— Девочка, — сказал он. — Я иду из отеля «Стелла», можете проверить, но хотелось бы, чтобы это осталось между нами.

Полицейский, вынув блокнот, что-то записал.

— Могу ли я попросить вас об одолжении?

Шофер обернулся, уставился на него.

У всех троих были абсолютно безразличные морды, они смотрели на него, как смотрят на что-то скользкое и холодное.

— Уж очень неспокойно сегодня, — продолжил он. — Если вам по пути, подбросьте меня до Бэкмора, а там я возьму такси. Это всего в двух кварталах.

Полицейский сел в машину, оставив дверцу открытой.

— Садитесь, нам по пути.

Райнер пригнулся и влез в машину.

— Ну и ночка! — сказал он. — Похоже, вам не удастся выспаться.

Кадык задвигался.

— Мы и не собираемся спать, пока их не поймаем.

— Долго не продержатся, — сказал Райнер, — они уже на пределе.

Автомобиль медленно катил вдоль набережной. Метров через пятьдесят на углу улицы Райнер увидел знакомые ржавые жалюзи.

— Сигарету?

Тот, что его обыскивал, наклонился, и пламя высветило перебитый нос, но огонь погас прежде, чем сигарета раскурилась. Полицейский поднял глаза и увидел, что пассажир пристально смотрит в окно.

— Кто-то прячется за мусорным ящиком.

Полицейский мгновенно развернулся, правая рука легла на кобуру кольта. Едва он успел понять, что она пуста и что его надули, как удар рукоятки отбросил его к окну. Горбоносый обернулся и в долю секунды понял, что произошло.

Удар в лицо был такой силы, что ему показалось, будто на него наехала пятнадцатитонка; тело его сползло на пол между бардачком и сиденьем.

Шофер втянул голову в плечи, и вся жизнь с бешеной скоростью пронеслась у него в голове.

В боковом зеркале он увидел свое ухо и поблескивающие рядом медные пули в барабане револьвера.

Тот, кто его держал, стоял совсем близко.

— Въезжай на тротуар и останови вплотную к жалюзи так, чтобы только дверь открыть. И без глупостей, убью!

Машина остановилась.

— Выходи.

Шофер вышел. Райнер увидел, что рубашка на спине потемнела от пота.

Он швырнул ключи, и шофер поймал их на лету.

— Открывай.

Шофер медленно поднял жалюзи. Райнер огляделся.

— Вынимай своих приятелей и заноси их туда.

Так же молча шофер подчинился. Сначала вытащил сидевшего рядом: взяв его под мышки, потянул из машины, так что ноги шлепнулись на тротуар; затем пригнулся, пролез под железным листом, втащил за собою тело. Второй был гораздо тяжелее, но он справился и с ним. Райнер взял электрический фонарик с полки за задним сиденьем, закрыл дверцы, зажег фонарь, вошел и опустил за собой жалюзи. Мертвенно бледный Крэнсон, казалось, не мог шевельнуться. Он уставился на полицейских.

Райнер, подойдя к шоферу, ударил его. Тот рухнул, как срубленное дерево. Райнер молча зашел за стойку, перезарядил свой «даймонбэк» и бросил три полицейских кольта в глубину комнаты, за кучу кирпича и строительного мусора.

Взяв наручники, сцепил их одного с другим за запястья; приковал последнего еще и к ножке банкетки, а ключи положил к себе в карман.

Оставалось самое сложное: устроить Крэнсоыа на заднее сиденье.

Фонарь высветил безжизненно раскинутые руки шведа; кровь сочилась, стекая капля за каплей по толстому животу.

— Всего три метра, — сказал Райнер, — надо их пройти.

Он уловил отчаяние в голубых глазах, но не стал дожидаться ответа.

Приподнял жалюзи, открыл дверцу автомобиля и вернулся к Крэнсону.

— Я дотащу тебя, терпи.

Согнувшись, он обхватил толстые лодыжки.

Швед застонал, стон перешел в какие-то хлюпающие звуки, и, увлекая за собой мусор, тяжелое тело заскользило по полу. В тусклом свете раннего утра он увидел себя сидящим на тротуаре.

Райнер отпустил ноги, перешагнул через него и подхватил под мышки. Сильным рывком сумел его посадить, толстые ляжки сдвинулись, и швед привстал. Сделав шаг, он свалился на заднее сиденье. Райнер закрыл дверцу, задернул занавески и, сев за руль, погнал машину в направлении Бэкмора.

* * *

Их собралось около сорока в зале гостиницы «Дарнинг», которую они сняли накануне.

В свете люстр некоторые из них — те, что были в военной форме, — старались соблюдать соответствующие степенность и выправку. Большинство же пришло в спортивных костюмах. Одним из немногих, кто надел галстук, был Менеринг. Он встал, резким жестом прервал аплодисменты и поставил свой стакан на стол.

Откашлявшись, он начал речь, которую в общих чертах набросал накануне.

— Волонтеры, — сказал он, — я буду говорить прямо. Вы достаточно знакомы со мной и знаете, что мне неведомы ухищрения политиканов, я был и остаюсь фермером, краснобайствовать не умею.

Это вступление было встречено гулом голосов. Он всегда так начинал: заявление о том, что он не умеет произносить речи, позволяло ему говорить дольше других.

Менеринг задержал дыхание, вызывая прилив искусственного гнева, и ударил кулаком по столу.

— Я не умею краснобайствовать, — повторил он, — потому что я простой человек и знаю только свое дело, в этом мы все похожи и по этой самой причине являемся цветом нации.

Он прервал вновь поднявшиеся овации.

— Цветом нации, потому что всякий раз, когда в этой стране убийца, чужак или грязный негр затевает беспорядки, обращаются именно к нам, чтобы его найти, и это доказывает две вещи: первое — что полиция этой страны сама по себе не способна заставить уважать закон, второе — что страна рассчитывает на нас, и только на нас, недаром нам всегда доставались самые рискованные дела.

Четыре одобрительных свистка послышались из глубины зала.

— Заткнитесь! — заорал Менеринг.

Раздался смех, и Менеринг понял, что и на этот раз он сумел их пронять.

— Но бывает так, — продолжал он, — что мы теряем перья в наших очистительных операциях; работа, которая на нас возложена и которая заключается прежде всего в том, чтобы не допустить грабежа нашего имущества, несоблюдения наших законов и насилия над нашими женщинами, — это небезопасная работа, и в этот вечер одного из нас нет здесь, чтобы поднять стакан за здоровье волонтеров, почетным президентом которых я являюсь. Один из нас отсутствует сегодня, и нам всем его не хватает. Я говорю о Дэне Мюррее.

Последние слова Менеринг произнес в полной тишине. Все знали Мюррея, бравого парня, который всегда успевал вовремя опорожнить свой стакан или свою обойму.

Лицо Менеринга побагровело, бычья шея окрасилась в малиновый цвет.

— Дэн был моим другом, — сказал он. — Его предательски убил этот выродок, эта свинья, этот грязный швед по имени Крэнсон.

В третьем ряду один из присутствующих вскочил со своего места.

— Прикончим его, — заорал он, — в погоню, волонтеры!

Менеринг поднял руку, предлагая успокоиться.

— Мы его прикончим, — сказал он, — мы сделаем все, чтобы его прикончить, но я собрал вас здесь не только для того, чтобы сказать: погоня продолжается, а чтобы сообщить вам кое-что такое, о чем никто из вас еще не знает.

Наступила выжидательная тишина, и Менеринг понял, что пришел решающий момент — сейчас или никогда. Физиономии сидящих перед ним людей были напряжены до предела.

Он поднял кулаки кверху и перешел на крик.

— Надоело! — заорал он. — За нами приходят, когда что-нибудь случается, а когда все улажено, каждый из нас возвращается к себе, пока мы снова не потребуемся; в остальное время никто не заботится о корпусе волонтеров, и в этот вечер жена Мюррея одна в своей постели.

— Я живу рядом, — взвизгнул невидимый голос, — я могу пожертвовать собой!

Менеринг взорвался от гнева:

— Заткните ему рот, этот болтун напрашивается, чтобы я под занавес выпустил ему кишки, слово Менеринга; я только хотел сказать вам от своего имени: надоело, что о нас вспоминают лишь тогда, когда нуждаются в наших услугах; именно поэтому в этот вечер я хотел бы вам сообщить о человеке, о том единственном человеке, который обещал мне лично дать нам статус постоянной организации, который мы требуем уже более пятнадцати лет. Я говорю об Эллиоте Гранте!

Голос Менеринга повысился в конце фразы, и одобрительные возгласы заполнили зал, заставив задрожать люстры.

Грант был кандидатом на выборах в сенат штата. Убежденный сегрегационист [9], он отправил двух своих сыновей во Вьетнам еще в начале войны и писал в крупнейшую газету штата зажигательную хронику под рубрикой «Свободная Америка».

Большим пальцем Менеринг расслабил свой поясной ремень и завопил:

— Волонтеры, голосуйте за Гранта, и Дэн Мюррей будет отомщен! Нам нужна чистая страна, да здравствует Грант!

Под лепными украшениями грохнули крики «ура», и Менеринг нажал под столом на кнопку магнитофона. Он принесет запись Гранту. Этот толстосум будет весьма доволен; можно держать пари, что он прокрутит ее не один раз. Потом он поднимет свой влажный взгляд на Менеринга и кончиками пальцев протянет обещанный чек.

Менеринг плюхнулся на свое место, поднял стакан и, делая первый глоток, с удовольствием подумал, что он только что сорвал куш в восемьсот пятьдесят долларов.

Сидевший рядом с ним толстяк Блоунт залпом осушил стакан бурбонского, вытер рот и взобрался на стол, смяв своими охотничьими сапогами ковровую скатерть.

— Впустите шлюх, — изрыгнул он.

За окном занимался день.

* * *

Элфид дремал. В свете ночника граненые зеркала под балдахином многократно отражали старческую голову, лежащую на смятой подушке. Ничто не нарушало мертвой тишины в этой огромной комнате, где каждый квадратный сантиметр был занят нишами, набитыми безделушками из нефрита, картинами, абстрактными скульптурами, кинетическими приборами, бросающими светлые блики, диванами, столиками, комплектами перьев с металлическим блеском, наложенными один на другой. Все здесь напоминало Долли; когда он покупал эту квартиру, занимавшую три этажа на самой вершине небоскреба «Комет Билдинг», она была влюблена в этого худосочного бледного юнца; однажды она его познакомила с ним в баре, где он случайно их встретил, она изрядно выпила в тот вечер. Мальчик был декоратором, и она не успокоилась, пока отец не согласился позволить Бенетту — так звали ее ухажера — заняться их комнатами.

Элфид часто с горькой усмешкой вспоминал о своем согласии. Долли чуть не подпрыгнула от радости, и вскоре Бенетт принялся за работу. Он, должно быть, подчистую выскреб все из антикварных магазинов Бостона и Филадельфии, его понимание декоративного искусства сводилось к стремлению втиснуть в интерьер все приглянувшиеся вещи, какие только попадались ему в магазинах.

Не моргнув глазом, Элфид оплатил его труды. Он вызвал Бенетта в свое бюро; молодой человек с первого взгляда заметил кучу счетов.

— Пятьдесят четыре тысячи долларов, — сказал Элфид, — вы хорошо поработали.

Бенетт что-то неслышно прошептал, и Элфид снял колпачок со своей ручки. Тщательно выводя цифры, он заполнил чек на сто пятьдесят тысяч и протянул его Бенетту, их взгляды встретились.

— Однажды вы сказали мне, что хотели бы обосноваться во Флоренции или Пизе. Я даю вам такую возможность. Вы берете этот чек и обязуетесь покинуть Соединенные Штаты. Если вы его не берете, я оплачу вам по тарифу и уж постараюсь, чтобы эта работа была последней в вашей жизни.

Позднее Бенетт спрашивал себя, что могло скрываться за этой угрозой. В голову ему приходили два варианта. Либо Элфид использует свои многочисленные связи и влияние, чтобы помешать ему устроиться, либо — что более вероятно — в один прекрасный вечер, когда он будет медленно переходить темную улицу, его ослепит глаз огромной фары, и это будет последнее, что он увидит и унесет с собой во мрак, и этот мрак будет смертью. Это может, конечно, произойти иначе: какой-нибудь человек, лица которого он не увидит, появится из угла комнаты, он почувствует острую боль и упадет ничком в дымном облачке, в запахе стреляного пороха, а затем все станет серым, переходящим в черноту. Слухи, которые ходили о смерти Дьюи, одного из врагов Элфида, вызвали у Бенетта неприятные ассоциации.

Он тогда ничего не ответил, протянул руку и взял чек. Тем же вечером вылетел самолетом компании «Алиталия», рейсом семьсот двенадцатым, в направлении Милана.

Через день Долли встретила Кена Роунса.

Жизненная установка Роунса была чрезвычайно проста, его вдохновляла единственная цель — стать очень богатым, а единственным козырем была физиономия, созданная для обложек женских иллюстрированных журналов.

При таком положении дел оставалось лишь дождаться подходящего знакомства, и оно не заставило себя ждать.

После нескольких не слишком щедрых женщин зрелого возраста, после попытки неудачного шантажа, которая чуть было не стоила ему шкуры, фортуна повернулась к Кену Роунсу лицом: однажды вечером он встретил в «Стар-Клубе» Долли Элфид. Он не переставал улыбаться и говорить в течение трех часов — и не пожалел о своих усилиях. На следующий же день они решили обручиться.

Долли сообщила об этом отцу. Тот вызвал двух субъектов, числившихся секретарями в дирекции его собственного небольшого предприятия в Кенсингтоне, и поручил им составить досье на Роунса.

Спустя двенадцать дней Кен Роунс умирал под кулаками Свена Крэнсона.

А до той поры Элфид успел ознакомиться со всеми собранными для него сведениями о женихе его дочери. Он изучил дело и поручил одному верному человеку положить конец подвигам профессионального соблазнителя, но не допуская никакой огласки.

Элфид часто рассматривал свою дочь как обузу: с того дня, как ей исполнилось шестнадцать лет, он должен был защищать ее от мужчин и от нее самой; тогда-то он и решил, что она не выйдет замуж, и добился своего. Он постоянно наблюдал за ней, но все же не смог предусмотреть, что какой-то бродяга убьет ее в их поместье в Дюранго. Его ненависть к Крэнсону усиливалась оттого, что он помешал его надзору, а не потому, что убил его дитя: в глубине души он прекрасно знал, что ненавидит Долли, и ее исчезновение мало трогало его.

Зазвонил телефон. Хотя звонок был слабый, он мгновенно проснулся.

— Алло?

Несколько мгновений тишины было достаточно, чтобы он услышал легкий щелчок, — телефон был подключен к прослушивающему пульту. Если это Бэнсфилд и если он назначит ему свидание, Старк будет там раньше. Дело рискует провалиться, Крэнсон сбежит еще раз.

Он успокоился, услышав женский голос, льющийся как жидкое стекло: голос Дианы, его секретарши.

— Мистер Элфид?

— Он самый, что случилось, Диана?

— Мне сейчас позвонили, просили срочно передать, речь идет о…

— Я знаю, — прервал ее Элфид, — это сообщение Торнтона о курсе акций на Уолл-стрит, я думаю, это довольно серьезно, не могли бы вы прийти как можно быстрее?

— В бюро?

— Дело потребует много времени, нужно действовать очень быстро, чтобы принять загодя все необходимые меры. Не могли бы вы зайти ко мне?

— Ну… конечно же, мистер Элфид.

— Я жду вас, Диана.

Он положил трубку и встал. Надел домашний халат, налил воды в умывальник и долго тер лицо, затем направился к бару, встроенному в стену, и приготовил два мартини, оба для Дианы, так как сам он не пил. Когда раздался звонок в дверь, он пересек пустынные комнаты и пошел открывать. Вид у нее был довольно свежий для девицы, которую полчаса назад вытащили из постели. Она надушилась слишком сильно, и он слегка отстранился от нее.

Она прошла вслед за ним через холл и взяла стакан, который он ей протянул.

— Это был Бэнсфилд?

Она пригубила мартини и кивнула головой.

— Что он сказал?

— Сегодня в 23.30 в Бартл-Бэй, перекресток трех дорог, деньги наличными в дорожной сумке.

Элфид быстро прикинул: это глухой уголок в горах, километрах в 180 от города по направлению к Скалистым горам. У него будет день, чтобы оторваться от полиции и приехать на свидание.

Слава богу, что этот Бэнсфилд оказался таким ловким малым: не всякий догадался бы позвонить сначала секретарше. В любом случае это доказывает, что он хорошо осведомлен о его служащих.

ГЛАВА 7

Туман был настолько густой, что из телефонной будки он не видел машину. Последние километры они ехали со скоростью двадцать пять миль в час и, по всей видимости, должны были находиться в пригороде. Он вернулся к «плимуту» и изнанкой рукава протер заднее стекло: Крэнсон лежал под одеялом, подогнув ноги, с закрытыми глазами. Возле носа пролегли складки, которые придавали мясистому лицу шведа почти аристократическое выражение. Несколько мгновений Райнер разглядывал землистую его физиономию, затем вернулся на свое место у руля.

Надо ждать, пока туман рассеется; ехать невозможно, вокруг сплошная вата, белая, плотная, она закрыла весь пейзаж.

Если за два часа не прояснится, Крэнсон умрет.

Осталось проехать еще миль сто; сегодня суббота, и Казаван, должно быть, в своем бунгало пропалывает и подрезает свои растения. Райнер откинулся на сиденье и закурил «Блю Рибон». Время от времени Крэнсон стонал во сне. Почти с равными интервалами свистящий стон вырывался и мгновенно затухал, как задутый огонь свечи. Насколько он мог понять, лезвие вошло глубоко, очевидно, слой жира не помешал ножу дойти до внутренностей и искромсать их в, месиво. Видно, малый дьявольски здоров, коли до сих пор не умер. Если это и так, то отсрочка продлится недолго.

Несколько минут Райнер посидел с закрытыми глазами, потом открыл их. Очень слабо, как бы за густыми тюлевыми занавесями, проступали расплывчатые очертания мотеля с закрытыми окнами. Он включил зажигание и тихонько тронулся с места, старательно прижимаясь к тротуару.

По мере того как он продвигался, белизна вокруг него рассеивалась, хотя разодранные лохмотья тумана еще цеплялись за ветки лесной поросли и за склоны холмов.

Бросив взгляд на стрелку, он успокоился: можно проехать еще миль сто пятьдесят. На первом повороте Крэнсона слегка качнуло, и он инстинктивно вытянул раненую руку, стараясь за что-то ухватиться. Жгучая боль пилой резанула ему живот, и он свободной рукой замахнулся на невидимого противника. Райнер наблюдал за ним в зеркало и увидел, как рот его раскрылся в. немом крике. Потом Крэнсон вытянулся и сжал зубы: он вступил, в состязание со смертью.

Несмотря на то что теперь стало светло, Райнер включил фары и сквозь просвет между лиственницами следил за извилистой дорогой, поднимающейся по склону холма.

Первый поворот он прошел на третьей скорости, притормозил, в долю секунды выжал педаль тормоза и проехал юзом двадцать метров, а оказавшись на прямой перед следующим поворотом и переключив на первую, сразу же перешел на вторую и прибавил до восьмидесяти. Он проделывал это на каждом последующем вираже. Дорога уже тянулась лесом, листва соединялась над ним, образуя густой свод. Два следующих поворота он прошел на полной скорости и вдруг в конце второго виража резко затормозил. Вот оно, то, чего он опасался: заграждение.

В двадцати метрах впереди дорогу преграждало поваленное дерево. За ним стояли двое в волонтерской форме.

У каждого было автоматическое ружье со скрытым затвором. Райнер знал это оружие — свинцовые пули могли на расстоянии ста метров снести голову кабану.

Он вытащил ключ, и его оглушила пронзительная тишина. Оба парня не двинулись с места. Они слегка походили друг на друга: тяжелый подбородок, глаза скрыты за дымчатыми очками в стальной оправе, холщовые штаны в обтяжку и рубашка с высоко завернутыми рукавами, чтобы были видны бицепсы.

Райнер открыл дверцу и вышел. С того места, где стояли волонтеры, они не могли увидеть Крэнсона, а к машине им подходить не стоит.

Он быстро прикинул ситуацию. Трое полицейских, которых он оглушил, скорее всего еще не обнаружены, а автомобиль не значится как украденный, иначе оба бравых парня, каждый со своей стороны дороги, уже открыли бы огонь. Он направился к ним, идя по середине улицы.

— Уберите это, — сказал он, указав на дерево, — только что сообщили, что их засекли на том берегу реки, они шли к Сан-Фернандо. Я капитан Гарри Мосби.

Тот, что повыше, снова принялся жевать резинку.

— Чертов бардак, — сказал он, — с трех часов торчим здесь, и все зря.

— Спасибо за службу, можете теперь сматываться, — . сказал Райнер.

Второй, щелкнув сапогами, сплюнул и направился к машине.

— Сначала уберите дерево, — сказал Райнер, — я тороплюсь.

Парень остановился, провел красным языком по тонким губам и вернулся назад.

— О’кей, нет ли у вас в машине какой-нибудь бутылочки? Я слышал, что фараоны любят бренди?

Они ухватились втроем и откатили дерево на обочину, освобождая дорогу.

— Отлично, — сказал Райнер, — я передам по радио, что заграждение снято.

Парни смотрели на него, и в темных стеклах отражалась листва.

Один из них взял свое ружье и вскинул на плечо.

— Черт возьми, — сказал он, — я с удовольствием преподал бы урок этим ребятам и продырявил бы их промеж глаз. Хоть взглянуть, что у них за мозги.

Его приятель хихикнул.

— Ты шутник, Дживз. Дживз у нас шутник, капитан. А в самом деле, не найдется ли у вас чем поощрить двух бравых солдат, которые проторчали здесь всю ночь вместо того, чтобы тешиться с девочками в теплой постельке.

Он выплюнул резинку и собрался было продолжить свою тираду, как тут Райнер увидел, что брови его поднялись над оправой очков и поползли на лоб. Райнер проследил за его взглядом: парень уставился на машину, кузов которой чуть заметно покачивался. Стокилограммовое тело Свена Крэнсона перевернулось на заднем сиденье; покачавшись, машина снова застыла. Райнер услышал, как щелкнул затвор ружья; один из парней пригнулся.

В лесной чаще дважды пискнула какая-то птица, словно предвещая беду.

— В машине кто-то есть, — прошептал Дживз.

Райнер понял, что пора прекращать говорильню.

Он присел на колено, выхватив «даймонбэк». Первый волонтер, получив пулю с трех метров, завертелся волчком, второй едва успел с воплем вскинуть ружье, как очки его разлетелись. Кровь забрызгала нижние ветки, тело свалилось в заросли и покатилось под уклон, увлекая за собой ворох мертвых листьев. Райнер проводил его взглядом — ударившись о пень, тело застряло в двадцати метрах от дороги.

Одним прыжком подскочив к первому волонтеру, он отправил его туда же вслед за вторым.

Тела обнаружат не раньше чем через сутки, а этого хватит с избытком, чтобы осуществить его план.

Он сел в машину и захлопнул за собой дверцу. Крэнсон, широко раскрыв глаза, пристально смотрел на него.

— Все в порядке, — сказал Райнер, — уже близко, через двадцать минут ты будешь лежать в теплой постели.

* * *

Казаван был сухощав, кожа обтягивала широкие кости, однако он не производил впечатление худого. Миндалевидные глаза и приплюснутый нос выдавали восточное происхождение хирурга. У него были длинные худые пальцы и сухие мускулистые руки. Он отошел от охапки срезанных веток, которую собирался сжечь, и пожал Райнеру руку.

За его спиной возвышался деревянный домик, куда он наезжал, как только у него появлялась свободная минута. Он купил этот затерянный в горах домишко по двум причинам: во-первых, никак не мог привыкнуть к американской жизни и обретал здесь природные ароматы, во-вторых — устроил в подвале операционную для оказания секретных услуг городским дамам за солидную мзду.

У него уже, правда, были две неприятные истории с несовершеннолетними: официанткой из Хьюстона и студенткой из Лос-Анджелеса; все уладилось благодаря вмешательству члена парламента, жена которого прибегала к услугам Казавана за две недели до этого. Но с тех пор он потерял уверенность в завтрашнем дне и подумывал продать кабинет, чтобы заниматься только своими деревьями.

Он улыбнулся Райнеру, меж полуприкрытых век блеснули глаза, как светлячки в пещере.

— Давненько мы не виделись, — произнес Казаван, — с тех пор, как ты заявился сюда с осколком, помнится, он сидел у тебя в полпальце от правого легкого.

— Все отлично, — сказал Райнер, — операция была сделана прекрасно, я ничего не чувствую.

Воздух наполнился запахом горящего дерева, ветер с лощины нес дым на них.

— Ты удивляешь меня, — сказал Казаван, — всякий раз, как появляешься здесь, дальше порога не проходишь.

Они молча смотрели друг на друга; с первого дня их знакомства прошло уже несколько лет; теперь их связывало то взаимное уважение, которое возникает между людьми, когда они редко видятся и считают, что так оно и лучше. Иногда проходили годы между их встречами. Всякий раз, расставаясь, они не говорили друг другу ни прощай, ни до свидания, так как не знали, чему отдать предпочтение.

Во всяком случае, в это утро Казаван сразу же понял, что Райнер пришел не для того, чтобы любоваться окрестностями, устроившись на террасе.

— У меня приятель в машине.

Казаван перевел взгляд на «плимут», стоявший у ограды, но лишних вопросов задавать не стал.

— О’кей! Кроить? Или штопать? — коротко спросил он.

— Штопать, ножевая рана; он истекает кровью, но внутреннее кровотечение, должно быть, еще сильнее.

— Посмотрим, — сказал Казаван, — помоги мне.

Они с трудом вытащили Крэнсона вместе с шотландским пледом, ставшим жестким, как картон, в тех местах, где запеклась кровь.

Они протащили его через сад. Казаван придерживал ноги.

— Очень тяжел твой приятель, — с усмешкой сказал он, — ты бы посоветовал ему соблюдать диету.

— Он был слишком занят в последнее время.

В дверях Райнеру пришлось наклонить голову.

Чтобы спуститься по лестнице, им пришлось поставить раненого на ноги; тяжелая голова упала на плечо Райнеру.

Казаван повернул выключатель, и яркий белый свет заполнил низкую комнату.

Не без труда они разместили его на никелированном столе, который занимал всю середину комнаты.

Райнер отошел в сторону, Казаван склонился над телом; под белой футболкой можно было сосчитать позвонки. Одним пальцем он приподнял веко и отпустил его.

— Противная рожа, — буркнул он, — кажется, я его знаю.

— Это Крэнсон, — ответил Райнер, — Свен Крэнсон.

Казаван присвистнул, но ничего не сказал.

Он нащупал пульс и рассеянно зевнул.

— Еще тянет, — сказал он, — пока тянет, но это недолго продлится. Надо раздеть его.

Они разорвали рубашку и раздели его догола. На мертвенно-бледной коже цветным пятном выделялась рана.

Казалось, швед был без сознания, он даже не шевельнулся, когда Казаван всадил ему длинную иглу.

— Корамин, — объяснил он, — это немного поддержит его.

Потом он подошел к крошечному умывальнику и стал медленно намыливать руки.

Райнер наблюдал за ним, их взгляды встретились в зеркале.

— Поговорим начистоту, — сказал Казаван, — лишь десять шансов из ста, что ему удастся выбраться. Что ты предпочитаешь? Чтобы я подлатал на скорую руку или попытался сделать все как следует?

Райнер сжал зубами фильтр, и сигарета дернулась.

— Почему ты спрашиваешь меня об этом?

Старательно ополоснув руки, Казаван вскинул их вверх, и вода потекла. от кончиков длинных пальцев вдоль всего предплечья. Он кивнул головой в сторону Крэнсона:

— Если все это лишь для того, чтобы отправить его на электрический стул, совсем не обязательно надрываться.

Райнер пристально посмотрел на него и процедил сквозь зубы:

— Приложи все силы, но парня вытащи.

У Казавана задергались ноздри.

— Ты что, стал настоящим охотником, предпочитаешь доставлять дичь в лучшем виде?

Райнер улыбнулся.

— Тебе не стоило оставаться в Америке, Казаван, ты стал рассуждать, как эти тугодумы из телесериалов.

Он стряхнул пепел в умывальник, пустил воду и проследил за тем, как серые хлопья исчезают под тугой струей.

— Я просил тебя спасти его, — не глядя на Казавана, добавил он, — тебе заплатят, и очень хорошо; если тебя это не устраивает, можешь отказаться.

Хирург хмыкнул:

— Согласен, но не проси меня сотворить чудо.

— Я не прошу этого даже у Бога.

— О’кей! — заключил Казаван. — Халаты и перчатки лежат в шкафу, ты кое-что смыслишь в анестезии, так что поможешь мне.

Он взглянул на часы, слишком свободный браслет которых болтался на запястье.

— За два часа мы должны закончить.

— Приготовь пока все, что необходимо, — сказал Райнер, — я сейчас вернусь, надо убрать машину.

Он вышел и поднялся по лестнице. Было около одиннадцати. В запасе у него еще целых двенадцать часов.

* * *

Тяжелый кулак грохнул по столу, но Старк был настолько измотан, что не моргнул глазом. Начальник полиции штата заметно сбавил тон:

— Я предупреждал вас, Старк, мне не нравится, что федеральные власти суют свой нос в эту историю, эти кретины звонят из департамента каждые полчаса и с каждым звонком становятся все нахальнее. Надо кончать с этим делом.

— Мы оставим заграждения на столько времени, на сколько потребуется, наши машины патрулируют посменно.

Шеф взял в руки мексиканскую сигару, потом вдруг со злостью швырнул ее в ящик письменного стола.

— Целую неделю я слышу одно и то же, за это время мы потеряли все следы. Три ваших идиота дали избить себя, запереть, угнать машину, и этот «плимут» до сих пор еще не нашли! Такое не проходит незамеченным, черт возьми!

Старк хотел было отбрить его, но язык у него еле ворочался, каждое слово давалось с трудом.

— В то утро был сильный туман, к тому же целых два часа мы не знали, что Крэнсон и Бэнсфилд увели нашу машину. Наши ребята, если и видели ее, должно быть, думали, что это полицейский патруль.

Шеф полиции так резко вскочил, что его живот заколыхался под широкой курткой.

— Ни единого следа, — заорал он, — ни единой зацепки, чтобы прищучить эту жирную тушу, противно даже называть его по имени!

Старк знал, что лучше промолчать, но и сносить упреки было уже невмоготу.

— Нет, — возразил он, — одна зацепка есть.

Шеф плюхнулся на свое место, так что стул под ним заскрипел.

— Какая?

— Элфид.

Старк увидел, как тот схватил сигарету и надкусил ее. Это зрелище вызвало у него тошноту. Почему — он сам не понимал. Он подумал, что если закрыть глаза, то дурнота пройдет, вот только не уснуть бы.

— При чем здесь Элфид? — гаркнул шеф. — Договаривайте, Старк. Что вы еще затеваете?

Голос Старка звучал устало, он растягивал слова, и казалось, каждое из них с трудом пробивается в этом тщедушном теле.

— Он предложил кучу денег за Крэнсона, это может соблазнить кого-нибудь и…

Старк увидел, как надулись у шефа вены на лбу, и замолчал.

— Хорошо, предположим, кто-нибудь сообщит Элфиду, что знает, где прячутся Крэнсон и его сообщник, я уверен, что Элфид первым делом предупредит нас. Вы что, хотите…

Старк встал, подошел к широкой стеклянной двери и стал смотреть на яркую световую рекламу, которая то вспыхивала, то гасла. Это немного успокоило его.

— Я не уверен, что Элфид предупредит нас, если о чем-нибудь узнает, — тихо сказал он.

— Почему?.

— Потому, что он не надеется на нас, и потому, что он из тех, кто доверяет только себе самому.

По сиплому, похожему на одышку звуку Старк догадался, что шеф уселся в кресло. Некоторое время он продолжал смотреть на улицу. Сверху она была похожа на муравейник: люди входили и выходили с какими-то пакетами, торопились к Колумбийскому бульвару, стараясь попасть в самую гущу толпы, как будто опасаясь остаться в одиночестве… Возможно, все эти муравьишки боятся одиночества, и муравьи Крэнсон и Бэнсфилд не исключение. '

Везде и повсюду быстрые скарабеи с металлическими спинками бороздят дороги в поисках двух муравьев, хитрых муравьев, которые сумели овладеть одним из скарабеев и с тех пор как сквозь землю провалились… И у одного из окон этого муравейника стоит и смотрит на муравьиный город муравей Старк.

Измученный Старк закрыл глаза, но прохлада стекла, к которому он прижался лбом, тут же пробудила его; он понял, что на мгновение заснул стоя. За спиной что-то бубнил писклявый голос, и с медлительностью, раздражавшей его, смысл сказанного проникал в его сознание.

— …зная Элфида, который сумел сколотить такое состояние, я уверен, что не станет вести себя, как ребенок… возможно, он сомневается в наших способностях, но не до такой же степени, чтобы убрать Крэнсона с помощью наемных убийц, этому никто не поверит, это вам не кино…

Старк усмехнулся.

— Помнится, по делу Дьюи я говорил почти то же самое: «Элфид — не тот человек, чтобы послать наемных убийц к Дьюи», полагаю, я тогда выразился именно так.

Отойдя от окна, он изумился внезапной тишине, воцарившейся в комнате. Он взглянул на патрона: тот застыл, как истукан.

«Ничего не видит, ничего не слышит, ничего не чувствует, — подумал Старк. — Я прав».

Поджатые губы начальника полиции наконец разомкнулись:

— Лейтенант Старк, позвольте напомнить вам две вещи: во-первых, дело, которое вы только что упомянули, прекращено, во-вторых, я не в курсе тех действий-, которые были предприняты Мак Мореном, моим предшественником.

Он втянул живот и поправил галстук, как бы ставя этим точку.

Этот жест окончательно вывел Старка из равновесия. Он почувствовал себя по уши в грязи рядом с этим холеным розовощеким типом, и ему захотелось все послать к черту; как было бы здорово больше не бегать за всякими мерзавцами, а на субъектов вроде его шефа он насмотрелся еще в Корее: время от времени они появлялись в отряде со звездами на касках, тыкали пальцем в развернутую карту, указывали на дальние высоты, лихо козыряли и исчезали бесследно. А такие, как Старк, совершали затем долгие переходы под минометным огнем и пулеметными очередями коммунистов, и две трети всей роты оставались лежать на поле боя. А потом, в другом месте, в другой раз, находился такой же тип, хорошо выбритый и при полном параде, который тыкал пальчиком в другой перекресток, другую высоту, а сам возвращался в шикарные бордели Сеула.

— Послушайте, — сказал Старк, — хоть вы и не вели дела Дьюи, но вы ведете дело Крэнсона, и я скажу вам одну вещь: если Элфид знает, где прячется убийца его дочери, он не станет обращаться к нам за помощью. Он сам лично уделает толстяка; можете мне поверить.

Шеф полиции открыл было рот, но Старк прервал его:

— Читайте газеты, — отчеканил он, — многие из них требуют, чтобы процесс против Крэнсона был пересмотрен, чтобы не приговаривали этого дебила к смертй и что жестокость, с какой было совершено преступление, свидетельствует о том, что совершил его больной человек. Есть такой писака, его зовут Боральский, он особенно упорно твердит об этом; отсюда ясно, что если эти двое будут пойманы, то им придется орден дать. Элфид наверняка читал статьи и опасается, что если мы их поймаем и отдадим в руки суда, то им удастся спасти свою шкуру. Так что, поверьте мне, если он хотя бы догадывается о месте, где находятся беглецы, он пойдет туда сам.

Старк замолчал и сдвинул шляпу на глаза.

— Я установил за ним слежку, — добавил он, — круглосуточную. Ну, что скажете?

Ответ был дан не сразу, лейтенант напряженно ждал; наконец до него донесся еле различимый шепот:

— О’кей! — выдохнул шеф. — Но… только между нами.

— Спокойной ночи, шеф, — сказал Старк.

Провожая взглядом уходящего лейтенанта, шеф обратил внимание на стоптанные каблуки, ступающие по паласу, и сочувственно вздохнул.

ГЛАВА 8

В переходе было полно народу. Сделав несколько шагов, Старк в нерешительности остановился, позволяя прохожим толкать себя, затем все же пошел вперед. Он ненавидел такие места, где особенно остро ощущал свой маленький рост. У рекламы кока-колы, занимающей чуть ли не четверть витрины, он заметил Биглиса. Старк подошел к нему и встал рядом, уставившись на белозубую красотку, которая в костюме ковбоя сидела верхом на бутылке и обворожительно улыбалась.

— Что новенького? — спросил Старк.

По движению локтя он понял, что Биглис поднес сигарету ко рту; повеяло сладковатым дымком.

— Ничего, — пробормотал Биглис. — Ночью к нему пришла секретарша, и они до сих пор не выходили.

За их спинами ощущалось беспрестанное движение; переход был одним из самых бойких торговых точек города, он врезался как штольня в высотное здание. Как раз над их головами, четырнадцатью этажами выше находились апартаменты Элфида. Жильцы дома могли выходить через парадную дверь со стороны проспекта, через подземную автостоянку или через боковой выход в переходе. Это был тот самый выход, за которым вот уже более двенадцати часов наблюдал Биглис.

— Остальные на местах?

Биглис затянулся и выдохнул:

— Карл и его бригада у главного выхода, Стив и я — здесь, и еще один — в гараже, моет машины.

Сдавленно хихикнув, он добавил:

— Уже немало чаевых получил; этот Бэнкрофт, говорит, что думает послать к чертям полицейскую службу и купить какой-нибудь гараж.

— Если Элфид появится, тотчас дайте мне знать и не отставайте от него ни на шаг.

Биглис равнодушно пожал плечами.

— А куда он денется, шеф? — сказал он. — Старик Элфид очень пунктуальный тип. Он отправляется на службу ровно к десяти и возвращается в семнадцать, дольше никогда не задерживается. Он не из тех, кто просиживает все ночи в своих конторах.

— Знаю, — буркнул Старк, — но будьте настороже.

Он расстался с Биглисом и стал пробиваться вперед в узком проходе между сияющими витринами. Оказавшись на улице, дотащился до стоянки такси и плюхнулся в старенький «додж».

— Центральный комиссариат, — сказал он.

Шофер фыркнул с таким видом, как если бы ему под нос поставили ящик с тухлыми яйцами, и, не проронив ни слова, рванул с места.

Старк скинул ботинок и, тупо уставившись на мелькавшие фасады домов, принялся растирать онемевшую ногу.

Было двадцать минут седьмого, закончились третьи сутки, как он не сомкнул глаз.

* * *

Казаван склонился над больным и тут же отпрянул.

— Просыпается, — шепнул он.

Райнер наблюдал, как приподнялись и сразу опустились веки с пушистыми выцветшими ресницами, потом вновь приподнялись. Появился зрачок, поначалу неподвижный; наконец он дрогнул и стал перемещаться по кругу: очевидно, швед пытался понять, где он находится.

Взгляд его скользнул по Казавану и остановился на Райнере, темная фигура которого выделялась на светлом фоне кафеля. Он сделал движение, чтобы приподняться, но острая боль пронзила его, он обмяк и закрыл глаза.

— Не двигайся, — сказал Райнер, — тебя только что подштопали, все отлично, но только не шевелись, а то шов порвешь.

Крэнсон качнул головой, показывая, что все понял.

Казаван приподнял простыню, проверил повязку и поправил капельницу. Минут через сорок пять раствор закончится.

— Пошли, — сказал Райнер, — пусть еще поспит.

Они поднялись наверх; Казаван налил в стаканы какую-то настойку с пряным запахом. Райнер, взяв свой, молча чокнулся с хирургом, сделал большой глоток и достал из внутреннего кармана куртки чековую книжку в кожаном переплете. Оторвав листок от корешка, выписал десять тысяч долларов на имя доктора Казавана и, подписав чек, протянул его хирургу.

Казаван, взглянув на цифры, присвистнул.

— Ты рисковал, — сказал Райнер, — рискуешь и сейчас. Не расценивай это как подарок.

— Я спрашиваю себя, что же такое ты затеваешь с этим парнем, если тратишь на него целое состояние, хотя, выдав его, мог бы получить гораздо больше.

Райнер улыбнулся:

— Не бери в голову. Скажи лучше, может ли он передвигаться?

Казаван выпил, выдержал паузу и сказал:

— Оказалось не так опасно, как я думал. Нож прошел рядом с кишечником и не задел ничего жизненно важного, вдобавок он крепкий малый, но дня три ходить не сможет.

— А в машине?

— Лучше воздержаться.

— Через пять часов мы уедем.

