Аарон Аппельфельд

Цветы тьмы

© Aharon Appelfeld, 2006

© М. Черейский, перевод на русский язык, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

® Издательство CORPUS

1

Завтра Хуго исполняется одиннадцать, и Отто с Анной придут к нему на день рождения. Многих его друзей уже отправили в дальние деревни, и оставшихся тоже скоро отправят. Напряжение в гетто велико, но никто не плачет. Дети тайком гадают, что же их ожидает. Родители сдерживают свои чувства, чтобы не сеять страх, но дверям и окнам не прикажешь. Они хлопают то сами по себе, то от нервных движений людей. Ветер свищет по всем закоулкам.

Несколько дней тому назад Хуго тоже собирались отправить в горы, но крестьянин, который должен был забрать его, так и не появился. А тем временем приближался его день рождения, и мама решила устроить маленький праздник, чтобы Хуго запомнились его дом и родители. Кто знает, что ожидает нас? Кто знает, когда снова увидимся? Вот какие мысли бродили в маминой голове.

Чтобы порадовать Хуго, мама купила ему у друзей, уже назначенных к высылке, три книжки Жюля Верна и том Карла Мая. Если он поедет в горы, возьмет с собой этот подарок. Мама собиралась добавить еще домино и шахматы, и еще книжку, которую она читала ему каждый вечер перед сном.

Хуго снова обещает, что в горах будет читать, решать задачки по арифметике, а по вечерам писать маме письма. Мама сдерживает слезы и старается говорить обычным голосом.

Кроме родителей Анны и Отто на день рождения приглашены и родители, чьих детей уже отправили в горы. Один из них принес аккордеон.

Все стараются скрыть тревогу и страх и делают вид, что жизнь продолжается как обычно. Отто приготовил ценный подарок: авторучку, отделанную перламутром. Анна принесла шоколадку и пачку халвы. Сласти радуют детей и на миг подслащивают горе родителей. А вот аккордеон почему-то не поднимает настроение. Аккордеонист изо всех сил старается порадовать гостей, но извлекаемые им звуки лишь усиливают грусть.

И все же никто старается не говорить ни об «акциях», ни о рабочих бригадах, отправленных неизвестно куда, ни о сиротском приюте и доме престарелых, обитателей которых выслали без предупреждения, и уж конечно не говорят об отце Хуго, которого схватили месяц тому назад, и с тех пор о нем нет вестей.

Когда все расходятся, Хуго спрашивает:

– Мама, когда я тоже поеду в горы?

– Не знаю, я ищу для этого любую возможность.

Хуго не понимает, что это значит – ищу любую возможность. Он воображает себе житье без мамы как жизнь, исполненную внимания и полного послушания. Мама повторяет:

– Нельзя баловаться. Ты должен делать все, что тебе велят. Мама будет очень стараться навещать тебя, но это от нее не зависит. Каждого отправляют в какое-то другое место. В любом случае ты не должен чересчур надеяться. Если только смогу приехать – приеду.

– И папа приедет?

У мамы на мгновение замирает сердце, она говорит:

– Мы ничего не слышали о папе с тех пор, как его забрали на работы.

– Где он?

– Одному Богу известно.

Хуго заметил, что после «акций» мама часто говорит «одному Богу известно» – это одно из выражений ее отчаяния. И вообще, после «акций» жизнь превратилась в сплошную тайну. Мама пытается объяснить и успокоить, но все вокруг снова и снова говорит о некоей страшной тайне.

– Куда забирают людей?

– На работы.

– А когда они вернутся?

Он уже заметил, что мама отвечает не на все вопросы – не то что раньше. Есть вопросы, которые она просто игнорирует. Вместо того чтобы спрашивать, Хуго уже научился вслушиваться в тишину между словами, но сидящий в нем ребенок, который только несколько месяцев назад ходил в школу и делал уроки, не может себя сдержать, поэтому Хуго спрашивает:

– Когда они вернутся домой?