Казаван развел руками, выражая свое бессилие:

— Бесполезно говорить тебе, что это рискованно, но…

— Гораздо опаснее оставлять его здесь, — прервал его Райнер. — По дороге сюда, километрах в пятидесяти, я уложил двух волонтеров; как только станет известно, что они не вернулись, здесь будет жарко. И к тебе тоже наведаются.

Казаван пожал плечами.

— Знаю, — добавил Райнер, — у тебя есть покровители, но речь идет не об аборте и не о местной девице из благопристойного общества, а о помощи сбежавшему из тюрьмы преступнику — это совсем другое дело, особенно если уже подключились парни из федеральной полиции.

Райнер встал, прошелся по комнате и остановился у стены. Коричневая, выцветшая от времени фотография в овальной рамке изображала старую женщину в кружевном платье на фоне горного пейзажа, она стояла облокотившись о террасу белокаменного дома, окруженного широкими крепостными воротами.

— Ариана Казаван, моя мать. Дальше начинался лес, это там я научился любить деревья.

Райнер обернулся:

— Возвращайся туда, эта страна не принесет тебе счастья.

— Я знаю, — меланхолично ответил Казаван, — слишком много долларов в США. Иногда мне кажется, что все пространство устлано слоем банковских билетов, а под ним копошатся, борются люди, чтобы захватить как можно больше и пробраться на поверхность; но пробиваются только сорные травы.

Он поднял тонкую руку и поскреб когтистым пальцем голову.

— Однажды я все же вернусь в Америку. Ведь я тоже дерево, и негоже дереву так надолго разлучаться с почвой, которая вскормила его.

Он замолчал, стоя неподвижно и уставившись в пространство.

— Могу я позвонить?

Казаван вздрогнул.

— Конечно, телефон у выхода.

Райнер набрал номер. Через четверть часа, если все сложится удачно, эта история должна закончиться.

В подвале все еще спал Свен Крэнсон.

* * *

Не переставая стенографировать, Диана наблюдала за своим патроном.

Зеленые, с какими-то лиловыми разводами глаза в пасмурную погоду казались похожими на стодолларовую бумажку. Продолжая писать, она спрашивала себя, всегда ли у Элфида были глаза такого цвета или постепенно пропитались им за годы плаваний в денежных потоках.

В комнате находились еще двое мужчин. Диана могла бы безбедно прожить месяца три на ту сумму, которая была вложена в каждый костюм: английская ткань, итальянский покрой, модель Лордсона — фирма, одевающая королей.

Однако оба типа пристроили свои задницы лишь на краешки кресел, и лица их отражали почтительное и напряженное внимание двух учеников в кабинете у директора лицея.

Она их прекрасно знала. Купер — это четырнадцать миллионов долларов за три месяца на креме для бритья, плюс оклад директора в фирме «Мондьяль Экспрессе», плюс доход от президентства в трех компаниях по производству пластмассовых составов, плюс выплаты за консультации для республиканской партии в трех штатах — Невада, Канзас и Аризона.

Форман был столь же влиятелен: управляющий делами общества Джона Берча, директор предприятия по выпуску губок, гигиенических салфеток, пропитанных французскими духами, безникотиновых сигарет и сверх того — владелец фирмы, выпускающей порнографические диски («Любовная мечта»), и значительного пакета акций трех конкурентных фирм по производству детских автоматов («Юный Джи-Ай»).

Элфид взглянул на часы, стоявшие на письменном столе; взяв карандаш, повертел его между пальцами и легонько постучал по полированному дереву. Это означало конец беседы; она длилась четырнадцать минут. Больше, чем обыкновенно.

Диана закрыла блокнот, собираясь уйти, но патрон подал ей знак, и она осталась.

А те двое напряженно молчали, боясь даже сглотнуть. Элфид должен был завершить беседу, и они знали, что решение, которое он примет, будет окончательным.

Когда он заговорил, создалось впечатление, что он наизусть выучил текст и декламирует его без всякого удовольствия и совершенно монотонно.

— Ваше предложение заслуживает внимания. Перемещение части годовой прибыли в какое-нибудь дело — это закон, которому следуют все деловые люди; он себя оправдал, но я вынужден сказать вам со всей откровенностью, что не могу принять ваше предложение, а причина очень проста: все мои капиталы уже помещены в выгодные предприятия. Господа, я вас благодарю.

Купер и Форман встали. За обоих ответил Купер:

— Мы были бы счастливы иметь вас в компаньонах; уверяю вас, есть смысл поставить на эти пилюли, а рекламное ведомство очень надеется на удачный девиз: «Они не излечат вас от рака, если вы уже больны, но если вы еще здоровы, они помогут вам не заболеть». К такой формулировке здравоохранительные службы придраться не смогут.

Элфид не шелохнулся, лишь посмотрел на часы.

Форман понял, что настаивать бесполезно. Оставалось только попрощаться.

— Пока, Алэн, — взмахнул он рукой.

Купер поклонился, и они вышли.

Элфид и Диана остались одни.

— Девятнадцать сорок пять, — сказал Элфид. — До Бартл-Бэй два часа езды, значит, мы должны выйти в двадцать один ноль-ноль, то есть через час с четвертью.

Диана недоуменно вздернула бровь.

— Я тоже должна туда поехать?

— Нет, — ответил Элфид, — относительно вас у меня другие планы, вы мне поможете. Если кто-нибудь ждет вас дома, предупредите, что вернетесь только к ночи.

— Никто не ждет меня.

Элфид безучастно следил за движением секундной стрелки на циферблате.

— Это упрощает дело.

Диане хотелось спросить, в чем состоит ее роль, но за три года работы на Элфида она хорошо усвоила, что не следует задавать никаких вопросов. Он хорошо платил ей до поры до времени — как только она совершит что-то такое, что ему не понравится, он в ту же секунду безжалостно выгонит ее. Это действовало ей на нервы, и иногда она спрашивала себя, не лучше ли подыскать другое место; конечно, платить будут меньше, но зато ей не придется постоянно контролировать себя.

Внезапно Элфид вскочил, словно на пружинах.

— Вы можете выпить, — сказал он, — но немного. Если хотите есть, позвоните, вам принесут все, что пожелаете.

Быстрым шагом он вышел из кабинета, пересек холл и направился к одному из залов.

Там он остановился у картины Пикассо «розового» периода и сдвинул ее. Показался тайник со встроенным сейфом, он набрал номер из четырех цифр и открыл его.

Глубокий и узкий сейф напоминал гроб. Вынув стопку документов в металлической папке и переложив их на старинный комод, он засунул руку в глубь сейфа и достал разборный «сэвидж-110». Установил на подпорку оптический прицел, вставил ствол в пазы и закрепил рукоятку. Собранное ружье было не более восьмидесяти пяти сантиметров длиною. В разобранном виде он хранил его в сумке.

Элфид приладил приклад к плечу, прикрыл один глаз, а другой прижал к оптическому прицелу. Большой палец лег на спусковой курок. Он отступил на несколько шагов и прицелился в живот толстому армянину на картине.

Губы его сжались, затем разомкнулись. Не отрываясь от прицела, он прошептал:

— Прощай, Крэнсон.

* * *

В двадцать тридцать пять Райнер открыл гараж, где поблескивал «понтиак».

Автомобиль Казавана был хоть и не последней модели, но три сдвоенных карбюратора, пять скоростей, автоблокировка, мощность 275 лошадиных сил позволяли оставлять далеко позади немало более свеженьких драндулетов.

Все было продумано; Казаван устроил свою операционную на одном уровне с гаражом, благодаря чему оперируемые легко доставлялись на каталке к их автомобилям. Крэнсона уложили на заднее сиденье.

Райнер наклонился к нему.

— Последнее путешествие, — сказал он, — придется потерпеть, но завтра отдохнем.

Швед пристально смотрел на своего товарища и отрицательно качал головой.

— Без меня ты прорвешься, со мной… нет.

— Меня тоже ищут, не забывай об этом.

Крэнсон упрямо продолжал медленно крутить головой из стороны в сторону. Он дышал гораздо легче, на круглых щеках вновь появился румянец.

— Нет, — прохрипел он, — со мной невозможно, тебя-то они не знают.

Райнер не ответил. Крэнсон не умел читать, зато мог видеть свою фотографию на страницах газет, тогда как снимок Бэнсфилда полиция не сочла нужным публиковать — все свидетели в тюрьме утверждали, что фотография ничуть не похожа на человека, который утащил Крэнсона с электрического стула.

— Спи, — отрубил Райнер, — не думай об этом.

Он захлопнул дверцу и сел за руль.

Разноцветные рычаги, хронографы, тахометр, перфорированная с трех сторон баранка — должно быть, Казаван во многом себе отказывал, чтобы таким образом оборудовать машину.

Хирург распахнул двери гаража, Райнер включил зажигание. Мягко заворчал мотор. Сорок пять литров в бензобаке.

Казаван наклонился, и Райнер опустил боковое стекло.

— В багажнике еще десять литров.

Райнер благодарно кивнул. Темнело.

Пробираясь по петляющим проселочным дорогам, которые позволят им избежать больших магистралей, они часа через два будут в Бартл-Бэй, если все пойдет хорошо. Предстояло одолеть еще два перевала.

— Слушай, — произнес Казаван. — Я вырвал телефонные провода… Когда я оперировал, ты приставил пушку к моей спине; так я и оперировал — под прицелом, ты же проколол и шину. Мне показалось, что ты рассчитываешь добраться до Канады… Это тебе подходит?

— Подходит.

Никто из них больше ничего не добавил. Райнер пожал тощую руку лекаря, зажал в углу рта «Бенсон» и тихо двинулся с места.

Фары высвечивали стволы деревьев, машина бесшумно поднималась на вершину холма. Воздух лесной чащи, пахнущий смолой и мхом, через опущенное стекло наполнил автомобиль.

Крэнсон, открыв глаза, запрокинул голову и следил за тем, как проплывали мимо низкие ветки, казавшиеся черными на уже потемневшем небе.

Дым сигареты смешался с запахом леса, они прошли смертельно опасный поворот, тяжелая машина мягко скользила в тишине ночи.

Началась последняя часть операции.

ГЛАВА 9

Они все еще ехали.

Свен очнулся и с трудом разжал слепленные густым налетом бескровные губы, толстые волокна белой слизи протянулись между ними. Его охватила неожиданная, как удар в спину, мучительная жажда; глаза возбужденно забегали, пылающий язык искал выхода, пытаясь высвободиться изо рта, превратившегося в пекло. Но все попытки подать голос закончились какими-то хрюкающими звуками. Райнер оторвал глаза от тоненькой асфальтовой ленты:

— Что случилось?

Крэнсону удалось приподняться, и голова его улеглась на боковой подлокотник.

— Пить, — простонал он, — я хочу пить.

Отвлекшись на секунду, Райнер сосредоточенно следил за дорогой.

Казаван разрешил питье, не спиртное, конечно, но несколько глотков он мог бы сделать и смочить себе горло; но в спешке они ничего с собой не захватили.

Райнер задумался. Через четырнадцать километров, перед тем как остаться один на один с горами, они подъедут к Спунсу, последнему жилому месту на их пути. Только там можно что-нибудь раздобыть.

— Потерпи пять минут, — сказал он, — и я дам тебе пить.

Крэнсон замолчал; ему казалось, что в горле у него расплавленная сталь, он сжал зубы. Если Райнер сказал, значит, через пять минут он что-нибудь достанет.

Райнер увидел свет уличных фонарей. Деревья располагались на голой равнине. Сбросив скорость, он поехал по единственной улице, одна сторона которой состояла из огромных стогов сена. Залаяли собаки; не выключая мотора, он остановился у края дороги.

Рядом со спортивной площадкой стояло невысокое строение, крытое рифленым железом; на доме висела табличка: «Кафе Е. У. Райса».

Райнер снял с предохранителя кольт и сунул его под куртку.

— Не высовывайся.

Он хлопнул дверцей, пересек улицу и вошел в бар, толкнув обе створки распашных дверей, какие обычно встречаются в подобных заведениях.

Внутри было серо от дыма и полно народу, человек двадцать минимум. На три четверти это были волонтеры, большинство из них еще не сняли патронташей.

Никто не взглянул на него. Он подошел к стойке, оттолкнул стакан и этим привлек внимание единственного официанта.

— Рюмку белого рома и бутылочку кока-колы, — сказал он.

Несколько человек повернулись в его сторону, но тут же возвратились к прерванным разговорам.

Райнер одним глотком выпил ром и расплатился. Все разговаривали очень громко, хвастаясь своими подвигами; почти все уже изрядно набрались.

Он оставил мелочь, взял бутылку и повернулся, направляясь к выходу. Было так тесно, что локтем задел стакан — один из тех, что стояли наполненными на стойке.

Все смолкло. В баре, секунду назад таком шумном, можно было услышать жужжание комара. Один из волонтеров с изрытым оспой лицом тяжело опустил руку на плечо Райнера. Тот не повел даже бровью."

Они сверлили друг друга взглядом. Глаза рябого напоминали по цвету бледную поганку; грудь его крест-накрест, как у бойцов армии Сапаты[10], перекрещивали пулеметные ленты.

— Подними, — сказал он.

Все уставились на Райнера.

Он не шевельнулся, но в глазах его блеснула хитрая смешинка.

— Подними, — рявкнул рябой, — кому сказано!

Все раздвинулись, образовав вокруг них свободное пространство. Губы Райнера медленно зашевелились.

— Нет, — произнес он.

За его спиной раздался хриплый голос.

— Полегче, парень, здесь не любят чужаков, а деревья ничего не расскажут.

Через пятнадцать секунд они все всполошатся, и первый, кто выйдет отсюда, увидит Крэнсона в машине.

— Нет, — повторил Райнер, — поднимать я не стану.

Он выждал, сосчитав про себя до трех, и добавил:

— Я поступлю иначе: взамен предложу другой.

В толпе кто-то рассмеялся, остальные последовали его примеру.

Рябой, разжав руку, похлопал Райнера по плечу, уже дружески.

— Достойные слова, — подхватил он в тон, — полный стакан стоит большего, чем пустой. Мой отец всегда мне это говорил.

— Он дал вам прекрасное образование. Эй, хозяин, я всех угощаю.

Райнер швырнул десятидолларовую бумажку туда, где стояли наполненные стаканы, и направился к выходу.

Они расступились, чтобы пропустить его.

Он почти дошел до двери, но тут рябой окликнул его:

— Никогда не встречал тебя в этих краях.

— Я здесь проездом, — ответил Райнер.

Затуманенные ядовитой влагой глаза весело замигали, выражая дружеское расположение.

— Если будешь в Спунсе, спроси Майка.

Райнер медленно перевел взгляд с военных ботинок на толстый, с заклепками, ремень, затем на пулеметные ленты и, наконец, на изрытую оспой физиономию.

— Не исключено, — спокойно проговорил он. — Возможно, вскоре я нагряну к тебе.

Дверь за ним захлопнулась.

Почти тотчас в баре снова установился галдеж, а Крэнсон в машине, уже мчавшейся на полном ходу, припал иссохшими губами к горлышку бутылки.

* * *

Бэнкрофт смачно зевнул и уселся на бетонную перегородку между «барракудой» и «бентли». Прежде чем стать полицейским, он четыре года ишачил в гараже своего отца, в окрестностях Абилена. '

В те времена он разбирал по винтику старенькие «шевроле» и «форды» выпуска межвоенных лет; они принадлежали ребятам из их квартала, которые и сами приходили помочь ему отладить допотопное сцепление или поправить крыло или дверцы. Встречались колымаги, которые он чинил десятки раз, пока они не оказывались на свалке за бараком вместе с другими железяками.

Он зарабатывал себе на хлеб, подновляя корпуса и шины, но однажды это ему осточертело, и тогда Питер Бэнкрофт, сняв голубую промасленную спецовку, нацепил полицейскую форму.

И вот теперь по долгу службы он торчит здесь, среди машин, в новенькой форме и ждет, когда супермагнат Элфид сядет в свой «кадиллак» цвета позеленевшей бронзы, что стоит третьим слева, в среднем ряду.

Смешнее всего то, что он должен хорошо играть свою роль: чтобы не вызвать подозрений, ему еще предстоит после обеда хорошенько отдраить три автомобиля, пять слегка почистить и у одного отрегулировать зажигание. Он уже заработал на чаевых неплохие бабки и сказал Биглису, проверявшему посты, что, ежели так пойдет и дальше, он, пожалуй, вернется к своему прежнему ремеслу.

Когда Бэнкрофт ее увидел, в нем сработала давняя привычка — машинально, жестом прежних лет, он отер руки о штаны, проведя ладонями по ляжкам.

Она поднялась наверх и прошла совсем близко от него. Как сквозь сон он разглядел чувственные губы и бархатистые глаза. Трудно сказать, какого цвета они были, но он почувствовал их нежный взгляд, это уже точно.

Привстав, Бэнкрофт, не отрываясь, следил за танцующими стройными ножками. Он успел подумать, что, должно быть, чертовски приятно влюбиться в такую вот девочку, и тут у него перехватило дыхание.

Красотка направилась прямо к зелено-бронзовому «кадиллаку»; достав ключ, она вставила его в замочную скважину.

Он тупо глазел на все это. Такое не было предусмотрено. Ему следовало тотчас сообщить по радиосвязи о прибытии Элфида, но эта девица все спутала, как тут быть?

Поколебавшись, он все же двинулся, не теряя автомобиль из виду, к стеклянной кабине, где находился передатчик, но тут девица вышла из автомобиля.

Их взгляды встретились поверх скопища металлических кузовов, и она — не ослышался ли он? — окликнула его:

— Прошу вас…

Голос ее был столь же прекрасен, как и лицо, довольно низкий, грудной, мягкий и сильный одновременно. Он обошел «бентли» и, как завороженный, не спуская с нее глаз, подошел к ней. Пока он шел, ее лицо все более озарялось улыбкой.

Когда он очутился рядом с ней, ему показалось, что сейчас она возьмет его за руку, но этого, увы, не случилось.

— Не могу завести машину, — сказала она, — она не моя, и я не знаю, как с ней обращаться.

Бэнкрофт улыбнулся, почувствовав необъяснимое облегчение.

— В таком случае вам небезопасно ехать на ней, в этот час очень интенсивное движение.

Она засмеялась, и волосы на какое-то мгновение волной укрыли ее лицо.

— Я и не поеду, мой обожаемый шеф просил лишь вывести машину и поставить ее в ста метрах от угла Торн-тон-Авеню, это всего в двух кварталах.

Бэнкрофт снова вытер руки о штаны.

— Кто же ваш шеф?

— Элфид, мистер Алэн Элфид.

В душе Питера Бэнкрофта вновь проснулся полицейский.

— Подождите минуточку, — сказал он, — теперь я должен предупредить моего обожаемого шефа, что выведу машину, и тогда уже смогу проводить вас до места. Мне бы не хотелось, чтобы такая красивая девушка разбилась по моей вине.

Она снова улыбнулась.

— О’кей, — ответила она, — но поторопитесь, кажется, мой шеф сильно спешит.

Питер Бэнкрофт мигом домчался до будки, закрыл за собой дверь и почти прилип губами к аппарату.

Едва он нажал на кнопку приема, как раздался голос, да так близко от него, что он вздрогнул:

— Биглис слушает, что случилось?

Бэнкрофт вновь переключил на передачу и быстро зашипел:

— Элфид послал какую-то девицу вывести «кадиллак», должно быть, свою секретаршу, она не может завести машину… я помогу ей… она должна поставить ее в ста метрах от перекрестка на Торнтон-Авеню… кажется, он спешит.

На другом конце стояла тишина: Биглис, должно быть, размышлял. Бэнкрофт начал волноваться, но тут ему наконец ответили:

— О’кей, ступайте, но будьте осторожны; если он это подстроил специально, значит, что-то заподозрил, придумайте что-нибудь и захватите с собой девицу… он не должен знать, что ей помогли вывести машину… остальным мы займемся сами. Все понятно?

— Понятно.

Бэнкрофт повесил трубку, быстро скинул комбинезон, надел куртку и вышел. Через несколько мгновений он уже стоял рядом с ней. Девушка ждала его.

— Мужчины болтливы, — заметила она.

Они устроились рядышком на переднем сиденье, и он слегка коснулся ее пальцев, когда она протянула ему связку ключей.

— Я предупредил, что уже не вернусь: уезжаю в самом шикарном автомобиле и увожу самую красивую девушку в мире.

«Мне определенно все больше и больше нравится, как она смеется», — подумал Бэнкрофт.

Из связки блестящих полированных ключей он выбрал один.

— Первое, что надо сделать, если хочешь завести машину, — сказал он, — это отключить противоугонное устройство. — Тяжелая машина тронулась с места, выехала из гаража и устремилась в самую середину автомобильного потока. В смотровое зеркало Бэнкрофт увидел, как серый с металлическим отливом «корвер» отъехал от противоположного тротуара. Он готов был поспорить на все свое жалованье, что в нем сидели Старк и Биглис.

Бэнкрофт проехал перекресток метров на сто и остановился; поставил машину на свободное место, стараясь прижаться к заднему бамперу впереди стоящего автомобиля. Тогда Элфиду не удастся улизнуть: придется подать назад, чтобы выехать, а те, кто последует за ним, не будут застигнуты врасплох.

— Я выполнил свою миссию, — сказал Бэнкрофт, — но вас просто так не отпущу, и, если вы откажетесь выпить со мной, я поцарапаю краску на вашей машине, а Элфид подумает на вас, и вы потеряете работу.

Она взглянула на него, и у него судорожно сжался желудок, как в те времена, когда ему было пятнадцать лет и он втюрился в дочку помощника шерифа Грейстарка.

— Договорились, — ответила она, — меня зовут Диана.

Они вышли из машины вдвоем.

Старк сидел в своем «корвере», не зажигая света, он видел, как они ушли, но продолжал следить за опустевшим «кадиллаком».

Он не знал, что минуту назад, сразу же после того как Бэнкрофт ушел, Элфид пересек пустой гараж, сел в машину с откидным верхом, принадлежащую Диане Гойдт, его секретарше, и направился в Бартл-Бэй. На переднем сиденье, завернутые в шотландский плед, покоились автоматическое ружье «сэвидж-110» и пакет, в котором лежали четыре миллиона долларов.

* * *

Он вел машину, потушив фары. Светящийся циферблат часов показывал 22.25.

Лесистый район остался позади, но машина все равно была едва заметна под очень низким небом с облаками, скрывающими луну. Вероятно, скоро хлынет дождь.

Райнер не сводил глаз с дороги, сбрасывая скорость на спусках.

Им предстояло пересечь скалистый район южного Дрейка. Уже несколько секунд с левой стороны к ним подступало глубокое узкое ущелье, и пена стремительной горной реки белым покрывалом ложилась на черные валуны скал.

Внезапно Райнер резко затормозил.

Прямо перед ними, метрах в двухстах, на крутом спуске блеснул огонек и тут же исчез.

Лучшее место, чтобы перекрыть дорогу.

Крэнсон медленно приподнялся.

— Полиция?

Райнер, не оборачиваясь, кивнул.

Он произвел быстрый подсчет в уме. У него был еще час в запасе. Можно вернуться назад, свернуть направо, проехать через Дженнинг-Крик, сделать небольшой крюк, чтобы обойти Куни и добраться до Бартл-Бэй по гребню хребта. Но идти придется на полной скорости.

Райнер тихонько подал машину назад, и на повороте оказалось достаточно пространства для того, чтобы развернуться.

Свен Крэнсон завозился в темноте.

— Не прорваться нам, — прошептал он.

— Еще как прорвемся, — ответил Райнер.

Нажав на акселератор, так что шины завизжали, он начал бешеную гонку наперегонки с часовой стрелкой.

Свена резко откинуло назад, и он почувствовал, что живот вновь начинает разрываться на части. Капли пота выступили у него на лице, а толстые пальцы рвали пуговицы рубашки. Он жадно глотал открытым ртом воздух, который отказывался поступать в легкие. Действие болеутоляющего кончилось, боль вернулась, еще более режущая и острая, чем прежде, и Свен понял, что долго ему не выдержать. Рука его конвульсивно сжимала спинку сиденья в нескольких сантиметрах от спины Райнера.

Машину подбросило на какой-то колдобине, и ему показалось, что в живот вонзили острый тесак и стали там его поворачивать. Выгнувшись, он увидел перед глазами крутящуюся дорогу, а уши его наполнились ревом мотора. Он мучительно пытался сглотнуть, почувствовать во рту хоть каплю слюны — но ее не было, и по лицу его потекли слезы.

Райнер, использовав короткий прямой участок дороги, включил пятую скорость. Спидометр показывал 230 километров.

Крэнсон повалился навзничь, провел рукой по повязке, ощутил что-то влажно-липкое. Поднес руку прямо к глазам, увидел, что она покрыта черной жидкостью, запах которой он хорошо знал.

Не так уж много мозгов было в голове Крэнсона, однако достаточно, чтобы понять: рана открылась, он истекает кровью, и очень скоро ему придется умереть.

Хотя в глазах у него потемнело, он успел заметить на коврике пятно, которое все расширялось и расширялось, пятно, на которое он, ослепленный болью, не обращал внимания прежде.

Позвать Райнера? Он остановится, отвезет его к Каза-вану или в другое место — но раньше или позже их схватят, и тогда они оба попадут на электрический стул. Крэнсон не отрывал глаз от затылка своего друга, единственного человека, кто не был сволочью по отношению к нему, единственного, наверно, кто никогда не пытался сделать ему плохо.

Новый поворот еще больше вдавил его в сиденье, и рука шведа инстинктивно ухватилась за ручку двери.

Райнер гнал машину вперед и достиг перевала в тот момент, когда стрелка часов показывала одиннадцать. Оставалось еще тридцать пять километров — по извилистой дороге среди скал, которые спускались в широкую долину Бартл-Бэй. За ней начинались уже пляжи Тихоокеанского побережья.

Он начал спуск на скорости 80 километров, срезая виражи.

Крэнсон все еще глядел на Райнера, чей профиль четко вырисовывался на стекле. Он по-прежнему сжимал ручку дверцы. Закрыл глаза, почувствовал, как подступает тошнота, и с трудом удержался от того, чтобы завыть от дикой боли, терзающей его внутренности. Перед его взором неслись, сменяя друг друга, доки Скена, его первый пароход, рыжая пасть топки, куда он швырял уголь — тело его вспомнило тяжесть плоской лопаты, — черное прокуренное бистро, не то на Новой Земле, не то в Копенгагене, а затем Манхеттен, какой-то поезд, тело девушки на ковре. И над всеми видениями нависало одно сверх-видение — лицо Райнера, Райнера, протягивающего ему пачку «Честерфилда» со словами: «Не бери в голову, все уладится, вырвемся».

Нет, ему, Крэнсону, уже не вырваться. Нельзя вырваться с тем, что сидит у него в животе, не на- что надеяться, когда так хлещет кровь. Ему подарили эти несколько дней, его не поджарили на электрическом стуле — тем лучше, большего и желать нельзя. И не только жизнь продлили: впервые нашелся человек, который попытался ему помочь, который не смеялся над тем, что он толстый и глупый.

Крэнсон вновь закрыл глаза. Потряс головой, как бык перед атакой, чтобы стряхнуть жар. Его вдруг поразила отчетливая, ясная мысль: он не умеет говорить «Спасибо».

Никогда раньше в этом не было нужды, а теперь, когда понадобилось, он не смог.

Не так это оказалось легко, как можно было бы подумать, но теперь он это сделает, у него есть для этого хороший способ, единственный способ, и он его не упустит. Он все упустил в своей жизни, но вот здесь уж не промахнется.

На одном из крутых виражей, когда машина наклонилась так, что ободья колес чиркнули о булыжник, Свен Крэнсон, рванув на себя ручку дверцы, резко бросил свое тело в черный проем и, как камень, вылетевший из пращи, вывалился из машины. Его отнесло на обочину, перевернуло и швырнуло в пропасть; в конце концов изуродованное тело застряло на выступе в двадцати метрах внизу.

Когда машина преодолела вираж, дверца с треском захлопнулась, и Райнер нажал на тормоза.

Он не смотрел на заднее сиденье: знал, что шведа там нет. Заглушив мотор, он вышел.

Было очень тепло и очень тихо. Позади него перестали катиться мелкие камешки, Сорванные падением тела.

Он взглянул на часы: было 23.20. Бартл-Бэй находился в семи километрах, а Крэнсон был мертв.

Он закурил, руки у него не дрожали.

* * *

Элфид вел машину, выжимая из нее все. Рядом с ним тускло поблескивало дуло автоматической винтовки. Через десять минут она, видимо, пойдет в ход, но действовать придется осмотрительно.

Подумав о Старке, он оскалился. Наверное, по-прежнему сидит в засаде у Торнтона. Хороший будет урок для этого жалкого лейтенантишки. И хороший урок для этой страны. Нечего сказать — демократия! Хороша демократия, если отцу приходится самому вершить правосудие — и это при том, что речь идет об убийце его дочери! '

Те Элфиды, которые пришли сюда первыми, уже завершили бы дело, и Крэнсон давно болтался бы на ветке дерева. Теперь же здесь развелись законы, полиция, судебные процедуры и целая банда психиатров, которым только того и нужно, чтобы найти смягчающие обстоятельства для кровожадного животного, не побоявшегося встать на пути у чистокровного американца, такого, как Алэн В. Элфид, сохранившего и приумножившего богатства, оставленные предками, которые сегодня вечером тоже отправились бы туда же, куда и он, с притороченным к седлу ружьем.

А за ценой он не постоит: шкура человека, которого ненавидишь, стоит дороже, чем все эти деньги.

Этот Бэнсфилд, конечно, мерзавец, но зато крутой парень. Элфид не держал против него зла — ведь он дарит ему шкуру Крэнсона. И он заплатит ему, заплатит наличными, как он всегда платил тем, кто ему помогал. А если в последний момент Бэнсфилд переступит ему дорогу, то он его сметет, как сделал это с Дьюи, с теми, кого разорил, потому что несчастливая судьба привела их на его дорогу.

Дорога становилась шире; несколько капель ударились о ветровое стекло. Эти капли предвещали грозу, которая, должно быть, уже бушевала там дальше, над морем.

В свете фар он увидел дорожный указатель — кусок дерева, приколоченный к шесту. Снизив скорость, прочел надпись, выведенную корявыми буквами: Бартл-Бэй.

Проехав еще двадцать метров, он остановился: перед ним был перекресток, условное место. Когда стих шум мотора, слева от себя он услышал шум океанских волн. Наклонившись, проверил винтовку, согнул приклад и вогнал четыре пули в магазин.

Посмотрел на часы: если Бэнсфилд хочет быть точным, то ему осталось две минуты.

Несмотря на жару, Элфид подрагивал: давно он не вдыхал такой чистый, свежий воздух. Вот уже два года он не выезжал из города, два года жил затворником, выходя из дома только для того, чтобы отправиться в офис, а затем вернуться. Чтобы заставить его приехать сюда, понадобилось нечто более сильное, чем его собственная воля, нечто такое, что затронуло самые глубины его души.

Пальцы его сжали теплую сталь винтовки — прямо перед ним, на той стороне перекрестка появились две светящиеся точки. Это были фары машины.

Элфид улыбнулся. Бэнсфилд был сама точность.

* * *

Райнер, остановившись в десяти метрах от перекрестка, включил фары. Рядом с ним на сиденье было тело Крэнсона, которое удерживали в сидячем положении ремни безопасности.

Поднять его оказалось нелегким делом, но он справился, и вот теперь они, сидя рядом, завершили свое путешествие.

Райнер, застегнув пряжку ремня, на котором висел пистолет, вышел из машины. Хлопнул дверью и двинулся прямо к машине Элфида. Перейдя через перекресток, он вдруг резко метнулся к обочине и залег в колючем кустарнике.

У Элфида, сидящего в машине, побелели костяшки пальцев и прервалось дыхание.

Бандит не доверял ему, понятное дело. Конечно, он имел полное право опасаться, как бы и его не пристрелили на пару с Крэнсоном.

Капли стучали все чаще, а удар грома раздался совсем близко. Через несколько мгновений над ними разразится гроза.

В тишине раздался голос Райнера:

— Элфид…

Старик вздрогнул, и его голос точно так же прорезал тишину:

— Я здесь.

Почти задыхаясь от напряжения, он ожидал ответа. И Райнер отозвался:

— Крэнсон сидит в машине. Я накачал его наркотиками так, что он ничего не соображает. Включите фары, и вы увидите его. Но сразу после этого выключите свет.

Элфид машинально выполнил приказ. Луч света, прорвавший темноту, осветил сквозь блестящие струи дождя белобрысую круглую голову.

Элфид навел на нее свою винтовку. На таком расстоянии из мозгов можно сделать кашу.

— Не стрелять, — сказал Райнер. — При малейшей попытке я из вас решето сделаю. Сначала надо заплатить.

Дуло винтовки опустилось.

— Выйдите из машины, сделайте четыре шага вперед и киньте ко мне сумку с деньгами. А потом делайте с ним что хотите.

Нащупав сумку, Элфид вышел. Винтовку он держал в правой руке. Теперь он был совершенно спокоен: не торопясь, отсчитал четыре шага, с усилием поднял сумку и бросил ее в том направлении, откуда раздавался голос.

Сумка еще не упала на землю, как дорога внезапно осветилась. Ослепленный Элфид заморгал глазами, и в ту же секунду раздался первый выстрел. Бросив винтовку и согнувшись, он ринулся вперед. Второй выстрел: Райнер увидел, как пуля разорвала пиджак на плече. Элфид повернулся вокруг своей оси и оказался прямо перед третьей машиной, стоящей на углу перекрестка, за деревьями.

Два следующих выстрела были неточны: пули лишь взбили пыль у ног Элфида. Но пятым ему разворотило челюсть, и кровь хлынула потоком.

Элфид, поняв, что попал в западню, метнулся в сторону, однако шестой выстрел подбросил его в воздух: пуля пробила позвоночник.

Элфид беззвучно рухнул на землю, уткнувшись лицом в асфальт.

Вновь наступила тишина, и Райнер поднялся. Подойдя к человеку, лежавшему на дороге, он перевернул его: Элфид был мертв. Райнер махнул рукой, и фары погасли. Он медленно пошел к машине, откуда раздалось шесть выстрелов.

— Добрый вечер, миссис Дьюи, — сказал Райнер, наклонившись к дверце.

ЭПИЛОГ

Он понял, что она не сможет вести машину, и сам сел за руль. Тихо шуршали дворники по стеклу, а небо освещалось бешеными белыми вспышками. Теперь они ехали вдоль моря. Не говоря ни слова, он протянул ей сигарету, которую она сама прикурила.

— Вам следовало заранее пристреляться, — сказал он, — для одного человека шести пуль многовато.

Она выдохнула дым через ноздри, и он почувствовал, что ей удалось расслабиться.

— Я счастлива, — сказала она, — я дала клятву, что отомщу за мужа. И вот дело сделано. Мне даже не верится.

Наступило молчание, и она добавила:

— Только вы могли вытащить его из города в такое пустынное место. Кажется, мне следует вас поблагодарить.

— Не стоит, — сказал Райнер, — вы мне платите, вот и все.

Она потянулась к заднему сиденью и достала небольшой чемодан из черной кожи.

— Счет закрыт, — сказала она, — здесь та сумма, о которой мы договорились. Можете проверить.

Райнер быстро взмахнул рукой, давая понять, что в этом нет нужды. Он прикинул, что вместе с деньгами, которые уплатил Элфид, получается весьма кругленькая сумма. Стало быть, вечер был проведен не без пользы.

Она раздавила сигарету в боковой пепельнице и стала рассматривать свои руки, синевато-бледные в свете приборного щитка.

— Я предупредила своего пилота, — сказала она, — самолет может отправиться завтра около шести утра. Он полагает, что доставит вашего друга в Мексику, сделав три остановки.

Райнер не шелохнулся.

— Полет можно отменить, — сказал он. — Свену это уже не нужно.

Он почувствовал, что она смотрит на него. Дорога перед ними утопала в пелене дождя.

— Но вы, кажется, этого очень хотели? Вы даже сказали, что не деньги, а это является вашим главным условием, чтобы отдать мне Элфида.

— Все ставки выиграть невозможно, — пробормотал Райнер, — Крэнсон мертв, потому что до конца все-таки не верил, что я смогу его вытащить из этого дерьма. Зря не верил.

Сквозь водопад дождя появились первые дома, виллы, стоящие у моря. Ехать им оставалось совсем немного.

— Хотите воспользоваться самолетом вместо него?

Райнер отрицательно покачал головой.

— Нет. Свои дела я всегда улаживаю сам. Это, впрочем, единственный способ улаживать дела.

Описав широкий полукруг, машина въехала в парк. Серый массивный дом, скрытый густыми деревьями, высвечивался при мгновенных вспышках молний.

— Вот вы и дома. Пьеса сыграна. Финал: шесть миллионов долларов и мертвый Крэнсон.

Она быстро взглянула на него и, наконец решившись, сказала:

— Это не то, чего вы хотели…

Прежде чем ответить, Райнер долго смотрел на дождевые струи.

— Да, — сказал он, — это не то, чего я хотел, и такое со мной случается очень редко: я всегда добиваюсь того, чего хочу. У меня, должно быть, слабость к придурковатым — только такие людй вызывают у меня симпатию.

Она холодно усмехнулась.

— Это, видимо, означает, что ко мне вы не испытываете большого уважения?

В голосе ее прозвучало тревожное ожидание, и он повернулся к ней.

— Нет, — сказал он, — никакого уважения не испытываю.

— Почему?

Он закурил сигарету.

— Элфид сидел в своей норе два года, и только ненависть выманила его оттуда. И она же его погубила. С вами будет то же самое. Ненависть заставила вас совершить убийство, ненависть вас и погубит.

Гром прогремел прямо над ними, и вспышка молнии осветила машину. Вероятно, миссис Дьюи была красива в свое время, она и сейчас еще была совсем ничего, и лицо ее сохранило детское выражение, которое так плохо соотносилось с тем, что произошло.

— Крэнсон был единственным, кто ни к кому не испытывал ненависти, поэтому-то я и хотел его спасти. И вот что я скажу вам напоследок…

Он увидел, как она съежилась на сиденье.

— Ваш дорогой муж, за которого вы сегодня так славно отомстили, был той же породы, что Элфид. Такое же дерьмо, как и он. И вы это знаете.

Она не сводила с него испуганных глаз.

Они долго сидели, глядя друг на друга, и ее дрожащие пальцы с накрашенными ногтями тщетно нашаривали ручку дверцы.

Он медленно протянул руку и открыл дверцу. Ее волосы скользнули по его лицу, и он почувствовал запах духов, тяжелый, резкий запах.

Она выскочила из машины одним прыжком, придержав дверцу. Капли дождя уже стекали по ее лицу.

— Да, — сказала она, — я это знаю.

Она бросилась бежать к дому, а он смотрел, как ее блестящая фигура исчезает за деревьями.

Он закрыл дверцу и застыл, слушая барабанную дробь капель по капоту и крыше.

Шесть миллионов долларов.

Можно жить припеваючи и не напрягаясь.

Это было не в его стиле.

Первое, что необходимо сделать, — бежать из этого поганого города. Не то чтобы ему грозила здесь такая уж большая опасность — нет, просто ему был нужен чистый воздух.

Выехав из парка, он увидел справа огни города в пелене дождя. Он взял направление на юг, туда, где небо уже светлело и где первые звезды начинали поблескивать сквозь разбегающиеся лохмотья облаков.

Конец

Морис Левель

УЖАС

ГЛАВА 1. БЛЕСТЯЩАЯ ИДЕЯ ОНИСИМА КОША

— Так, значит, это решено? — проговорил Лёду, стоя на пороге своего дома. — Как только у вас будет свободный вечерок, черкните слово и приходите обедать ко мне.

— Непременно, благодарю еще раз за приятный вечер…

— Полноте, это мне надо благодарить вас… Поднимите хорошенько воротник, теперь холодновато. Вы знаете дорогу? Прямо по бульвару Ланн? До avenue Henri Martin. Если поторопитесь, вы, может быть, поспеете к последнему трамваю… Ах! Еще один вопрос: у вас есть револьвер? Тут места небезопасны…

— Не беспокойтесь, он всегда при мне; я привык к ночным экскурсиям по Парижу и по своей профессии знаком с приемами бродяг. Не провожайте меня дальше. Смотрите, какая великолепная луна. Я вижу все, как днем, не беспокойтесь!

Онисим Кош перешел тротуар и бодро зашагал посередине улицы. Когда он уже был на углу, то услышал голос своего приятеля, кричавшего ему:

— До скорого свиданья, я жду вас!

Он обернулся и ответил:

— Непременно, буду очень скоро.

Лёду, стоя на верхней ступени лестницы, посылал приветствия рукой. Фигура его выделялась темным силуэтом на светлом фоне освещенной передней.

От спящего садика, от домика с затворенными ставнями, от всей уютной и буржуазной обстановки, которая угадывалась за этой освещенной дверью, веяло какой-то провинциальной тишиной, тишиной далекой и семейной. И Онисим Кош, в котором десять лет парижской жизни не могли окончательно изгладить воспоминаний юности, лет, проведенных в глуши провинции, длинных зимних вечеров, безмолвных улиц с сонными домами, остановился на минуту, смотря на затворяющуюся дверь. Неизвестно почему он вспомнил «своих стариков», давно уже мирно спавших в этот поздний час, милый старый дом, далекую родину и простую и здоровую жизнь, которая была бы его уделом, если бы какой-то злой дух не заманил его в Париж, куда он приехал с радужными надеждами на успех и где должен был теперь довольствоваться местом репортера в утренней газете.

Он зажег папироску и не торопясь продолжал свой путь.

Тонкий обед, старое вино затуманили его голову, разбудили давно заснувшие надежды. В эту минуту, когда ничто не мешало его мечтам: ни стук машин, ни шелест бумаги, ни запах чернил, тряпок и сала, свойственный типографиям редакций, — ему почудился близким и возможным великий и неуловимый призрак: «Слава!»

И прежде ему приходилось не раз испытывать это же самое чувство. Сидя ночью в залитой огнями зале какого-нибудь ресторана, отуманенный вином, музыкой цыган, близостью оголенных женских плеч и сильными ароматами духов, среди всего этого смешения красок и звуков он вдруг неожиданно и ясно начинал сознавать, что на голову выше всей этой толпы, что создан для чего-то великого, и говорил себе:

— В эту минуту, если б у меня были под рукой перо, бумага и чернила, я написал бы бессмертные слова…

Увы, в такие минуты, когда человек чувствует в себе прилив творческой силы, перо, чернила и бумага обыкновенно отсутствуют… Так и теперь, в тишине этой зимней ночи, под раздражающими ласками холодного ветра, идеи и воспоминания проносились в его голове, почти не оставляя следа.

Где-то пробили часы: этого звука было достаточно, чтобы разогнать все его грезы. Прошлое любит являться в тишине, а ничто не напоминает более настойчиво о настоящем, как неожиданный бой часов.

— Вот тебе и на! Половина первого, я пропустил последний трамвай, а на извозчика трудно рассчитывать в этом глухом квартале!

Он прибавил шагу. Бульвар, обрамленный слева маленькими особняками, справа — закругленной массой укреплений, казался бесконечным. Изредка мерцали газовые фонари. Они одни, казалось, жили на этой одинокой дороге между спавшими домами, пригорками газона и голыми деревьями, которые даже не шелестели в эту тихую ночь.

В этом абсолютном покое, в этом полном молчании было что-то раздражающее. Проходя мимо одного бастиона, занятого жандармами, Онисим Кош замедлил шаги и заглянул в сторожевую будку. Она была пуста. Он пошел вдоль ограды. За решеткой расстилался совершенно белый двор, и на белизне его время от времени камешки бросали маленькую черную тень. Из конюшен доносились звон цепей и ржание лошадей.

Эти неясные звуки окончательно разогнали смутную тревогу, которая овладела им с начала дороги: Онисим Кош, мечтатель и поэт, исчез; оставался только Онисим Кош, неутомимый репортер, всегда готовый собрать свои доспехи и одинаково хладнокровно интервьюировать путешественника, вернувшегося с Северного полюса, или привратницу, которой казалось, что «она видела, как прошел убийца…».

Его папироска потухла. Он вынул другую и остановился, чтоб зажечь ее. Он собирался продолжать свой путь, когда увидел три тени, кравшиеся вдоль стены и приближавшиеся к нему. Во всякий другой момент он бы даже не обернулся. Но поздний час, этот глухой квартал и какой-то непонятный инстинкт заставили его остановиться. Он отступил в тень и, спрятавшись за дерево, начал смотреть.

Впоследствии он вспоминал, что в эту минуту, которая должна была стать решающей в его жизни, все его чувства странно обострились: глаза его пронизывали темноту и открывали в ней массу обычно незаметных подробностей. Ухо его различало малейший шелест. Хотя он был человеком храбрым и даже отважным, он все же ощупал рукой револьвер, и это прикосновение наполнило его радостной уверенностью. Тысяча неясных мыслей промелькнула в его голове. Ему отчетливо представилось то, что годами дремало в глубине его души. В течение нескольких секунд ему стала понятна тревога человека в опасности, который переживает между двумя ударами сердца всю свою жизнь; он узнал страшную угрозу близкой и неминуемой опасности, и отчаянное усилие человеческого организма, когда мускулы, чувства и разум достигают для защиты жизни высшего напряжения.

Тени все подвигались, то останавливаясь, то пробираясь быстрыми шагами. Когда они были всего в нескольких шагах от него, они пошли медленнее и остановились. Благодаря свету газового рожка ему легко было рассмотреть их подробно и следить за каждым их движением.

Их было трое: женщина и двое мужчин. Поменьше ростом держал в руках объемистый сверток, обмотанный тряпками. Женщина прислушивалась, поворачивая голову то направо, то налево. Как будто испугавшись какого-то невидимого свидетеля, они отступили, чтрбы выйти из освещенной полосы. Третий сначала оставался неподвижным, потом сделал шаг вперед и прислонился к фонарному столбу, закрывая глаза руками. У него был страшный вид: бледное лицо, впалые щеки, широкие руки, судорожно сжимающие лоб, на который спускалась блестящая прядь черных волос. Сквозь пальцы его рук просачивалась кровь и стекала вдоль щеки и подбородка до самого ворота одежды.

— Ну что же, — тихо проговорила женщина,^— чего ты стал?

Он проворчал:

— Мне больно!

Она вышла из темноты и подошла к нему. Маленький человек последовал за ней, положил сверток на землю и пробурчал, пожимая плечами:

— Есть время нежничать из-за пустяков!

— Хотел бы я послушать, что бы ты запел, если б тебя так разделали, как меня! На, взгляни!

Он отнял ото лба свои окровавленные руки и открыл страшную рану, широкой бороздой рассекавшую его лоб слева направо, перерезавшую бровь и веко, такое черное и вздутое, что глаза почти нельзя было различить.

Женщина взяла свой платок и жалостливо и осторожно приложила его к ране. Кровь на минуту остановилась, потом снова начала течь; тогда она вытащила из свертка несколько тряпок и наложила их на рану. Раненый скрежетал зубами, топал ногой, вытягивал свое грубое лицо. Другой проворчал:

— Не смей трогать мой узел!

— Как бы не так!.. — процедила женщина, отворачивая голову и продолжая возиться около раненого.

Маленький человек стал на колени и начал кое-как завязывать тюк, запихивая в него какой-то золоченый предмет, который не помещался, потом поднялся, взял ношу в руки и начал ждать. Только когда перевязка была закончена и женщина хотела вытереть руки о передник, он сказал, смотря на нее в упор:

— Стой! Это можно смывать, но не вытирать! Поняла?

Все трое опять вошли в тень и пошли дальше, не проронив больше ни слова, осторожно крадучись вдоль стены.

Кош увидел в последний раз рыжие волосы женщины, искривленный рот маленького человека и страшное лицо, наполовину закрытое окровавленными тряпками, затем они бросились в сторону, достигли укреплений и скрылись в ночной темноте.

Тогда Кош, который в продолжение всей этой сцены повторял себе: «Если они меня заметят, я погиб», вздохнул полной грудью, выпустил из руки револьвер и, убедившись, что он совершенно один, начал размышлять.

Сначала он подумал, что его друг Лёду был прав, говоря, что эти места небезопасны, и прибавил фразу, которую он часто писал в конце своих статей:

«Полиция никуда не годится».

И он решил выйти на середину улицы и поскорее дойти до avenue Henri Martin. Зачем из одного бессмысленного любопытства подвергаться опасности?

Но едва он отошел на несколько шагов, как инстинкт репортера, сыщика-любителя взял верх над благоразумием, и он остановился:

— Почтенное трио, с которым я только что познакомился, — сказал он сам себе, — совершило какое-то преступление. Какого рода преступление? Вооруженное нападение? Простое грабительство?.. Рана одного из них указывает скорее на первое предположение… но объемистый пакет, который тащил другой, заставляет меня остановиться на втором. Бродяги, обкрадывающие запоздалого прохожего, не находят обыкновенно у него ничего, кроме денег или случайных бумаг, драгоценностей, которые не могут в общей сложности составить такой обременительной ноши. У нас пока еще не принято гулять ночью со своей серебряной посудой или бронзой. Между тем, если зрение мне не изменило, мне показалось, что в пакете были завернуты металлические вещи. Чтобы ошибиться на этот счет, нужно было бы допустить, что мой слух так же несовершенен, как и глаза, так как я разглядел часовой циферблат и слышал, когда человек положил свою ношу на землю, звук, похожий на звон ударяющих друг о друга серебряных приборов. Что касается раны… Борьба и драка во время дележки?.. Удар о какой-нибудь твердый и острый предмет, мраморный камин, стеклянную дверь?.. Возможно… Во всяком случае, кража со взломом очевидна… В таком случае? В таком случае нужно выбирать одно из двух: или вернуться обратно и постараться выследить этих негодяев, или попытаться открыть дом, который они осчастливили своим посещением.

Но я уже потерял добрых десять минут, и теперь мои молодцы должны уже быть далеко. Допустив даже, что я их нагоню, один против трех я бессилен. Да и поимка их, в сущности, меня мало интересует; для этого у нас существует полиция. А вот найти ограбленный дом — это предприятие очень соблазнительное для любителя. Я точно могу определить, откуда пришло трио. Несмотря на ночь, моего зрения хватит метров на триста; на таком расстоянии приблизительно и появились три фигуры. С той минуты, как я их увидел, они ни разу не остановились до фонарного столба. Значит, я могу спокойно пройти эти триста метров, а потом посмотрим.

Он пустился в путь не торопясь, оборачиваясь время от времени, чтобы судить о пройденном расстоянии. Шаг его равнялся приблизительно семидесяти пяти сантиметрам; он отсчитал четыреста шагов и остановился. С этого момента он был в пределах возможного злодеяния. Если кража была совершена не доходя avenue Henri Martin, он был уверен, что найдет какие-нибудь следы. Он взошел на тротуар и пошел вдоль забора первого дома. Таким образом он очутился у затворенной калитки. Дом стоял в глубине сада, сквозь закрытые ставни виден был свет. Он, не останавливаясь, прошел дальше. Везде та же тишина, ни малейших признаков насилия. Он начинал уже отчаиваться, когда вдруг, толкнув одну калитку, почувствовал, что она подается под его рукой и отворяется.

Он поднял глаза. В доме царили полный мрак и тишина, и эта тишина показалась ему странно зловещей. Он пожал плечами и подумал: «Что мне мерещится? Как глупо давать волю воображению в то время, когда мне необходимо все мое хладнокровие?.. Но по какой странной случайности эта калитка не закрыта?..»

Калитка распахнулась настежь. Его глазам представился маленький садик с аккуратными клумбочками и тщательно расчищенными дорожками, светлый песок которых казался золотым при ласковом свете луны. Им начинало овладевать теперь сомнение, такое сильное, что он решил идти дальше… Все это, вероятно, было вымыслом. Эти бродяги были, может быть, честными рабочими, возвращающимися домой… и на которых напали хулиганы… Что, собственно, они сказали такого, чтоб возбудить подозрения? Их манеры были подозрительны, их лица зловещи? Но, может быть, и он сам показался бы страшным, явившись так внезапно из мрака ночи?..

Драма мало-помалу принимала вид водевиля. Оставался сверток… А если в нем ничего не было, кроме старых часов и ломаного железа?..

Ночь — странная спутница. Она окутывает все предметы фантасмагорическим покрывалом, которое солнце срывает в одну минуту. Страх все изменяет, созидая целые сказки, годные разве для малых детей. Никто не знает в точности, когда именно он закрадывается в ум. Думаешь, что еще владеешь рассудком, а между тем страх давно начал там свою разрушительную работу. Говоришь себе: «Я хочу того-то, я вижу это…» А страх уже все перевернул в нас и царит властелином. Мы видим его глазами, мы чувствуем, как его когти впиваются в наше тело… Скоро мы обращаемся в жалкую тряпку, и вдруг смертельный трепет пробегает по всем нашим членам; мы делаем отчаянное усилие, чтобы вырваться из его рук. Напрасный труд: самые храбрые скорее всего побеждены. Наступает тяжелая минута, когда произносишь страшные слова: «Я боюсь!..», хотя давно стучал зубами, не решаясь сознаться в этом.

Онисим Кош сделал шаг назад и громко произнес:

— Ты боишься, милый друг.

Он остановился, стараясь определить впечатление, которое эти слова должны произвести на него. Ни один мускул его тела не содрогнулся.

Руки его остались спокойно в карманах. Он не почувствовал даже того легкого удивления, которое обыкновенно испытываешь, услышав в тишине свой собственный голос. Он продолжал смотреть прямо перед собой и вдруг подался вперед: на желтом песке аллеи ему почудились следы ног, местами ясные, местами затертые другими следами. Он вернулся к калитке, нагнулся и взял в руку горсть песка; это был очень мелкий и сухой песок, который должен был разметаться от малейшего ветерка. Он раскрыл пальцы, и песок рассыпался светлой пылью. И вдруг все его сомнения и все теории насчет страха и фантастических образов, внушаемых им, разом рассеялись. Никогда ум его не был более ясным, никогда он не чувствовал в себе такой спокойной уверенности. Ум его работал, как добросовестный работник, который быстро справляется со своим делом и с последним ударом молота берет в руки окончательную работу и с удовольствием осматривает ее.

Он овладел собой, собрал все свои неясные мысли. Все, что минуту назад казалось ему химерическим, опять представилось ему более чем правдоподобным, верным. Он почувствовал уверенность, основанную на ясных доказательствах. Он отбросил гипотезы и обратился к неоспоримым фактам, которые не могли более быть изменены его воображением. Делая последовательные выводы — логические на этот раз, — он дошел до того исходного пункта, с которого начал на основании простого впечатления.

Кто-то проходил по песку аллеи, и проходил недавно, так как иначе ветер непременно размел бы следы. Мужчины и женщина были тут. Никто, кроме них, не переступал порога этого дома. Угаданная им тайна скрывалась за этими молчаливыми стенами, во мраке этих комнат с закрытыми ставнями. Невидимая сила толкнула его вперед.

Он вошел.

Сначала он подвигался с осторожностью, стараясь не наступать на следы. Хотя он знал, ч;о малейший ветерок их уничтожит, он придавал им слишком много значения, чтобы самому затоптать их. Грабители, сами того не зная, оставили свои визитные карточки, самый неумелый провинциальный сыщик отнесся бы к ним с должным уважением. Он отсчитал двенадцать ступеней, очутился на небольшой площадке и освидетельствовал стену: все гладкий камень. Он поднялся еще, отсчитал еще одиннадцать ступеней и не нашел больше никакой преграды: путь был свободен. Теперь нужно было ориентироваться, а прежде всего возвестить о своем присутствии во избежание неприятных последствий.

Видно, обитатель или обитатели этого дома очень крепко спят, если не слышали его шагов. Лестница трещала не один раз, когда он поднимался. Несмотря на все его предосторожности, дверь тоже скрипнула, когда он ее затворял. Кто знает, не притаился ли кто-нибудь за дверью, чтобы встретить его выстрелом из револьвера? Он проговорил тихо, чтобы никого не испугать:

— Кто тут?..

Никакого ответа. Он повторил немного громче:

— Здесь нет никого?..

Подождав несколько секунд, он прибавил:

— Не бойтесь, отворите…

Опять молчание.

«Черт возьми, — подумал он, — все в доме спят. Это непредвиденное обстоятельство осложняет мою задачу. Но все же я не хочу быть искалеченным из-за любви к искусству».

Он подумал минуту, потом произнес, на этот раз громко:

— Отворите! Полиция.

Эти слова заставили его улыбнуться. Что за идея назвать себя «полицией»?.. Онисим Кош — полицейский! Онисим Кош, всегда отмечающий все промахи полиции, всегда высмеивающий служебный персонал! Вот смех-то!.. Полиция (и он начал громко хохотать) не думает ни о нем, ни о грабителях. В эту минуту два сонных полицейских, наверное, прогуливаются где-нибудь по тихим закоулкам, подняв капюшоны и заложив руки в карманы. Другие сидят в участке около дымящей печки, в комнате, наполненной табачным дымом, запахом кожи и мокрого сукна, играют в дурака засаленными картами и поджидают, чтобы им привели какого-нибудь запоздалого пьяницу или молочника, пойманного за фальсификацией своего товара, чтобы засадить их в кутузку.

Вот что такое полиция в действительности. Он же, Онисим Кош, был тем, чем она должна была бы быть: бдительным и добросовестным стражем, решительным и ловким, способным охранять спокойствие жителей. Какая параллель! Какой урок и какой пример!.. Он уже мысленно читал статью, которую напишут завтра, и радовался, представляя себе, вытянутые лица чинов полиции. Он, простой журналист, научит их их ремеслу! Статья будет иметь сенсационное заглавие, много многозначительных намеков… Какой успех!..

Но магическое слово «полиция» осталось без ответа, как и другие. Никакой шепот не прервал величавого молчания. Кош подумал, что его уловка не удалась, что опасность оставалась все та же. Одно, что его успокаивало, это то, что глаза его, привыкнув к темноте, начинали мало-помалу различать предметы. Неподалеку от себя он заметил слабый свет. Он сделал несколько шагов вперед и очутился около окна. Луч луны проникал между закрытыми створками ставен. Через отверстия в них он мог увидеть маленькую полоску сада и другую, более темную, — бульвара.

Но он недолго любовался небом, усеянным звездами и залитым лунным светом. Тишина, медленные движения и бесконечные предосторожности не подходили к его страстной натуре, его боевому темпераменту. Он уже был поочередно терпеливым, хитрым, робким, почти трусливым… Но всему есть конец: он вошел в этот дом, чтобы узнать все, и знать он будет.

И, сделав пол-оборота, он положил руку на стену и, нащупав дверь, схватил ручку и притянул к себе, чтоб ее не могли отворить изнутри, затем скорее закричал, чем проговорил:

— Ради Бога! Не бойтесь и не стреляйте!

Он сосчитал до трех и, не получив ответа, с силой распахнул дверь. Он ожидал встретить сопротивление; наоборот, увлеченный своим собственным усилием, он упал головой вперед и ударился обо что-то лбом. Желая удержаться, он схватился за стул, который с шумом полетел на пол. «Ну, теперь уж должны меня услышать, — подумал он, — наконец-то!..»

Но не раздалось ни одного голоса, никакой шепот не разбудил тишину ночи, ничто не шелохнулось.

— Кажется, воры были хитрее меня, — сказал он сам себе, — дом был пуст, и они это знали, мошенники. Они похозяйничали сколько им было угодно и даже не нашли нужным, уходя, затворить за собой двери. Вот почему я так легко вошел.

Его рука нащупала на стене электрический выключатель и повернула его. Вспыхнувший свет на минуту ослепил его, но когда он открыл глаза, то зрелище, которое он увидел, было так неожиданно и ужасно, что он почувствовал, как волосы на голове становятся дыбом, и с трудом подавил крик ужаса.

В комнате царил невозможный беспорядок. В открытом шкафу видны были кипы развороченного белья, с полок свисали простыни, как будто выдернутые и запачканные красным. Из выдвинутых ящиков были выброшены бумаги, тряпки, старые коробки, которые теперь валялись на полу. На стене, обтянутой светлой материей, недалеко от занавески, отпечаталась рука, совершенно красная, с растопыренными пальцами. Каминное зеркало, треснувшее во всю длину, было расколото в середине, и осколки стекла блестели на паркете. На умывальнике валялись обрывки белья и веревок вперемежку с измятыми конвертами; таз был до краев наполнен красной водой, и брызги того же цвета пятнали белый мрамор. Скрученное полотенце носило те же следы: все было разрушено, все было красно. Наконец, поперек кровати, опрокинувшись' назад, с раскинутыми руками, из которых одна сжимала горлышко бутылки, осколки которой поранили ему ладонь, лежал человек с перерезанным горлом. Ужасная рана шла от левого уха почти до грудной кости, кровь заливала подушки, простыни и покрывала стены и мебель кровавым дождем. При резком свете электричества эта безмолвная комната имела скорее вид бойни.

Онисим Кош одним взглядом охватил всю эту сцену, и ужас его был таков, что он должен был прислониться к стене, чтобы не упасть, а затем призвать всю свою энергию, чтобы не пуститься в бегство. Кровь бросилась ему в голову, мороз пробежал по коже, и холодный пот заструился по спине.

Ему не раз приходилось случайно, из любопытства или в силу своей профессии видеть страшные картины, но никогда еще он не испытывал подобного ужаса, так как всегда до сих пор он знал, что увидит или, по крайней мере, «что он что-то увидит». Наконец, он бывал не один, близость других людей, делающая храбрымй самых трусливых, придавала ему бодрости и помогала преодолевать отвращение. Теперь он впервые находился совершенно неожиданно и один в присутствии смерти… и какой смерти!..

Но все же он выпрямился. Разбитое зеркало отразило его фигуру. Он был мертвенно-бледен, темные круги окружали его глаза, пересохшие губы судорожно кривились, на лбу выступили капельки пота, а около правого виска видны были красное пятно и тоненькая струйка крови.

Совершенно забыв о своем падении и ушибе, он подумал сначала, что пятно было на зеркале, а не на его виске. Он наклонил голову, набок — пятно тоже переменило место. Тогда на него напал безумный страх. Не страх смерти, тишины и убийства, но неясный, необъяснимый страх чего-то сверхъестественного, какого-то внезапного сумасшествия, овладевающего им. Он бросился к камину и, цепляясь руками за мрамор, вытянув шею, впился глазами в свое изображение. Он вздохнул с облегчением. Вид ранки вернул ему память. Он почувствовал боль ушиба и обрадовался этой боли. Он вынул платок и вытер кровь, текшую по его щеке до самого ворота. Ранка была пустяшная: разрез сантиметра в два длиной, окруженный синевато-красной припухлостью величиной с двухфранковую монету. В это мгновение — прошло немногим более минуты с его прихода в эту комнату — он подумал о неподвижном теле, распростертом на кровати, об ужасной его ране, об этом искаженном ужасом лице, ушедшем в белизну подушек, с его вытянутым вперед подбородком и почти совершенно перерезанной шеей, изображение которого отражалось в зеркале рядом с его собственным. Он направился к кровати, давя ногами осколки стекла, и наклонился над ней.

Вокруг головы крови почти не было, но затылок и плечи почти утопали в застывшей кровяной луже. С бесконечными предосторожностями он взял в руки голову и приподнял ее; рана широко раскрылась, подобно ужасным губам, из которых вытекли несколько капель крови. Большой сгусток прилип к волосам и тянулся, следуя движению головы. Он тихо опустил голову. Она сохранила в смерти выражение беспредельного ужаса. Глаза, еще блестящие, пристально куда-то смотрели. Свет электрической лампы зажигал в них два огонька, около которых Онисим Кош различал два маленьких изображения, бывших его изображением. В последний раз зеркало этих глаз, видевших убийц, отражало человеческое лицо. Смерть сделала свое дело, сердце перестало биться, уши — слышать, последний крик замер на этих судорожно искривленных губах… Это остывающее тело никогда более не затрепещет ни от ласки поцелуя, ни под гнетом страдания.

Внезапно между этим мертвецом и им встал другой образ: трио бульвара Ланн. Он ясно увидел маленького человека с голубым свертком, раненого с его полузакрытым глазом, животным выражением лица и женщину с рыжими волосами. Он услышал опять резкий и наглый голос, говоривший: «Это можно смывать, но не вытирать». И вся драма показалась ему страшно ясной. Пока женщина караулила, оба негодяя, взломав замки, поднялись на первый этаж, где, как они знали, находятся ценности. Старик внезапно проснулся и начал кричать; тогда они бросились на него; он, чтобы защититься, схватил бутылку и, ударяя ею наугад, ранил в лоб одного из нападавших. Судя по пролитой крови и перевернутой мебели, борьба длилась еще несколько минут. Наконец несчастный прислонился к своей постели; тогда один из убийц схватил его за ворот рубахи, на которой остались красные следы его пальцев, и повалил на спину, в то время как другой одним ударом перерезал ему горло. Затем начались грабеж, лихорадочные поиски денег, бумаг, ценных вещей, потом бегство…

Онисим Кош повернулся, чтобы резюмировать в своем уме всю картину. На столе стояли три стакана с остатками вина. Совершив злодеяние, убийцы, видно, не сразу скрылись; уверенные в своей безопасности, они еще выпили. Затем вымыли руки и ушли.

Внезапно бешенство овладело репортером. Он сжал кулаки и пробормотал:

— О, гадины! Гадины!

Что ему теперь делать? Идти за помощью? Звать?

К чему? Все было уже кончено, все бесполезно. Он стоял неподвижно, растерянный, весь поглощенный ужасом увиденного. И вдруг он мысленно последовал за убийцами. Они ему представились сидящими в каком-нибудь чулане, делящими добычу и перебирающими окровавленными пальцами украденные вещи. И опять он прошептал:

— Гадины! Гадины!

Им овладело непреодолимое желание отыскать их и увидеть не ликующими и свирепыми, какими они должны были быть за этим столом, рядом с этим трупом, но бледными, разбитыми, дрожащими от страха, на скамье подсудимых, между двумя жандармами. Он вообразил себе их отвратительные лица, когда им будут читать смертный приговор, и их шествие на гильотину при бледном свете раннего утра. Закон, сила, палач показались ему великими, грозными и справедливыми. Потом вдруг, внезапным поворотом мысли, этот закон, эта сила, эта карающая рука представились ему жалкими фантомами, над которыми смеются преступники. Полиция, не способная охранить безопасность жителей, не умеет даже поймать преступников. Хотя она изредка и останавливает кого-нибудь, но это делается наугад, когда случай помогает ей. Но на одного пойманного негодяя сколько безнаказанных преступлений! Хорошая полиция должна располагать не глупыми силачами, но тонкими умами, настоящими артистами, людьми, смотрящими на свою службу скорее как на спорт, чем на ремесло. Если только преступник не сделает какого-нибудь грубого промаха, он уверен в своей безнаказанности. Человек, не оставляющий за собой улик, может совершенно спокойно грабить и убивать. Раз преступление открыто, полиция ищет жертву между окружающими, старается узнать ее жизнь, рассматривает бумаги. Если убийца не имел никакого важного отношения к своей жертве, то после нескольких месяцев поисков и после того, как следователь засадил в тюрьму какого-то несчастного, невиновность которого наконец доказана, дело сдается в архив, а преступники, поощренные удачей, продолжают свою работу, каждый раз все более смелые и неуловимые, так как промахи полиции научили их искусству не давать себя накрыть.

А между тем существует ли более увлекательная охота, чем охота на человека? На основании приметы, неуловимой для других глаз, уметь пережить целую драму до самых мельчайших подробностей. Начать с отпечатка, с обрывка бумажки, с передвинутой вещицы и дойти до главных фактов! По положению трупа угадать жест убийцы; по ране — его профессию, его силу; по часу, когда преступление было совершено, привычки убийцы. Простым анализом фактов воссоздать целую картину, подобно тому как натуралист воссоздает по одной кости скелета всю фигуру какого-нибудь допотопного животного… Какое это торжество! Едва ли изобретатель, день и ночь работающий в своей лаборатории над разрешением какого-нибудь вопроса, испытывает большее удовлетворение!.. Ведь цель, к которой он стремится, неподвижна. Он знает, что истина одна и неизменна, что никакие обстоятельства не имеют на нее влияния, что с каждым шагом он к ней приближается; он знает, что подвигается хотя медленно, но верно; что если путь, который он избрал, правилен, то решение не может в последнюю минуту ускользнуть от него. Для полицейского, наоборот, это сплошная тревога, найденный было след, оказавшийся неверным; цель, казавшаяся только что близкой, внезапно исчезающая, постоянно осложняющаяся загадка, с решением то удаляющимся, то опять приближающимся и опять ускользающим; это победный крик, внезапно застывающий в горле, жизнь ускоренная, сверхъестественная, составленная из надежд, беспокойств и разочарований; это борьба против всего, против всех, требующая одновременно и знания ученого, и хитрости охотника, и хладнокровия полководца, терпения, мужества и того высшего инстинкта, который один создает великих людей и приводит к великим делам. Как бы я хотел, думал Кош, узнать, пережить эти необычайные ощущения; я бы хотел быть среди глупой своры полицейских, которые будут завтра обыскивать это место, ищейкой, бегущей по верному следу. Мне бы хотелось, невзирая на опасность, без чьей-либо помощи, одному приняться за это дело и показать им всем это необыкновенное явление: человек, один, без всяких средств, не имеющий другой поддержки, кроме своей крепкой воли, других сведений, кроме тех, которые он сам сумел собрать, доходящий до истины и без шума, без борьбы объявляющий в один прекрасный день:

«В таком-то часу, в таком-то месте вы найдете убийц. Я говорю, что они будут там не потому, что случай навел меня на их след, но потому, что они не могут быть в другом месте по одной той причине, что обстоятельства, созданные мною, заставили их попасться в сети, расставленные мною и в которых они с каждым днем все более запутываются. Я посвящу этому делу все необходимое время, дни, ночи в продолжение недель и месяцев. Таким образом я узнаю наслаждение быть тем, кто ищет и находит. Что рядом с этим волнения игры, опьянение успехом! Я испытаю все наслаждения, слитые в одном… Все?.. Нет, все, кроме одного: страха… Страха, удесятеряющего силы, убивающего понятие о времени… Но, значит, существует наслаждение высшее, чем преследовать?.. Да! Быть преследуемым».

Какие чувства должен испытывать зверь, за которым гонятся собаки?

Что должен испытывать затравленный зверь, бегущий куда глаза глядят, ударяющий головой о ветки деревьев, разрывающий бока о терновник? Какую повесть ужаса он мог бы рассказать, если б умел мыслить и понимать! Все это должен перечувствовать преступник, знающий, что его открыли, которому чудится, что из-за каждого угла вот-вот появится полиция, для которого дни тянутся без конца, а ночи проходят в страшных снах. Если он крепкий духом человек, то какую он должен испытывать хотя короткую, но сильную радость, когда ему удастся прб-вести своих преследователей, направить их на ложный след и перевести дух, наблюдая, как они ищут, волнуются, то останавливаются, то опять идут дальше, пока их чутье не вернет их на правильный путь!.. Вот это настоящая борьба, борьба человека с человеком, беспощадная война, с ее опасностями и хитростями. Тут сказывается весь инстинкт зверя: эта картина тех ужасных битв, в которых борются все живые существа с тех пор, как свет существует и нужно завоевывать ежедневную добычу. Не эта ли страшная игра составляет первые радости ребенка? Играя в прятки, он, сам того не зная, привыкает к войне из-за засад, этой настоящей партизанской войне, истощающей армии больше, нежели двадцать сражений…

Вопрос сводится к тому: в моей погоне за новыми ощущениями какую роль мне избрать — роль охотника или дичи? Роль полицейского или преступника? Сотни других людей, до меня, делались сыщиками-любителЯми, но никто не пробовал взять на себя роль виновного. Я выбираю ее. Конечно, не имея ничего на совести, я не сумею понять душевных мук убийцы, но я испытаю вполне удовольствие хитрить с полицией. Игрок с пустым карманом, я буду подмечать на лице моего партнера все волнения игры. Ничем не рискуя, я ничего не потеряю, а могу, наоборот, только выиграть. А если благодетельный случай захочет, чтобы меня арестовали, я буду, как журналист, обязан полиции самой сенсационной статьей, когда-либо выходившей из печати и которую можно будет так озаглавить: «Воспоминания и впечатления убийцы». Все двери, пороги которых не переступал до сих пор никто из моих товарищей, откроются передо мной. Я познакомлюсь с тюрьмой, с арестантской каретой и с наручниками. Я смогу описать, не боясь опровержений, каков тюремный режим, как обращаются с заключенными, к каким средствам прибегает судья, чтобы вырвать признание. Одним словом, если это будет необходимо, я произнесу самый сильный и справедливый обвинительный акт против двух грозных сил, которые зовутся полицией и магистратурой! Одной великои идеи достаточно для целой жизни. Если моя идея не сделает меня знаменитым, то я буду не я! Кош, милый друг, с этой минуты ты для всего мира убийца с бульвара Ланн! Пролог кончен. Начинается первый акт. Внимание!»

ГЛАВА 2. БУЛЬВАР ЛАНН, 29

Онисим Кош внимательно осмотрелся кругом, убедился, что оконные занавески плотно задернуты, прислушался, не идет ли кто-нибудь, и наконец, успокоенный, что ему никто не помешает, снял пальто, положил его на кресло вместе с палкой и шляпой и начал размышлять.

Ему предстояло теперь создать во всех подробностях mise en scène [11] преступления Онисима Коша, и для этого первым долгом нужно уничтожить все, что могло навести на след настоящих преступников.

То, что после открытия трупа больше всего привлекало внимание, были три стакана, забытые на столе. Оставивши их, убийцы сделали важный промах. Их небрежность могла доставить полиции драгоценные сведения. Там, где один человек пройдет незамеченным, трое попадутся. Итак, он вымыл стаканы, вытер их и, увидев отворенный шкаф со стоящим в нем стеклом, поставил и их туда же. Затем взял начатую бутылку, потушил электричество, чтобы его не могли увидеть с улицы, отдернул занавеску, открыл окно, ставни и бросил ее изо всех сил. Он видел, как она закружилась в воздухе и упала по ту сторону улицы. Звук разбитого стекла разбудил на минуту тишину ночи. Он отскочил и прикусил губу:

— Что, если кто-нибудь услышал?.. Если придут сюда?.. Если найдут меня здесь, в этой комнате?..

Внезапный жгучий страх охватил его при этой мысли, приковал к месту, останавливая дыхание. В одну минуту его бросило в жар, потом в холод… Он впился глазами в ночь, прислушался к тишине… Ничего. Тогда он закрыл ставни, окно, задернул занавеску, ощупью нашел выключатель и пустил свет.

Странное дело! Его пугала только темнота. При свете все его тревоги исчезали. Это показывало, что он не настоящий преступник, так как вид жертвы скорее успокаивал, чем увеличивал его страх. В темноте он начинал чувствовать себя почти виновным — при ярком же свете электричества вся картина преступления теряла свой ужас в его глазах. Он подумал, как жестоки и мучительны должны быть страх и угрызения совести и какая ему понадобится недюжинная сила воли, чтобы удачно симулировать их.

«Мне придется, — подумал он, — употребить такие же усилия, чтобы не дать угадать мою невиновность, как виновному, чтобы скрыть свое преступление».

Прибрав стол, он направился к умывальнику. Тут беспорядок был таков, что невозможно было допустить, чтобы это было дело рук одного человека.

Говорят, предметы выдают тайну рук, трогавших их. Довольно было взглянуть на расположение полотенец, чтобы догадаться, что они брошены несколькими лицами: преступник, когда он один, не вынимает для своего личного употребления столько вещей. Если не рассудок, то инстинкт принуждает его к быстроте. Поэтому, так как при случае все улики должны были быть направлены на него, необходимо было, чтобы даже в преступлении проглядывал аккуратный человек. Такой педант, каким он был, никогда не скомкал бы так полотенца. У людей, с детства привыкших к чистоте и элегантности, даже в минуты безумия остается неясная потребность порядка и опрятности. Преступление светского человека не может походить на преступление бродяги. Происхождение указывается в самых незначительных подробностях. Ему вспомнился один случай во время террора: аристократ, переодетый до неузнаваемости и обедающий в простом кабачке вместе с санкюлотами [12] и вязальщицами, выдает себя манерой держать вилку. Казалось бы, обдумал все… кроме необходимой мелочи. Преступник изменяет свой почерк, скрывает свою личность, но опытный глаз тотчас замечает среди искривленных букв, искаженных линий, умышленно измененных нажимов характерную букву, типично поставленную запятую, и этого достаточно, чтобы открыть подлог.

Он методично привел все в порядок, стер кровавую руку на стене, сцарапал на комоде след от удара подбитого гвоздями каблука, но оставил нетронутыми все брызги крови. Чем больше их будет, тем покажется более продолжительной борьба. Вскоре ничего не осталось от улик, оставленных «теми другими». В искусственной обстановке преступление становилось анонимным убийством, не оставалось ни малейшего следа для облегчения действий полиции. Теперь нужно было сделать из него преступление определенной личности, придать ему особую окраску — одним словом, забыть в этой комнате какую-нибудь вещь, которая могла бы послужить основой для розыска. Тут требовалось действовать осторожно, не впасть в грубый обман, легко заметный; нужно было, чтобы вещь могла быть забытой… Кош вынул носовой платок и бросил его возле кровати, потом, подумав, поднял его и посмотрел метку: в одном углу перевитые М и Л. Он задумался. М Л?.. Это не мой платок; потом улыбнулся, вспомнив, что платки вечно теряются и что можно почти сосчитать число своих знакомых по разрозненным платкам, находящимся в вашем шкафу… Его палка — бамбук с серебряным набалдашником, привезенная ему из Тонкина, — была слишком особенная, слишком заметная…

Он посмотрел вокруг себя, на себя. Колец он не носил; его рубашка была застегнута простыми фарфоровыми запонками, подражающими полотну, купить которые можно в каждой лавчонке. Оставались запонки у рукавов, но ими он дорожил, не ради их стоимости — она была пустяшная, но как дорожат иногда безделицами, к которым привыкли и с которыми сдружились. И потом, запонки нельзя забыть… их можно вырвать…

Он ударил себя по лбу:

— Вырвать! Великолепно! Если поднимут запонку на ковре, скажут: «Во время борьбы жертва, вцепившись в руку убийцы, разорвала рукав его рубашки и сломала запонку. Убийца ничего не заметил и скрылся, не подозревая, что оставляет за собой такую улику».

Таким образом все делается вполне правдоподобным.

Отвернув рукав, он взял внутреннюю сторону левой манжетки в руку, схватил правой, свободной рукой наружную сторону и, дернув ее резким движением, разорвал цепочку, которая упала на пол вместе с маленьким золотым шариком с бирюзой посередине. Другая половина запонки осталась в петле; он ее вынул и положил в карман жилета. Но второпях он не заметил, что его пальцы были запачканы кровью и что он запятнал ею свою рубаху и белый жилет. Затем он вынул из внутреннего кармана конверт с надписанным его адресом и разорвал его на четыре неравных куска.

На одном было написано:

Monsieur Ou

На другом: èsi

На третьем: ue de

На четвертом: Е. V.

Coche

Douai

Этот последний обрывок слишком ясно указывал на него; он сделал из него шарик и проглотил. Потом обгрыз зубами на первом обрывке две начальные буквы своего имени; в результате получилось три почти непонятных клочка, но по которым все же, при старании, можно было восстановить имя мнимого убийцы. Как ни трудна была эта работа, все же она была возможна. Как честный игрок, он давал шанс противникам, не открывая вполне своих карт. Он бросил все три обрывка бумаги куда попало. Один из них упал почти на середину стола. Два других пристали к ковру. Чтобы быть уверенным, что их не примут за обрывки писем, принадлежащих убитому, он подобрал все другие разбросанные бумаги и положил в ящик, который затем запер. После этого, окинув внимательным взглядом всю комнату, чтобы убедиться, что ничего не забыл, он надел пальто, пригладил цилиндр рукавом, прикрыл запятнанной кровью салфеткой лицо покойника, глаза которого, теперь уже стеклянные, казались немного ввалившимися, потушил электричество, вышел из комнаты, прошел неслышными шагами коридор, спустился с лестницы и очутился в саду.

Проходя по дорожке, он тщательно загладил следы ног, уже несколько занесенные песком, и осторожно пошел, ступая одной ногой только по песку, а другой — по затверделой земле клумбы, добрался до калитки, открыл ее и вышел наконец на улицу. Неподвижные тени тянулись через всю дорогу. Ни малейшего шороха, ни малейшего аромата цветов не проносилось в тишине этой бесконечно непроницаемой ночи. Далеко где-то завыла собака. И тишина наполнилась непонятной грустью. Кош вспомнил старушку няню, говорившую ему в детстве, когда в деревне завывали так собаки:

«Это они воют, чтобы дать знать Святому Петру, что душа покойника стучится в двери рая».

Непонятная сила воспоминаний! Вечное детство души! Кош вздрогнул, представив себе время, когда маленьким ребенком он зарывался в подушки, чтобы не слышать жалобных стонов, носившихся ночью в саду, и на минуту почувствовал теплоту материнских губ, так часто касавшихся его лба.

Потом все смолкло. Он посмотрел на часы — был час ночи. В последний раз он окинул взглядом дом, где только что пережил такие необычайные минуты, вернулся к решетке, раздвинул концом палки плющ, закрывавший номер, и прочитал: 29.