Большую часть дня Хуго сидит на полу и играет сам с собою в домино или шахматы. Иногда приходит Анна. Она младше Хуго на полгода, но немножко выше его ростом. Она носит очки, много читает и хорошо играет на пианино. Хуго хочется произвести на нее впечатление, но он не знает как. Мама немножко учила его французскому, но и тут Анна впереди. Она умеет произносить по-французски целые фразы, и такое ощущение, что она может научиться всему, чему захочет, причем быстро. За неимением ничего лучшего он достает из ящика скакалку и принимается прыгать. Уж это-то он умеет лучше Анны. Она очень старается, но у нее не очень получается.

– Родители уже нашли тебе крестьянина? – осторожно интересуется Хуго.

– Еще нет. Крестьянин, который обещал прийти и забрать меня, так и не пришел.

– И мой не пришел.

– Наверное, нас отправят вместе со взрослыми.

– Не имеет значения, – говорит Хуго и качает головой, как взрослый.

Каждый вечер мама обязательно читает Хуго главу из книги. Последние недели она читает ему рассказы из Библии. Хуго был уверен, что Библию читают только религиозные люди, но вот поди ж ты, и мама читает ее, и он ясно видит перед собой картины прочитанного. Авраам представляется ему высоким, как хозяин угловой кондитерской. Кондитер любит детей, и каждый раз, что ребенок заходит в магазин, его ожидает маленький сюрприз.

Когда мама прочитала ему о жертвоприношении Исаака, Хуго поинтересовался:

– Это рассказ или сказка?

– Это рассказ, – осторожно отвечала мама.

Хуго был очень рад, что Исааку удалось спастись, но жалко было барана, которого принесли в жертву вместо него.

– А почему в рассказе больше ничего не говорится? – спросил Хуго.

– А ты попробуй представить сам, – посоветовала мама.

И совет сработал. Хуго зажмурил глаза, и тут же увидел зеленые высокие Карпатские горы. Внушительный Авраам со своим маленьким сыном Исааком шествуют медленно, а за ними с понурой головой плетется баран, как бы предчувствуя свою участь.

2

На следующий день вечером пришел крестьянин и увел с собой Анну. Когда Хуго услышал об этом, у него екнуло сердце. Большинство его друзей уже в горах, только он остался. Мама все повторяет, что скоро и ему подыщут место. Иногда ему кажется, что дети тут больше не нужны, потому их и отсылают.

– Мама, почему отправляют детей в горы? – срывается у него с языка.

– В гетто опасно, сам не видишь? – обрывает его мама.

Хуго знает, что в гетто опасно, дня не проходит, чтобы кого-нибудь не схватили и не выслали. Дорога на станцию забита людьми. Они навьючены тяжелыми мешками и оттого едва бредут. Солдаты и жандармы подгоняют высылаемых кнутами. Несчастных людей толкают, они валятся на колени. Теперь Хуго знает, что вопрос – почему отправляют детей в горы? – был дурацким, и жалеет, что не смог сдержаться.

Каждый день мама дает ему короткие наставления. Одно из них она повторяет раз за разом:

– Ты должен все время оглядываться, слушать и не задавать вопросов. Чужие люди не любят, когда их расспрашивают.

Хуго знает, что мама готовит его к жизни без нее. Ему почему-то кажется, что в последние дни она пытается отдалить его от себя. Иногда силы покидают ее, и она принимается всхлипывать.

Отто тайком пробирается поиграть в шахматы. Хуго играет лучше его и побеждает без труда. В предвидении поражения Отто поднимает руки и говорит:

– Ты выиграл, делать нечего.

Жалко, что у Отто не получается играть получше и он не замечает даже простой угрозы.

Хуго утешает его:

– В горах у тебя будет время потренироваться, и когда мы увидимся после войны, ты уже будешь играть лучше.

– У меня нет способностей…

– Да игра не такая сложная, как тебе кажется.

– Для меня – сложная.

Ты должен готовить себя к самостоятельной жизни, вертится на языке у Хуго, но он не говорит ничего.

Отто – пессимист. Он похож на свою мать, которая вечно твердит: «В некоторых людей война вдыхает жизнь. А я подымаю руки и сдаюсь. Нет у меня сил бороться за ломоть хлеба. Если это и есть жизнь – мне такая не нужна».

Мама Отто – учительница в гимназии. Люди и сейчас, в этих горестных обстоятельствах, относятся к ней с уважением. Раньше она высказывала мнения и приводила примеры из древней и недавней истории. А сейчас она пожимает плечами и говорит:«Я ничего не понимаю. Миром овладел какой-то иной разум».