Он повторил два раза: 2; 9! 2; 9! Сложил цифры, чтобы иметь механический способ их вспомнить, повторил: 9 и 2 равно 11, потом начал припоминать, нет ли какой-нибудь хорошо знакомой цифры, совпадающей с ней, и, вспомнив, что день его рождения 29 числа, пошел дальше, уверенный теперь, что не забудет. Он дошел до конца бульвара, не встретив ни души. Впрочем, он шел, не глядя по сторонам, слишком взволнованный, чтобы связно думать, стараясь разобраться в своих впечатлениях. Все до такой степени спутывалось и сливалось в его голове, что он не мог ясно себе представить план дальнейших действий. Его жизнь раздваивалась или, во всяком случае, разом сильно изменялась. Одна минута неуверенности, один неправильный шаг могли разрушить все его планы. Будучи невиновным, но желая казаться подозрительным, он мог себе позволить только промахи виновного.

Недалеко от Трокадеро он встретился с парой, тихо шедшей вдоль улицы. Обогнав их, он обернулся и, смотря на их удаляющиеся фигуры, подумал:

«Вот идут люди и не подозревают, что в нескольких шагах отсюда совершено преступление. Кроме убийц я один знаю об этом».

Он почувствовал некоторую гордость при мысли, что он единственный обладатель такой тайны. Сколько времени продолжится это? Как скоро убийство будет открыто? Если убитый, как можно предполагать, жил один, не имея ни горничной, ни кухарки, некоторое время могло пройти, прежде чем его отсутствие будет замечено. Как-нибудь утром какой-нибудь поставщик позвонит у двери; не получая ответа, он позвонит еще, войдет. У него захватит дыхание от ужасного запаха. Он поднимется по лестнице, войдет в комнату и там…

Поспешное бегство, отчаянные крики: «Помогите! Убийство!» — вся полиция на ногах, вся печать занята отысканием убийцы, публика страстно заинтересована сенсационным преступлением, сразу увеличившим выпуск газет, так как тайна, окружающая это убийство, конечно, придаст ему особенное значение. В это время он, Кош, будет жить своей обычной жизнью, продолжать свои обычные занятия, нося свою тайну с радостью скряги, ощущающего в кармане ключ от сундука, в котором хранятся его сокровища. Человек тогда только вполне сознает свою нравственную силу, когда становится хранителем хотя бы частички окружающей его тайны. Но в то же время какая это тяжелая ответственность! Каким гнетом она ложится на ваши плечи, и какое должно поминутно являться искушение крикнуть:

— Вы находитесь в полном неведении, а я все знаю!

Он не раз среди бела дня пройдется по бульвару Ланн и, смотря на людей, проходящих мимо дома, где совершено преступление, доставит себе удовольствие поднять глаза и сказать себе:

— За этими закрытыми ставнями лежит труп убитого.

Он продолжал размышлять:

«Мне стоит сказать одно слово, чтобы разжечь любопытство всех этих проходящих мимо людей… но я не скажу этого слова. Я должен предоставить все случаю. Он заставил меня выйти из дома моего друга в тот именно момент, который был нужен, чтобы я мог узнать эту тайну; пусть он же и назначает минуту, когда все должно открыться».

Рассуждая таким образом, он дошел до какого-то кафе. Сквозь запотевшие стекла он увидел несколько мужчин, собирающихся играть в карты, и спящую за конторкой кассиршу. Около печи свернулся клубком толстый кот. Один из официантов, стоя позади играющих, следил за игрой, другой рассматривал иллюстрированный журнал.

Дул сильный ветер. От этого простенького кафе веяло теплом и спокойствием. Кош, начинавший уже дрожать от усталости, волнения и холода, вошел и сел за маленький столик. Приятное ощущение тепла охватило его. В комнате стояло облако табачного дыма с примесью запаха кухни, кофе и абсента (полынного вина), усиленного жаром, исходящим от печки; этот запах, который он обыкновенно не мог выносить, показался ему особенно приятным. Он спросил себе чашку кофе с коньяком, потер от удовольствия руки, взял рассеянно какую-то вечернюю газету, валявшуюся на столе, потом вдруг отбросил ее, вскочил и произнес, не замечая, что говорит почти громко:

— Sapristi!..[13]

Один из игроков повернул голову; официант, стоявший у кассы, думая, что обращаются к нему, подбежал с вопросом:

— Что прикажете?

Кош махнул рукой:

— Нет… Мне вас не нужно… Впрочем, скажите, есть ли у вас здесь телефон?

— Конечно! В конце коридора, дверь направо.

— Спасибо.

Он пробрался между столами играющих, прошел коридор, закрыл за собой дверь и нажал кнопку. Долго не отвечали; он начал сердиться. Наконец раздался звонок. Он приблизился к аппарату и спросил:

— Алло! Дайте мне 115—92 или 96…

Он прислушался к переговорам станции, к электрическим звонкам, наконец послышалось:

— Алло! Кто говорит?

Он изменил голос:

— Это номер 115—92?

— Да. Что вы желаете?

— Газета «Солнце»?

— Да.

— Мне бы хотелось переговорить с секретарем редакции.

Его прервал голос с центральной станции, спрашивающий какой-то номер.

— Алло! Алло! — рассердился Кош. — Оставьте нас, monsieur, отойдите… Мы говорим… Алло! «Солнце»?.. Да? Пожалуйста, попросите к телефону секретаря редакции.

— Невозможно, он размечает номер, его нельзя беспокоить.

— По важному делу.

— Тогда, может быть; но кто вызывает?

«Черт возьми, — подумал Кон1,— этого я не предвидел!»

Но он не задумался:

— Редактор, Шенар.

— Это другое дело… Я сейчас позову его. Не разъединяйте.

Из телефона доносились неясное гудение, шуршание бумаги, весь тот привычный гул, который Кош в продолжение десяти лет слышал каждую ночь в один и тот же час, когда, окончив работу, собирался уходить домой.

— Господин редактор?

Послышался голос секретаря, видимо, запыхавшегося…

— Нет, — ответил Кош, продолжая изменять свой голос, — извините меня, но я не редактор вашей газеты. Я воспользовался его именем единственно, чтобы вызвать вас, так как имею сообщить вам нечто весьма важное и не терпящее ни малейшего отлагательства…

— Но кто же вы такой?

— Вам совершенно безразлично, назовусь ли я Дюпоном или Дюраном. Не будем же терять даром драгоценного времени.

— Эти шутки мне надоели…

— Ради Бога, — с отчаянием закричал Кош, — не вешайте трубку. Я хочу сообщить вам сенсационную новость, новость, которую ни один журнал, кроме вас, не получит ни завтра, ни послезавтра, если я не сообщу ее. Прежде всего одно слово: завтрашний номер уже набран?

— Нет еще, но через несколько минут набор будет окончен. Вы видите, что мне некогда…

— Необходимо, чтобы вы выбросили несколько строк из «Последних известий» и заменили их тем, что я вам сейчас продиктую:

«Ужасное преступление только что совершено в № 29 по бульвару Ланн, в доме, занимаемом стариком лет шестидесяти. Убитый был поражен ударом ножа, перерезавшим ему горло от уха до грудной кости. Поводом к преступлению, по-видимому, была кража».

— Одну минуту, повторите адрес…

— Бульвар Ланн, 29.

— Благодарю вас, но кто мне поручится?.. Какое доказательство?.. Как можете вы знать? Я не могу пустить такое известие, не будучи уверенным… Проверить я фактически не имею времени… Скажите мне что-нибудь, указывающее, из какого источника вы почерпнули это известие… Алло! Алло! Не разъединяйте… ответьте…

— Ну, — сказал Кош, — допустите, что я убийца!.. Но позвольте мне вам сказать следующее: завтра я куплю номер первого издания «Солнца», вышедший из типографии, и, если я не найду в нем известия, которое я вам сообщил, я тотчас же передам его вашему конкуренту, «Телеграфу». Тогда уж вы разбирайтесь с Шенаром. Поверьте мне, выбросьте шесть строк и замените их моими…

— Еще одно слово, когда вы узнали…

Кош осторожно повесил трубку, вышел из будки, вернулся в зал и начал пить кофе маленькими глотками, как человек, довольный успешно оконченным делом. После этого, заплатив за кофе банковым билетом — единственным имевшимся у него и фигурировавшим в его бумажнике «для виду», от 1 января по 31 декабря, — он поднял воротник пальто и вышел. На пороге он остановился и сказал себе:

— Кош, милый друг, ты великий журналист!

ГЛАВА 3. ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ОНИСИМА КОША — РЕПОРТЕРА

Секретарь редакции «Солнце» еще минут пять кричал, суетился и бранился у телефона, р — Алло! Алло! Боже мой! Да отвечайте же!.. Скоты! Они нас разъединили! Алло! Алло!

Он повесил трубку и начал опять с бешенством звонить.

— Алло! Станция! Вы нас разъединили!

— И не думали. Это там, вероятно, повесили трубку.

— В таком случае, это ошибка. Соедините опять, пожалуйста…

Через несколько минут послышался голос, но уже не тот, который говорил раньше:

— Алло! Вы спрашиваете?

— Это отсюда мне звонили?

— Да, действительно, отсюда звонили недавно, но я не знаю, вам ли.

— Скажите, пожалуйста, с кем я говорю?

— С кафе Paul, площадь Трокадеро.

— Отлично. Будьте любезны сказать господину, говорившему со мной, что мне нужно ему еще кое-что сказать.

— Невозможно, мы сейчас закрываем, к тому же этот господин уже должен быть далеко.

— Можете ли вы описать мне этого господина?.. Знаете вы его?.. Это ваш постоянный посетитель?

— Нет, я его видел в первый раз… но описать его я могу, ему на вид лет тридцать, он брюнет с маленькими усами… Кажется, он был во фраке… но я не обратил на это особенного внимания.

— Благодарю вас, простите за беспокойство…

— Не за что. До свиданья.

— До свиданья…

Секретарь редакции недоумевал, как ему поступить. Напечатать ли сообщенную ему новость или подождать следующего дня. Если известие верно, то было бы обидно дать другой газете воспользоваться им. Ну а если все это ложь?.. Нужно было немедленно принять какое-нибудь решение.

Подумав хорошенько, он пожал плечами, выбросил несколько строк иностранных известий и заменил их следующими:

УЖАСНАЯ ДРАМА

«Только что получено известие, что в № 29 по бульвару Ланн, в доме, занимаемом одиноким стариком, открыто преступление. Он найден с перерезанным горлом. Один из наших сотрудников немедленно отправляется на место происшествия.

Сообщено в последнюю минуту нашим частным корреспондентом».

Несколько минут спустя машины работали полным ходом, а в три часа утра триста тысяч экземпляров направлялись к различным вокзалам, разнося повсюду известие о «Преступлении на бульваре Ланн». В три четверти пятого половина парижского издания была готова. Секретарь редакции, все время следивший за работой, посмотрел на часы и велел позвать посыльного.

— Отправляйтесь сейчас на улицу Дуэ к господину Кошу и попросите его немедленно приехать сюда переговорить о важном деле.

— Таким образом, — думал он, — этот неисправимый Кош не сможет разблаговестить эту новость. Если она окажется ложной, то примечание, что это частная корреспонденция, снимает с меня всякую ответственность; если же это правда, то ни один из наших собратьев ею не воспользуется. Ах, если бы Кош был серьезным человеком, я бы его тотчас известил. Но доверьтесь-ка этому молодцу, который самым невинным образом, с самыми наилучшими намерениями разнес бы эту весть по всему Парижу, прелестному, но невозможному шалопаю, выбравшему именно эту ночь, чтобы не явиться в редакцию. Как раз, когда он нужен, его и нет. Ну, да. что…

Довольный успешным разрешением вопроса, он зажег трубку и проговорил, потирая себе руки:

— Милый мой, ты изумительный секретарь редакции.

* * *

…Онисим Кош только что заснул, когда посыльный «Солнца» позвонил у его двери. Он сразу проснулся, прислушался, думая, что это, может быть, сон, но после второго звонка поднялся с кровати и спросил:

— Кто тут?

— Жюль, посыльный «Солнца».

— Подождите минутку. Я открою.

Он зажег свечу, накинул халат и открыл дверь, порядочно рассерженный:

— Что случилось, чего вам от меня нужно?

— Господин Авио просит вас немедленно приехать.

— Ну, нет! Да он шутник, твой господин Авио! Еще и пяти часов нет!

— Извините, уже пять часов и двадцать минут.

— Пять часов двадцать! В такой час не стаскивают добрых людей с кровати. Скажите ему, что вы меня не застали дома… До свиданья, Жюль.

И он толкнул его к выходу.

— Что же, я уйду, — проговорил Жюль, — только все же я думаю, что дело важное, все насчет этого…

— Насчет чего?

Жюль вынул из кармана еще не просохший номер газеты, свежие чернила которого прилипали к пальцам. Он раскрыл его на третьей странице и показал в самом низу ее, в отделе последних известий, описание убийства на бульваре Ланн. Пока Кош пробегал глазами эти строки, он прибавил:

— Это известие передано нам по телефону, когда газета была уже почти набрана. Если это не утка, то тип, который сообщил все это, наверное, заработал в одну ночь двадцать пять франков.

— Двадцать пять франков?

— Ведь не нам же одним он позвонил. Очевидно, он рассказал свою историю всем утренним газетам и теперь явится в кассу и получит плату. Я сам это проделал во время пожара на благотворительном базаре. Я стоял возле на улице… Только тогда я имел дело с вечерними газетами, а из них только две платят…

— Конечно… конечно, — проговорил Кош, отдавая ему газету. — Вы умный малый, Жюль!..

А сам подумал: «Дурак!»

Потом прибавил:

— Да, это, вероятно, насчет этого, скажите господину Авио, что я сейчас буду. Только оденусь…

Оставшись один, Кош начал смеяться. В самом деле, не смешно ли было, что ему пришли сообщить эту новость? В первую минуту он и сам удивился. Два или три часа крепкого сна заставили его забыть волнения этой ночи. Он пришел в недоумение, для чего его зовут, и понял только тогда, когда Жюль развернул газету. Положительно все устраивалось как нельзя лучше. Он было опасался, чтоб это дело не поручили другому, что непременно парализовало бы его свободу действий. Теперь же все карты были в его руках.

Продолжая раздумывать, он одевался. В нетопленой комнате было холодно; он надел фланелевую рубаху, толстый костюм и теплое автомобильное пальто. Надев шляпу, ощупал карманы, удостоверился, что ничего не забыл. Проходя мимо комнаты консьержки, он крикнул, чтобы ему отворили, и услышал сонный голос, ворчавший за дверью:

— Когда же кончится это шатанье?..

Проезжал извозчик. Кош позвал его, сел, дал адрес «Солнца» и снова погрузился в думы.

Ему следовало бы разыграть в редакции полное неведение. Не лишним будет даже притвориться рассерженным. Плохо скрываемое недоверие тоже будет кстати. Таким образом он заранее снимал с себя всякое подозрение и оставлял секретарю гордость важного открытия. Он слишком хорошо знал людей вообще, и в частности журналистов, и понимал, что, если хочешь достигнуть своей цели, нужно оставить на их долю частичку успеха во всяком предприятии: это своего рода куртаж [14]. Авио особенно заинтересуется этим делом, если сможет сказать:

— Я был прав. Никто не хотел слушать меня. Кош уверял, что меня провели. Но я стоял на своем. Я чувствовал, что это не утка; меня не обманешь, я старый воробей.

Извозчик остановился. Он заплатил ему и быстро поднялся в редакцию. Секретарь ожидал его, прохаживаясь вдоль и поперек кабинета. Как только он его увидел, то закричал:

— Наконец-то вы явились! Мы битых три часа вас разыскиваем. Не знаю, где вы проводите ночи, — впрочем, это ваше дело, — но, по правде говоря, могли бы вы заглянуть в редакцию. Никогда не знаешь, где вас найти…

— У меня дома, — возразил Кош самым естественным тоном. — Я обедал у приятеля и в час ночи был уже в постели. Я вышел из редакции в половине восьмого, все было спокойно. Что случилось у вас, если потребовалось мое присутствие?

— Вот что случилось: в два часа ночи мне было сообщено, что на бульваре Ланн совершено преступление.

— Отлично. Я сейчас беру автомобиль и лечу в полицию.

Секретарь удержал его.

— Подождите минуту! В полиции вам едва ли дадут какие бы то ни было сведения по той простой причине, что там ничего не известно.

— Я не совсем хорошо понимаю, — перебил его Кош, — полиции ничего не известно о преступлении, а вам известно? Каким это образом?

— Прочитайте, — сказал Авио, подавая ему газету.

Кош прочел во второй раз свое сообщение и сделал вид, что читает с большим вниманием.

— Черт возьми, — пробормотал он, дочитав до конца, — это мне кажется подозрительным. Уверены ли вы, что вас не одурачили?

— Если бы я был в этом совершенно уверен, — возразил секретарь, — я бы не поставил примечания: «от частного корреспондента»… Впрочем, — он принял таинственный вид, — я имею веские данные думать, что это правда.

— Не будет ли нескромно спросить вас, какие это данные?

— Нескромно?.. Нет… Но только бесполезно… В сущности, положение совершенно простое и может быть резюмировано в нескольких словах! Прежде всего нужно проверить сообщение. Затем, будучи первыми и единственными осведомленными, воспользоваться тем временем, пока другие журналисты еще ничего не знают, чтобы вести наше расследование одновременно с полицейским. Думаю, что мой корреспондент не ограничится одним сообщением этой ночи и скоро явится сюда — хотя бы для того, чтобы получить гонорар…

— Вы так думаете? — спросил Кош.

— Думаю, — подтвердил секретарь.

— Ну-ну! — пробормотал Кош.

— Милый мой, надеюсь, вы не откажете мне в некотором опыте, приобретенном двадцатилетней практикой?..

«Наивная душа, — подумал Кош. — Как бы ты удивился, если бы узнал, кто твой корреспондент! Глупый хвастун, у тебя не было этого резкого тона, когда ты меня упрашивал ночью… Нет, твой корреспондент за деньгами не придет. Твои двадцать франков не удовлетворят его честолюбия; твой опыт ничто в сравнении с его хитростью».

Он прибавил громко:

— Конечно… Но все же, согласитесь, что все это очень странно, и я совершенно недоумеваю, с чего начать.

— Это ваше дело. Прежде всего убедитесь в достоверности факта, затем поступайте как хотите, но устройтесь так, чтобы доставить мне к вечеру статью в четыреста строк с приложением фотографий. Если вы толково все это обделаете, я попрошу для вас у патрона пятьдесят франков в месяц прибавки.

— Очень вам благодарен, — сказал репортер. Но про себя подумал:

«Если я толково все обделаю, то есть как я это понимаю, то вопрос будет не в пятидесяти франках. Газета, которая захочет иметь сотрудником Онисима Коша, не пожалеет денег. Мы поведем дело широко, по-американски!»

…Небо уже начинало подергиваться светлыми полосами. Начинающий день примешивал свой бледный отблеск к свету лампы. Гул машин прекратился, и вместо него с улицы доносился неясный шум, прерываемый время от времени громким звуком автомобильной трубы. Омнибус проехал, гремя колесами и дребезжа стеклами. Онисим Кош поднялся со стула, взял номер «Солнца» и положил его в карман.

— Вы говорите: бульвар Ланн, номер…

— Двадцать девять. Не становитесь вдруг рассеянным, теперь не время.

— О! Будьте спокойны, — возразил Кош, — теперь семь часов, и я принимаюсь за дело.

— А я иду спать. Думаю, что я заслужил несколько часов отдыха: ведь я работал в то время, как вы спали…

Кош отвернулся, чтобы скрыть улыбку, кривившую его губы, и насмешливый огонек, блеснувший в его глазах, и вышел. На лестнице он столкнулся с посыльным, который спросил:

— Ну, что же, это было насчет того, что я вам показал?

— Да.

Он взял извозчика и сказал ему:

— Avenue Henri Martin, угол бульвара Ланн.

Чувство какого-то непонятного стыда не позволило ему дать точный адрес. Не отдавая себе отчета, он поступал, как виновный, не решающийся подъехать к самому дому. Но ему казалось, что, услышав адрес: «Бульвар Ланн, 29», извозчик должен покоситься на него. По панелям мимо закрытых магазинов быстро шли прохожие. Он подумал, что эта ночь, медленно переходящая в туманное и холодное утро, тянулась страшно долго. Чтобы лучше сосредоточиться, он сел глубже в угол, закрыл глаза и начал перебирать тысячу разных мыслей, переходя от своих планов то к картине преступления, то к зале ресторанчика, где он принял окончательное решение. Бледный зарождающийся день отчего-то напоминал ему мрачное утро перед казнью, и в этом хаосе мыслей, сменяющих одна другую, последовательно проходили перед его глазами лица двух бродяг и их сообщницы, бескровное лицо убитого и кровавая рука с огромными пальцами, след которой он смыл со стены.

Когда извозчик остановился, уже совсем рассвело. Они-сим Кош медленно прошел вдоль бульвара Ланн. Жители понемногу просыпались, и в окнах появились заспанные лица с опухшими глазами. Перед одной дверью стоял булочник. Мальчик-мясник шел, посвистывая, с корзиной в руках. Почтальон звонил у ворот маленького особняка. Кош посмотрел на номер — 17. Бульвар так не похож днем на то, чем он был ночью, что Кош не заметил, как подошел к дому.

День обещал быть холодным, но ясным. Солнце медленно выплывало из-за маленьких облачков и бросало на белые плиты тротуара, на обвитые плющом ограды, на остроконечные крыши домов молодой весенний отблеск. От ночных теней не оставалось и следа, и контраст между видом этой улицы днем и ночью был так разителен, что Кош одну минуту начал сомневаться, не приснилось ли все это ему, не было ли это кошмаром. Было более восьми часов. Многие уже успели купить «Солнце», но, казалось, никто не подозревал о случившемся. Проходящий мимо полицейский читал как раз ту страницу газеты, на которой было помещено сообщение. Кош подумал: «Или вся эта история — плод моего воображения, или он прочитает и остановится».

Но полицейский прошел мимо.

— Что же это, наконец, — пробормотал Кош, — не сумасшедший же я? Ведь это не бред. То, что существует в моей памяти, случилось в действительности. Я действительно проходил по этой улице, вошел в сад, потом в дом, я видел зарезанного человека, лежащего на постели, я…

Он обхватил руками голову и почувствовал у правого виска довольно сильную боль. Он посмотрел на руку: на кончиках пальцев повисло несколько капель крови.

Тогда все, что было запутано и туманно, сразу прояснилось в его голове. Он вспомнил свое падение и рану на лбу, а когда поднял глаза, то увидел, что стоит перед номером 29.

Все было тихо и безмолвно. На желтом песке дорожки виден был след его шагов, более заметный по краю клумбы, где он, ступая на газон, стер ногою иней, который потом опять легким слоем покрыл след его ботинка. Он тогда не подумал об этой подробности, а теперь обрадовался ей как неожиданной помощи и начал ходить взад и вперед перед домом. Прохожие сновали вдоль улицы. Какой-то рабочий пристально на него посмотрел, по крайней мере, ему так показалось. Бесполезно было дальше тут стоять, рискуя обратить на себя внимание. Никогда нельзя ручаться, что вас не заметят и впоследствии не узнают.

Не остроумнее ли было бы ему, простому журналисту, отправиться в полицию и дать комиссару прочитать газету?

В эту минуту подъехали две извозчичьи кареты и остановились в нескольких шагах от него. Из карет вышло несколько человек, между которыми он увидел комиссара; четыре агента следовали на велосипедах. Они поставили свои машины к забору, как раз на том самом месте, где он раздвинул плющ, чтобы прочитать номер.

Комиссар постоял минуту в нерешительности, потом дернул звонок и приготовился ждать.

Тогда Кош, на которого он некоторое время посматривал, подошел и обратился к нему с любезной улыбкой:

— Сомневаюсь, чтоб вам открыли! В доме нет никого или, вернее, никого, кто бы мог услышать ваш звонок!

— Кто вы такой, месье? Попрошу вас оставить меня в покое.

— Простите, — продолжал Кош с поклоном, — мне следовало сначала представиться. Извините мою забывчивость: Кош, сотрудник газеты «Солнце». Вот моя визитная карточка, мой пропуск…

— Это другое дело, — проговорил комиссар, отвечая на его поклон, — я очень рад встретиться с вами. Ваша газета поместила в своих последних известиях сообщение, очень удивившее меня. Боюсь только, не слишком ли доверчиво вы отнеслись к нему…

— Вы так думаете? Мы обыкновенно очень осторожны в этих делах. Раз «Солнце» напечатало сообщение, то оно должно быть верным. Мы печатаем до восьми тысяч номеров в день и уток и скандалов не выпускаем.

— Я это знаю. Все же я не могу понять, какое расследование могли вы произвести, принимая в расчет предполагаемый час этого предполагаемого преступления, о котором даже я ничего не знал.

— Пресса располагает разнообразными способами расследований…

— Гм… Гм… — недоверчиво пробурчал комиссар и позвонил еще раз.

— Во всяком случае, — проговорил Кош, — не находите ли вы странным, что никто не отвечает?

— Нисколько. Это может быть простой случайностью. Если этот дом пустой…

— Да… но он не пустой.

— Как можете вы это знать?

— Это уже моя профессиональная тайна. Я охотно помогу вам в ваших розысках, но не спрашивайте у меня больше, чем я могу сказать.

— Чтобы говорить так утвердительно, вы должны иметь доказательства.

— Нечто в этом роде. Лицо, сообщившее нам об том случае, было, без сомнения, хорошо осведомлено.

— Его имя?

— Право же, господин комиссар, вы задаете мне затруднительные вопросы… Не могу же я вам выдать одного из наших товарищей!..

Комиссар посмотрел на Коша в упор:

— А если я вас заставил бы говорить?

— Не вижу, каким способом вы заставите меня сказать то, о чем я желаю умолчать, разве подвергнете меня пытке — да и то… Но я вовсе не хочу ссориться с вами и потому предпочитаю признаться вам, что я ничего не знаю о нашем корреспонденте: ни его имени, ни его возраста, ни его пола, ничего… ничего… кроме правдивости его голоса, точности его показаний, уверенности его слов…

— Повторяю вам, месье, раз полиция ничего не знала, только убийца или его жертва могли говорить. Но, как вы говорите, жертва умерла… Остается убийца…

— А может быть, это и есть мое предположение?

— Это великолепно! Вот самый необыкновенный преступник, о котором я когда-либо слышал. За все время моей долголетней службы я никогда подобного ему не встречал. Прошу вас, Кош, если он из числа ваших друзей, покажите мне его.

— Дело в том, — возразил Кош со своей вечной улыбкой, — что он едва ли разделяет ваше желание встретиться с ним. Я, впрочем, не верю в его виновность — это просто мой корреспондент. Если бы я знал наверное, что он и есть убийца, то уважение закона не позволило бы мне что-либо от вас скрыть. Я скорее думаю, что мы имеем дело с сыщиком-любителем, обладающим редкой проницательностью, но работающим ради удовольствия, ради славы…

В это время один из агентов подошел к комиссару:

— С другой стороны выхода нет. Задняя стена дома соприкасается с соседним жилым помещением, и единственная дверь та, около которой мы стоим.

— В таком случае войдем, — проговорил комиссар. — Слесарь пришел?.. Впрочем, его не нужно, дверь отворена.

— Не разрешите ли вы мне сопровождать вас? — спросил Кош.

— Жалею, что должен отказать вам. Но, видите ли, я предпочитаю быть один для предварительного следствия, если таковое потребуется. Как ни законно желание публики быть осведомленной, желание правосудия иметь полную свободу действий кажется мне еще более законным.

Кош поклонился.

— К тому же, — продолжал комиссар, — я не думаю, что этим причиню ущерб вашей газете. Ваш корреспондент, наверное, знает столько же, сколько буду знать я, выходя из этого дома. И если бы случилось, что я в интересах следствия сочту нужным скрыть от вас какую-нибудь подробность, он, конечно, вам ее сообщит…

Кош закусил губу и подумал:

«Напрасно ты иронизируешь со мной. Мы еще с тобой об этом потолкуем».

Больше всего его бесило то, что к нему не относились серьезно. Хотя он и знал, что последнее слово останется за ним, все же он не мог слышать равнодушно-насмешливого тона, которым с ним говорили.

Он посмотрел, как комиссар, его помощник и инспектор вошли в дом, пожал плечами и стал у дверей, чтобы быть уверенным, что если уж его не впустили, то и никакой другой репортер не войдет туда. Около дома собиралась толпа, привлеченная присутствием полиции и необычным движением входящих и выходящих из него людей. Один из любопытных объяснил дело по-своему: это был обыск на политической подкладке; другой, прочитавший «Солнце», восстановил факты: тут было совершено убийство. Он вдался в подробности, указывая час, намекая на таинственные причины этой драмы. Полицию начинали уже обвинять в бездействии. Разве не лучше было бы, вместо того чтобы расставлять полицию около дома, разослать ее во всех направлениях? Обыскать все трущобы?

Впрочем, что удивительного, если преступники сделались так смелы? Разве полицейские стоят когда-нибудь в опасных местах? А что такое улицы после двенадцати ночи? Разбойничьи притоны; и за такую охрану с каждым годом все увеличивают налоги. Невозмутимые полицейские рассеянно слушали все эти разговоры. Коша первые минуты они забавляли. Но скоро он перестал Слушать. Беспокойное любопытство терзало его. Он мысленно следил за комиссаром, он представлял себе его входящим в коридор, поднимающимся по лестнице и останавливающимся на площадке в нерешимости между несколькими дверями — если только следы крови, которые он ночью мог и не заметить, не показали ему дороги. На него вдруг напало сомнение: а что, если убийцы правда оставили свои следы на лестнице, — вся его mise en scene становилась бесполезной. Но этот страх скоро прошел. Если бы это было так, комиссар успел бы уже войти в комнату, слышны были бы голоса. Нет. Там, наверху, за закрытыми ставнями ощупью шли по темным комнатам. Окно коридора, выходящее на бульвар, было защищено плотной занавеской: он сам задернул ее ночью, чтобы никто не помешал.

Ему явственно представился тяжелый воздух этой залитой кровью комнаты, едкий запах недопитого вина в стаканах, он увидел черную дыру разбитого зеркала и ужасный труп с огромными глазами, распростертый поперек кровати.

Никогда он не переживал более тревожных минут, никогда мысли его не бежали так быстро.

Он смотрел на эти четыре окна и думал:

«Которое из них окно спальной? Которое откроется первым?»

Вдруг довольно уже многочисленная толпа заколыхалась, и посреди воцарившегося гробового молчания раздался стук ставен, ударяющих о стену. Между двумя растворенными половинками окна показалась голова и тотчас же скрылась.

Кош посмотрел на часы. Было три минуты десятого.

В эту минуту правосудию сделалась известна частичка того, что он знал уже с начала этой ночи. Он опередил его ровно на восемь часов. Важно было суметь использовать их, но прежде всего нужно было узнать первое впечатление комиссара.

Это впечатление — большей частью ошибочное — имеет серьезное влияние на ход следствия. Плохой полицейский бросается без оглядки на первый попавшийся след, стараясь во что бы то ни стало «работать быстро»; настоящий же сыщик, ни на минуту не теряя спокойствия, медленно подвигается вперед, уверенный в том, что время, разумно потраченное, никогда не потеряно и что самый логический вывод имеет меньше значения, чем самая пустячная улика, которую всегда находишь, когда умеешь смотреть.

Любопытных собралось такое количество, что пришлось оцепить часть улицы около дома, и в образовавшемся свободном полукруге Кош и несколько поспешивших на место преступления журналистов оживленно разговаривали. Представитель одной из вечерних газет, горячий и голосистый южанин, сердился, что не может узнать ничего определенного. Ему необходимо было иметь статью к двенадцати часам дня, а было уже около десяти! Коша, газета которого была единственной, опубликовавшей это известие, осаждали вопросами. Но его обыкновенная болтливость совершенно исчезла.

Он ничего не знал. Он ожидал, как и все другие. Если бы ему что-либо было известно, он с удовольствием поделился бы своими сведениями с коллегами. Ведь так всегда делается между репортерами. И не таким ли образом получаются самые верные и точные известия? Каждый приносит свою лепту, а потом все пользуются общими сведениями, и таким образом все телеграммы черпаются из одного источника, только каждым «специальный корреспондент» различно резюмирует свою. Такой способ выгоден для всех, так как нельзя требовать, чтобы один человек был одновременно в десяти местах. И притом, чтобы вести расследование, нужно обладать иногда очень крупными суммами денег, недоступными одному лицу и возможными для двух или трех работающих сообща.

И Кош продолжал доказывать, что он ничего не знает, напоминая десять, двадцать случаев, когда он, как хороший товарищ, делился с другими сведениями, полученными им благодаря счастливому случаю и его собственной ловкости.

Южанин соглашался с его словами, сгорая тем временем от нетерпения. Другие могли быть спокойны — перед ними были еще целый день и целый вечер для собирания новостей; для него же каждая минута дорога.

Он не мог никак понять, что комиссар не принимает в расчет этого, важного обстоятельства.

…Время шло, но никто не выходил из дома. Один из репортеров высказал мнение, что не мешало бы выпить и что лучше было ожидать в кафе, чем стоя перед домом. Но где найти его в этой трущобе?

— В двух шагах отсюда, — сказал один из собравшихся прохожих, — дойдете до конца бульвара, заверните на avenue Henri Martin; на площади Трокадеро вы найдете кафе.

— Великолепно! — обрадовался южанин. — Вы идете с нами, Кош?

— О! Нет, мне невозможно, невозможно в данную минуту, по крайней мере. Но вы не стесняйтесь мною; если я что-нибудь узнаю, я дам вам знать.

— Отлично. Идемте, господа.

Кош проводил их глазами и остался ожидать один.

Он рад был их уходу. В их присутствии его тайна тяготила его. Он двадцать раз чуть не выдал себя неосторожной фразой или словом. Ему понадобилось много характера, чтобы не сказать ничего своему собрату из вечерней газеты, зная, что бедняга рассчитывал, может быть, на свою статью, по четыре сантима строчка, чтобы рассчитаться в кухмистерской за обеды. Ну, да что делать! Не мог же он из пустой жалости, из глупой чувствительности испортить все дело, рисковать проиграть так успешно начатую игру?.. Со временем он ему возместит убытки. Пока это дело было его личным делом. Что дали ему до сих пор приятельские отношения, чтобы принести им в жертву такой случай отличиться?

Мало-помалу им овладевало нетерпение. Приятное сознание, что полиция натворит непременно глупостей, сменялось жгучим любопытством узнать все подробности этого расследования. Время от времени он прислушивался к разговорам толпы, стараясь поймать хоть одну фразу, которая могла бы дать ему какие-нибудь сведения относительно личности убитого, его жизни и привычек. Его положение было очень странное: ему лучше всех была известна часть истины, самая захватывающая, самая страшная часть, но ему совершенно было неизвестно то, что мог знать первый встречный, — имя убитого.

Из обрывков фраз, доносившихся до него, он заключил, что никто не знал ничего определенного.

Соседи рассказывали, что старик редко выходил из дома, только разве за провизией; что иногда, летом, он прогуливался ночью по саду, но никогда никого у себя не принимал, обходился без прислуги и вообще вел тихую и таинственную жизнь, тайну которой многие тщетно старались угадать.

Около полудня комиссар, его помощник и инспектор вышли из дома. Они остановились в садике, посмотрели на окна, подошли к стене и, наконец, направились к калитке, продолжая оживленно разговаривать. Кош остановил их у выхода…

— Ну, что же? — спросил он комиссара.

— Ваши сведения оказались верными…

— Не позволите ли вы мне теперь, когда предварительное расследование сделано, войти в дом, хотя бы на минутку?

— Уверяю вас, что это не представит для вас ни малейшего интереса. Я охотно облегчу вашу задачу, и, если вы ничего не имеете против того, чтоб проехаться со мной до канцелярии, я расскажу вам дорогой все, что я видел, все, что могу рассказать вам. Должен прибавить, что я уже составил свое мнение и что дело, я думаю, пойдет быстро…

— Вы нашли улики, напали на след?..

— Господин Кош, вы слишком много спрашиваете… А вы тем временем что делали?

— Я думал… слушал… смотрел…

— И больше ничего?

— Почти что…

— Вот видите, значит, если я вам ничего не расскажу, вам будет очень трудно составить на завтра статью. Но успокойтесь, я расскажу вам больше, чем нужно для двух столбцов.

— В таком случае я не останусь у вас в долгу. Послушайте. В течение трех часов, проведенных мною здесь, я, как вам уже сказал, размышлял, слушал и смотрел. Размышления, признаюсь, меня ни к чему не привели; слушая, я тоже ничего интересного не узнал. Но вы не можете себе представить, до какой остроты доходит зрение, когда оно работает одно. Обыкновенно одно чувство мешает другому и отчасти даже парализует его. Мне всегда казалось очень трудным, если не совсем невозможным, стреляя из ружья, отчетливо различить и звук выстрела, и облако дыма, и запах пороха, и сотрясение плеча. Но если мне удавалось сосредоточить внимание на одном из чувств, например на слухе, я прекрасно анализировал звук выстрела. В этом звуке, кажущемся таким простым и резким, я мог бы различить вспышку каждой из тысячи пороховых пылинок, трепет листьев от пролетающего мимо них свинца и эхо, раздающееся по лесу… Так вот, видите ли, стоя только что здесь, уверенный, что до меня не долетит ни единый звук из затворенного дома, что болтовня зевак имеет не больше значения, чем сплетни разных кумушек, устав биться над разгадкой тайны, ключ которой был, вероятно, в ваших руках, я начал смотреть…

Комиссар, рассеянно слушавший его, раскрыл было рот и произнес:

— Но…

Кош не дал ему докончить фразу и продолжал самым естественным образом:

— Я начал смотреть со страстью, с ожесточением, как может смотреть человек, который обладает только одним зрением, как смотрит глухой, как слушает слепой. Весь мой ум, все мое желание понять сосредоточились в моих глазах, и они работали одни, без помощи остальных чувств, и увидели нечто, на что вы, кажется, не обратили ни малейшего внимания, нечто, что может оказаться совершенно неинтересным, но может быть и первостепенной важности, нечто, что нужно увидеть сегодня, так как завтра оно может исчезнуть… даже не только завтра, но сегодня вечером… через какой-нибудь час…

— И это нечто?..

— Потрудитесь обернуться — и вы увидите сами, не так хорошо, как я, так как оно за час несколько сгладилось, но все же увидите достаточно ясно, чтобы пожалеть, что раньше не обратили на это внимание… Смотрите, это след ноги, отпечатавшийся в земле, это маленькое пятно, едва заметное на газоне, едва темнеющее посреди белого инея. Солнце немного изгладило его; час тому назад он был поразительно ясен.

— Вернемтесь, — поспешно сказал комиссар.

На этот раз Кош последовал за ним. Когда он ступил на песок аллеи, им овладело необъяснимое чувство гордости и страха. Он машинально перевел глаза со своих ног на вчерашний след. Длинный элегантный отпечаток не имел ни малейшего сходства с формой его грубых американских ботинок (эту обувь он обыкновенно носил днем, для ходьбы, но вечером надевал всегда тонкие лакированные ботинки, плотно облегавшие его узкую, с высоким подъемом ногу).

Комиссар, наклонившись над газоном, осматривал отпечаток. Солнце высоко взошло и прорвало наконец серые облака. Яркие лучи его золотили местами тонкий слой инея. Один из них упал прямо на след ноги.

— Скорее сантиметр, карандаш, — закричал комиссар, протягивая, не оглядываясь, руку.

— Вот карандаш, — сказал помощник, — но сантиметра у меня нет.

— Так сбегайте и достаньте мне его. Господин Кош, нет ли у вас фотоаппарата?.. Будьте любезны, снимите этот отпечаток.

— С удовольствием. Но фотография даст вам только изображение, и очень маленькое изображение, по которому вам будет невозможно установить соотношения между разными точками, существующие в действительности. Снимки с предметов, лежащих на земле, всегда бывают очень несовершенны; для таких снимков нужны особые, очень сложные аппараты. К тому же мы пришли уже слишком поздно… Солнце сильно греет… Мой отпечаток…

Произнеся эти два слова: «мой отпечаток», он слегка запнулся, потом быстро поправился:

— Отпечаток, найденный мною, делается все менее и менее ясным… его края сглаживаются, исчезают… через минуту от него ничего не останется… Смотрите, след каблука уже почти не виден… подошва также начинает таять… пропадать… Исчезло все!.. Какая жалость, что вы не вышли несколькими минутами раньше!

В глубине души он почувствовал громадное облегчение. В продолжение нескольких минут ему казалось — конечно, это была фантазия, — что все трое мужчин украдкой осматривают его, как будто угадывая, что в его грубом ботинке скрывается небольшая и узкая нога, подобная той, отпечаток которой сейчас исчез под лучами полуденного солнца. Хотя его целью было быть заподозренным и даже арестованным, но, чем ближе становилась эта цель, тем сильнее он желал отдалить ее.

Правосудие представлялось ему грозной силой, сторуким зверем, не выпускающим из когтей своих раз пойманную добычу. К тому же он сознавал, что ему выгоднее оставаться руководителем дела и самому выбрать минуту, когда он позволит задержать себя. Чтобы хорошо изучить все полицейские приемы, он хотел иметь возможность следить за их действиями, по возможности даже управлять ими, по желанию задерживать или ускорять их. Так что, когда комиссар, чтобы не выказать своей досады, проговорил: «В конце концов, очень может быть, что этот отпечаток оставлен одним из нас? Очень возможно, что мой помощник, шедший слева от меня, ступил на газон…», Кош согласился с его предположением, хотя и не сдался вполне.

Было очень нелишним зародить некоторое сомнение в голове комиссара; ясно было, что, говоря таким образом, он скрывал часть своей мысли и что ему будет трудно совершенно не упомянуть во время следствия об этом отпечатке, хотя он и делал вид, что не придает ему значения. Поэтому он сказал равнодушным тоном:

— Насколько я мог заметить, никто из вас не шел по клумбе. Когда вы направлялись к дому, я наблюдал за вами и думаю, что я бы заметил… Единственно, в чем я вполне уверен, — это в том, что отпечаток был совершенно ясен, когда я его впервые увидел. Но, повторяю, не могу ручаться, существовал ли он до вашего прихода или нет… Самое лучшее не говорить об этом.

Эта последняя фраза окончательно успокоила комиссара. Ему было бы неприятно, если станет известно, что он был менее проницателен, чем простой журналист. Этот промах мог повредить ему по службе, и он почувствовал благодарность к Кошу за то, что тот угадал его мысль, предупредил его желание, и он обратился к нему почти дружелюбно:

— Поедемте со мною. Я успею дать вам кое-какие сведения.

— Я бы предпочел, — возразил Кош, чувствуя выгоду своего положения, — проникнуть с вами, хотя бы на одну минуту, в комнату, где совершено преступление. Сведения, которые вы мне сообщите, несомненно, очень драгоценны, но если через час-другой журналист явится к вам за справками, вам невозможно будет утаить от него то, что вы мне расскажете. Тогда как теперь я здесь с вами один. Все остальные, потеряв терпение, ушли, и, если вы исполните мою просьбу, вам легко будет ответить тем, которые будут жаловаться на такую привилегию: «Нужно было быть на месте…» И наконец, рассказ очевидца имеет особое значение в глазах читателя. Даже если я останусь на месте убийства всего одну минуту, я гораздо живее опишу его.

— Ну, если уж вы так настаиваете, идите за мною. Мы войдем на минуту, но, по крайней мере, вы увидите…

— Я ничего больше и не прошу.

Все четверо направились к дому. Коридор, по которому Кош шел ночью, показался ему теперь очень широким. Он отчего-то представлялся ему узким, с серыми плитами и голыми белыми стенами.

Плиты были красные и блестящие, стены, выкрашенные светло-зеленым цветом, были увешаны старинными гравюрами, оружием и разными древностями, а лестница, которую он рисовал себе из старого дуба, была из полированной сосны. Все в этом доме было светло и весело.

Поднявшись по лестнице, он узнал площадку, и сам остановился перед дверью. Он пожалел эту невольную остановку и подумал:

«Если бы я был комиссаром, обратил ли бы я на это внимание?»

Но ему не дали времени долго размышлять. Дверь отворилась. Он сделал шаг и в волнении остановился.

Это возвращение в комнату, где он провел такие страшные минуты, было мучительно. В течение одной секунды он проклял свое вчерашнее решение и любопытство, приведшее его опять в эту комнату. Не решаясь посмотреть вокруг себя, он машинальным жестом снял шляпу.

Странное дело: он, не побоявшийся рыться в разбросанных бумагах, трогать полотенца, запачканные кровью, и даже труп убитого в то время, когда его окружала опасность, когда малейший жест, малейший возглас могли стоить ему жизни, теперь задрожал и снова почувствовал тот неопределенный, непонятный и непреодолимый страх, который охватил его вчера ночью около жандармского поста.

— Будьте осторожны, — предупредил его комиссар, — не трогайте ничего… даже этого осколка стекла, там… около вашей ноги… В таком случае все может иметь значение… вон там… там… это обломанная запонка… по всей вероятности, она не имеет никакого отношения к делу… но никогда нельзя быть уверенным…

Кош не принадлежал к числу людей, долго остающихся под тяжелым впечатлением. Высмеивая обыкновенно других, он высмеивал тоже и себя, и теперь наивное рассуждение пристава его немало развеселило. Эта запонка, не имеющая значения!.. Он подумал:

«А что, если это выдающийся сыщик? Что, если он сумел отличить посреди этого беспорядка настоящее от подделанного? Что, если он читает мои мысли и насмехается над моей неловкой комедией?..»

Комиссар продолжал:

— Все указывает на короткую, но отчаянную борьбу… Этот сдвинутый стол, этот сломанный стул, разбитое зеркало, труп, опрокинувшийся на краю кровати… Посмотрите на него; вы никогда не увидите более ужасного выражения лица у убитого. На нем можно прочесть всю сцену убийства. Она написана на этих искривленных губах, в этих закатившихся глазах, в этих руках, вцепившихся в простыни… Не правда ли, это ужасно? Вы, наверное, никогда ничего подобного не видели?..

— Видел, — прошептал Кош, говоря сам с собою. — Я видел однажды убитого человека через час, полчаса после его смерти. Не успев еще остыть, он сохранял в глазах как бы отблеск жизни. Он лежал, как и этот, в луже крови; рана была почти такая же… и между тем в нем было что-то несравненно более ужасное… На этого я смотрю без страха, как на восковое изображение… Это просто мертвец… Эта комната похожа на двадцать других комнат… Тогда как, смотря на того, другого… которого я видел… давно… я чувствовал ужас, застывший на его лице, на его губах, перед его глазами; дом… такой же мирный и веселый, как и этот, был пропитан запахом убийства, крови, еще живой, теплой и дымящейся, подобной той, которая течет по плитам бойни… Завтра, через несколько дней я забуду этого… Но того, другого… я его не забыл и знаю, что никогда не забуду…

Он говорил прерывающимся голосом, подчеркивал фразы, судорожно сжимая руки, переживая действительный ужас и в то же время опьяненный сознанием опасности, думая про себя:

«Слова, которые я говорю в настоящую минуту, понятны мне одному. Никто не может прочесть, что скрыто в моем мозгу. Я держу истину в своих руках, как пойманную птичку. Я слегка разжимаю пальцы и чувствую, как она начинает биться, готовая улететь; но я снова сжимаю ее крепче, сдавливаю… Мне стоит только произнести одно слово… сделать один жест… Нет, я этого слова не скажу… Я этого жеста не сделаю…»

— Странно… мне казалось… — проговорил комиссар. — Признаюсь, что даже на меня, человека привычного, эта картина страшно подействовала… И… вы в Париже видели этого убитого?..

— О нет, в провинции, давным-давно, лет десять тому назад… — пробормотал Кош.

Он слышал, что голос его звучит фальшиво, и прибавил, чтобы сгладить странное впечатление, произведенное его словами:

— Я только что начинал писать в маленькой местной газетке, около Лиона… Преступление, довольно банальное, наделало шуму только в округе… помню, что в парижских газетах о нем даже не упоминали.

На этот раз он ясно почувствовал, что глаза всех трех устремлены на него, и его охватил такой ужас, что ноги у него подкосились и он должен был прислониться к стене, чтобы не упасть.

— Ну, вы, кажется, видели достаточно для вашей статьи, — сказал комиссар. — Но, черт возьми, имея такие воспоминания, вы должны были бы быть немного хладнокровнее… Вы страшно бледны…

— Да… я чувствую, что я, должно быть, правда очень бледен… у меня вдруг закружилась голова… это сейчас пройдет…

— Ну, идемте, — ответил комиссар, указывая ему дорогу, и прибавил вполголоса, обращаясь к своему помощнику:

— Все на один образец эти журналисты! Они все всегда видели «более страшное», но когда очутятся лицом к лицу…

Кош ничего не расслышал, но, видя, что комиссар что-то тихо говорит помощнику, указывая на него глазами, он решил, что выдал себя, и подумал:

«Уже!.. Какой я дурак!..»

Проходя по комнате, он взглянул на себя в зеркало. Лицо его отражалось в нем так же, как и вчера, но сегодня оно показалось ему гораздо бледнее, круги под глазами были темнее, судороги, кривившие губы, более зловещими, и ему почудилсь, что таким должен быть приговоренный к казни, когда палач тащит его на эшафот.

Он закрыл глаза, чтобы не видеть больше себя, и вышел из комнаты неуверенными шагами, согнув плечи и стуча зубами.

Хладнокровие вернулось к нему только на улице. Холодный ветер разом разогнал страшные призраки. Он улыбнулся своему страху и сказал, садясь в экипаж:

— Положительно я отвык от таких зрелищ. Извините меня… я вел себя позорно… непозволительно…

— Полноте… все это дело привычки…

Экипаж, запряженный старой клячей, медленно катился по неровной мостовой. Солнце, на минуту было проглянувшее, опять скрылось. Все начинало окутываться серенькой дымкой. Пошел снег, сначала легкими пылинками, затем крупными, тяжелыми хлопьями, медленно падающими посреди тишины пустынной улицы.

Кош и его спутник молчали, оба погруженные в свои размышления. Кош протер рукой стекло кареты и посмотрел на мостовую, на дома и на падающий снег. Ему очень хотелось спросить у комиссара о его впечатлениях, но из-за чрезмерной предосторожности он не решался заговорить первым. Наконец, почувствовав, что такое упорное молчание может тоже показаться подозрительным, спросил:

— В сущности, какого вы мнения насчет этого дела? Обыкновенное ли это убийство с целью грабежа, или нужно искать более сложные, более отдаленные причины?..

— Если хотите точно знать мою мысль, я вам скажу, что с самого начала я оставляю кражу в стороне. Конечно, я не стану уверять, что все осталось в целости; я даже убежден, что некоторые вещи, может быть, деньги, были похищены… Но это только для виду.

— То есть как это для виду?

— Очень просто, преступники постарались сделать mise en scène, чтобы сбить с толку полицию.

«Однако, — подумал Кош, — неужели я попал на второго Лекока? Если так, то мне не повезло!»

И прибавил громко:

— Гм! Гм! Вот это интересно! Признаюсь, мне и в ум не пришло такое соображение. Таким образом, задача представляется очень сложной…

— Для поверхностного наблюдателя — да… Но для меня, сталкивавшегося в течение двадцатилетней карьеры со всевозможными типами, привыкшего разбираться в самых запутанных интригах, это другое дело. Одним словом, если бы спросили мое мнение, я бы сказал: «Человек прекрасно знакомый со всеми привычками старика, вошел в дом, завладел бумагами, которые были ему или необходимы, или могли его компрометировать…»

— Как?! — воскликнул Кош, страшно заинтересованный. — Бумаги!.. Простые бумаги?.. Вы думаете?..

— Я уверен. Я нашел целый ящик, набитый письмами. Я готов биться об заклад, что их туда положил не убитый старик. Убийца, просмотрев их, перешарив все конверты, побросал их как попало в ящик. Нашел ли он то, что искал? Следствие нам это покажет… Ясно только то, что он забрал несколько серебряных вещей — все ящики буфета были перерыты — с некоторой суммой денег, находившейся, вероятно, в кошельке, найденном моим помощником возле кровати; все это для того, чтобы навести на мысль о краже. Я нисколько не удивлюсь, если узнаю, что исчезли какие-нибудь драгоценности, все по той же причине, которую я вам сейчас объяснил. Я не скрою от вас, так как все равно это узнают через час все парижские ювелиры, а завтра все провинциальные, что я нашел на полу сломанную запонку с цепочкой, принадлежавшую, вероятно, убитому… Наконец — это хотя и чисто психологический аргумент, но для меня он имеет громадное значение, — порядок, если можно так выразиться, царствовавший среди этого беспорядка, какая-то забота о чистоте, проглядывающая даже в ужасе преступления, все это убеждает меня в том, что убийство совершено человеком из порядочного общества; что это человек очень уравновешенный, обладающий удивительным хладнокровием, что он действовал один… я скажу вам… Но я и так уже слишком много вам сказал…

Кош выслушал комиссара, не прерывая ни единым словом. Его первоначальное беспокойство сменилось чувством глубокого удовлетворения. Теперь он был уверен, что план его удался. Больше того, его mise en scène наводила полицию на мысли, которых он сам не ожидал. Казалось, будто комиссар добровольно осложняет факты и что, вместо того чтоб делать из них логические выводы, он сам создает себе затруднения. Даже самые простые вещи он возводил в степень важных улик. Вступив на ложный путь, он все приводил к своей первоначальной идее. Сразу отстранив предположение, что преступление совершено просто бродягами, — хотя такое предположение было самое правдоподобное, — он все истолковывал, применяясь к своей личной теории. С первого шага без колебания он попался в ловушку, расставленную ему Кошем. Когда комиссар сказал: «Преступники постарались сделать mise en scène, чтобы сбить с толку полицию», Кош подумал, что комиссар, одаренный необыкновенной проницательностью, угадал истину, тогда как на деле он еще больше затемнил ее, заключил в еще более непроницаемую ограду. Его хитрость не только не была открыта, но, по странной игре случая, человек, обязанный производить первое расследование, считал все улики, оставленные Кошем, не имеющими значения. Такой взгляд на вещи показался журналисту таким забавным, что он захотел услышать его еще раз, в более определенной форме.

— Если я хорошо вас понял, вы предполагаете, что убийца, светский человек, хотел навести на мысль о преступлении, совершенном бродягами? Он пытался — неудачно — «произвести» беспорядок? Он ограбил не так, как бы это сделал профессиональный вор. Он действовал один и хотел, чтобы думали, что он имел сообщников.

— Совершенно верно.

Карета остановилась. Кош вышел первый. Он был в чудном настроении: все устраивалось лучше, чем он ожидал. В течение нескольких часов он собрал больше известий, наслушался больше вздора, чем ему нужно было для первых двух статей. Он поблагодарил комиссара и очень естественно сказал ему:

— Теперь я совершенно спокоен. Если могу когда-нибудь быть вам полезным, я полностью в вашем распоряжении.

— Кто знает… Все возможно…

— Еще одно слово. Вы не будете упоминать о следе, который я вам указал в саду?

— Не думаю… в сущности, я его почти не видел…

— Конечно, конечно… С моей стороны я тоже ничего не скажу. Итак, до свиданья, господин комиссар, и еще раз благодарю.

— Рад служить. Надеюсь, скоро увидимся?

— Надеюсь.

«А теперь, — подумал Кош, — дело в наших руках!»

ГЛАВА 4. ПЕРВАЯ НОЧЬ ОНИСИМА КОША — УБИЙЦЫ

Подойдя к дверям кафе на площади Трокадеро, Кош услышал зычный голос репортера-южанина, требовавшего счет и затем спрашивавшего своих товарищей, бросая театральным жестом карты на стол:

— Игра кончена, не правда ли?

Но в эту минуту он заметил входящего Коша и закричал:

— Есть новости?

— Сенсационные, — проговорил Кош, садясь рядом с ним, — спросите бумаги, чернил и пишите; это дело нескольких минут. Потом каждый из вас переделает мой рассказ по-своему. Я долго разговаривал с комиссаром. Он дал мне все необходимые сведения, за исключением одного, которое я забыл спросить: имя жертвы.

— Это не имеет значения. Его звали Форже, он был маленький рантье и жил здесь третий год. За подробностями мы можем обратиться в полицию.

— Отлично. Слушайте же.

И он продиктовал весь свой разговор с комиссаром, напирая на малейшие подробности, подчеркивая интонации, не пропуская ни одного предположения. Но он не проговорился ни единым словом о своем посещении комнаты убитого, о следах и о несообразностях, замеченных им в выводах чиновника. Это было его личным достоянием. К тому же всем остальным эти указания были бы бесполезны, воспользоваться ими мог только тот, кто знал настоящую суть вещей.

Продолжая диктовать, он машинально разглядывал зал. По прошествии нескольких минут он сообразил, что находится в том самом кафе, в котором был накануне ночью; по странной случайности он сидел на том же месте, как и вчера. Он сначала думал отвернуться, чтоб не быть узнанным, потом решил, что никто не найдет ничего странного в том, что вчерашний посетитель вернулся сегодня. Никто не обращал на него внимания. Кассирша раскладывала сахар на блюдечки, официанты накрывали столы, а хозяин, сидя около печки, мирно читал газету.

Он докончил свое повествование и с большой готовностью ответил на все вопросы, с которыми к нему обращались, испытывая двойное удовольствие: оказать услугу коллегам и оставить для себя одного всю выгоду своего сенсационного сообщения.

Они вышли все вместе. Одни сели на извозчиков; южанин поспешил к трамваю. Он же, под предлогом дел в этой стороне, пошел не торопясь пешком, довольный возможностью очутиться наконец одному и свободно размышлять, не заботясь постоянно о том, как себя держать и что говорить.

Он пообедал в простом трактире, просмотрел газеты, вернулся к бульвару Ланн, дошел до укреплений. Он чувствовал потребность двигаться, сбросить с себя внезапно одолевшую его тоску одиночества и какой-то непонятный страх, причины которого он не мог разобрать. Он с досадой подумал, что действительные преступники, те, которыми никто не занимался, были, быть может, спокойнее его в эту минуту. Он пошел по дороге, свернул на маленькие скользкие дорожки военного квартала, всматриваясь в проходящих мимо мужчин и женщин, и вдруг почувствовал ко всем этим людям с мрачными лицами, с разорванными одеждами какое-то нежное сострадание, ту братскую снисходительность, которую ощущаешь в сердце к радостям и ошибкам, которые сам испытал.

Он не отдавал себе ясного отчета, кем он был сам. Роль, которую он играл, почти не стесняла его. Он так твердо решил навлечь на себя все подозрения, что чувствовал себя почти виновным.

Да и не был ли он действительно виновен? Если бы не он, кто знает… может быть, уже напали бы на след преступников… а если бы он рассказал?..

На месте убийства он едва не рассказал всего — свою встречу, таинственное ночное посещение, потом, подумав, что он вследствие этого сообщения потеряет, промолчал. Теперь он чувствовал на себе страшный гнет. Не сделался ли он некоторым образом сообщником убийц? Скоро, может быть завтра, он должен будет ответить за это перед судом! Но, со стороны, какой успех! Какое следствие! Какую блестящую статью можно написать! Единственными преступлениями, способными возмутить его совесть, были преступления против людей; преступления против закона и его постановлений, являющихся, в сущности, собранием предрассудков, мало трогали его. Он ничего не потеряет в собственных глазах, если будет приговорен к денежному штрафу или к тюрьме за то, что посмеялся над правосудием, и тогда он всегда поспеет рассказать, что видел, что знал, так как все равно он нимало не причастен к смерти бедного старика и в то время, когда он вошел в его комнату, все было кончено. Что же касается преследования преступлений… Но кто знает, может быть, он преподаст людям один из тех уроков, после которых они делаются более рассудительными, законы — более мудрыми, а правосудие — более разумным?..

Было уже почти темно, когда он наконец вернулся домой. Увидев его, швейцар объявил, что за ним два раза приходили из редакции «Солнца» и что его спрашивал какой-то господин, не захотевший сказать своего имени. Кош начал расспрашивать о нем, но не мог ничего понять из объяснений швейцара. В другое время он только бы подумал:

«Не беда! Придет еще!..»

На этот раз он это выразил громко и продолжал волноваться и строить догадки. Часы пробили семь, и он решил, не заходя к себе в квартиру, отправиться в редакцию.

Там его ждали с нетерпением. Завидев его, секретарь редакции рассыпался в вопросах и упреках:

— Целые сутки только и делают, что его ищут. Его поведение необъяснимо. Его совсем не видать; неизвестно, где он пропадает. Накануне, после телефонного разговора, его нигде не могли найти. Сегодня, когда он знает, что его сообщений ждут с лихорадочным нетерпением, он пропадает с восьми часов утра. Из-за него «Солнце» потеряет всю выгоду своего сенсационного известия. Теперь все газеты настолько же, если не больше, осведомлены, как и он. Уже в вечерних номерах есть длинные статьи насчет убийства на бульваре Ланн.

Он раскрыл перед ним вечернюю газету:

— Вот интервью с комиссаром! Вы видите, что была возможность получить справки; эта статья была написана не позже половины двенадцатого! А вы, вы в одиннадцать часов ничего не знали!.. Ну что же, тем хуже для вас — я позвоню этому господину, чтобы он пришел, и поручу ему это дело.

Кош дал ему докончить, затем спокойно сказал:

— Позвольте мне сказать два слова?.. Вы говорите, что эта статья была написана в одиннадцать часов?

— Совершенно верно, в половине двенадцатого, самое позднее.

— Эта статья была написана не ранее половины первого или даже без четверти час…

— Полчаса разницы не имеет значения.

— Извините! Имеет, даже очень большое…

— Как можете вы так точно знать час, когда была написана статья?

— Потому что я сам ее диктовал… точно так же, впрочем, как я ее продиктовал для трех утренних газет.

— Нет, это уж слишком! Так, значит, интервью с комиссаром имели вы, и для каких-то неизвестных целей; чтобы разыграть роль доброго товарища, вы добровольно все рассказали другим? Вся пресса будет завтра обладать тем, что должно было принадлежать только нам! Это черт знает что!..

— Увы, знать об этом будет не вся пресса, к моему великому сожалению… Только три или четыре газеты не из самых важных…

— Послушайте, Кош, бесполезно продолжать этот разговор. Вы, по-видимому, находитесь в ненормальном состоянии. С другой стороны, нам невозможно поручить такому сумасбродному сотруднику важное дело, требующее неутомимой энергии и деятельности… Правда или нет ваш рассказ об интервью с комиссаром? Не имеет значения… Мое решение принято уже четыре часа тому назад: вы можете пройти в кассу и получить там жалованье за три месяца. Вы нам больше не нужны…

— Очень приятно это услышать. Я только что хотел просить вас освободить меня от моих обязанностей. Вы сами возвращаете мне свободу и прибавляете еще трехмесячный гонорар. Это больше, чем я мог ожидать… Я, правда не совсем хорошо себя чувствую… Я устал, нервничаю… Мне нужен отдых, спокойствие… Через некоторое время, когда я поправлюсь… я зайду повидаться с вами… Теперь же я уеду… Куда? Я еще и сам не знаю… Но парижский воздух мне вреден…

— Вот внезапное решение, — заметил секретарь редакции. — Вчера еще вы были совершенно здоровы… Сегодня же вы слишком плохо себя чувствуете, чтобы продолжать работать… Ведь все еще можно исправить… Зачем закусывать удила и ради бравады говорить, что вы желали покинуть нас… Забудем то, что я вам сказал и что вы ответили, и отправляйтесь скорей редактировать вашу статью… Я знаю вас и знаю, что вы найдете, что написать… Что вы, наверное, не хуже, если не лучше осведомлены, чем другие… Ну что же, голубчик, решено?

Но Кош отрицательно покачал головой:

— Нет, нет. Я ухожу… Я должен уйти… Я должен…

— Не хотите ли вы, пожалуй, бросить нас в такую трудную минуту, чтобы перейти в другую газету? Если вы хотите прибавки, проще было бы сказать это.

— Нет, прощайте, я прибавки не желаю, в другую газету не перехожу… Я просто хочу вернуть себе полную свободу, а временно или навсегда — это покажут обстоятельства…

И голосом, в котором слышна была легкая дрожь, он прибавил:

— Даю вам честное слово, что я не предприму ничего, что может повредить нашей газете, и что вы напрасно подозреваете меня в каких-то тайных целях. Расстанемся добрыми друзьями, прошу вас… Еще одна просьба. Так как я нуждаюсь в отдыхе, в полном одиночестве, так как я хочу пожить вдали от парижского шума, любопытства равнодушных и забот друзей, но, с другой стороны, мне бы не хотелось, чтоб мой отъезд походил на бегство, прошу вас, спрячьте у себя все письма, которые придут сюда на мое имя. Не оставляйте их в моем отделении: покажется странным, что я не оставил адреса, куда их пересылать… Вы отдадите их мне, когда я вернусь…

— Это ваше окончательное решение?

— Окончательное.

— Понятно, я не буду вас допрашивать, куда вы направляетесь, но все же, я думаю, вы можете сказать мне, когда вы едете?

— Сегодня же.

— А когда думаете вернуться?

Кош сделал неопределенный жест рукой:

— Не знаю сам…

Затем пожал руку секретарю редакции и вышел.

Очутившись на улице, он вздохнул с облегчением.

В несколько минут он составил себе весь план действий. Входя в редакцию, он был озабочен, взволнован. Со вчерашнего дня события шли с такой быстротой, что у него не было времени обдумать, как ему следовало вести себя. Целью его было заставить полицию сомневаться, незаметно привлечь на себя ее внимание и действовать так, чтобы она могла видеть в нем возможного преступника и в конце концов арестовать его.

Но для того чтобы достигнуть этого, ему нужно было быть свободным, не быть чем-то связанным, иметь возможность по своему желанию изменить свою жизнь, свои привычки. Будучи сотрудником «Солнца», он не мог напечатать то, что ему было известно, и подписать своим именем. И даже если бы он это напечатал, слова его имели бы значение только как мнение журналиста. Наконец, какая логика в том, чтобы человек сам описал преступление, в котором должен быть обвинен!

К тому же такое испытание не могло длиться без конца. Полиция, направленная на ложный след, могла равнодушно отнестись к делу и сдать наконец его в архив. В таком случае ему, Кошу, оставалось только написать самому на себя анонимный донос, иначе его оставят в покое, а этого он ни за что не хотел.

Он колебался, возвращаться ли ему к себе или нет, и решил, что лучше больше не показываться в своем доме. В кармане у него было около тысячи франков — неустойка, заплаченная ему «Солнцем». Этого было вполне достаточно, чтоб прожить несколько недель. Его жизнь дорого не будет стоить: комната где-нибудь в отдаленном квартале, обеды в маленьких кафе; выездов никаких. Насчет этого он был спокоен. С той минуты, как подозрения обратятся на него, его отъезд примет вид бегства и совпадение его со временем открытия преступления придаст особый вес существующим против него уликам.

Около десяти часов он решил, что пора поискать убежища на ночь. Сперва он подумал о Монмартре. В этом живом, суетливом квартале нетрудно пройти незамеченным среди кутил, артистов и всякого рода двусмысленных личностей, снующих там день и ночь. Но от площади Бланш до площади Клиши, от площади Св. Георгия до улицы Коленкур он на каждом шагу рисковал встретить знакомого.

Шумное и неспокойное население Ла Вильетт и Бельвиля могло также служить надежным убежищем, но полиция делала туда слишком частые нашествия, и, не будучи трусом, он все же предпочитал квартал, где менее в ходу кулачная расправа. Он вспомнил то время, когда он начинающим журналистом захотел пожить жизнью Латинского квартала среди студентов, представлявшихся его воображению подобными героям Мюрже [15]. Он нанимал тогда в конце улицы Гей-Люссака маленькую комнатку, вся меблировка которой состояла из железной кровати, стола, служившего одновременно и туалетом, и письменным столом, и большого деревянного сундука.

Он не прочь был очутиться опять, хотя бы на несколько дней, в этом уголке столицы, где когда-то неопытным юношей прожил дни иллюзий и энтузиазма.

К тому же в Латинском квартале или вблизи него он будет достаточно близко к центру, чтобы все новости доходили до него, и в то же время достаточно далеко, чтобы никому не пришло в голову искать его там.

Бульвар Сен-Мишель, наполненный весельем и светом, заинтересовал его. Он зашел в кафе около Люксембурга и съел бутерброд, чтобы заморить червячка, потом просмотрел газеты.

Даже «Temps», серьезный «Temps» посвящал на своей четвертой странице около двухсот строк преступлению на бульваре Ланн. В сущности, это было самое обыкновенное убийство. В Париже подобные преступления открываются каждый день, и за исключением лета, когда газеты за неимением интересных новостей помещают что попало, им отводится несколько строк на последнем месте, и дело с концом.

Но, по странной случайности, это преступление приняло с первого дня вид сенсационного дела. Казалось, какой-то инстинкт подсказывал всем, что там скрывается что-то новое и неожиданное. И что всего удивительнее, обстоятельства складывались так, как Кош не смел и мечтать: все благоприятствовало его планам, и он мог, невидимый, следить за событиями, критиковать их и почти руководить ими…

Он внимательно прочел статьи, описывавшие его интервью с комиссаром, и улыбнулся, встретив свои собственные выражения, замечания и вопросы, сделанные им.

«Завтра, — подумал он, — я примусь за дело».

Закусив немного, он вышел, прошел по улице Сен-Жак и нанял себе комнату в гостинице. Из окна ее он мог видеть большой двор Вал-де-Грас с его чудной часовней и широкой лестницей.

Несколько минут он простоял, прижавшись лицом к стеклу, весь отдавшись далеким воспоминаниям, сожалея о своем смелом решении и однообразном спокойствии своей прежней жизни. Он вспомнил, что раз уже испытал подобное состояние перед началом конференции, к которой не подготовился. Садясь за стол, покрытый зеленой скатертью, он, как и теперь, говорил себе:

— Что тебе за охота была браться за это дело? Зачем было создавать себе эти волнения? Ты мог бы теперь мирно сидеть дома, вместо того чтобы подвергаться критике, общественному мнению…

Но он вскоре отбросил от себя эти мысли, способные ослабить его энергию.

Он опустил занавеску, отошел от окна и сел у камина, пламя которого рисовало на стенах причудливые тени и фигуры. '

Протянув ноги, охваченный приятной теплотой, тишиной окружающей обстановки, свободный, никому не известный в этой части Парижа, где он когда-то жил, он начал думать, но уже не как мечтатель, а спокойно, последовательно. Он снова прошел всю историю последних двадцати четырех часов, прочитал сделанные им наскоро заметки, разорвал находившиеся в карманах бумажки и бросил их в огонь. После этого он разделся, лег в кровать и, согревшись, чувствуя уже приближение сна, подумал:

«Кто будет лучше спать сегодня ночью: виновный ли, которому пока нечего бояться полиции, или невинный, желающий испытать ее преследования?»

ГЛАВА 5.НЕСКОЛЬКО ПОДРОБНОСТЕЙ

Когда Кош проснулся, день уже настал, тусклый зимний день, как бь4 влекущий за собой остаток сумерек. Он быстро оделся, желая скорее просмотреть газеты. Когда он проходил мимо конторы гостиницы, управляющий остановил его:

— Простите, нужна небольшая формальность… полиция требует…

Кош вздрогнул при слове «полиция», но все же спросил совершенно естественно:.

— Полиция требует… чего?

— Мы обязаны очень точно вести книгу, где записываем имя, профессию и день прибытия наших жильцов. Большей частью это излишняя предосторожность, в особенности в таком отеле, как наш. Но почем знать? Со всеми этими преступлениями, убийствами… Вот, хоть бы убийство на бульваре Ланн.

На этот раз Кош почувствовал, что бледнеет. Он пристально посмотрел на говорившего, раскрыл было уже рот, чтобы спросить, чтобы протестовать, но вовремя удержался. Между тем управляющий нагнулся, поискал в одном из ящиков и, положив на конторку большую раскрытую книгу, поднял голову и показал свое улыбающееся лицо, тотчас же вполне успокоившее журналиста. Он указал пальнем строку, на которой уже было проставлено число.

— Вот тут, пожалуйста… потрудитесь написать ваше имя, вашу профессию и откуда вы приехали.

И пока Кош писал, он прибавил, продолжая прерванные разъяснения:

— У нас, на левом берегу, эти строгости ведутся не столько ради мошенников, сколько ради политических преступлений, русских беглецов, нигилистов… Мы ими наводнены, и вы сами поймете, не особенно приятно иметь в числе жильцов людей, прогуливающихся с бомбами в карманах и то и дело угрожающих взорвать дом…

— Понятно, — проговорил Кош, отдавая ему перо.

И подумал:

«Если с этим глупым болтуном я не буду открыт через двое суток, значит, судьба против меня».

Он пошел к выходу, но управляющий еще раз остановил его:

— Когда вы возвратитесь вечером, позвоните три раза. Ваш ключ будет висеть под подсвечником.

— Благодарю вас, — сказал Кош.

Сам не зная почему, он несколько минут постоял на пороге дверей, смотря направо и налево, со странной нерешительностью людей, которые ничего не ждут, но все же не двигаются с места, чтобы набраться храбрости.

Управляющий сел опять за свою конторку, взял книгу и прочитал:.

«Фарси, из Версаля. Живет на свой капитал».

Он поднял глаза, осмотрел фигуру путешественника и пробормотал:

— Ну, голубчик, ты такой же капиталист, как и я. Я знаю толк в людях…

Но когда Кош, почувствовавший на себе этот пристальный взгляд, обернулся, он послал ему самую любезную улыбку и, продолжая рассуждать сам с собой, прибавил:

— Впрочем, это мне совершенно безразлично, лишь бы он аккуратно платил…

Это рассуждение вызвало в его уме еще другое. Этот путешественник приехал без багажа. Что же ручалось за его возвращение? Когда Кош сделал несколько шагов, управляющий окликнул его:

— Господин Фарси! Господин Фарси!..

Фарси не возвращался; он добежал до дверей и снова закричал:

— Господин Фарси!.. Послушайте!..

Кош прекрасно слышал первый окрик, но не обратил на него ни малейшего внимания. Это имя Фарси, записанное им несколько минут тому назад в книге гостиницы, так было чуждо ему, что, только когда его второй раз настойчиво окликнули, он вспомнил, что это было его имя. Впрочем, он чувствовал себя очень не по себе с того самого момента, как вышел за порог своей комнаты, а в особенности с тех пор, как содержатель гостиницы завел речь — очевидно, совершенно неумышленно — о преступлении на бульваре Ланн. Он довольно сердито проговорил:

— Что вам еще нужно?

— Видите ли, я забыл вам сказать, но у нас принято платить за помещение вперед, по крайней мере за первую неделю.

— Это совершенно справедливо, — ответил Кош, возвращаясь обратно.

Он уплатил, решив не ночевать тут следующую ночь. Впоследствии это послужит доказательством если не его виновности, то по крайней мере его желания не быть узнанным.

В то же время, по странному противоречию, им овладело еще сильнее, чем накануне, чувство необъяснимого беспокойства. Он едва успел надеть на себя новую личину, и она уже тяготила его. Он чувствовал себя окруженным как бы толпой каких-то призраков; он угадывал движение, сначала тихое и нерешительное, затем все более сильное и уверенное, этой громадной машины, иногда неловкой, но всегда грозной, носящей имя «правосудие». Он чувствовал себя подобно птице, видящей, как на нее медленно спускается с большой высоты гигантская сеть, петли которой с каждой минутой стягиваются, и понимающей, что это западня, которой ей не суждено избежать.

Он подумал, что время шло, а он после той ужасной ночи ничего еще не сделал, что необходимо было действовать и что нельзя было, добровольно вступив на этот путь, предоставить все случаю. Ему известны были частые ошибки судебных следствий, но все же он не мог считать их такими неизбежными, чтобы терпеливо ждать их результата. Его исчезновение из «Солнца» могло показаться несколько подозрительным; следовало подчеркнуть свою мнимую виновность.

По дороге он прочитал несколько газет. Все они были переполнены разными пустыми или надуманными подробностями преступления. Некоторые объявляли, что полиция напала на верный след. Это заявление вызвало у него улыбку. Его место в «Солнце» было занято уже неким Бенею, который, по-видимому, на основании сенсационного сообщения, напечатанного их газетой, успел повидаться с комиссаром и теперь смело вдавался в подробности, очевидно, полученные «из достоверного источника».

Дочитав все газеты, Кош сложил их и опустил в карман пальто.

«Итак, — подумал он, — достаточно было двух или трех передвинутых стульев, довольно было моего неумелого устройства обстановки, чтобы сбить всех с толку! Полиции платят за то, чтобы она имела нюх, а она попадается в первую расставленную ей ловушку! Несмотря на все, что должно было иметь действительное значение в глазах опытного человека, несмотря на исчезновение серебра, несмотря на само положение трупа, указывающее с поразительной ясностью, что убийц должно было быть по крайней мере двое, все внимание было обращено на мою несчастную запонку, и на этом построен целый роман! И во всей прессе нет ни одного человека, способного указать на всю невежественность, всю нелепость наших судебных следствий! Нет, право, мне везет!..»

Затем он спросил себя:

«А что делают в эту минуту настоящие виновные? Они, вероятно, нашли какого-нибудь укрывателя краденых вещей и спустили ему свою добычу, потом оставили свое обыкновенное жилище и теперь кочуют из притона в притон…»

Эта первая мысль навела его на другую:

«Вино развязывает язык самым осторожным людям. Мошенники и убийцы часто хвастаются своими преступлениями. Если я буду медлить, кто знает, не разболтают ли они всей правды раньше, чем я успею привлечь на себя внимание полиции. Не надо терять ни минуты».

Он наскоро позавтракал и около часа опять очутился на улице. До четырех часов положительно нечего делать. Все газеты, за исключением вечерних, отдыхают в это время. Авио не приходил в редакцию ранее пяти часов. До тех пор нужно было как-нибудь убить время.

Никогда день не казался ему таким длинным.

Он зашел в кафе, заказал себе питье, до которого не дотронулся, опять вышел на улицу и начал бесцельно бродить, дожидаясь вечера. Наконец в окнах магазинов зажглись огни. Наступили сумерки, постепенно сгущавшиеся, затем настоящая ночь…

Он был вблизи Военной школы. Тут, по крайней мере, он был уверен, что никого не встретит. Здесь ему казалось, что он находится в каком-то другом городе. Пробило пять. С этой минуты все его поступки должны были быть так рассчитаны, чтобы привести к намеченной цели, то есть к его собственному аресту. Ему и в голову не приходило донести на себя. Ему хотелось показать всю рутинность полиции, всю ее недальновидность. Значит, нужно было, чтобы инициатива его ареста исходила от нее. Таким образом он ясно докажет, с каким легкомыслием бросаются на след, с каким неразумным упорством идут по нему, а главное, как упрямо держатся его вопреки всякой очевидности. Интересно было бы дать точную версию преступления и посмотреть, как бы отнеслись к его указаниям.

Он зашел в почтовое отделение и попросил соединить его по телефону с «Солнцем». Как и тогда, в кафе на площади Трокадеро, он изменил голос и попросил, чтобы ему вызвали секретаря редакции для важного сообщения. Он не дал Авио времени спросить и сам обратился к нему:

— Я ваш вчерашний ночной корреспондент. Это я сообщил вам о преступлении на бульваре Ланн. Вы, надеюсь, убедились, что я хорошо осведомлен; теперь я хочу дать вам еще несколько подробностей.

— Благодарю вас, но мне хотелось бы знать, с кем…

— С кем вы говорите? Это совершенно безразлично. Мои сведения верны, я сообщаю их вам даром, чего же вы еще хотите? Больше вы от меня ничего не узнаете. Теперь, если это вам не нравится, я могу обратиться в другое место…

— Нет, нет, ради Бога нет, — протестовал Авио. — Я вас слушаю.

— Так знайте же, что полиция идет по ложным следам, что нет ни слова правды во всем том, что напечатано в газетах. Никаких тайных причин преступления нет: это самое обыденное убийство с единственной целью грабежа. Что же касается выводов комиссара, то все это плод его воображения. Если хотите узнать правду, ведите ваше расследование сами. А главное, посоветуйте вашему редактору удержаться от печатания всего того, что ему будут рассказывать.

— Еще раз прошу вас…

— Не перебивайте меня: может быть, у меня имеются важные причины сообщать вам то, что я знаю один. Посоветуйте полиции бросить найденный ею след. Утверждайте, несмотря на все видимые доказательства, несмотря на всевозможные уверения, что преступники…

— Как вы сказали?.

— Преступники; вы верно расслышали. Спросите в вашей статье, не нашли ли в саду отпечатка чьих-нибудь шагов. Довольно на сегодня. Что же касается дальнейших сообщений, то я буду давать их вам. Все будет зависеть от того, какой поворот примут дела… Еще одно слово: прошу вас никому не говорить о вашем таинственном корреспонденте, а теперь до свиданья…

Кош дал отбой и направился к выходу.

* * *

Когда на другое утро комиссар увидел статью «Солнца», он сначала улыбнулся, но, дойдя до последних строк, нахмурил брови и с сердцем отбросил газету.

Несмотря на обещание, репортер упомянул о следах ног. Пока это был только намек, пробный камень, но он чувствовал, что к этому обстоятельству еще возвратятся. Для того чтобы Кош не упоминал этой подробности, он с ним обошелся почти по-дружески, позволил ему увидеть то, чего не видел ни один из остальных журналистов, и вот его благодарность! Мало было того, что «Солнце» поместило известие о преступлении раньше, чем он об этом узнал, оно еще дает повод к новым нападкам на полицию!