Хуго пытается запомнить все, на чем останавливаются его глаза: людей, в панике вбегающих в дом и сообщающих страшные вести, и тех, что сидят за столом, не произнося ни слова. Дом изменился до неузнаваемости. Окна плотно затворены, из-за штор еще темнее. Только из смотрящего во двор узенького окна Хуго видны Железнодорожная улица и высылаемые люди. Иногда Хуго узнает среди них своего одноклассника или кого-то из родителей. В душе он знает, что его ожидает та же участь, что и их. Ночью он прячется под одеялом – так он уверен, что пока что защищен.

Люди входят в дом без стука и без спроса, как это было после смерти дедушки. Мама здоровается с ними, но не может предложить им чашку кофе или стакан лимонада.

– Нечего мне предложить вам, – говорит она, зачем-то подымая руки вверх.

«Я запомню этот дом и каждый его уголок, но еще крепче запомню маму, – говорит себе Хуго. – Без папы она какая-то потерянная. Она старается делать все необходимое, мечется туда-сюда в попытках найти крестьянина, который заберет меня в горы».

– Откуда мы знаем, что это честный крестьянин? – не перестает в отчаянии спрашивать мама.

– Так говорят, – отвечают ей.

Все делается как бы на ощупь, во тьме, а в конце концов отдают детей незнакомым крестьянам, приходящим по ночам. Ходят страшные слухи, что деньги-то они берут, а детей сдают в полицию. Из-за этих слухов некоторые родители не хотят отдавать им детей. «Когда ребенок при тебе, ты можешь его защитить», – говорят такие напуганные родители.

Но Хуго отчего-то не страшно. Оттого, может быть, что летом он ездит в деревню к дедушке с бабушкой и иногда остается там на целую неделю. Ему нравятся кукурузные поля и луга, где пасутся пятнистые коровы. Дедушка и бабушка высокие, спокойные и молчаливые. Хуго нравится бывать у них. Он представляет свою жизнь среди крестьян как полную спокойствия. У него будут собака и лошадь, он будет их кормить и ухаживать за ними. Он всегда любил животных, но родители не позволяли завести собаку. А теперь он будет жить на природе, как крестьяне, дремлющие после обеда под деревьями.

Безопасности ради по ночам они спускаются в подвал и спят там. Ночью солдаты и жандармы врываются в дома и хватают детей. Многих уже так поймали. В подвале холодно, но если закутаться в одеяло, холод не достает. Отто пробирается тайком и сообщает, что Анна в целости и сохранности добралась в горы и от нее уже пришло письмо. Каждое письмо с гор – маленькая победа. Сомневающиеся, понятное дело, стоят на своем и говорят: «Кто его знает, в каких условиях писались эти письма. Принесшие их крестьяне требовали еще денег. Нет в них человеколюбия, одна алчность».

Хуго слышит голоса сомневающихся, и ему хочется сказать Отто, что тот не должен быть таким пессимистом. Пессимизм ослабляет. Ты должен быть сильным и ободрять свою маму.

Вначале большинство были оптимистами, но за последние недели они превратились в меньшинство. Люди оставляют свои надежды и переступают через них.

Ночью мама признается, что ей так и не удалось найти крестьянина, готового спрятать Хуго. Если не будет выхода, она отведет его к Марьяне.

Марьяна – украинка, учившаяся с мамой в начальной школе. Еще девочкой она бросила учебу и покатилась вниз. Что это значит – покатилась вниз, спрашивает себя Хуго. Телега катится вниз и с грохотом валится в овраг, а человек просто падает с ног и никакого грохота при этом не слышно.

Хуго нравится вслушиваться в слова. Есть слова, сам звук которых делает их смысл понятным, а есть такие, что не рисуют в голове картинок, а мелькают, ничего ему не объясняя.

Иногда Хуго спрашивает у мамы значение того или другого слова. Мама старается объяснить, но не всегда ей удается сделать из слова картинку.

А тут приходит тетя Фрида с новостями. Фрида – притча во языцех. Все говорят о ней с некоторой усмешкой. Дважды была замужем, а в последнее время живет с украинским парнем сильно помоложе ее.

– Юля, не переживай, мой дружок готов взять вас к себе в деревню. У него есть отличное укрытие.

Мама в растерянности. Она обнимает Фриду и говорит:

– Я не знаю, что делать.

– Не отчаивайся, дорогая, – говорит Фрида, радуясь, что семья снова принимает ее.

Фрида симпатичная женщина. Она носит необычные наряды и время от времени становится причиной скандалов. Из-за ее беспутного образа жизни вся семья от нее отдалилась. Даже мама, вечно помогающая нуждающимся, обходила ее своим сочувствием.

Фрида снова нахваливает своего друга, готового подвергнуться опасности ради нее и ее семьи.

– Только украинцы смогут спасти нас, если захотят, – говорит она, радуясь, что может помочь своей семье, которая годами пренебрегала ею.

Мама снова ее благодарит и говорит:

– Я уже совсем отчаялась…

– Нельзя отчаиваться, – отвечает Фрида, и понятно, что она многие годы повторяла себе эту фразу, а вот теперь в состоянии доказать, что отчаяние есть на самом деле заблуждение. – Всегда есть выход. Всегда есть кто-то, кто любит тебя, нужно только запастись терпением и дождаться его.

Хуго вглядывается в ее лицо и к своему удивлению обнаруживает в нем черты маленькой девочки.

3

В гетто людей становится все меньше и меньше. Теперь хватают стариков и детей в домах и на улицах. Хуго проводит большую часть дня в темном подвале, читая и играя в шахматы при свете лампы-коптилки. Из-за темноты он часто раньше времени засыпает. Во сне он убегает от жандармов, залезает на дерево, но в конце концов падает в глубокий колодец. А проснувшись, радуется, что падение не причинило ему боли.

Каждые несколько часов мама приходит взглянуть на него. Она приносит ему ломоть хлеба, намазанный смальцем, иногда яблоко или грушу. Хуго знает, что она недоедает, чтобы побольше досталось ему. Он уговаривает ее поесть вместе с ним, но она не соглашается.

Еще один эшелон. Хуго стоял у узкого оконца и наблюдал за высылаемыми. Толчки, крики, яростные стычки. В плотной толпе бросается в глаза живописная фигура Фриды. На ней цветастое платье, шевелюра растрепана, и издалека заметно, что давка почему-то вызывает у нее смех. Она машет своей соломенной шляпкой, как будто ее не схватили, а она по своей доброй воле отправляется куда-нибудь на курорт.

– Мама, я видел Фриду в эшелоне.

– Не может такого быть.

– Да своими собственными глазами видел.

Вечером мама выясняет, что Фриду на самом деле схватили и выслали без каких бы то ни было вещей. Рухнула надежда на то, что ее украинский дружок даст им убежище.

Мама все больше говорит о Марьяне. Она живет за городом, и добираться до нее придется, как видно, по канализационным трубам. Эти трубы широкие, и ночью нечистот по ним течет мало. Мама пытается говорить нормальным голосом и время от времени придает своим словам этакий приключенческий оттенок. Хуго знает: это для того, чтобы успокоить его.

– Где Отто?

– Тоже, скорей всего, прячется в каком-нибудь подвале, – коротко отвечает мама.

С тех пор как мама объяснила ему, что путь к Марьяне лежит по канализационным трубам, Хуго пытается вспомнить ее образ. Но в результате всех усилий вырисовываются только высокий рост и длинные руки, обнимающие маму при встречах, которым он был свидетелем. Встречи были обычно мимолетными. Мама передавала Марьяне пару посылок, а та тепло ее обнимала.

– Марьяна живет в деревне? – интересуется Хуго в этой новой темноте.

– В предместье.

– Я смогу играть на улице?

– Думаю, нет. Марьяна тебе все объяснит. Мы с ней еще девочками подружились. Она добрая женщина, только судьба у нее нелегкая. Ты должен быть очень дисциплинированным и делать все в точности, как Марьяна тебе велит.

Что это значит – судьба у нее нелегкая? – спрашивает себя Хуго. Ему трудно представить себе такую высокую и красивую женщину печальной или униженной.