Конечно, никто не придаст большого значения этой статье, наполненной небылицами; конечно, он уверен, что напал на верный след и это докажет конец дела. Но не странно ли было, что газета, в пользу которой он совершил нечто не вполне законное, первая начала разбирать его следствие и критиковать его?

«Положительно, — подумал он, — все эти господа страдают манией величия. Им случайно удалось выпустить сенсационное известие, и теперь они думают, что им все позволено. Они ведут свое следствие параллельно с моим. В сущности, если бы не эта история со следами, по которой мне, пожалуй, придется давать объяснения, эта статья только облегчает мою задачу. Пусть преступник думает, что подозрения направлены в другую сторону, он будет меньше прятаться, сделает какую-нибудь неосторожность, сам себя выдаст… Но все же это мне урок».

Он вошел в комнату помощника и с газетой в руках спросил его:

— Вы прочитали?

— Прочитал.

— Ваше мнение?.

— Пожалуй, не мешало бы повидайся с этим Кошем и сообщить ему несколько «приблизительных» сведений, которых мы другим не дадим, — он будет удовлетворен…

— Но что вы думаете о его гипотезе, которая диаметрально противоположна моей?

— Гипотеза журналиста — ей грош цена! Правда, все справки, полученные нами за двое суток, не принесли ничего в подтверждение нашей… но и в подтверждение его тоже ничего не дали.

Комиссар помолчал минуту, потом пробормотал:

— Не может быть никакого сомнения. Я прав! Позвоните по телефону «Солнцу» и попросите прислать мне этого Коша, как только он придет. Я съезжу опять на бульвар Ланн. Когда судебный следователь приедет, он найдет все готовым.

* * *

Дом оставался совершенно в том виде, в каком его оставил комиссар два дня тому назад. Только труп убитого был перенесен в морг, после того как было точно замечено его положение.

Комната имела теперь зловещий вид. Ничто не придает комнате более мрачный, более печальный отпечаток, чем неубранная кровать с помятыми простынями. Запах крови сменился запахом сажи и копоти, присущим заброшенным жилищам. Кучка пепла в камине приняла более темный оттенок; вода в тазу переменила цвет, утратила общий розовый оттенок и на ее прозрачной поверхности плавали отдельные кровяные шарики, а по краям таза видна была грязная полоса неопределенного серого цвета — смесь мыла и крови. Когда комиссар в первый раз проник в этот дом, в нем еще чувствовался какой-то отголосок жизни.

Иногда кажется, что человек оставляет после себя как бы отражение своей личности, своего существования, как будто бы стены, бывшие столько времени немыми свидетелями нашей жизни, хранят еще надолго ее отпечаток.

История человека не кончается с его смертью в доме, где он долго жил. Комната, в которой любили, страдали, — для тех, кто умеет думать и смотреть, — таинственный и вместе с тем нескромный свидетель. Некоторые жилища — бедные или роскошные, печальные или веселые — недружелюбно встречают посетителя, пришедшего нанимать их. Разве нельзя допустить, что предметы обладают глубокой, непонятной душой? Разве не постоянная смена жильцов придает гостиничным комнатам такой банальный, безличный отпечаток? Хотя мебель, находящаяся в них, часто совершенно подобна той, которая украшает любимый вами родной дом. Кровать палисандрового дерева, зеркальный шкаф, умывальник с разрисованным цветами прибором, коврик у постели с изображением льва, лежащего среди яркой зелени, камин со стоящими на нем бронзовыми часами и мраморными канделябрами, маленькая этажерочка с безделушками из поддельного Сакса — не похоже ли все это на обстановку старых провинциальных домов?

Отчего же в таком случае все вещи в старых провинциальных домах имеют веселый и приветливый вид! Не оттого ли, что соприкосновение с людьми сообщило им какую-то таинственную жизнь, которая мало-помалу слабеет, бледнеет и угасает, когда угасают люди, давшие ее им на минуту?.. Их пленительный аромат исчезает, их своеобразная прелесть умирает… Вещи подобны людям: они забывают.

Так в несколько часов комната убийства, пустая, зловещая, мертвая, забыла своего хозяина!

— Как холодно здесь, — проговорил комиссар.

И он начал медленно прохаживаться, осматривая стены, мебель, все уголки, где притаилась тень. Он остановился на минуту возле умывальника, повертел в пальцах линейку, лежавшую на столе, посмотрел на опрокинутые часы, показывавшие двенадцать часов тридцать пять минут.

Нет ничего более страшного, более загадочного, чем часы. Эта машина, сделанная человеческими руками и показывающая время, управляющая нашей жизнью и все тем же ровным шагом подвигающаяся к таинственному будущему, кажется шпионом, приставленным к нам судьбой.

Какой час указывали эти часы? День или ночь? Полдень с его ярким веселым светом? Мрачную и немую полночь? Случайно ли они так остановились или же в минуту, предшествовавшую убийству? Пробили ли они, равнодушный свидетель, последнюю минуту зарезанного старика?

— Нужно позвать сюда опытного часовщика, — сказал комиссар. — Он, может быть, объяснит нам, почему эти часы остановились. Интересно было бы узнать, не падение ли этому причиной.

— Посмотрите, — сказал один из инспекторов, поднимая несколько клочков разорванной бумаги. — Вот это мне кажется странным… Мы этого в первый раз не заметили…

Комиссар взял все три обрывка и прочитал:

Monsieur

22

E.V.

êsi

ие de

Он пожал плечами:

— Это пустяки… не имеет ни малейшего значения… Что хотите вы заключить из нескольких неполных слогов?.. Бросьте…

— Возможно, что это и пустяки, но как знать?.. Если найти то, чего недостает!.. Посмотрите хорошенько, мне кажется, что это обрывки конверта. Разместив их по порядку, получим что-то вроде адреса:

«.Monsieur — 22 — ие de — E.V.»

Остается «ési», представляющее собою часть названия улицы или, может быть, имени адресата. Во всяком случае, мы можем в одном быть уверены, что этот господин живет в № 22 какой-то улицы de… Это уже облегчает розыски…

— Драгоценные сведения, — смеясь, заметил комиссар.

Но инспектор с упрямством рассматривал бумажки со

всех сторон, нюхал их, смотрел на свет. Вдруг он закричал:

— Ну, вот… Ну, вот… Вот это великолепно… Прочтите-ка!!! Мы до сих пор осматривали только лицевую сторону… Посмотрите на сгиб… бумажка двойная… у нее есть изнанка… задняя часть конверта… и… что же я нахожу на одном обрывке:

Inconnu au 22

(Неизвестен в 22),

а на другом:

Voir au 16

(Справиться в 16).

И возле половина почтовой марки… с надписью: Rue Вау… что, верно, означает Rue Вауеп, это не трудно; в полукруге марки что-то черное, должно быть число, а внизу очень отчетливо: «08». Теперь январь, значит, это письмо написано недавно. Я настаиваю на этом: делайте, как знаете, но я думаю, что не мешало бы найти господина с улицы de… не знаю дальше, который жил в № 16 другой улицы, а может быть, и той же самой…

— Ищите, если хотите… я же охотно променял бы все ваши открытия на несколько справок насчет жизни, знакомств и привычек жертвы… Вы больше ничего не находите?.. Значит, мы можем ехать…

И комиссар вышел вместе с инспекторами. На бульваре все еще толпились любопытные; полицейские расхаживали взад и вперед перед домом. Какой-то фотограф направил свой аппарат на дом и снимал его во всех видах. Когда комиссар собирался садиться в экипаж, он обратился к нему:

— Одну минутку, прошу вас… Так, очень благодарен…

— Вас интересует мой портрет, вы снимаете для какого-нибудь журнала?..

— Для «Солнца», который первый…

— Отлично, — проговорил комиссар злобно, — можете сказать там у вас… Впрочем, ничего не говорите…

ГЛАВА 6. НЕИЗВЕСТНЫЙ ДОМА № 16

День прошел однообразно и для полиции, и для Коша. Это дело, с каждым часом завладевавшее все больше вниманием публики, не двигалось с места. Ничего не было известно, кроме имени жертвы. Соседние лавочники припомнили, что к ним заходил маленький старичок, тихий, неболтливый, не имевший, по-видимому, ни родных, ни друзей. Он уже несколько лет жил там, редко выходя из дома, еще реже разговаривая с кем-нибудь и почти не получая писем. Почтальон не помнил, когда он заходил к нему.

Что касается Онисима Коша, то он ждал у моря погоды и нервничал. Ему хотелось одновременно и ускорить события, и задержать их неизбежный ход. Он начинал наконец отдавать себе отчет в страшных осложнениях, которые сам внес в свою жизнь, и меньше надеяться на блестящие результаты своего предприятия. В настоящую минуту он жил кочевой жизнью, не решаясь нигде долго остановиться, не имея возможности узнать что-нибудь, терзаясь непреодолимым желанием вновь увидеть место преступления… как настоящий преступник.

«Это совсем не было бы так глупо, — подумал он. — Наверное, в толпе, снующей вокруг дома на бульваре Ланн, находится столько переодетых полицейских, сколько и уличных девиц. Меня многие знают. «Солнце» со своими таинственными статьями очень не по душе полиции, и за мной, наверное, начнут следить… Тогда дело пойдет быстрыми шагами».

Но его страшила одна мысль об окончательном столкновении с полицией.

Полное одиночество, в котором он находился в течение двух последних дней, лишило его энергии и «подъема», превращавших его — когда дело его интересовало — в неподражаемого репортера. Он нуждался во влиянии среды, в опьянении словами, спорами, борьбой, в непрерывной кипучей деятельности; лишенный всего этого, он чувствовал себя слабым, нерешительным.

Около пяти часов он зашел на телефон и попросил соединить его с «Солнцем». Ему ответили, что «Солнце» занято. Он подождал минутку и позвонил опять. Линия была переполнена. До него долетали обрывки фраз, прерываемые резким голосом телефонисток, передающих друг другу номера. И вдруг посреди всего этого шума, всей этой мешанины он услышал голос, спрашивавший:

— Газета «Солнце»?

Он запротестовал.

— Извините, милостивый государь, но я раньше вас вызывал…

— Очень жаль, но меня первого соединили. Алло, «Солнце»?..

— Что за нахальство! Алло, барышня…

Послышался смех.

Кош бесился:

— Алло, барышня, нас обоих соединили…

— Я слышу. Это не моя вина. Отойдите…

— Ни за что!.. Я жду уже битых четверть часа, мне это надоело. Соедините меняно он не докончил фразы и начал прислушиваться.

До него начали долетать вопросы и ответы. Шум на линии внезапно затих, и он мог свободно следить за разговором.

Голос, только что слышанный им, говорил:

— Вот досада! В котором же часу он обыкновенно приходит?

Другой голос, в котором он сразу узнал секретаря редакции, отвечал ему:

— Около половины пятого, пяти… Но напрасно вы рассчитываете.

— Как это неприятно, — продолжал первый голос. — Не знаете ли, где можно его найти?

«Где я слышал этот голос?» — подумал Кош.

— Не могу вам сказать, — послышался снова ответ Авио.

— Но, наконец, придет же он вечером? Будьте так добры, попросите его зайти ко мне… важное сообщение…

— К сожалению, невозможно. Он уехал, и я совершенно не знаю…

«Однако!..» — подумал Кош, прижимая сильнее ухо к телефонной трубке.

— Но когда же он вернется? — спрашивал голос.

— Право, не знаю… Может быть, его отсутствие продолжится, а может быть, он вернется скоро…

— Но все же он в Париже?

— Ничего не могу вам ответить… Очень сожалею…

«Да ведь это обо мне говорят, — подумал Кош, прислушиваясь все с большим вниманием, — и этот голос, этот голос…»

— Не разъединяйте, пожалуйста, мы говорим! — закричал Авио.

И Кош, страшно заинтересованный, тоже машинально закричал:

— Мы говорим!..

Но тотчас прикусил губу. Счастливый случай позволил ему услышать разговор, относящийся, может быть, к нему. Было бы сумасшествием прервать его неловким восклицанием. Но телефонистка, по счастью, не слышала его обращения. Разговор продолжался:

— Во всяком случае, — говорил незнакомый голос, — вы можете сообщить мне его адрес?

— Конечно.

— И есть надежда застать его дома?

— Черт возьми, — прошептал Кош. — Я не ошибся. Это комиссар!

Легкая дрожь пробежала по телу. Пальцы его судорожно сжали телефонную трубку, и он почувствовал, что бледнеет. Для чего комиссару так настоятельно хотелось увидеть его, узнать его адрес, если не для того. Он… не решился даже мысленно докончить фразы, но грозные слова встали перед ним с поразительной силой и ясностью: «Меня хотят арестовать».

Обратный путь был ему отрезан. Он зашел уже слишком далеко, чтобы возможно было даже минутное колебание. Три дня прошли с такой головокружительной быстротой, что он не заметил хода времени, и ему показалось, что он в одну секунду был пойман в ловушку. У него мелькнула надежда, что секретарь не ответит; ему хотелось закричать:

— Молчите, не говорите моего адреса!

Но это значило бы серьезно скомпрометировать себя, так как, в сущности, если он и хотел быть арестованным, допрошенным, обвиненным, то он хотел сохранить за собой и возможность одним словом разрушить все возведенные на него обвинения. Как же в таком случае объяснит он этот крик страха?..

Голос продолжал:

— Не знаю, застанете ли вы его дома, но вот его адрес…

Одну десятую секунды в уме Коша мелькнула мысль,

что речь идет не о нем, но Авио уже продолжал:

— Улица де Дуэ, 16.

— Благодарю вас, простите за беспокойство.

— Не за что; до свиданья…

— До свиданья.

Кош услышал отбой… Маленький шипящий звук… потом больше ничего…

Но он все оставался на том же месте, прислушиваясь, ожидая неизвестно чего, скованный непонятным волнением. Он только через несколько минут пришел в себя. Не слыша больше ничего, кроме неясного гула, подобного тому, который раздается в больших морских раковинах, он понял, что разговор закончен и что ему здесь нечего больше делать.

Он уже взялся за ручку двери, но остановился в нерешительности:

«А что, если кто-нибудь ожидает за дверью, что, если сильные руки схватят его?..»

Сознание его невиновности даже не приходило ему в голову. Он весь был поглощен одной мыслью: скорый неизбежный арест!..

Собственно говоря, он мог еще, рискуя быть осмеянным, признаться во всем. В худшем случае его ждало несколько дней тюремного заключения или даже просто строгий и неприятный выговор… Но он и этого не в силах был уже сделать. Он был совершенно обессилен, загипнотизирован одной неотступной мыслью: я сейчас буду арестован.

И эта мысль хотя и страшила его, но в то же время и манила и влекла его к себе с непонятной и грозной силой, страшной, как пропасть, над которой наклоняется путешественник, опасной, как страстный призыв сирен, увлекающий в бездну неопытных моряков.

Наконец он вышел. Никто не обратил на него внимания. Только один служащий, сидя за своей конторкой, сказал ему:

— С вас за два разговора.

— Хорошо, — ответил Кош.

И он взял второй билетик, не сделав замечания, что он даже и разу не говорил. У выходных дверей на него опять напало минутное сомнение: «А если бы я все же позвонил в «Солнце»?»

Но он решил, что теперь уже всякие попытки сделались бесполезными, и вышел на улицу, стараясь понять, что могло так скоро навести полицию на его след, и в глубине души несколько пристыженный тем, что ему потребовалось так мало усилий и хитрости, чтоб привлечь на себя ее внимание.

…Отойдя от телефона, комиссар прошел через небольшой зал, где собрались все инспектора. Один из них, сидя за столом, казался погруженным в какое-то важное дело.

— Скажите-ка мне, — обратился к нему комиссар, — э^о очень спешно, что вы делаете?

Тот улыбнулся:

Чтоб очень спешно… нет, но, чем скорее я это кончу, тем лучше… Я ищу по календарю все улицы с de… это ради той бумажки, которую нашли утром… ничего не стоит попробовать…

— Ну, так вот что. Бросьте все это на минуту, возьмите экипаж и поезжайте справиться, дома ли Онисим Кош, — его адрес: улица de Douai, 16.

— Улица де?.. — живо переспросил инспектор.

— Улица де Дуэ, 16… Вы знаете, где она находится?

— Да, да… Я не этому удивился… но только номер 16 и потом улица де…

Комиссар в свою очередь вздрогнул: этот номер, на который он сначала не обратил внимания, показался ему вдруг имеющим значение. Не его ли он прочел только сегодня утром на куске конверта, найденном на бульваре Ланн?.. Он посмотрел на инспектора, инспектор посмотрел на него, и оба простояли так несколько секунд, не решаясь сформулировать подозрение, внезапно промелькнувшее в их уме.

— Полноте, — сказал наконец комиссар, пожимая плечами, — чего мы ищем!.. Это вернейший способ сбить с толку. Придет на ум мысль, моментально за нее хватаешься, держишься ее, упрямишься… и кончается ничем. Если мы начнем косо смотреть на всех людей, живущих в домах номер 16…

— Так-то так, но все же это странно… Я сейчас поеду…

Так как утром он не придал никакого значения этому номеру и теперь тоже не обратил внимания на довольно странное, в сущности, совпадение, то комиссар не захотел показать вид, что разделяет мнение своего подчиненного. Но, оставшись один, он начал жалеть, что не он сделал открытие этого клочка бумаги и не он сделал возможное сопоставление. Он и теперь считал все это фантазией: возможно ли, чтобы Кош был замешан в это дело? Возможно ли было строить целый план на простом совпадении цифр?.. Он вернулся в свой кабинет, говоря себе:

— Нет… это дико…

Но как ни дико казалось ему это предположение, он не мог выбросить его из головы. Он ежеминутно возвращался к нему. Он взял папку с бумагами и начал просматривать их. Дойдя до конца первой страницы, он заметил, что, хотя внимательно прочел ее с первой до последней строки, слова только прошли перед его глазами, не оставив ни малейшего воспоминания в его уме… На их месте перед ним вертелась цифра 16, потом незаметно рядом с ней являлось лицо Онисима Коша, сначала туманное, но становившееся с каждой минутой вся яснее и определеннее.

Мало-помалу он начинал припоминать массу мелких подробностей. Сначала странное сообщение «Солнца», сообщение, источника которого он не мог найти; затем загадочные фразы Коша, его манера держать себя, насмешливая до дерзости, его таинственные ответы, открытие следов на дорожке, его волнение в комнате убийства… Все это составляло до известной степени улики… Но если журналист был каким-нибудь образом причастен к преступлению, как допустить такую смелость?.. А между тем!.

Дойдя до этой точки своего рассуждения, он чувствовал, что дальше идти не может, что-то загораживало ему дорогу, и он сам не смел себе признаться, что его столько же злило то, что не он первый додумался до этого, как и невозможность подыскать побудительную причину поступкам Коша. Во всяком случае, через несколько минут все это выяснится; ничего не говоря Кошу о подозрении, промелькнувшем в его уме, он даст ему понять всю неловкость его поведения. Что ему многое известно об убийстве, в этом он теперь не сомневался. Трудность будет заключаться не в том, чтобы заставить его рассказать все, что он знает, но каким образом он это знает. Не заявил ли он ему: «Пресса обладает многочисленными способами расследования…»

Какие это способы?.. Вот что необходимо было узнать; и чтобы добиться этого, он ни перед чем не остановится. Он совершенно забыл теперь о намеке «Солнца» на следы. Дело приняло серьезный оборот, и один Кош мог дать ему победу. К тому же оно должно было скоро перейти в руки судебного следователя, и ему хотелось сделать его к тому времени совершенно ясным, освобожденным от тайны, окружавшей его с первой минуты.

Раздался телефонный звонок.

— Кто говорит? — спросил он.

— Жавель, инспектор, посланный вами на улицу де Дуэ.

— Что скажете?

— Кош уже три дня не возвращался домой.

Лицо комиссара выразило страшное удивление. Итак, в течение трех дней репортер не появлялся ни в редакции, ни у себя дома? Как это ни казалось неправдоподобным, нельзя было не приписать это исчезновение каким-нибудь важным причинам.

Но ввиду последних событий, их быстрого и таинственного хода, эти важные причины должны были иметь какую-нибудь связь с преступлением на бульваре Ланн. Отсюда две гипотезы: или Онисим Кош сделал вид, что исчезает, чтобы удобнее вести за свой счет следствие, параллельное следствию полиции; или же он был тем или иным образом замешан в убийстве, и тогда опять-таки вывод мог быть двоякий: первый, довольно благоприятный — его отделяли от преследований полиции несколько сот километров и граница; второй (может быть, близкий к истине) — люди, которым было необходимо его молчание и боявшиеся, чтобы какое-нибудь его неосторожное слово не погубило их, просто устранили его…

Следуя все тому же поспешному и фантастичному методу, комиссар остановился на последнем предположении.

Он спросил инспектора:

— Нет ли еще подробностей?

Инспектор не сразу ответил; он повторил вопрос:

— Алло! Вы слышите меня?

— Слышу; больше никаких подробностей не знаю.

— Хорошо, я завтра утром сам посмотрю.

И он дал отбой.

«Завтра утром, голубчик мой, — подумал инспектор, — будет уже слишком поздно, так как если к этому времени Кош не окажется в моих лапках, то, во всяком случае, будет недалек от этого».

В сущности, он не все рассказал комиссару, желая сам разработать свой план. Будучи еще слишком молодым, чтобы с его мнением считались, он решил действовать по личному вдохновению. С той минуты, как он нашел обрывки конверта, он почувствовал, что весь интерес дела должен сосредоточиться на этом клочке бумаги, и это чувство, сначала неясное, перешло в уверенность, когда он услышал номер дома Коша. Он жалел, что проявил волнение перед комиссаром, но утешился той мыслью, что начальник его слишком самолюбив, чтобы согласиться с мнением простого инспектора. И то, что он минуту тому назад считал ошибкой, казалось ему верхом ловкости; тот факт, что он установил связь между двумя «16», служил ему ручательством, что комиссар не только не придает этому значения, но скорей наоборот. Значит, он мог спокойно работать, не боясь никакого контроля.

Как видно, Жавель ошибался. Но благодаря поспешным выводам комиссара результат был почти тот же. В то время как его начальник истолковывал события, он только их констатировал. Но и утреннее открытие и справка, полученная в доме Коша, — все было ничто в сравнении с той, которую он бережно скрывал, получив ее с удивительной легкостью.

Проходя по улице де Дуэ, он машинально посмотрел на номер одного из домов и прочел: 22. Положительно судьбе было угодно, чтобы эта цифра опять предстала перед его глазами, а он считал судьбу слишком могущественной силой, чтобы не подчиниться ее указаниям. Он быстро сообразил, что если ошибается, то никто об этом не узнает, что попытка эта ничему не повредит, и вошел.

Комната швейцара находилась в углублении, он приотворил дверь:

— Здесь живет господин Кош?

— Не знаю такого.

Он сделал огорченное лицо и нерешительно продолжал:

— Он журналист. Не можете ли вы мне сказать?..

Швейцар, гревший руки у печки, покачал отрицательно головой. Но жена его вышла из другой комнаты и спросила, в чем дело. Жавель сразу увидел, что она если не услужливее, то по крайней мере любопытнее, и повторил:

— Мне нужно журналиста Онисима Коша. Мне сказали, что он здесь живет. Это, вероятно, ошибка, но не могли бы вы…

Муж пожал плечами, но жена подошла ближе:

— Как, ты забыл?

И, обращаясь к инспектору, она прибавила:

— У нас нет такого квартиранта, но тут жил журналист, съехавший полгода тому назад, после этого почтальон несколько раз по ошибке приносил сюда письма на имя того господина, которого вы назвали…

И обернулась к мужу:

— Вспомни. Месяц тому назад пришло еще одно письмо… Справьтесь-ка в номере 16 или 18.

Жавель извинился за беспокойство, поблагодарил и, выйдя на улицу, дал волю своему восторгу, произнеся почти громко:

— Победа, победа! Он не уйдет от меня!

Какой-то господин, которого он чуть не сбил с ног, посмотрел на него и проворчал:

— Он, кажется, сошел с ума!

Но Жавель был так доволен, что не расслышал его даже. Он поспешно вошел в номер 16 и спросил: Господин Кош?

— Его нет дома.

— Можете мне сказать, когда он вернется?

— Нет. Он, верно, поехал путешествовать.

— Черт возьми, — пробормотал Жавель, — как это неприятно… Так, значит, вы знаете, когда он приедет обратно?..

— Нет… Оставьте записку. Он получит ее вместе с письмами, которые ожидают его уже три дня.

«Три дня! — соображал Жавель. — Уж не напал ли я случайно на верный след?»

И он прибавил, как бы говоря с самим собой:

— Оставить ему записку?.. Гм…

Потом, подумав, что можно, может быть, собрать кое-какие сведения и что, наверное, консьержка доверчивее отнесется к господину, сидящему и пишущему письмо в ее комнате, чем к посетителю, стоящему у входных дверей, он сказал:

— Благодарю вас, я охотно напишу два слова, если это вас не обеспокоит.

— Нисколько. Присядьте… у вас есть чем написать?..

— Нет, — ответил он.

Когда ему принесли перо, чернила и бумагу, он сел к столу и начал писать запутанное письмо с просьбой о помощи, выдавая себя за бедного журналиста, не имеющего занятий и погибающего с голода.

Дойдя до конца страницы, он остановился, взял за угол лист бумаги и помахал им в воздухе, чтобы просушить.

— Не дать ли вам промокательную бумагу? — спросила консьержка.

— Право, мне совестно…

— Ничего не значит… А конверт?

— Да, пожалуйста…

Просушивая свой лист, Жавель спросил:

— Господин Кош не предупредил вас о своем путешествии?

— Нет. Женщина, присматривающая за его хозяйством, пришла третьего дня по обыкновению; она ничего не знала и обратилась, как и вы, с расспросами ко мне. Она приходит каждое утро и убирает квартиру, но и она не имеет сведений… Это удивительно, так как обыкновенно, когда он уезжал куда-нибудь, он всегда говорил мне: «Мадам Изабелла, я уезжаю на столько-то дней. Я вернусь в понедельник или во вторник…» Наконец, он говорил все, что нужно сказать, если будут его спрашивать…

Жавель слушал с пером в руках. В его глазах отъезд Коша принимал все более и более вид бегства, и, взяв во внимание необыкновенное совпадение номеров 22 и 16, он не мог не связать мысленно это исчезновение с преступлением на бульваре Ланн.

Консьержка продолжала рассказывать, хваля правильный образ жизни Коша, называя часы, в которые он уходил из дома и возвращался домой. Но в данную минуту все это не имело значения. В одном месте рассказа полицейский, однако, насторожился.

— В. последний раз, что он ночевал здесь, — говорила она, — он вернулся около двух часов утра, как обыкновенно. Ночью трудно узнать голос, но я хорошо знаю его манеру закрывать дверь: очень осторожно, не стуча. Другие хлопают ею, так что всех перебудят. В пять часов утра кто-то пришел к нему, но оставался недолго, минут пять, не более, а вскоре после его ухода и сам господин Кош вышел из дома. Верно, у него заболел кто-нибудь из родных и его вызвали. У него есть отец и мать в провинции.

«Возможно, — подумал инспектор, — но только возможно. Это было бы слишком странное совпадение…»

Он докончил письмо, подписал первым попавшимся именем и запечатал конверт. Он узнал от консьержки все, что можно было, дальше она была ему бесполезна. Может быть, его прислуга даст более подробные сведения.

Он встал.

— Будьте любезны отдать ему это письмо. Так как мое дело очень спешное, то я зайду завтра утром, часов около девяти; может быть, он к этому времени вернется…

— Отлично. Во всяком случае, вы увидите его прислугу.

Он поблагодарил и вышел. У него не оставалось ни малейшего сомнения. Адресат разорванного письма, найденного в комнате убитого, и Онисим Кош были одним и тем же лицом. Теперь возникал вопрос, нужно ли было видеть во внезапном отъезде журналиста в самую ночь убийства нечто большее, чем простое совпадение. Это нужно было обдумать и рассмотреть подробно и не волнуясь. С этой мыслью он и сообщил комиссару по телефону о результатах своей поездки, ограничиваясь ответом на заданный ему вопрос — его послали узнать на улице де Дуэ, 16, дома ли Кош: Коша дома не было. Ему пока нечего было прибавлять. Все остальное было его личным достоянием. Его дело суметь воспользоваться им.

Когда Жавель выслеживал кого-нибудь, он обыкновенно ожидал от противника не самых умных поступков, а самых глупых и неосторожных. Если Кош виновен, то самой крупной его ошибкой будет вернуться на свою квартиру. Отсюда вывод, что он, вероятно, совершит эту ошибку. Если человеку предоставлен выбор между двумя образами действия, то большей частью он выбирает худший, в особенности если боится полиции. Самая элементарная осторожность не позволяла журналисту возвращаться на улицу де Дуэ — значит, там и нужно было его ожидать. Жавель стал в нескольких шагах от дверей и принялся ждать.

ГЛАВА 7. ОТ ШЕСТИ ЧАСОВ ВЕЧЕРА ДО ДЕСЯТИ ЧАСОВ УТРА

…Выйдя из почтовой конторы, Онисим Кош немного овладел собой. В течение трех дней он ничего, ничего не видел, ничего Не узнал, кроме тревоги преследуемого человека. Это уже было не репортерство, а литература. В то время, когда ему бы хотелось все знать, он не знал ничего и понимал, что для настоящего преступника неизвестность должна была быть мучительна. К тому же подробность, не лишенная значения: он ни разу не менял белья; его смущал его сомнительный воротничок; манжетки его были грязны, ему было не по себе. К тяжелому нравственному состоянию примешивалось и физическое недомогание. Он решил зайти домой после того, как будет потушен газ, чтобы не быть узнанным консьержкой, и около полуночи остановился у своих дверей. Жавель, незаметно приблизившийся, узнал его и улыбнулся с торжеством. Зверь был пойман. Он вернулся на свой пост, не теряя из виду входных дверей. Полицейские, заметив, что он упорно осматривает дом, недовольно спросили его:

— Чего вы там ждете?

Он отвечал, не поворачивая головы:

— Полиция, — и показал свою карточку.

Прошло полчаса, Кош не возвращался. Жавель подумал:

«Неужели у него хватит смелости ночевать у себя?.. Конечно, если он не виновен и если его отъезд не имеет никакого отношения к убийству, то здесь нет ничего удивительного. Он вошел вместе с начальником в комнату на бульваре Ланн и мог тогда выронить эти бумажки… А все же, все же…»

Его одолевала такая жажда, такая потребность знать, удостовериться, что он даже не чувствовал холода. Прохожих на улице становилось все меньше, и наблюдение от этого делалось более удобным. Он ходил взад и вперед, уверенный, что, если журналист выйдет, он не сможет пропустить его. Около двух часов дверь наконец отворилась. Кош постоял минуту неподвижно, потом тихо притворил ее. Жавель увидел, что он колеблется, потом делает шаг, осматривается по сторонам и наконец быстрыми шагами направляется прямо вперед. Он дал ему отойти несколько метров и пустился вслед за ним. Они дошли таким образом до бульваров, прошли по улице Ришелье, по набережной и перешли Сену.

— Не понимаю, куда он ведет меня, — проворчал Жавель, видя, что направляется к площади Сен-Мишель, — но куда бы он ни шел, я не оставлю его, прежде чем уложу спать.

Кош свернул на бульвар Сен-Мишель и остановился в нерешительности около Люксембурга.

«Что бы это могло значить? — подумал Жавель. — Он, наверное, знает этот квартал… а между тем он как будто колеблется, куда идти…»

И прибавил вполголоса:

— Ну же, голубчик, пора уж тебе ложиться спать…

Как раз в эту минуту Кош обернулся. Их взгляды встретились. Жавель не шелохнулся, но Кош вздрогнул и пустился ускоренным шагом по направлению к Обсерватории. На бульваре не было ни души, и полицейскому легко было следить за темной фигурой журналиста, быстро скользившей по сухому и совершенно белому тротуару. Это путешествие к неизвестной цели раздражало его. Он начинал чувствовать усталость и холод. Минутами у него появлялось желание броситься на Коша и схватить его за ворот. Но если он не виновен, то какая это будет ошибка! Это будет скандал, потеря места. И он продолжал идти, сжимая кулаки, глотая свою злобу. В конце концов Кош войдет в какой-нибудь дом, и ему опять придется прождать всю э'гу ночь до утра, стоя на морозе с пустым желудком, замерзшими ногами и онемевшими пальцами. Вдруг он услышал позади себя голос:

— Здорово, Жавель!

Он обернулся и узнал сослуживца по полиции. Самообладание вернулось к нему. Он приложил палец к губам, взял полицейского под руку и тихо проговорил:

— Тсс! Осторожней…

— У тебя есть дело?

— Да, вон там перед нами, метрах в двадцати…

— Важное?

— Еще бы!.. В моих руках, кажется… Но я не могу рассказать тебе… Послушай, если ты не очень устал, я тебе предложу дело. Выследи-ка моего человека; тут может быть самое первоклассное дело…

— А нельзя узнать?

— Не теперь. Через несколько часов, утром… Я ног под собой не чувствую, да к тому же, кажется, он меня заметил и догадался. Тебя он остерегаться не будет. Идет?

— Идет, — отвечал другой, — если это тебя устраивает. Мне нужно уложить его спать…

— Да, сперва; затем ты не должен отходить от его двери. Завтра утром, часов в десять, дай мне знать, где он провел остаток ночи и куда мне прийти сменить тебя. Я буду ожидать перед № 16 на улице де Дуэ. Но, ради Бога, не отставай от него ни на шаг. Нам никогда, может быть, не представится такой блестящий случай… И ты тоже в потере не будешь, я тебе за это ручаюсь…

— Все это очень хорошо, но все же мне хотелось бы знать…

— Ну, так слушай, — сказал Жавель, чувствуя, что приятель колеблется и что нужно играть в открытую, чтобы не испортить всего дела, — я, вероятно, выслеживаю убийцу бульвара Ланн.

Он ничуть не был уверен в виновности Коша, но понимал, что, если покажет свою неуверенность, тот, может быть, откажется помогать ему. Такая добыча не могла не соблазнить полицейского, но случай этот казался ему таким невероятным, что он еще раз переспросил:

— Ты вполне уверен?

— Вполне, — ответил Жавель. — Ты теперь понимаешь, с этим делом стоит повозиться.

— Можешь положиться на меня. Я его не выпущу.

— Главное — осторожность. Он парень ловкий и проворный…

— Да и я не дурак.

— Значит, в десять часов пришлешь кого-нибудь на улицу де Дуэ, 16?..

— Можешь быть уверен…

Жавель повернулся и направился к центру Парижа. Он был спокоен. Кош от него не ускользнет, а если он ошибся, никто не узнает про его ночные похождения, кроме его коллеги, которому теперь тоже болтать невыгодно.

От самого Люксембурга Кош шел, не поворачивая головы. Он шел все вперед, угадывая инстинктом грозившую ему опасность. Иногда он замедлял ход, чтобы лучше слышать звук преследовавших его шагов. Одну минуту, когда оба полицейских встретились, он думал, что спасен. Если бы близко была какая-нибудь поперечная улица, он пустился бы бежать что есть духу, но вскоре звук шагов донесся еще отчетливее, и он понял, что за ним гонится уже не один человек, а двое. Он опять переживал тревогу, испытанную им уже однажды, когда он в ночь убийства шел один по опустевшим бульварам. Тот же страх перед чем-то неизвестным, та же зловещая тишина; чем дальше он шел, тем более спешил и тем медленнее, казалось ему, подвигался. Он чувствовал взгляды, устремленные на его затылок; угадывал шепот голосов, как будто незаметное дрожание, которое они сообщали воздуху, доходило до него звонкими волнами. Его нервное возбуждение было так сильно, что он сжал в руке револьвер, решив повернуться и выстрелить. Но его удержала от этого безумного поступка необычайная мысль, пришедшая ему на ум: страх никого не найти перед собою и понять, что он под влиянием галлюцинации.

Сумасшествие всегда представлялось ему в виде страшного призрака, и мысль, что ум его может пошатнуться, приводила его в ужас. Между тем он чувствовал, что не в силах больше владеть собой и что ужасный страх завладевал его умом, парализуя его волю, мешая ему здраво рассуждать. Вскоре он почувствовал усталость, ту внезапную усталость, подкашивающую ноги, против которой невозможно бороться и которая заставляет забыть все: горе, опасность, угрызения совести. Он шатался, объятый непреодолимой потребностью сна, мучительной, как голод, как жажда. Стиснув зубы, он повторял только:

— Вперед… вперед…

В самом конце avenue d’Orléans, около заставы, он заметил круглый фонарь гостиницы. Он позвонил, подождал, прислонившись к стене, чтобы ему открыли, спросил номер, бросился одетый на постель, не заперев даже дверь на ключ, и погрузился в сон, тяжелый, как смерть.

Через несколько минут полицейский, не имевший ни малейшего желания провести ночь под открытым небом, позвонил, в свою очередь, и самым естественным голосом сказал слуге:

— Дайте мне, пожалуйста, номер рядом с моим приятелем, который только что вошел. Не говорите ему, что я здесь, а как только он проснется, предупредите меня. Я хочу сделать ему сюрприз…

Он осторожно поднялся по лестнице и, когда слуга вышел, приложил ухо к стене. Кош дышал тяжело и ровно. Тогда он растянулся на своей постели и, успокоившись за свою добычу, тоже заснул.

* * *

В эту ночь Кошу снилось, что он в тюрьме и что за его сном наблюдает тюремщик, — сон был странно близок к действительности. Он уже несколько часов перестал быть свободным и превратился в затравленного зверя, вокруг которого мало-помалу сжимается непроницаемая цепь загонщиков…

В 8 часов утра Жавель был уже опять на своем посту перед 16 номером улицы Дуэ. Он мог бы прямо подняться к Кошу и поговорить с его прислугой, но не хотел встречаться с консьержкой и ждал на тротуаре, пока она выйдет. В Париже дело невиданное, чтобы какая-нибудь консьержка оставалась более часа в своей комнате, в особенности утром, когда совершается обыкновенно обмен сплетнями; он был уверен поэтому, что ему скоро удастся пройти незаметно. И в самом деле, через несколько минут она вышла. Жавель моментально шмыгнул в подъезд. Он не знал, на котором этаже жил журналист, но это его нисколько не смущало; он позвонил у первой попавшейся двери и спросил:

— Здесь живет господин Кош?

— Нет, на четвертом этаже.

— Извините, пожалуйста…

На четвертом этаже ему отворила дверь старуха.

— Господин дома? — спросил он тоном человека, задающего этот вопрос только для формы и уверенного, что в это время «господин дома»…

— Его дома нет…

Он улыбнулся:

— Скажите ему, что это я пришел… он, наверное, меня примет… Вы только назовите мою фамилию…

— Но уверяю вас, что его нет дома…

— Я думал… Как это неприятно… Вы не знаете, когда он вернется?..

Старуха подняла руки к небу:

— Я больше ничего не знаю. Вот уже четыре дня, как он уехал… Он может вернуться с минуты на минуту, а может и не вернуться.

— Видите ли, — проговорил Жавель, — мне бы очень хотелось повидаться с ним…

— Что ж, если вам так хочется, зайдите… может, он и вернется…

— Да… я подожду его немного…

Он вошел в кабинет и уселся, спрашивая себя, каким образом ему начать разговор. Но ему не пришлось ломать голову. Прислуга сама начала рассказывать, не дожидаясь вопросов:

— Да, вот уже четыре дня, как его нет. Это очень странно — обыкновенно он никогда не уезжает, не предупредив. Ему приносят письма, телеграммы, его спрашивают, и никто не знает, что сказать…

— Может быть, он поехал к родным?

— О! Наверно, нет. Его чемодан здесь… и потом он так странно уехал…

— Вы были при его отъезде?

— Нет. Когда я пришла сюда утром, то нашла неубранную постель, а его вечерний костюм — брошенным на стул… Я все вычистила, убрала. Меня это очень удивило, так как обычно он никогда не выходит раньше одиннадцати часов; вернувшись к себе завтракать, я, не знаю почему, все об этом думала, и знаете, что мне пришло в голову?.. (Надо вам сказать, что один раз он точно так же рано уехал, чтобы драться на дуэли.) Я подумала, что, может быть, и теперь…

— Неужели вы так думаете?.. Я бы об этом знал…

— Теперь и я того же мнения. Но в ту минуту меня навело на эту мысль то, что он как будто с кем-то поссорился. Ведь вы его друг и знаете, какой он аккуратный…

— Да, да, — поспешил подтвердить Жавель, — очень аккуратный…

— Между тем вся грудь его рубашки была запачкана кровью…

— Ну, и?.. — торопил страшно заинтересованный полицейский.

— Его манжета была совершенно смята, разорвана, и он потерял одну из своих запонок, знаете… которые он так любил…

— Золотые с бирюзой?

— Не знаю, как это называется.

— Такие маленькие голубые камешки… — пояснил Жавель, захлебываясь от радости.