Мама снова повторяет:

– У каждого своя судьба.

Эта фраза такая же непонятная, как предыдущая.

А пока что мама приносит в подвал рюкзак и чемодан. В рюкзак уложены книги, шахматы и домино. В набитом чемодане – одежда и обувь.

– Не волнуйся, Марьяна обо всем позаботится. Я с ней говорила. Она тебя любит, – говорит мама дрожащим голосом.

– Мама, а куда ты пойдешь?

– Попробую укрыться в соседней деревне.

Мама больше не читает Хуго из Библии, но когда он гасит лампу, то слышит ее голос, зовущий его. Ее голос мягкий, мелодичный и проникающий в душу.

– Ты должен вести себя, как большой, – говорит мама каким-то не своим голосом.

Хуго хочется ответить ей, что он будет делать все, что велит ему Марьяна, но он не раскрывает рта.

Ночью подвал сотрясают звуки снаружи. Большей частью это рыдания женщин, у которых отняли детей. Женщины в отчаянии бегут за жандармами и умоляют вернуть им детей. Мольбы бесят жандармов, и они с остервенением бьют женщин.

После облавы воцаряется тишина, только слышатся там и здесь сдавленные рыдания.

Хуго не спит. Все, что происходит в доме и на улице, трогает его. Каждое случайное впечатление возвращается к нему ночью более ярким. Ему трудно читать и играть в шахматы, образы и звуки переполняют его.

– Где Отто? – снова спрашивает он маму.

– В каком-нибудь подвале.

Хуго почему-то уверен, что Отто тоже схватили, швырнули на грузовик и сейчас везут на Украину.

Мама сидит, скрестив ноги, и описывает ему жилище Марьяны.

– У нее есть большая комната, а при ней чулан. Днем ты будешь в большой комнате, а ночью будешь спать в чулане.

– Меня и у Марьяны могут схватить? – осторожно спрашивает Хуго.

– Марьяна будет беречь тебя как зеницу ока.

– Почему я должен спать в чулане?

– Так безопаснее.

– А она будет читать мне из Библии?

– Если попросишь.

– Она умеет играть в шахматы?

– Думаю, нет.

Короткие вопросы и ответы звучат для него последними приготовлениями к тайному путешествию. Хуго тяжко сидеть в подвале, и он с нетерпением ожидает того дня, когда навьючит на себя рюкзак и вместе с мамой спустится в канализационную трубу.

– Там есть школа? – вдруг спрашивает он.

– Милый, ты не будешь ходить в школу, ты должен будешь сидеть в укрытии, – отвечает мама изменившимся голосом.

Для него это звучит как наказание, и он спрашивает:

– Все время в укрытии?..

– Пока война не кончится.

Ну, это ничего: он где-то слышал, что война не продлится долго.

Маме больно слышать, как Хуго вслепую пытается что-нибудь разузнать. На большую часть его вопросов она отвечает полными фразами, на другие короткими полуфразами, но всегда правду. Она взяла себе за правило не обманывать его. Но если по-честному, иногда она выражается туманно, отвлекает его внимание и скрывает от него кое-какие вещи. Оттого она испытывает некоторые угрызения совести. Чтобы справиться с ними, она говорит:

– Ты должен быть начеку, вслушиваться в каждое слово и понимать, что мы живем в необычное время. Все теперь не так, как раньше.

Он чувствует, что мама в отчаянии, и говорит:

– Я вслушиваюсь, мама, все время вслушиваюсь.

– Спасибо, милый, – отвечает мама и чувствует, что в последнее время теряет контроль за словами. Они слетают с языка, но не затрагивают сути. Она, например, хочет рассказать ему о Марьяне и о том, чем она занимается – чтобы знал и остерегался, но никакие слова, которые она пытается подыскать, не помогают ей.

– Прости меня, – говорит она внезапно.

– За что, мама?

– Ничего, просто так, с языка сорвалось, – и она прикрывает рот платком.

Но это не успокаивает Хуго. Ему кажется, что мама хочет открыть ему большую тайну, но почему-то не решается. И из-за этой своей нерешительности он опять спрашивает о том, о чем мама уже рассказывала ему.

– У Марьяны есть дети? – пробует он зайти с другого конца.

– Она не замужем.

– Чем она занимается?

– Работает.

Чтобы покончить с этим допросом, мама говорит:

– Ни к чему столько вопросов. Я тебе повторяю: Марьяна добрая женщина, она будет беречь тебя как зеницу ока, я в ней уверена.

На этот раз Хуго обижается и говорит:

– Больше не буду спрашивать.

– Спрашивать ты можешь, только знай, что не на каждый вопрос есть ответ. Некоторые вещи невозможно объяснить, а есть такие, что дети в твоем возрасте не поймут. – И добавляет, чтобы немножко успокоить его: – Поверь мне, очень скоро тебе все станет ясно, ты многое поймешь и без моих ответов, ведь ты такой умный мальчик.

Мама широко раскрывает глаза, и оба они улыбаются.

4

Наконец наступила ночь. Ей предшествовал целый день обысков в доме за домом, арестов и криков ужаса. Петля затягивалась все туже, и мама решила, что в полночь они отправятся в путь. Все эти дни в подвале Хуго не ощущал страха. Теперь же, когда он, стоя на коленях, запихивал книжки в рюкзак, его руки дрожали.

– Мы ничего не забыли? – спрашивает мама, как она обычно спрашивала перед тем, как они отправлялись в отпуск.

В час ночи они поднялись по ступенькам в темный дом. Сквозь темень Хуго была видна его комната – письменный стол, комод и книжный шкаф. Его школьный портфель лежал около ножки стола. «Я больше не буду учиться в школе» – промелькнуло у него в голове.

Мама торопливо уложила кое-какие небольшие вещи в сумочку, и они через заднюю дверь вышли на улицу. На улице было темно и тихо, и они шли, прижимаясь к стенам, чтобы никому не попасться на глаза. Около дома, где раньше была кондитерская, был люк. Мама подняла его крышку, спустилась вниз, и Хуго бросил ей чемодан и рюкзак. Он тут же свесил ноги вниз, и мама ухватила его обеими руками. На их счастье, в это время поток нечистот не был глубок, но из-за вони и спертого воздуха идти было трудно. Хуго знал, что многих схватили при выходе из канализации. Мама предположила, что воскресной ночью часовые напьются и не выйдут из гетто, чтобы сидеть в засаде и подстерегать беглецов. Дышать становилось все труднее. Только они дотащились до середины, как у Хуго подкосились ноги. Мама не потеряла самообладания, потащила его за собой и наконец подняла наружу. Когда он открыл глаза, то увидел, что лежит на траве.

– Что случилось, мама? – спросил он.

– Там было душно, и тебе стало дурно.

– Я ничего не помню.

– Да нечего там помнить, – попыталась отвлечь его она.

Потом Хуго будет много думать об этой темной ночи, стараясь связать воедино все детали, снова и снова удивляясь тому, как мама сумела вытащить его из канализации и вернуть к жизни.

А пока что было опасно задерживаться в чистом поле. Пригибаясь, они пошли к ближайшей рощице. Каждые несколько минут опускались на колени и прислушивались.

– Марьяна работает по ночам, и тебе придется оставаться одному, – сообщила мама еще одну подробность.

– Я буду читать и решать задачи по арифметике.

– Надеюсь, у Марьяны в комнатке есть лампа, – сказала мама дрожащим голосом.

– Когда ты придешь повидать меня?

– Это от меня не зависит, – ответила она без особенного выражения.

Потом они устроили перерыв и сидели молча, и Хуго казалось, что уже прошло много часов с тех пор, как они вышли из подвала, прошли по канализации и выбрались оттуда.

– Папа тоже придет навестить меня? – спросил он, не думая, что причиняет маме боль.

– Разгуливать по улицам очень опасно, разве не видишь сам?

– А после войны вы придете повидать меня?

– Мы тут же придем. Даже на минутку не задержимся, – ответила она, довольная, что на этот раз нашла верные слова.

После этого она рассказала ему, что не собирается возвращаться домой, а пойдет в соседнюю деревню. У нее там есть подруга, с которой она когда-то ходила в школу, и, может быть, эта подруга согласится спрятать ее, пока не закончатся трудные времена. А если эта подруга не согласится, она пойдет в деревню Хлинице, там живет женщина, которая работала служанкой в доме бабушки и дедушки, пожилая женщина с хорошим характером.