— Да, да, они самые и есть. Так вот, петля была разорвана, и запонки не было. Вы бы так же, как и я, решили, что он поссорился, так как он был добрый малый, но…

Жавель поспешил перебить Старуху. Все, что она могла теперь еще сказать, теряло свой интерес перед этими двумя важными сообщениями: кровь на рубашке и в особенности исчезновение запонки, по описанию похожей на ту, которую нашли на месте преступления!

Но все это казалось ему таким невероятным, как будто нарочно для него подстроенным, что он захотел сам во всем убедиться. Поэтому он сказал, притворяясь удивленным:

— Вы уверены в этом?..

— Как, уверена ли? Если вы знали его запонки, посмотрите сами. Я нарочно оставила рубашку на тот случай, если он сам ничего не заметил и подумал бы, что это я ее испортила; я вам покажу ее.

Она прошла в спальню и почти сейчас же воскликнула:

— Вот так так! Этого еще недоставало! Он приходил вчера и переменил белье! Все ящики перерыты… Взгляните в корзину: вот его фланелевая рубаха; вчера еще ее тут не было…

«Черт возьми! — подумал Жавель. — Не исчезли бы после его прихода запачканная рубашка и запонка! Конечно, старуха всегда признает ту, которая у нас в руках, но это будет не так ясно и в особенности не так эффектно…»

Он последовал за нею в комнату, удивленно повторяя:

— Что вы говорите? Он вчера переменил белье здесь?..

— Да, я знаю, что говорю… Вот его фланелевая рубашка, которую он надевает только по утрам; вчера в корзине была только его фрачная рубашка с пятном крови… там… и с разорванной манжеткой вот тут… А что касается второй запонки, так вон она там… на камине… видите сами, что я не вру…

Если бы полицейскому дали в руки самый великолепный из драгоценных камней, он не принял был его с такой любовью и радостью, как эту дешевенькую вещицу. Он осматривал ее со всех сторон, гладил дрожащими пальцами, и глаза его разгорались все больше и больше, и он все больше убеждался в том, что запонка эта совершенно сходна с той, которую нашли в комнате убитого.

Итак, менее чем за сутки ему удалось, на основании клочка бумаги с несколькими бессвязными буквами, открыть тайну, казавшуюся всем непроницаемой! Пока все улики против Коша сводились к этому обрывку конверта, он не решался сформулировать свое подозрение. Но теперь никаких сомнений быть не могло. Все было совершенно ясно. Пятно на рубашке? Брызнувшая кровь! Разорванная манжетка, сломанная запонка?.. Не показывало ли все это, что старик отчаянно защищался, что была борьба, рукопашная схватка?..

Одно только оставалось странным, непонятным — это поведение Коша после открытия преступления, его спокойствие, несколько даже насмешливое, его желание увидеть вместе с комиссаром тело жертвы — его жертвы! Наконец, чем объяснить, что человек спокойный, счастливый, уважаемый разом превратился в вора и убийцу… Разве только в припадке сумасшествия… Но это уже его не касалось. Он не побоялся начать расследование на основании улики, которую все остальные считали ничего не значащей, и это привело его с необычайной быстротой к желанной цели; больше он ничего не хотел. Через час дело будет окончено, Кош будет арестован, заключен в тюрьму… если только товарищ его не выпустил… Мысль о такой возможности привела его в ужас, и, чтобы успокоить себя, он повторил:

— Это невозможно. Он не мог сделать этого!

Ему слишком хотелось получить поскорее известие о том, кого он считал уже своим пленником, чтобы продолжать еще болтать со старухой. Он посмотрел на часы и сказал:

— Я дольше ждать не могу. Я ухожу, но я вернусь…

И, произнося эти слова: «я вернусь», он невольно улыбнулся, находя особую прелесть в выражении этой мысли, такой простой и вместе с тем полной грозного значения. В прихожей он встретился с консьержкой, но не остановился. Когда он очутился на улице, было ровно половина девятого. Какой-то человек ходил взад и вперед перед домом. Завидев Жавеля, он направился к нему и спросил сквозь зубы:

— Жавель?..

— Да, — ответил тот и прибавил: — Где он теперь?

— В гостинице на углу avenue d’Orléans и бульвара Брюн… вместе с инспектором.

— Отлично. Отправляйтесь сейчас же туда и постарайтесь задержать его еще с час. В случае надобности свяжите его. Я беру ответственность на себя; не бойтесь ничего, все идет прекрасно.

Человек удалился. Жавель взял извозчика и поехал в участок успокоенный, торжествующий, потирая руки от удовольствия. Надежда на вознаграждение или повышение по службе была чужда ему. Он был полон единственно наслаждением успеха, наслаждением неиспытанным, бескорыстным, и чувством такой гордости, что не променял бы свой секрет на целое состояние.

Приехав, он встретил на лестнице приятеля-инспектора, который сказал ему:

— Поднимайся скорей. Начальник ждет тебя. Кажется, он тебе что-то расскажет.

Жавель пожал плечами и отвечал, не торопясь:

— Ладно… ладно…

Он ожидал выговора за то, что ушел, не предупредив и не спросив инструкций. Дело приняло такой оборот, что у него не было времени, да и в голову не пришло подумать об этом. Он даже ничего не имел против холодного приема: таким образом его известия произведут еще больше эффекта. Поэтому, придя в кабинет начальника, он дал ему излить весь свой гнев, не делая ни малейшего возражения.

Комиссар был тем более раздражен, что для этого дела был уже назначен следователь, которому пришлось бы передать сведения о проведенном расследовании, до смешного бедном содержанием. Он придрался к случаю сорвать свой гнев на ком-нибудь.

Это была, правда, неслыханная вещь, чтобы инспектор позволил себе так своевольничать! Кто разрешил Жавелю не являться более на службу? Он дал ему поручение, а Жавель осмелился просто ответить по телефону! А если бы он ему понадобился?.. Другие инспектора были заняты; он же рассчитывал на него, ожидал его до восьми часов. Если бы он не пропадал Бог знает где, быть может, он теперь отыскал бы верный след. Что он может на это возразить? Какое объяснение, какое извинение представит он в оправдание своего поступка?

— Можете быть уверены, — проговорил Жавель, тщательно выбирая выражения, — что только очень важные причины могли помешать мне исполнить мои обязанности, как вы того требуете. Вот эти причины: едемте со мною; через час я вам покажу убийцу с бульвара Ланн, и вам останется только арестовать его. Вы видите, что я не веселился эту ночь, а что касается вашего следа — если только он не тот же, что и мой, — он гроша ломаного не стоит.

Комиссар слушал его разинув рот. Известие это казалось ему до такой степени невероятным, что он спрашивал себя, не смеется ли над ним инспектор, и спросил его более для того, чтобы убедиться, что он не ослышался, чем из недоверия к его проницательности:

— Повторите мне то, что вы сейчас сказали.

— Я говорю, что убийца с бульвара Ланн в моих руках и что через час он будет также и в ваших.

— Но как вам это удалось?

— Послушайте, как я ни уверен, что мы его держим в руках, времени терять нечего, едемте. По дороге я вам сообщу все подробности, какие вы только захотите. В данную минуту я вам сообщу только одну самую поразительную и самую важную: человек, зарезавший старика на бульваре Ланн, человек, которого я выслеживал всю эту ночь, человек, которого один из моих коллег сторожит теперь в гостинице на avenue d’Orléans, человек, которого вы сейчас собираетесь арестовать, называется Онисимом Кошем.

— Вы с ума сошли?

— Не думаю… и когда я вам скажу, что дубликат запонки, найденной около трупа убитого, находится на камине в доме № 16 по улице Дуэ, вы согласитесь со мною, что интересно было бы спросить Онисима Коша, как он провел ночь 13 числа.

ГЛАВА 8. ТРЕВОГА

Онисим Кош проснулся около половины одиннадцатого с тяжелой головой и затекшими членами. Всю ночь его преследовали какие-то фантастические сны, так что теперь он с трудом мог собрать свои мысли. В первый момент он очень удивился, увидев себя в этой незнакомой комнате лежащим совершенно одетым на постели. Было очень холодно. Все вокруг было грустно, неуютно и грязно. Из-за заржавленной печной заслонки торчали какие-то мятые тряпки. Стены, оклеенные светлыми обоями с розовыми и голубыми цветами, были покрыты пятнами от сырости или жира. Постель была сомнительной чистоты. Из заштопанного одеяла местами торчала желтоватая вата, а на стоявшей в стороне вешалке висела грязная женская юбка. Только когда он оглядел все это, к нему вернулось воспоминание о его возвращении домой, о бегстве через Париж по улицам и бульварам, об уверенности, что за ним следят, по крайней мере начиная от Люксембурга. Он решил хладнокровно обдумать свое положение.

Его преследовали?.. Правдоподобно ли это? Зачем строить самые сложные гипотезы, когда гораздо проще и естественнее допустить, что человек, с которым он столкнулся на углу бульвара Сен-Мишель, был просто мирный прохожий?.. Но этот человек шел все время за ним?.. Что ж из того? Ведь он шел не по безлюдному кварталу и не по деревенской дороге!.. Человек этот мог возвращаться домой, и все же, когда их взгляды встретились, он невольно вздрогнул. И снова его охватила прежняя тревога. Как холодно и угрюмо было в этой чужой ему комнате, в этой конуре, видавшей, верно, на своем веку много людских пороков и преступлений. Он, человек свободный и невинный, спал на той самой продавленной постели, на которой, может быть, воры или преступники проводили ночь, притаившись, с широко открытыми в темноте глазами, прислушиваясь, сжимая в руке нож… Эти тревоги, раньше совершенно ему непонятные, неясно представлявшиеся его уму, делались теперь знакомыми и близкими. Он понимал теперь, что преступник, измученный, ожесточенный; чувствуя себя зверем, которого травят, забивается в угол, чтобы ждать, притаившись, своих преследователей и броситься внезапно на них не для того, чтобы дорого продать свою жизнь, но для того только, чтобы затопить пролитой кровью весь ужас бесконечных бессонных ночей. В уме его рисовалась страшная драма ареста. Он видел себя поваленным, схваченным грубыми руками, чувствовал чье-то горячее дыхание на своем лице и начинал проникаться каким-то преступным геройством.

Он встал, подошел к окну и, не решаясь поднять штору, посмотрел на улицу. По тротуару медленными шагами взад и вперед ходил какой-то человек. Боясь, что он поднимет на него глаза, Кош попятился назад, не переставая за ним наблюдать; опять ему показалось, что человек посмотрел на него. Холодный пот выступил у него на лбу. Сомневаться дольше было невозможно. Этот человек ожидал кого-то, за кем-то следил, и этот «кто-то» был он!.. Он хотел прогнать эту нелепую мысль, но не мог оторваться от нее, и опять в его голове начали рисоваться картины борьбы, ареста, только что осаждавшие его ум.

В минуту сильнейшей опасности человек, чувствуя свою слабость, становится ребенком. Детство оставляет в нас такой глубокий след, что он появляется каждый раз, когда наш разум, наш приобретенный с годами рассудок ослабевают. Разум Коша, измученный волнениями этой ночи, незаметно слабел, помрачался.

Страх его переходил в состояние такого полного отупения, что ему начинало казаться, что все, что он переживает, существует только в его воображении, что это все какие-то призраки. И в эту страшную минуту он невольно начал изображать преступника, как бывало в детстве; играя сам с собою в войну или охоту, он изображал одновременно и генерала, и солдата, и охотника, и зверя, переживая попеременно их волнения, пугаясь звука своего собственного голоса и угрозы своей собственной руки, играя перед воображаемым зрителем, которым был все он же сам, страшные и неведомые драмы, рождавшиеся в его детской душе.

Теперь в этой зловещей игре, естественно, он играл преступника. Он знал, что с улицы за ним следят. Перед домом ходили полицейские. Другие пробирались по лестнице. Он слышал, как ступени скрипели под их шагами. Шум то прекращался, то возобновлялся снова. До него долетал сдавленный шепот. Вскоре он начал различать слова, обрывки фраз:

— Он здесь… Осторожно… Не шумите…

Потом больше ничего… Как быть? Он был окружен со всех сторон… Под его окнами были расставлены шпионы. Бегство с этой стороны немыслимо. Около камина была дверь в соседнюю комнату, но она заделана двумя железными болтами: сломать их у него не хватит времени… Но что же делать? Ждать, пока отворится дверь на лестницу, и броситься тогда на нападающих?.. Да, только это и оставалось…

Он взял револьвер, отодвинул предохранительный затвор и, притаившись около окна, начал ждать… Голоса (был ли это сон, воображение или действительность) становились все яснее. Один из них говорил:

— При малейшей попытке… Поняли?..

Все стихло. Даже стука колес на улице не слышно. Жизнь будто разом остановилась. Из соседней комнаты отчетливо доносилось тиканье будильника… Вдруг кто-то постучал в дверь… Кошу это показалось вполне естественным, хотя ему ни на минуту не пришла в голову мысль, что это, может быть, просто стучит лакей. Не входило ли в его бессознательную роль бояться преследования полиции? Она стояла за дверью… Ему не следовало отвечать: он затаил дыхание и приготовил револьвер. Вторично раздался стук: опять молчание; вдруг дверь распахнулась. Кош так был уверен, что дверь придется выламывать, что остался стоять, как громом пораженный, совершенно забыв, что накануне не позаботился запереть ее. Он едва успел направить свой револьвер, как его уже схватили за плечи, закручивая ему руки. Неожиданность, боль были так сильны, что он выронил оружие и, не сопротивляясь, позволил надеть себе наручники. Тогда только он понял, что произошло, понял, что игра превратилась в действительность и что он арестован. Он продолжал стоять, так грубо пробужденный от своего сна, что самые необычайные события не удивляли его. Мало-помалу с настоящим пониманием вещей к нему вернулось и хладнокровие; он услышал насмешливый голос комиссара, говоривший:

— Поздравляю вас, господин Кош!

Этого голоса было достаточно, чтобы вернуть его к действительности.

И странно — он сразу почувствовал облегчение. То, чего он так боялся в течение четырех дней, совершилось: он был арестован!

Наконец-то он сможет отдохнуть и заснуть спокойным сном невинного человека, которому не мерещатся никакие кровавые видения. В первый раз после ночи 13-го числа он наконец ясно почувствовал, что приближается к своей цели и что начинается его блестящая карьера. Он облегченно вздохнул, напряженное выражение незаметно исчезло с его лица, и он улыбнулся с презрительной насмешкой.

Когда его обыскали с головы до ног и перевернули тюфяк, подушки, простыни, комиссар произнес:

— Теперь в путь…

— Позвольте, — сказал Кош и обрадовался, снова услышав звук своего голоса, — не будет ли нескромностью с моей стороны спросить вас, что все это означает?..

— Разве вы об этом не догадываетесь?

— Я хочу сказать, что ваши люди бросились на меня, повалили, связали… могу прибавить, что они чересчур крепко стянули наручники… но я совершенно не понимаю, для чего такое насилие… Думаю, что мне это объяснят… Как я ни ищу в своей памяти, я не могу припомнить, чтобы совершил что-либо предосудительное, и если бы даже я и был виновен в каком-нибудь пустяшном проступке, то вы бы не явились арестовать меня в сопровождении десяти полицейских, из которых один, — прибавил он, указывая на Жавеля, — был так любезен, что не расставался со мной со вчерашнего вечера…

Он говорил теперь так спокойно и уверенно, что была минута, когда Жавель, комиссар и все остальные подумали:

«Это невозможно! Здесь какая-то ошибка…»

Но тотчас же им всем пришла на ум одна и та же мысль:

«Если он невиновен, то почему он встретил нас с револьвером в руках?»

Комиссару и Жавелю припомнилось еще одно важное обстоятельство, и они задали себе вопрос:

«Как объяснить, что одна из его запонок была найдена около трупа?»

Этого было достаточно, чтобы последние сомнения их рассеялись. Кош со связанными руками сошел с лестницы в сопровождении двух полицейских.

Хозяин гостиницы, увидев их, проворчал:

— А теперь кто же заплатит мне за номер?

— Я очень огорчен этим, — сказал Кош, — но эти господа сочли своим долгом отобрать у меня мой кошелек. Пока советую вам обратиться к ним…

Его втолкнули в карету. Проходя через собравшуюся около дверей толпу, он внезапно почувствовал жгучий стыд. Когда карета тронулась, какой-то резкий голос крикнул:

— Смерть! Смерть убийце!

В толпе всегда найдется осведомленный человек. И на этот раз тайна была обнаружена. Тотчас же раздались новые крики, озлобленные, дикие, и грозный ропот:

— Смерть! Смерть!

В одну минуту карету окружили; мужчины, женщины, дети, цепляясь за колеса, за морды лошадей, вопили:

— Отдайте его нам! Мы убьем его! Смерть ему!

Один из полицейских высунулся в дверцу кареты и крикнул кучеру:

— Чего ж ты не едешь? Трогай, чтоб тебя…

Прибежавшие полицейские освободили наконец карету,

которая двинулась, сопровождаемая криками толпы. Самые яростные пустились бежать за ней, крича задыхающимися голосами:

— Смерть ему! Казнить его!

Публика, стоявшая на пороге домов, при виде этой кареты, сопровождаемой агентами-велосипедистами, присоединялась на несколько минут к бежавшей толпе и тоже кричала:

— На смерть, на смерть его!..

Наконец уже около улицы д’Алезия, на перекрестке двух трамваев, идущих в противоположные стороны, кучеру удалось опередить толпу и отделаться от крикунов.

Забившись в угол кареты, Кош с самого момента выезда не проронил ни слова. Он только произнес застенчивое «спасибо», когда один из полицейских опустил шторы, чтобы избавить его от любопытства толпы. Все эти крики и угрозы вызвали в нем сначала страх, а затем только отвращение. Итак, вот каково это население Парижа, самое развитое во всем мире! В этой стране, колыбели всех свобод, где впервые раздались слова разума и справедливости, какая слепая ненависть окружала человека, о котором ничего не знали, кроме того, что его везут в тюрьму; какие неистовые проклятия сыпались на его голову потому только, что один-единственный голос закричал: «Смерть ему!» Если бы теперь из всей страшной, затеянной им игры он не вынес ничего, кроме психологии парижской толпы, он бы не пожалел о пережитой тревоге и грядущих испытаниях. Теперь дело должно было принять нормальный ход: начиналась удивительная, парадоксальная игра мышки с кошкой.

Его легкая ирония, на минуту вернувшаяся к нему в момент ареста, исчезла бесследно. Правосудие представлялось ему теперь машиной несравненно более сложной, чем он думал сперва. Рядом с полицией, рядом с судьями и присяжными стояла загадочная и грозная масса — народ.

Конечно, голос народа должен замолкнуть у дверей суда; конечно, судьи должны руководствоваться только своим знанием фактов и изучением закона. Но существует ли человек, достаточно сильный, достаточно справедливый и независимый, чтобы совершенно не считаться с непреклонной волей толпы?.. Для настоящего преступника приговор народа почти так же страшен, как и приговор судей. Что ни говори, наказания изменяются вместе с изменениями общественного мнения. Преступление, наказуемое теперь несколькими месяцами тюрьмы, приводило в былые времена к вечной каторге. Дамиен, колесованный за то, что нанес Людовику XV незначительный удар перочинным ножом, едва ли был бы приговорен в двадцатом веке более чем на два года тюрьмы за оскорбление главы государства…

После первого краткого допроса Кош был заключен в отдельную маленькую камеру.

Из-за дверей к нему доносились голоса полицейских, и время от времени один из них заглядывал в камеру через потайное окошечко.

Около полудня его спросили, не голоден ли он? Он отвечал: «Да». Но горло его было сжато, и от одной мысли о еде его мутило. Когда ему подали карту блюд соседнего ресторана, то, чтобы не показать своего волнения, он выбрал наугад несколько блюд. Ему принесли уже нарезанное мясо и овощи в толстых и тяжелых маленьких тарелках. От долгого употребления эмаль на них местами потрескалась, и жирная вода, забравшись в щели, образовала там какие-то серые пятна. Он гопробовал есть, но не мог проглотить ни куска, а только с жадностью выпил всю бутылку вина и весь графин воды, после чего начал ходить взад и вперед по камере, охваченный внезапным желанием движения, свободы, воздуха. Наручники немного сдавили ему пальцы, но в общем он не мог пожаловаться на грубое обращение. Он всегда считал полицейских гораздо более несговорчивыми и грубыми и собирался уже заранее громко заявить свои права невинного человека на то, чтобы с ним обращались как с невиновным, пока суд не вынес приговор. Но в особенности он считал, что и он будет держать себя совершенно иначе.

Когда он в течение последних дней думал о своем поведении после ареста, то воображал, что сохранит всю свою бодрость и веселость, но нескольких часов, проведенных в тюрьме, было достаточно, чтобы изменить его взгляд. Мало-помалу он начинал отдавать себе отчет в исключительной важности своего поступка и, не придя еще в соприкосновение с правосудием, начинал страшиться всего окружающего. Но все же все эти рассуждения приводили его к утешительному выводу:

— Когда мне все это надоест, я сам прекращу комедию, и дело с концом.

К вечеру мысли его приняли более печальный оборот.

Ничто так не наводит на воспоминание о доме, об уютной теплой комнате, где тихо потрескивает камин, о всей прелести домашнего очага, как предательский холод, закрадывающийся вечером в темную камеру, в которой глухо замирает уличный шум.

Полицейские, собравшись вокруг стола, зажгли скверную лампу, и запах керосина присоединился к запаху кокса и мокрого сукна, с утра мучившему Коша. Но все же он, приподнявшись на цыпочки, жадно смотрел из тайного окошка на всех этих мирных людей, расположившихся вокруг стола в усталых позах, а в особенности на лампу с разбитым стеклом, покрытым коричневыми пятнышками, но все же дававшую немного света, которого ему так не хватало в камере. Около шести часов дверь отворилась. Он подумал, что его будут допрашивать, но один из полицейских надел на него наручники и повел в участок. Там он очутился в обществе двух оборванцев, какого-то бледного мазурика, который посмеивался, держа папироску в зубах, и двух женщин, напоминавших ему ту, которую он встретил ночью на бульваре Ланн. Тюремный надзиратель пересчитал всех арестантов, потом их всех одного за другим посадили в карету с одиночными отделениями, ожидавшую у дверей. Кош вышел последним и услышал, как один из полицейских говорил надзирателю, указывая на него:

— Следи хорошенько за этим!

Ему нужно было сделать всего один шаг, чтобы перейти тротуар, но все же он отвернул голову, чтобы не встретить взглядов уличных зевак.

Так как руки у него были связаны, то ему помогли войти в карету. Его поместили в последнем отделении. Дверца захлопнулась за ним, и карета, запряженная двумя старыми клячами, тронулась в путь, трясясь по мостовой.

На этот раз начался великий искус. Он обещал быть очень тяжелым, но зато какая для него будет радость провести судей и полицию, уличить их в ошибках и пристрастии и получить от них, так чтоб они сами того не подозревали, эти единственные в истории интервью, которые сразу поставят его во главе самых блестящих журналистов.

Он говорил все это скорее для того, чтобы придать себе бодрости, чем из убеждения, сохраняя все же надежду, что после одной ночи полного покоя к нему вернутся его обычные веселость и ясность мысли.

На другой и на третий день он не видел никого, кроме надзирателей. Хотя одиночество и тяготило его, но все же первые дни он чувствовал себя лучше, чем когда блуждал по Парижу.

Весь день он проводил растянувшись на кровати; ночью спал довольно хорошо, только его беспокоил свет электрической лампочки, помещенной как раз над его головой.

Но мало-помалу его начал раздражать постоянный надзор. Насколько прежде его страшило полное одиночество, настолько теперь он жаждал его. Мысль, что за каждым его жестом, за каждым движением следят, была ему невыносима, и в нем постепенно начало подниматься сомнение — сначала слабое, но с каждым часом делавшееся все сильнее и мучительнее:

— Почему? На основании каких улик меня арестовали?

Конечно, он отчасти догадывался, что было причиной его ареста, но до сих пор никто ему ничего определенного не сказал, так что он находился в тюрьме, не зная официально причины своего ареста. А что, если он обвиняется в каком-нибудь другом преступлении? Ему приходила на ум масса рассказов о каторжниках, признанных впоследствии невиновными. Он чувствовал себя достаточно сильным, чтобы защищаться против обвинения, основание которому положил он сам, но не против улик, случайно возникших против него.

Когда ему удавалось освободиться от этого беспокойства, другие вопросы возникали в уме.

Каким образом так быстро его поймали? Какая неосторожность навела полицию на его след? Что могли найти такого, что так определенно указывало на него? Все, что было оставлено им на месте преступления: запонка, клочок оборванного конверта, — должно было укрепить подозрения, но ничто в его поведении не могло служить поводом к тому, чтобы эти подозрения были направлены на него.

Ему приходило в голову, не находился ли он с первого момента во власти неизвестных сил? Не следил ли кто-нибудь за ним в самую ночь преступления?

Он старался припомнить все лица, виденные им на улице, в ресторане, в гостинице. Ни одно не соответствовало понятию, составленному им для себя, о таинственном существе, которое в течение четырех дней следовало за ним как тень. И тут опять неизвестность приводила его в ужас.

Эта мысль, которую он сначала считал неправдоподобной, стала казаться ему возможной, потом вероятной, наконец, верной…

«Значит, — думал он, — я прожил четыре дня в сопровождении человека, который ни на минуту не покидал меня, чей властный взгляд, может быть, направлял малейшие мои движения!.. Кто знает!.. Может быть, я был уже во власти этого существа еще до моего вступления в дом убитого?.. Не он ли внушил мне мысль о комедии, разыгрываемой мною?.. Что, если я все еще нахожусь в его власти; в таком случае это он диктует мне мои поступки, мои слова…

Через стены тюрьмы он управляет моей волей, и я, человек живой, действующий и мыслящий, только жалкая тряпка под видом человека, имеющая лишь кажущуюся жизнь, кажущуюся волю?..

Так, значит, если б ему вздумалось завтра, через час заставить меня сознаться в преступлении, которое я никогда не совершал, изгладить в моей памяти все подробности этой ночи… я опять покорюсь?»

Его возбуждение росло с минуты на минуту. Он принимался нервно писать, занося малейшие факты из своей жизни, и перечитывал их, чтобы убедиться в их логической связи, убедиться в том, что в его заметках можно найти отпечаток его собственной мысли.

Он всегда страшился всего таинственного, но никогда не мог отделаться от веры в него; он не решался отрицать влияние духов, их невидимое присутствие в мире живых людей, их вмешательство в человеческую жизнь.

Он никогда не был спиритом, но все же никогда не имел духа смеяться над вертящимися столами, и каждый раз, когда ему приходилось слышать таинственный стук, он испытывал все то же странное волнение и вздрагивал под влиянием грозного сомнения.

Все это, вместо того чтобы внушить ему мысль о чистосердечном признании своей уловки, приводило его в странное состояние слабости и покорности судьбе. Он говорил себе: «Если я один причиной того, что со мной случилось, то я смогу распутать клубок, запутанный моими же пальцами; но если моими действиями управляли какие-то таинственные силы, если я был только орудием в их руках, тогда, что бы я ни предпринял, все не поведет ни к чему, потому что я не буду в состоянии ничего сделать, что бы мне ни было продиктовано сверхъестественными силами, которым я должен подчиняться.

Он начал жить в каком-то сне, безучастный ко всему, терпеливо ожидая, чтобы события, следуя одно за другим, обратили в действительность его подозрения. Благодаря этой безразличности он даже стал чувствовать себя спокойнее и счастливее, и когда на третий день его посадили в карету, чтобы везти на допрос, у него был такой вид, что надзиратели подумали, что одиночество сломило его волю и через четверть часа он сознается во всем.

ГЛАВА 9. ТОМЛЕНИЕ

Обыкновенно принято представлять себе следователей худыми, с тонкими губами и зловещим огоньком в глазах. По мнению некоторых, взгляд их часто напоминает взгляд хищных птиц. Следователь первый и самый опасный враг обвиняемого. Хотя закон и защищает от каприза, предвзятого мнения и произвола следователя, все же в его руках находятся честь, свобода и жизнь обвиняемого. Циничный и лукавый, он обходит закон, никогда не нарушая его; он не имеет права посадить обвиняемого в секретное отделение, допрашивать его в отсутствие его адвоката, но он может устранить это затруднение, задержав вызов обвиняемого на допрос и задавая ему вопросы, кажущиеся очень простыми и не способными возбудить его подозрения; но если обвиняемый случайно угадает расставленную ему ловушку и откажется отвечать в отсутствие своего адвоката, он согласится на его требование, оставив за србой право допрашивать его впоследствии таким образом, чтобы и адвокат оказался бессильным помочь своему клиенту.

Онисиму Кошу эти порядки были хорошо известны, и он затеял всю эту историю исключительно с целью возможно точнее описать их.

Судебный следователь, с которым ему пришлось иметь дело, вопреки всяким правилам оказался маленьким толстым человечком с добрыми глазами, все время как бы смеющимися за круглыми, очками. Он посадил журналиста перед собой и начал перебирать дело, искоса бросая на него проницательные взгляды. Этот осмотр исподтишка окончательно извел Коша, и он нервно забарабанил пальцами по шляпе.

Человек может скрыть свои мысли, лгать глазами, сохранить, несмотря ни на что, такое спокойствие, что ни один мускул не дрогнет на его лице, может даже справиться с бледностью или краской на лице, но руки его не могут, не умеют лгать.

Нашими руками мы владеть не умеем, наша воля бессильна над ними, наши руки — наши предатели, поэтому следователь не спускал глаз с рук Коша. Когда он увидел, что они задрожали, он сказал себе, что приближается минута нанести первый удар; когда он увидел, что они конвульсивно сжались, он поднял голову и начал допрос с нескольких необходимых формальностей: имя, возраст, профессия и т. д., потом опять погрузился в рассматривание бумаг, между тем как Кош, все более и более раздражавшийся, нервно сжимал кулаки. Тогда следователь, считая, что момент наступил, без дальнейших промедлений обратился к нему:

— Не можете ли вы объяснить мне, почему вы внезапно исчезли из вашего дома и каким образом случилось, что вас три дня тому назад нашли в плохонькой гостинице avenue d’Orléans?

Такое вступление было так неожиданно для Коша, что он ответил не совсем твердым голосом:

— Раньше чем отвечать на этот вопрос, мне бы хотелось узнать, по какому поводу я нахожусь здесь?

— Вы находитесь здесь потому, что убили старика Форже, проживавшего на бульваре Ланн.

Кош вздохнул с облегчением. До этой минуты он все возвращался к своей первой мысли: «А что, если меня обвиняют в каком-нибудь другом преступлении!» Поэтому он отвечал с изумлением, слишком хорошо подготовленным, чтобы быть натуральным:

— Однако это уж слишком!..

И через минуту прибавил:

— Если я хорошо понял ваши слова, я не только обвиняюсь в этом преступлении, но уже уличен в нем.

— С вами, право, приятно разговаривать. Вы понимаете с полуслова.

— Вы льстите мне, но при всем желании ответить вам любезностью на любезность я не считаю возможным признать себя виновным в преступлении, которого не совершал.

— Я вернусь к моему первому вопросу; если вы на него ответите и докажете мне вашу невиновность, я вас немедленно освобожу.

«Ловко, — подумал Кош, — отлично подстроил, это будет недурное начало для моих будущих статей».

И, взвешивая каждое слово, он проговорил:

— Извините, господин следователь, но вы, кажется, смешиваете роли: не я должен доказывать свою невиновность, а вы мою виновность. Установив таким образом наши взаимные отношения, я согласен отвечать на все вопросы, которые вы пожелаете мне предложить, но с условием, что они не будут затрагивать чести и спокойствия третьих лиц.

— Как оправдание это довольно слабо. Вы хотите дать понять, что не можете говорить о некоторых вещах, без сомнения, о самых главных?

— Я ровно ничего не желаю дать понять. Я хотел сказать, что делаю две принципиальные оговорки; вы пожелали истолковать вторую из них по-своему, я же напомню вам первую, а именно что буду отвечать только при известных условиях, как, например, в присутствии моего адвоката.

— Это вполне естественно, и я как раз хотел вам предложить это. Выберите себе защитника, а мы пока отложим допрос до другого дня.

— Но я, наоборот, настаиваю на том, чтобы мой допрос не откладывался. Если ваш писец может спуститься в галерею des pas perdues [16] и привести мне оттуда первого попавшегося адвоката, хотя бы только вчера вступившего на это поприще, я им вполне удовольствуюсь. Будь я виновен, я бы постарался поручить свою защиту кому-нибудь из светил адвокатуры; невиновный, я все же желаю иметь защитника по той простой причине, что закон требует этой маленькой формальности, а я глубоко уважаю закон.

Через несколько минут писец возвратился в сопровождении молодого адвоката.

— Очень благодарю вас за готовность помочь мне, — обратился к нему Кош, — впрочем, я уверен, что мое дело долго не затянется. Теперь, господин следователь, спрашивайте, я весь к вашим услугам.

— В таком случае я возвращаюсь к моему первому вопросу: почему вы внезапно исчезли из вашего дома и почему вас нашли три дня тому назад в плохой гостинице на avenue d’Orléans?

— Я уехал просто потому, что мне захотелось провести некоторое время вне дома, а на avenue d’Orléans я ночевал оттого, что случайно очутился около этой гостиницы в такой час, когда было уже слишком поздно возвращаться в Париж.

— Откуда вы туда пришли?..

— Право, не помню!..

— Ну, так я вам скажу. Вы пришли туда прямо из дома, с улицы Дуэ, № 16.

— Каким образом?.. — прошептал пораженный Кош.

— Ну да, вы были у себя в квартире, где переменили белье и искали у рукава вечерней рубахи запонку, которая могла вас сильно скомпрометировать. Запонки этой вы не нашли. Хотя найти ее было вовсе не трудно, так как она перед вами… Узнаете вы ее?

— Да, — пробормотал Кош, не на шутку испуганный той быстротой и уверенностью, с которой его выследили и поймали.

— Не объясните ли вы мне теперь, где вы потеряли другую?

— Я не знаю.

— От вас только и слышишь: «Я не знаю да я не знаю!» Минуту тому назад вы говорили: «Вы должны доказать мою виновность, а не я свою невиновность». Но всему есть предел. Я и на этот раз отвечу за вас: другую запонку вы потеряли в комнате, где был убит Форже… она была найдена там…

— В этом нет ничего удивительного. Я вошел туда вместе с комиссаром. Запонка могла отстегнуться и упасть.

— Да. Но тогда вы были во фланелевой рубашке, у которой обыкновенно пуговицы бывают пришиты так, что ваше объяснение не подходит. К тому же принято, когда в один рукав вдевают запонку, и в другой вдевать такую же. Между тем другая, как я уже вам сказал, осталась у рукава вашей фрачной рубахи, из которого ваша прислуга вынула ее.

— Я не могу объяснить себе…

— И я тоже, или нет, я слишком хорошо объясняю себе это…

— Как, и на основании такого пустого подозрения вы меня обвиняете? Послушайте, да ведь это невозможно…

— Пустое подозрение. Однако какой вы скромный! А я называю это уликой, и уликой страшно серьезной. Но не беспокоитесь, это еще не все. Что вы скажете, например, относительно письма, забытого вами на месте преступления? Опять пустое подозрение? Да?

— Никакого письма на месте преступления забыть я не мог по той простой причине, что был там, как я вам уже говорил, вместе с комиссаром; оставался там не более трех минут и…

— Прошу вас, подойдите, пожалуйста, сюда, — обратился следователь к защитнику. — Взгляните на эти клочки бумаги. Сразу в них ничего не поймешь, но если их разложить в известном порядке, то что вы видите? «Monsieur… ési… 22… ue de… E. V.» Подставляя оторванные буквы, мы получим «Monsieur Onésime… 22, rue de… E. V.». Согласитесь, что ваше имя совсем не так часто встречается, чтоб я не мог, в виде простого предположения, поставить после него вашу фамилию, которой тут, правда, нет. Таким образом я получаю: Monsieur Onésime Coche, 22, rue de…

— Так нет же! Нет! Нет! И нет! Я всеми силами протестую против такого способа делать выводы! Из нескольких разрозненных букв вы строите имя и, не задумываясь, прибавляете к нему мою фамилию. Предположим даже, что это верно, но продолжение письма разрушает все, что создало начало. Вы говорите «22, rue de…», а где же название улицы? Да, наконец, я никогда не жил в номере 22. Если вам так хорошо известно, что я заходил к себе домой, то вы и это должны знать. Я требую, чтобы это было занесено в протокол.

Про себя же он думал:

«Вот маленькая уловка, за которую ты поплатишься, когда я выйду из тюрьмы! Положительно, я начинаю приобретать материалы для моих статей».

— Ваш протест будет занесен в протокол, не беспокойтесь. Но вслед за ним мы поставим следующее маленькое примечание. Перевернем эти разрозненные клочки бумаги с несвязными буквами — гм, гм, вы видите? — Читайте (на этот раз полностью): «Inconnu au 22, voir au 16». Вы живете в номере 16 на улице Дуэ. Это письмо, адресованное по ошибке в № 22, было вам оттуда переслано, и эта путаница случилась уже не раз с вашей корреспонденцией. Итак, вы видите, что, утверждая, что письмо принадлежит вам, я не делаю фантастических выводов. Теперь, если вы имеете что возразить, я вас слушаю.

Кош опустил голову. Разрывая конверт, он совершенно забыл о справке, сделанной на обороте, и ясно понял теперь, что мнение следователя уже составлено. Он ограничился словами:

— Я ничего не знаю, ничего не понимаю. Единственно, что я утверждаю, в чем я клянусь, это то, что я невиновен, что я не знал убитого, никогда не был с ним знаком и что вся моя прошлая жизнь свидетельствует против такого обвинения.

— Может быть, но на сегодня довольно. Вам прочтут ваш допрос, и, если хотите, вы можете его подписать.

Кош рассеянно прослушал чтение протокола допроса и подписался. Потом машинальным движением протянул руки надзирателю, чтобы тот надел ему наручники, и вышел.

В коридоре адвокат обратился к нему:

— Завтра утром я приду к вам, нам нужно с вами о многом поговорить…

— Благодарю вас, — ответил Кош.

И он пошел вслед за надзирателем по узким коридорам, ведущим к выходу. Оставшись один в камере, он погрузился в долгие тяжелые размышления. Куда девался предприимчивый репортер, острый на язык, смелый и изобретательный. Он начинал раскаиваться в своей затее. Не то чтоб он боялся за исход дела — он знал, что одним словом может уничтожить все улики, — но он чувствовал, как вокруг него все теснее и теснее затягивается петля и что, попав пальцем в тиски судебной машины, ему придется сделать гигантское усилие, чтобы не оставить в ней всей своей руки! Он хотел посредством своей уловки смутить полицию, натолкнуть ее на ошибки, на неосторожности, а вместо того оставил против себя такие улики, что самый непредубежденный человек не задумался бы сказать при виде его:

— Вот виновный!

В сущности, убеждение следователя было вполне понятно. А что сказал он в свое оправдание?.. Ничего. Он клялся в своей невиновности. И что же дальше? Голос правды? Его так же легко узнать, как и «голос крови». Когда лжец говорит правду, она звучит, как ложь. Томление неизвестности еще более усиливало его волнение. Какие еще улики имеются против него? Он не сумел ничего ответить на вопросы, два из которых он должен был предвидеть; как же в таком случае отведет он обвинение, которого даже не подозревает? Он должен только отрицать и отрицать, даже против всякой правдоподобности, даже против очевидности. Нечего было и думать заронить сомнение в уме следователя. Единственная надежда его была на то, что, когда дело дойдет до побудительных причин, он будет неуязвим. Из следствия будет видно, что он не знал даже о существовании этого Форже, что никто из его знакомых не слыхал даже его имени; не держать же в таком случае в тюрьме человека с безупречным прошлым, если не имеешь возможности сказать:

— Вот почему он убил.

На другое утро к нему пришел защитник. Он начал с общих вопросов, расспрашивая о его жизни, привычках, знакомых, напирая на некоторые пустые подробности, но, видимо, не решаясь начать разговор о преступлении. После четверти часа такой беседы Кош, все более и более раздражавшийся, обратился к нему:

— Послушайте, скажите правду, вы считаете меня виновным?..

Адвокат жестом остановил его:

— Не продолжайте, прошу вас. Я считаю искренними, правдивыми, слышите, правдивыми ваши уверения в невиновности. Как ни тяжелы имеющиеся против вас улики, я хочу видеть в них лишь роковую случайность. Вы говорите в свое оправдание, что вы невиновны, и вы невиновны, я это утверждаю.

— Но я клянусь вам, клянусь всем, что у меня есть самого дорогого на свете, что я невиновен.

В эту минуту Кошем овладело безумное желание рассказать всю правду. Но какой адвокат возьмется за защиту после такого признания? Ему оставалось только одно: все отрицать, не заботясь о правдоподобности.