– Почему ты не останешься со мной?

– Там для меня нет места.

Потом она стала говорить так быстро, как будто читала вслух или декламировала. Он не понял ничего из того, о чем она говорила, только почувствовал, что она хочет открыть ему нечто, что трудно объяснить. Голос был ее, но не обычный ее голос.

– Мама!

– Что?

– А ты придешь навестить меня? – слова сами вырвались у него изо рта.

– Конечно, приду. Разве ты сомневаешься?

Тишина смешалась с темнотой, и от мягкой почвы поднимался запах влажной травы, по которой они ступали.

– Осень, – произнесла мама, и ее голос стер воспоминание о душной канализации и страхах этой ночи.

Другие образы, тихие и чарующие, возникают из глубины забвенья.

Осенью они обычно вместе ездили на выходные в Карпаты полюбоваться природой. Осень покрывала землю бесчисленными оттенками, и они ступали медленно, чтобы не повредить большие листья, оторвавшиеся от деревьев и ярко расцветившие все вокруг. Отец Хуго нагибался, поднимал лист и говорил:

– Напрасная трата.

– Трата чего? – не заставлял себя ждать мамин вопрос.

– Этой красоты.

Говорились тогда и другие чудные вещи, но Хуго их не воспринимал, а может – не сохранил их в памяти. Его общение с родителями было в такие часы деликатным и приятным, и сказанное погружалось в него.

На секунду Хуго показалось, что мама вот-вот скажет: «Уже поздно, пойдем домой. Мы ошиблись, но это можно исправить». Иногда маме требовалась эта фраза – одно из ее оптимистических выражений. Папа любил эту фразу и старался пользоваться ей на свой собственный лад.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она, глядя на Хуго широко раскрытыми глазами.

– Отлично.

– Слава богу. Через полчаса мы уже будем у Марьяны.

Хуго, переполняемый воспоминаниями о Карпатах, попытался отложить расставание и сказал:

– Зачем торопиться?

– Марьяна ждет нас. Мне не хотелось бы ее задерживать. Уже поздно.

– Ну еще немножко.

– Нельзя, милый. Дорога оказалась долгой, вопреки тому, что я думала.

Хуго знакома эта фраза – вопреки тому, что я думала, – но в этот раз она прозвучала как бы вырванной из другого места и другого времени.

– Который час? – спросил Хуго.

– Половина третьего ночи.

Странно, промелькнула у него мысль, почему мама говорит – «ночи»? Ведь вокруг ни единого огонька, одна только ночь. Зачем же это «ночи», разве само собой не понятно?

– Уже очень поздно. Мне не хочется слишком уж беспокоить Марьяну. Но если мы постараемся, через полчаса будем там, – тихо сказала мама.

5

Мама оказалась права. Вскоре они уже стояли перед узкой деревянной дверью. Мама постучала, и на заданный женским голосом вопрос ответила:

– Юлия.

Дверь открылась, и в ней показалась высокая женщина в длинной ночной сорочке.

– Вот и мы, – сказала мама.

– Заходите.

– Я тебя не побеспокою. Одежда Хуго в чемодане, а в рюкзаке книги и игры. Мы шли по канализационным трубам. Надеюсь, одежда не испачкалась. Ты знакома с Хуго?

– Он вырос с тех пор, как я в последний раз видела его, – сказала она и взглянула на него.

– Он хороший мальчик.

– Не сомневаюсь.

– Марьяна присмотрит за тобой. Она помнит тебя с тех пор, как ты был малышом.

– Мама… – сказал Хуго, не в силах больше выговорить ни слова.

– Мне надо уходить, чтобы добраться до деревни до рассвета. – Она говорила со странной торопливостью, достала какой-то блестящий предмет и подала его Марьяне.

– Что это? – спросила Марьяна, не глядя на драгоценность.

– Это для тебя.

– Бог ты мой. А ты?

– Я пойду отсюда к Сарине, надеюсь добраться туда до восхода солнца.

– Будь осторожна, – сказала Марьяна и обняла маму.