Но все же ему хотелось, чтобы его защитник верил ему, и он повторил со страстью в голосе:

— Я невиновен! Я невиновен! После, может быть скоро, вы увидите, я вам скажу…

— Да ведь я вам верю, уверяю вас…

И Кош понял по тону, по взгляду своего защитника, что он скрывал свою мысль, что и он тоже был убежден в его виновности. После этого они еще спокойно разговаривали, почти не касаясь преступления. Кош понемногу начал забывать все, что было смешного и вместе с тем драматичного в его положении, а адвокат старался разгадать, что скрывалось под этой насмешливой беспечностью, сменившей так мастерски разыгранное вначале возмущение.

На другой день после завтрака за Кошем пришли, посадили его в карету и куда-то повезли. Он думал сначала, что его везут к судебному следователю, но поездка продолжалась слишком долго. Приподнявшись насколько было возможно, он попробовал заглянуть в окошечко, но стекла в нем оказались вставленными не как в обыкновенных окнах, а вкось, так что он увидал только клочок свинцового холодного неба. Наконец карета остановилась; он вышел и, хотя его очень быстро втолкнули в дверь, все же успел разглядеть Сену, катившую свои грязные тяжелые волны, и понял, что его привезли в морг!

— Этого еще недоставало, — подумал он, — меня привели на очную ставку!

Мысль об этом зрелище, наполняющая обыкновенно ужасом настоящих преступников, нисколько не смутила его. Ведь в потухших глазах бедного мертвеца он не прочтет для себя угрозы. Он увидит без малейшего страха этот труп, который видел уже два раза: ночью, еще сохранившим отголосок жизни, и утром, уже вытянувшимся и окоченевшим. Однако, когда он очутился в зале с белыми стенами и высокими окнами, из которых свет бледными пятнами падал на мраморные столы, им овладело какое-то неприятное чувство. В сыром воздухе носился смешанный запах карболовой кислоты и тимьянной эссенции, напоминавший кладбище и аптеку. Ему казалось, что он чувствует страшный и едкий запах, который издают недавно умершие тела. Несмотря на это, он жадно всматривался во все, стараясь запечатлеть в своей памяти малейшие подробности, чтобы впоследствии с точностью изобразить их в своих статьях.

Наконец его провели в комнату, где на столе, закутанная в простыню, лежала человеческая фигура. Простыню сняли, и, хотя он и был приготовлен к ожидавшему его зрелищу, он невольно отшатнулся. Труп был неузнаваем, или, вернее, в первый момент он его не узнал. Смерть довершила дело рук своих и сморщила, как-то съежила его. Лицо, которое он видел полным и круглым, теперь исхудало, какие-то серые и зеленые тени легли на нем, спускаясь от висков к подбородку, точно гигантский палец занялся лепкой этой темно-желтой, словно восковой маски. Когда он простоял несколько секунд около трупа, следователь сказал ему:

— Вот ваша жертва.

— Я еще раз заявляю, что я невиновен. Я не знаю этого человека, я никогда не знал его.

И он подумал: «Эти глаза видели правду, но теперь все кончено, теперь ничего не осталось от того, что видел и выстрадал этот человек, и, если бы мне сейчас на этом самом месте отрубили голову, ни малейшая дрожь не пробежала бы по этому безжизненному телу…»

Очная ставка продолжалась недолго. Было очевидно, что Кош упорствует и будет отрицать, отрицать до конца и до конца не сдастся.

Попробовали сломить его нервную систему — напрасный труд, на все вопросы обвиняемый отвечал неизменно:

— Я ничего не знаю.

Потом, когда, нагромоздив улику на улику, его спрашивали: «Что имеете вы возразить против этого? Как вы это объясните?»— он только поднимал руки к небу и шептал: «Я не понимаю. Я не могу объяснить себе…»

Длинное, трудное следствие не привело ни к какому интересному открытию. Невозможно было проникнуть в тайну, окружавшую жизнь старика Форже. Никто его не знал, никто не был знаком с его привычками. Никакой нравственной улики против Коша найти не удалось, но тем легче было взвалить на него их все. Из того, что никому не были известны связи и знакомства жертвы, вывели простое заключение, что Кош отлично мог иметь с ним сношения без того, чтобы кто бы то ни было об этом знал. Что же касается причины, толкнувшей его на это преступление, она не была ясна. Самое тщательное расследование его жизни, его средств к существованию ничего не открыло, кроме того, что он не кутил, исправно платил за квартиру и не имел ни долгов, ни серьезной связи. Несмотря на все старания установить список вещей, украденных при совершении преступления, это также не удалось. Таким образом, по окончании трех месяцев, несмотря на все старания полиции, ожесточенную работу следователя и частные розыски всех парижских газет, следствие не подвинулось ни на шаг; против Онисима Коша были две вполне определенные и чрезвычайно важные улики: обрывки конверта и запонка, найденная в комнате убитого. К этим уликам, опровергнуть которые обвиняемый никак не мог, прибавлялось еще очень веское подозрение, возбужденное его внезапным уходом из «Солнца» и его скитанием по Парижу, где в течение трех дней он перебывал в трех разных гостиницах и везде под вымышленными именами. Если прибавить к этому его странное поведение в момент ареста, попытку вооруженного сопротивления агентам полиции, его таинственное возвращение на свою квартиру, то в конце концов получалось довольно определенное положение, допускающее все подозрения и даже уверенность в виновности. Правда, все улики были чисто вещественные, а нравственные отсутствовали. Следствие было закончено, дело передано в уголовный суд и назначено к слушанию в апрельскую сессию.

ГЛАВА 10. УЖАС

Время, проведенное в тюрьме, сильно повлияло на организм Коша. Нервное возбуждение первых дней сменилось унынием и апатией. Вначале он мог бы еще в крайности во всем сознаться, но он теперь считал, что слишком много и долго лгал, чтобы это было возможно. Он ждал случая и надеялся, что он ему поможет. Но дни шли за днями, а случая не представлялось. Кроме того, его страшно злило, что ни в тюрьме, ни на допросах ему не удалось подметить ничего особенного. Он бы с удовольствием отметил факты несправедливости, грубости, нарушения закона. Но все шло самым обыкновенным порядком. Не выказывая преувеличенной нежности, надзиратели все же относились к нему гуманно, даже кротко, так что ему часто приходилось задавать себе вопрос:

— Да что же я смогу написать по выходе отсюда?..

Порой к нему возвращалась первоначальная уверенность, что какое-то таинственное существо заставило его впутаться в эту историю. Тогда им вновь овладевал страх, страх перед непонятным, неизвестным, и он оставался лежать целыми днями, уткнувшись в подушку, потрясаемый таким сильным ознобом, что его несколько раз спрашивали, не болен ли он?

Однажды утром к нему пришел доктор, но Кош отказался отвечать на его расспросы и ограничился словами:

— Вы не можете ни помочь мне, ни вылечить меня. Я не сумасшедший и не представляюсь сумасшедшим, я только прошу, чтоб меня оставили в покое.

Мало-помалу он совсем перестал говорить, едва слушая адвоката, охваченный бесконечной грустью, постоянным сомнением, выражавшимся необычайной возбужденностью. Мысль, что он игрушка в руках сверхъестественных сил, столько раз являлась в его уме, что под конец обратилась в полную уверенность.

Он еще силился бороться с нею. Однажды, выбившись из сил, чувствуя, что теряет рассудок и что мысли его путаются, он решил покончить с этой ужасной комедией, признаться во всем, перенести какое угодно наказание, унижение, лишь бы только снова выйти на свободу, увидеть над собою небо, снова жить, а главное — убедиться раз и навсегда, что он все еще может управлять своей волей и своими поступками. Он бросился к двери и позвал надзирателя. Но как только тот вошел, он начал бормотать бессвязные слова:

— Я вас позвал… я хотел вам сказать… нет… не стоит… мне кое-что пришло на ум…

Он внезапно пришел к убеждению, что не может говорить, что кто-то приговорил его к молчанию. Одного слова было достаточно, чтобы спасти его: это слово он один может произнести, но он не произнесет его, потому что кто-то не хочет этого. '

Каким-то чудом самовнушения он убедил себя, что он жертва, орудие кого-то другого, хотя этим другим в действительности был не кто иной, как он сам. С самого начала у него был один-единственный враг: его собственное воображение. Он стал рабом своей болезненной слабости, и это последнее усилие, эта отчаянная попытка вырваться из власти того, что он считал дьявольским наваждением, привела его к убеждению, на этот раз неоспоримому, что только тайная сила, сверхъестественная власть, управляющая им, могут заставить его принять какое-нибудь решение!

Самые несчастные сумасшедшие — это те, которые после припадка настолько приходят в себя, что понимают свое положение и со страхом ждут наступления нового припадка. Что может быть ужаснее и мучительнее мысли:

«Сейчас мой рассудок помутится, и, может быть, тогда какие-то страшные инстинкты превратят меня в чудовище… и, за исключением той минуты, когда моя рука будет наносить удар, я не перестану понимать, в какую ужасную пропасть толкает меня судьба!»

Подобно этим сумасшедшим, Кош был уверен, что он не может больше уйти из власти таинственных сил. Как только он хотел начать признание, мысли останавливались в его мозгу, как иногда слова останавливаются в горле в минуту слишком сильного волнения. Он видел перед глазами, он мысленно читал слова, которые нужно было бы сказать, спасительные слова, которые положили бы конец ужасному кошмару, но произнести их он уже не мог. А между тем, оставшись один, бросившись на свою постель, закрыв лицо руками, он повторял их:

— В час, когда было совершено преступление, я находился у моего друга Лёду, и только после того, как я вышел от него, мне пришла в голову мысль разыграть эту злосчастную комедию…

Повторяя себе эти слова, он ясно слышал малейшие оттенки своего голоса. Но стоило ему очутиться в чьем-либо присутствии, как его губы отказывались произнести слова, вертевшиеся в его голове, и он чувствовал, что воля его бессильна.

Вот в каком состоянии духа Кош предстал пред уголовным судом.

В продолжение трех месяцев это таинственное дело волновало весь Париж, и Кош успел приобрести и убежденных сторонников, и ярых противников.

Так как следствие не могло установить мотивов преступления, то одни из его противников считали его сумасшедшим, а другие — обыкновенным, заурядным убийцей. Все психиатры Парижа были последовательно вызваны на консультацию, но ни один не решился высказать категорично своего мнения. Сторонники его говорили противникам:

— Вспомните дело Лесюрга, курьера из Лиона!

В день открытия суда и начала прений в зале царило необычайное оживление. Многие пришли туда как на спектакль, не только посмотреть, но и себя показать. Большая часть дам нарядилась для этого случая в новые туалеты. В местах, отведенных для публики, на скамьях адвокатов задыхались от жары и тесноты, и, чтобы удовлетворить многочисленные просьбы, председатель приказал даже поставить три ряда стульев в своем возвышении. В душной атмосфере зала носился запах сильных раздражающих духов и разгоряченных тел. Резкий свет, падавший из высоких окон, бросал яркие пятна на лица присутствующих. И сдержанный шепот, раздававшийся из этой толпы, вскоре перешел в гул, прерываемый только плохо сдержанным смехом, восклицаниями, приветствиями.

Секретарь провозгласил:

— Суд идет!

Послышались шум отодвигаемых стульев, топот ног, звучали еще несколько обрывков фраз, начатых громко, доконченных почти шепотом и скороговоркой, первый кашель, несколько восклицаний: «тише, тише», а затем водворилось глубокое и торжественное молчание. Председатель приказал ввести обвиняемого; тогда наступила такая давка, что послышались крики и одна молодая женщина, взобравшаяся на барьер, потеряла равновесие и упала.

Онисим Кош вошел… Он был страшно бледен, но держал себя спокойно и просто. Когда дверь перед ним отворилась, он в последний раз сказал себе:

— Я буду говорить, я хочу говорить!

Он пробежал глазами по толпе и не встретил ни одного дружеского лица; во всех устремленных на него взорах он прочитал только жестокое любопытство, нездоровое любопытство людей, пришедших сюда, чтобы видеть, чтобы слышать, как мучают человека, как они идут в зверинец в надежде, что звери разорвут на их глазах своего укротителя. Но он не почувствовал ни возмущения, ни ненависти.

Наступает момент, когда нравственные мучения и физическая усталость так велики, что человек как бы утрачивает силу страдать. Каждое существо имеет способность ощущать боль только до известной степени; когда эта боль перешла за крайний предел, наступает бесчувственность. Кош подумал, что дошел до этого предела, и почти обрадовался этому. Если бы в тот вечер, когда он сообщил по телефону «Солнцу» свою великую новость, кто-нибудь сказал ему: «Вот какое любопытство вы возбудите!», он встрепенулся бы от радости. Теперь он испытывал только вместе с беспредельной усталостью какое-то отупение, из которого ничто не могло вывести его. Он чувствовал, что над ним тяготеет судьба, что час возмущения прошел; ему оставалось только смириться и ждать.

Дав показания ясным и твердым голосом относительно своего возраста и гражданского состояния, он сел в ожидании чтения обвинительного акта. Этот акт, с нагроможденными против него уликами, казался ему страшнее, чем самый страшный допрос. По мере того как выяснялись обвинения, он понимал, что убеждение следователя составлено непоколебимо. Несмотря на это, он думал про себя:

«Если я захочу говорить, то я опровергну все их доводы. Но смогу ли я говорить?..»

Допрос прошел довольно бледно; все надеялись на сенсационные показания, так как некоторые газеты утверждали, из верных источников, что обвиняемый ждал суда, чтобы что-то сказать. Но на все вопросы Кош неизменно отвечал:

— Не знаю, не понимаю, я невиновен…

Когда председатель заметил ему, что такая система защиты представляет большие опасности, он только пожал плечами и прошептал:

— Что делать, господин председатель, я ничего другого сказать вам не могу…

И снова погрузился в свое безучастное спокойствие. Только когда начался вызов свидетелей, он как бы немного вышел из оцепенения, его до тех пор равнодушный взгляд сделался более ясным, и, опершись локтями на колени и положив подбородок на руки, он начал слушать.

Первым был вызван Авио, секретарь редакции «Солнца», который рассказал, каким образом Кош покинул редакцию, после того как взял на несколько часов расследование дела в свои руки. На вопрос председателя: не узнал ли он по голосу того, кто в ночь на 13-е вызывал его по телефону, он с убеждением ответил «нет» и прибавил еще некоторые подробности: например, назвал сумму, которую репортер получил в кассе, час, когда он его видел в последний раз, и указал на странный вид Коша во время последнего разговора. Но все его показания имели только второстепенное значение. Прислуга Коша рассказала все, что знала, о привычках своего бывшего хозяина; не пропуская ни малейшей подробности, она сообщила, как нашла запачканную кровью рубашку, разорванную манжетку и золотую запонку с бирюзой. Все это ей показалось подозрительным, и, если бы не скромность, требующая, чтобы прислуга не вмешивалась в дела господ, она поделилась бы своими догадками с правосудием гораздо раньше, чем ее стали допрашивать.

После нее допросили мальчика, служащего в редакции, ювелира, у которого были куплены запонки, и почтальона, три или четыре раза носившего Кошу письма, адресованные в № 22, но все эти свидетели не внесли ничего нового и интересного. Доктор, судебный эксперт, сделал доклад, пересыпанный учеными терминами, цифрами и вычислениями, из коих в конце концов можно было сделать вывод, что причиной смерти был удар, нанесенный ножом, который, задев грудную кость, разорвал околоушную железу, рассек вкось сверху вниз и спереди назад сонную артерию и остановился у ключицы.

Оставался еще один свидетель — часовщик; он был призван, чтобы осмотреть часы, которые были найдены опрокинутыми на камине в комнате, где было совершено преступление.

Его почти никто не слушал, кроме Коша, не пропустившего ни одного слова из его краткого и точного показания:

— Часы, данные мне для освидетельствования, очень старинного образца, но, несмотря на это, имеют прекрасный ход и находятся в отличном состоянии; скажу даже, что таких солидных часов теперь в продаже не найти. Стрелки стояли на 20 минутах первого, так как подобные часы заводятся раз в неделю, а эти имели еще завод на 48 часов, то я заключаю из этого, что они остановились единственно вследствие того, что их опрокинули, и маятник, лежа на боку, не мог больше двигаться. Совершенно достаточно было их поставить и слегка подтолкнуть, чтобы они опять пошли. Из всего сказанного я вывожу, что час, указанный стрелками, и есть именно тот, когда часы были опрокинуты.

— Так что, значит, преступление было совершено в это время, — рассеянно заметил председатель.

Этим закончился допрос свидетелей, и был сделан небольшой перерыв.

После перерыва слово было дано прокурору Республики.

Кош, несколько успокоенный точными показаниями часовщика, выслушал обвинительный акт без видимого волнения, хотя он был ужасен в своей сухой, почти математической простоте.

Зал, уже благоприятно настроенный в пользу обвинения допросом свидетелей и разными показаниями, несколько раз прерывал его слова одобрительным шепотом, а когда прокурор закончил свою речь требованием, чтобы к журналисту, совершившему преступление, не имевшему оправдания ни в нищете, ни в запальчивости, была применена высшая мера наказания, раздались многочисленные аплодисменты, однако сразу замолкшие.

Кош вздрогнул, впился ногтями в ладони, но остался невозмутимым с виду. Он весь сосредоточился на мысли:

«Я должен говорить, я хочу говорить! Я буду говорить».

И тихо повторял:

— Я хочу, хочу, хочу!..

Все время, пока говорил его защитник, он сидел с неподвижным взглядом, сжатыми кулаками, не видя и не слыша ничего, и только повторял:

— Я хочу говорить, хочу, хочу!

Защитник кончил свою речь среди гробового молчания. Из простой вежливости Кош наклонился к нему и поблагодарил его. Он ни слова не слышал из этой жалкой, решительно никому не нужной защиты.

Прения должны были быть прекращены. Председатель обратился к обвиняемому:

— Имеете ли вы что-нибудь прибавить в свое оправдание?

Кош поднялся, делая страшные усилия, чтобы заговорить. Он был так бледен, что надзиратели бросились к нему, желая поддержать, но он жестом отстранил их и твердым голосом, заставившим вздрогнуть судей и всех присутствующих, произнес:

— Я должен сказать, господин председатель, что я невиновен, и я это докажу. — Он глубоко вздохнул и на секунду остановился; в глазах его выразилось страшное напряжение воли, губы его раскрылись; сидевшим ближе к нему показалось, будто он шепчет: «Я хочу!», и вдруг, подняв руку, точно отгоняя какое-то грозное видение, он скорее закричал, чем заговорил: — В двадцать минут первого, когда совершено было преступление, я, невиновный, находился у моего друга Лёду, в доме № 14 на улице генерала Аппера…

И, обессиленный, обрадованный победой, одержанной над таинственным неизвестным, воля которого до сих пор парализовала его волю, он упал на скамью, рыдая от усталости, нервного потрясения и счастья…

Все присутствующие мгновенно поднялись со своих мест. Начался такой шум, что председатель должен был пригрозить, что велит очистить зал. Когда наконец удалось восстановить относительную тишину, он обратился к Кошу со следующими словами:

— Не пытайтесь лишний раз обмануть нас. Подумайте о последствиях вашего заявления в случае, если оно окажется ложным. Советую вам предварительно подумать!

— Я обдумал, я все обдумал; я сказал правду! Клянусь вам! Пусть спросят Лёду…

— Господин председатель, — обратился адвокат, — я прошу, чтобы этот свидетель был немедленно вызван.

— Таково и мое намерение. В силу данной мне власти я приказываю, чтобы названный обвиняемым свидетель был немедленно приведен в суд. Пусть кто-нибудь отправится к господину Лёду, на улицу генерала Аппера, № 14, й приведет его сюда. Объявляю перерыв.

Заявление Коша как громом поразило всех. Немногочисленные сторонники его торжествовали; остальные же, не будучи в состоянии отрицать решающее значение подобного alibi, все же сомневались в его достоверности. Наиболее изумлены были присяжные и судьи. Они уже составили свое заключение после речи прокурора и почти не слушали речь защитника; теперь же, если Кошу удастся доказать свое alibi, все обвинение рушится или, по крайней мере, будет сильно поколеблено. Что же касается адвоката, то он только повторял своему клиенту: «Зачем же вы молчали столько времени, зачем раньше этого не заявили?» На что Кош давал все один и тот же неправдоподобный и между тем правдивый ответ:

— Потому что я не мог говорить!

В течение часа в залах и прилегающих к ним кулуарах царило необычайное оживление. Это дело, сначала совершенно разочаровавшее публику своей банальностью, опять возбудило захватывающий интерес. Когда раздался звонок, все ринулись в зал. Невозможно было водворить порядок, и надзиратели, не будучи в силах удержать толпу, впустили всех желающих. Наконец суд вошел, разговоры сразу прекратились, председатель приказал ввести обвиняемого.

Тогда среди гробового молчания к решетке приблизился служащий суда, поклонился и произнес:

— В доме № 14 на улице генерала Аппера мне сообщили, что господин Лёду, рантье, умер 15 марта текущего года.

Кош поднялся, бледный как смерть, схватился руками за голову, вскрикнул и упал как подкошенный.

Прокурор уже говорил:

— Господа присяжные, мне кажется совершенно лишним указывать вам на всю важность подобного известия. Даже если бы господин Лёду мог явиться сюда и дать показания, обвинение сохранило бы всю свою силу, теперь же, я надеюсь, вы не позволите смутить себя этим смелым alibi, благодаря которому хотели заронить искру сомнения в ваши души. Я не нахожу нужным что-либо прибавить к моей обвинительной речи, но и ничего не беру назад. Вы будете судить и, я уверен, вынесете без всякого снисхождения обвинительный приговор.

— Господин председатель… — попробовал было возразить адвокат, но Кош схватил его за плечи, несвязно шепча:

— Ради Бога… ни слова больше… Все кончено… умоляю вас… все кончено… кончено… кончено…

Присяжные, уже враждебно настроенные до перерыва, теперь недолго совещались. Через десять минут они вернулись в зал. На все вопросы они единогласно ответили: «Да, виновен», а на смягчающие вину обстоятельства дали единогласный ответ: «Нет, не имеются». -

В момент произнесения приговора Кош уже ничего не соображал и был близок к обмороку! Ужас охватил его. Он слишком поздно преодолел свой суеверный страх и только теперь понял, что три месяца боролся с пустым призраком; теперь его могло спасти только чудо, но надеяться на это чудо было бы безумием. Наконец он испытал весь ужас, какой только в состоянии испытать человек, чудовищный страх и отчаянный призыв к отлетающей жизни. Г лаза его, жалкие глаза затравленного зверя, с завистью останавливались на лицах всех этих людей, которые выйдут сейчас на улицу, будут свободно вдыхать весенний чистый воздух, потом вернутся домой, к семейному очагу, у которого так отрадно отдохнуть от житейских невзгод и треволнений, подобно моряку, укрывающемуся от морских бурь в тихой бухточке, над которой мирно светят звезды.

Его мысли были внезапно прерваны чьим-то голосом, сначала доходившим до его слуха как неясный отдаленный шум, а потом прозвучавшим как удар грома, когда он произнес:

— Онисим Кош приговорен к смертной казни.

Затем до него долетело смутно:

— Даются три льготных дня, чтобы подать кассацию…

Он почувствовал, что его выводят, что кто-то пожимает ему руку… он очутился в своей камере, на постели, не отдавая себе отчета в случившемся, и заснул мертвым сном.

Ночью им овладел страшный кошмар. Он только что убил старика на бульваре Ланн. Он ползком пробирается к двери, спускается с лестницы и выбирается на улицу.

Холодный ветер режет ему лицо, он останавливается, точно пьяный, с дрожащими ногами и пустой головой; кругом тишина, ни шороха, ни звука. Дрожа, он поднимает воротник пальто, делает шаг, другой, останавливается на мгновенье, чтобы ориентироваться среди ночной темноты, и идет дальше.

Он идет медленно, и в его отуманенной голове медленно встают весь ужас преступления и страх перед мертвецом, распростертым на своей постели с перерезанным горлом и открытыми веками над мертвыми закатившимися зрачками. Вот темный и пустынный переулок. Измученный, с дрожащими коленями он прислоняется к стене. Вдруг среди полной тишины ему чудится звук шагов. Он прислушивается, затаив дыхание. Тот же шум раздается все громче и яснее. Он крадучись пробирается вдоль домов прямо вперед. Шаги тоже направляются за ним. Он пускается бежать, шаги бегут за ним… Перед ним открывается слабо освещенная улица, тихая и пустынная. Охваченный ужасом, он мчится по ней, как олень, преследуемый собаками… Он чувствует точно раскаленные уголья в груди. Он все бежит, теряя представление о времени и только надеясь, что вот-вот скоро наступит рассвет и проснутся люди и наполнят эту страшную окружающую его пустоту, наводящую на него ужас. Только с этой надеждой он напрягает последние силы и энергию, и все бежит, бежит; пересекает одну улицу, другую, кружит во все стороны, бежит неизвестно куда, потеряв дорогу, а вокруг него глубоким сном спит Париж. Он бежит, задыхаясь от усталости и страха, и наконец перед ним на горизонте занимается пасмурный, грустный дождливый день!.. Но все же день! День!.. Слышится опять какой-то неясный шум: точно гул толпы. Там, впереди, какая-то темная масса волнуется, как волны в океане… Что это? Неужели опять ночные призраки? О нет, нет… Это люди перед ним… Наконец-то! Кончились ночные страхи, ночное одиночество… Он сейчас приблизится к живым существам… будет среди них… Он прислушался… Резкий голос покрыл рокот толпы… Краткий звук, подобный шуму ветра, шевелящего сухие листья… Светлая полоса прорезала прояснившееся небо. Конец ночной тревоге, ужасному одиночеству… его грудь опиралась на другие груди… В эту минуту толпа расступилась будто для того, чтобы очистить ему дорогу… Он сделал шаг вперед и вдруг упал на колени: в своем слепом страхе он не видел, куда привело его бегство, и теперь перед ним, как страшный призрак, стоит с простертыми к бледному небу руками… гильотина!..

С криком ужаса Кош проснулся… на одну минуту его охватило радостное чувство пробуждения после кошмара, но тотчас же к нему вернулась действительность, еще более ужасная, чем сон.

Гильотина!.. Блестящий нож, корзина, куда скатываются головы… он все это увидит, переживет! Он закусил подушку, чтобы не завыть от ужаса… Прощайте, спокойные ночи! Мирные дни! Между ним и всем тем, что он когда-то любил, желал, на что надеялся, теперь стоит это отвратительное чудовище (он даже не решался подумать о слове «гильотина»), заслоняя от него самую жизнь…

На другой день к нему пришел адвокат, чтобы дать подписать кассационную жалобу и просьбу о помиловании. Он только пробормотал: «К чему?», но все же подписал. Положив перо, он устремил на защитника свои расширенные от ужаса и лихорадки глаза и сказал:

— Послушайте… Вы должны узнать правду… я должен вам сказать…

И, задыхаясь, прерывая свой рассказ беспорядочными жестами, бессвязными словами, он сообщил адвокату о том, как провел ночь на 13-е: рассказал про обед у Лёду, его уход от него, встречу с бродягами, посещение дома, где было совершено убийство, и внезапную мысль, пришедшую ему на ум, — сбить с толку полицию и симулировать убийство, навлечь на себя подозрения…

Он замолчал. Адвокат взял его руку в свои и тихо сказал:

— Нет, право, не стоит… Президент вас помилует… И там… впоследствии… вы заново начнете вашу жизнь…

— Так, значит, — закричал несчастный, — вы думаете, что я лгу? Но я не лгу, слышите… я не лгу… Уходите! Уходите отсюда…

И вне себя от бессилия он бросился на него, ревя:

— Да уходите же! Ведь вы сводите меня с ума!..

Когда он остался один, им овладело безумное отчаяние.

Так, значит, даже тот, кто взял на себя его защиту, не мог поверить в его невиновность! В то же время страх перед смертью все усиливался в нем, и он отчаянно цеплялся за жизнь, рвал на себе волосы, царапал лицо, рыдая:

— Я не хочу умирать! Я ничего не сделал!

Он стал кротким, боязливым, как будто всех молил о пощаде, как будто самый незначительный из надзирателей мог спасти его от эшафота. Когда его перевели в Ла Рокетт, состояние его еще ухудшилось. До тех пор он еще мог порой, на несколько секунд, забыться, но тут, в этих стенах, видевших только приговоренных к смерти, мысль о гильотине уже не покидала его и еще яснее рисовались в его уме страшные картины: все великие преступники прошли через эту тюрьму, спали на этой постели и, опершись на этот стол, содрогались от ужаса при мысли о приближающейся каре. Уже он не был подобен другим людям: он принадлежал к отдельному классу, стоящему вне закона и почти вне жизни. Его остригли под машинку, обрили усы, и, проводя рукой по лицу, он сам себя не узнавал. Он забывал почти все слова и помнил только те, которые имели отношение к его близкой смерти, и, забившись в угол камеры, положив голову на руки, он рисовал себе все ужасы, все картины казней, подобных той, которая ожидала его.

Он представлял себе последнюю ночь, пробуждение и странную площадь, всю серую под серым небом, мокрые крыши домов, скользкую, блестящую мостовую, но яснее всего он видел «вдову» с ее громадными красными руками и беззубым смехом жадной пасти.

Священник посещал его каждый день. Мало-помалу им овладевал какой-то суеверный страх, возникала потребность стать под чью-нибудь защиту, быть выслушанным, ободренным, и все это внушало ему что-то вроде боязливой набожности, наполненной таинственными видениями. Он ничего не говорил, но жадно слушал священника, привычным и машинальным жестом обхватывая пальцами исхудалую шею и быстро выпуская ее, точно нащупав то место, где пройдет нож. Но даже со священником он избегал касаться вопроса о своем близком конце, ведь когда ему говорили о раскаянии, об искуплении, эти слова не имели для него никакого смысла — за какое преступление должен он был поплатиться? Какой поступок должен был искупить? Ведь если Бог действительно всеведущ, то Он знает, что он предстанет невиновным пред Его судилищем!.. Наступил сороковой день его заключения; он знал, что кассационная жалоба его была оставлена без последствия, и он мог надеяться только на милосердие президента. Он внезапно обратился к священнику со словами:

— Отец, мой, скажите по совести и чести, если бы вы были на месте президента, подписали бы вы мое помилование? Ответьте искренно. Мне необходимо это знать.

Священник посмотрел ему прямо в лицо и отвечал:

— Нет, дитя мое, я бы не подписал. Возмездие необходимо…

Странное дело, этот ответ почти успокоил его. Мучительнее всего для него было сомнение. Он не решался готовиться к смерти, боясь, что это принесет ему несчастье. Теперь все было кончено, он считал себя уже мертвым и думал, что, настроив себя таким образом, ему легче будет перенести ужас пробуждения. Но чем ближе надвигался день казни, тем тяжелее становились кошмары по ночам. При малейшем шорохе он вскакивал с постели, прикладывал ухо к стене, стараясь угадать, что происходит на улице, на площади.

В конце сорок третьей ночи ему послышались отдаленный шум, стук молотков по дереву, заглушенные шаги. У него застучали зубы, и он старался не слушать, боясь получить подтверждение своей догадке. Уставившись глазами в дверь, он с ужасом ждал, что вот-вот она откроется и на пороге появится палач! И дверь открылась.

Он посмотрел бессмысленным взглядом на вошедших и встал, не проронив ни слова. Его спросили:

— Не хотите ли вы прослушать обедню?

Он машинально сделал утвердительный знак. В течение всей службы он упорно смотрел на щель, разделявшую две плиты пола, и думал о том, что нож не оставит на его шее более широкий след.

Затем наступил последний туалет; но он уже ничего не сознавал; он только чуть-чуть вздрогнул, когда ножницы коснулись его затылка и когда ему связывали руки и надевали оковы на ноги. Ему предложили папироску и рюмку коньяку… он отказался. И вдруг раскрылись двери, и горизонт, в продолжение пяти месяцев ограничивавшийся для него стенами камеры, расширился перед ним; он почувствовал весеннюю свежесть, страшная тишина наполнила его уши, тишина такая глубокая, такая полная, что среди нее, как колокол, раздавались удары его измученного сердца. Кошмар становился действительностью… из-за плеч священника он увидел гильотину… День медленно приближался.

Солнце начинало всходить, и за домами небо порозовело. Глаза его, открывшиеся сегодня в последний раз, смотрели, смотрели… Он сделал шаг, споткнулся, его поддержали.

Прокурор обратился к нему дрожащим голосом:

— Не желаете ли вы сделать какое-нибудь заявление?..

Собрав последние силы, он открыл было рот, чтобы закричать:

— Я невиновен!..

Уже его колени касались плахи, он посмотрел в сторону и вдруг, несмотря на державших его людей, несмотря на кандалы, отскочил назад с нечеловеческим криком:

— Там! Там! Там!

Его старались сдвинуть с места, заставить идти, но он точно прирос ногами к мостовой, сразу почувствовав какую-то исполинскую силу, и продолжал отчаянно кричать:

— Там! Там!

В этом крике было что-то до того страшное, что даже палачи на секунду смутились. Священник взглянул по направлению его жеста, из толпы послышались крики ужаса.

Солдат, стоявший на карауле, упал навзничь; двое мужчин и женщина старались пробиться через толпу, которая уже могучим натиском свалила загородки и хлынула в пустое пространство, где приговоренный к смерти выбивался из рук державших его людей, не переставая реветь:

— Держите их!.. Вот убийцы!.. Там!.. Там!..

Священник бросился вперед с криком:

— Двое мужчин!.. Женщина!.. Держите! Держите…

Двадцать рук сразу схватили их. Один из мужчин выхватил нож. Женщина начала отчаянно кричать. Священник метнулся к Кошу, обвил его руками и с мольбой обратился к прокурору:

— Во имя всего святого! Не трогайте этого человека…

Приговоренный стоял неподвижно. Крупные слезы катились по его изможденному лицу. Прокурор и комиссар быстро совещались между собой. Комиссар говорил:

— Я снимаю с себя всякую ответственность, казнь в данную минуту немыслима. У меня нет достаточно людей, чтобы сдержать эту толпу, будет побоище. Умоляю вас, подумайте об этом…

Тогда прокурор пробормотал:

— …Уведите обратно приговоренного.

Странная психология толпы! Все эти люди, прибежавшие сюда, чтобы увидеть, как умирает человек, заревели от радости, когда его вырвали у палача.

Вот что, собственно говоря, произошло. В тот момент, когда Кош уже поднимался на эшафот, он увидел в первом ряду зрителей тех двоих мужчин и женщину, которых встретил в ночь убийства. Этой секунды, показавшейся ему целой вечностью, было для него достаточно: черты их слишком хорошо врезались в его память. Он сразу узнал рыжие волосы женщины, искривленный рот Одного из мужчин и обезображенное страшным шрамом лицо другого.

Что заставило их прийти сюда, чтобы увидеть казнь невиновного человека, искупавшего их вину? Говорят, что в дни смертных казней все те, которых в будущем ожидает такая же участь, приходят, чтобы поучиться умирать. К желанию посмотреть в данном случае, конечно, примешивалось зверское удовольствие при мысли о полной своей безопасности и безнаказанности…

Когда их схватили, они сперва пытались отрицать свою вину, но к Кошу уже вернулись вполне рассудок и самообладание. Его точные показания, подробности относительно их встречи, все, даже сделанное им описание раны одного из них, — все это привело их в замешательство, выдало их… Женщина созналась первая, за ней мужчины, и повторилась обычная возмутительная сцена сообщников, сваливающих вину друг на друга. В их лачуге были найдены почти все украденные вещи и нож, которым был зарезан старик. Тогда необычайное приключение Коша сделалось понятным, и через несколько дней он был выпущен на свободу — не оправданный законом, но освобожденный в ожидании, пока кассационный суд пересмотрит его дело…

* * *

Когда он в первый раз очутился один на улице, на свободе, у него закружилась голова и он заплакал.

Была ранняя весна, все сияло вокруг. Никогда еще жизнь не казалась ему так легка и прекрасна! Он содрогнулся при мысли об ужасной драме, пережитой им, о красоте, о прелести всего того, что он едва не потерял, о той пропасти безумия, в которой чуть не погиб его разум, и, глядя на распускающиеся почки деревьев, на блестящую молодую траву лужаек и беспредельное небо, по которому плыли легкие облака, он понял, что ему мало будет всей остающейся ему жизни, чтобы налюбоваться на все это, и улыбнулся с бесконечной жалостью, подумав, что ничто — ни богатство, ни слава — не стоит того, чтобы из-за обладания им рисковать простой радостью наслаждения жизнью.

Конец

Примечания

1

Калорифер — состоящая из труб отопительная система, внутри которой движутся горячая вода, водяной пар или горячие продукты сгорания — дымовые газы. (Примеч. пер.)

2

Анри де Ла Тур д’Овернь виконт де Тюренн — полководец времен Людовика XIII и Людовика XIV, с 1643 г. — маршал Франции. (Примеч. пер.)

3

Действие романа происходит в 1949 году. (Примеч. пер.)

4

Французскому имени Габриэль соответствует русское Гавриил. Здесь скрыт и своеобразный каламбур. В разговорном французском языке архангелами называют полицейских. (Примеч. пер.)

5

«Галери Лафайет» и «Прентан» — дешевые парижские магазины готовой одежды. (Примеч. пер.)

6

Награда, присуждавшаяся со времен правления Людовика XIV и до 1968 года молодым французским художникам и скульпторам. Победителям конкурса на Римскую премию предоставлялась возможность три года обучаться в Риме за счет государства. (Примеч. пер.)

7

Пёрл-Харбор — военно-морская база США на Гавайских островах, подвергшаяся внезапному удару японской авиации 7 декабря 1941 г. Из строя были выведены основные силы американского Тихоокеанского флота, после чего США и Великобритания объявили войну Японии. (Примеч. ред.)

8

Так называют солдат американской армии. (Примеч. ред.)

9

Сегрегация — одна из форм расовой дискриминации. (Примеч. ред.)

10

Эмилиано Сапата — один из руководителей крестьянского движения в Мексиканской революции 1910–1917 гг. (Примеч. ред.)

11

Мизансцена, постановка спектакля (фр.). (Примеч. ред.)

12

Санкюлоты — термин времен Великой французской революции. Так аристократы называли городских бедняков. (Примеч. ред.)

13

Черт возьми! (фр.) (Примеч. ред.)

14

Куртаж — вознаграждение маклеру за посредничество при совершении биржевой сделки. (Примеч. ред.)

15

Анри Мюрже — французский писатель, автор книги «Сцены из жизни богемы». (Примеч. ред.)

16

Большой коридор или зал перед различными помещениями в здании суда. (Примеч. ред.)

Content

Доллары за убийство Долли: Французский детективный роман
Жорж Сименон, Клотц Жорж, Морис Левель

Жорж Сименон ПОДРУГА ГОСПОЖИ МЕГРЭ

ГЛАВА 1. ДАМА ИЗ АНТВЕРПЕНСКОГО СКВЕРА

ГЛАВА 2. ЗАБОТЫ ВЕЛИКОГО ТЮРЕННА

ГЛАВА 3. ГОСТИНИЦА НА УЛИЦЕ ЛЕПИК

ГЛАВА 4. ПРИКЛЮЧЕНИЕ ФЕРНАНДЫ

ГЛАВА 5. ИСТОРИЯ СО ШЛЯПКОЙ

ГЛАВА 6. ПЛАВУЧАЯ ПРАЧЕЧНАЯ НЕПОДАЛЕКУ ОТ СКВЕРА ВЕР-ГАЛАН

ГЛАВА 7. ВЫХОДНОЙ ДЕНЬ КОМИССАРА МЕГРЭ

ГЛАВА 8. БЫВШИЙ СКУЛЬПТОР И ЕГО СЕМЕЙСТВО

ГЛАВА 9. ФОТОСНИМОК, СДЕЛАННЫЙ В ДЬЕППЕ

Клотц ДОЛЛАРЫ ЗА УБИЙСТВО ДОЛЛИ

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ЭПИЛОГ

Морис Левель УЖАС

ГЛАВА 1. БЛЕСТЯЩАЯ ИДЕЯ ОНИСИМА КОША

ГЛАВА 2. БУЛЬВАР ЛАНН, 29

ГЛАВА 3. ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ОНИСИМА КОША — РЕПОРТЕРА

ГЛАВА 4. ПЕРВАЯ НОЧЬ ОНИСИМА КОША — УБИЙЦЫ

ГЛАВА 5.НЕСКОЛЬКО ПОДРОБНОСТЕЙ

ГЛАВА 6. НЕИЗВЕСТНЫЙ ДОМА № 16

ГЛАВА 7. ОТ ШЕСТИ ЧАСОВ ВЕЧЕРА ДО ДЕСЯТИ ЧАСОВ УТРА

ГЛАВА 8. ТРЕВОГА

ГЛАВА 9. ТОМЛЕНИЕ

ГЛАВА 10. УЖАС

Примечания