– Хуго, дорогой, помни – всегда быть тихим и вежливым. Не приставать с вопросами и ни о чем не просить. Всегда говорить «пожалуйста», всегда говорить «спасибо».

Слова застревали у нее во рту.

– Мама… – Он пытался задержать ее еще хоть на минуту.

– Я должна идти, береги себя, родной, – сказала мама, поцеловала его в лоб и резко отодвинулась от него.

– Мама, – хотел сказать он, но слово застряло у него во рту.

Он еще успел поглядеть, как она уходила. Она шла пригнувшись, пробираясь сквозь кусты. Когда густая темень поглотила ее, Марьяна закрыла дверь.

Жизнь переломилась, но Хуго не почувствовал этого. Может, из-за пронизывавшего ночного холода, а может – из-за усталости. В растерянности он сказал:

– Мама ушла.

– Она вернется, – ответила Марьяна без особой уверенности.

– До деревни далеко? – спросил Хуго, нарушив первую из маминых заповедей.

– Не беспокойся о маме, она опытная, дорогу найдет.

– Извините, – попытался он исправить свою ошибку.

– Ты наверняка устал, – сказала Марьяна и отвела его в чулан. Это было длинное узкое помещение без окон, с первого взгляда напоминавшее просторную кладовку у них дома, только запах кожи тут же напомнил ему подвал сапожной мастерской «Юпитер», куда мама раз в несколько месяцев относила обувь в починку.

– Это будет твоя спальня. Дать тебе чего-нибудь попить?

– Спасибо, не нужно.

– Принесу тебе супа.

Присмотревшись, он разглядел цветастые халаты на вешалках, несколько пар обуви, а на чем-то вроде скамейки – разбросанные шелковые чулки, корсет и бюстгальтер. Эти женские принадлежности на миг привлекли его внимание.

Марьяна принесла суп и сказала:

– Пей, миленький, у тебя был трудный день.

Хуго напился супа, а Марьяна осмотрела его и сказала:

– Большой парнишка. Сколько тебе?

– Одиннадцать.

– Выглядишь старше. Снимай ботинки и укладывайся спать. Завтра сядем вместе и обсудим, как сделать твою жизнь у меня поприятней, – сказала она и закрыла за собой дверь чулана.

На улице еще было темно, и сквозь трещины в стенах в чулан проникали крики хищных птиц и звонкий голос пробудившегося петуха. На миг ему показалось, что вот-вот распахнется дверь и, сгорбившись, как все эти последние недели, войдет мама и сразу сообщит ему, что нашла прекрасное убежище и теперь они смогут быть там вместе. Ее выразительный голос был так ясен, и он с нетерпением ждал ее прихода. Но в конце концов усталость одолела его, и он уснул.

Это был беспокойный сон, давящий на грудь и сковывающий ноги. Несколько раз он пытался избавиться от этого угнетенного состояния. Проснулся, и ему стало получше.

Теперь можно было разглядеть чулан, еще более узкий, чем казался раньше. Сквозь трещины в досках пробивался свет и освещал заднюю часть. Передняя же оставалась окутанной начинавшей рассеиваться тьмой.

Сон, как выяснилось, стер из его сердца ожидание. Он видел маму, стоящую за прилавком аптеки, папу рядом с ней – как будто бы время оставило их там. Ужас последних месяцев не отразился на них. Они выглядели спокойными и умиротворенными, и если б не их вид ледяных статуй, нисколько не изменившимися.

Он еще дивился этой замороженности, когда открылась дверь и появилась Марьяна в цветастом халате с кружкой молока в руках.

– Как спалось?

– Хорошо.

– Попей, и я покажу тебе свою комнату.

Хуго взял кружку и попил. Молоко было сладкое и свежее, проникая внутрь, оно согревало его.

– Где мама? – не смог он сдержать себя.

– Она ушла в деревню искать убежище.

– Когда она придет ко мне? – Снова он забывается, снова спрашивает…

– На это потребуется какое-то время. Пойдем, я покажу тебе свою комнату.

Такого сюрприза он не ожидал. Комната была просторной, светлой, с занавесками на окнах. Все покрывала в комнате были розового цвета, и стулья тоже. На тумбочках в беспорядке стояли разноцветные баночки и бутылочки.

– Ну как, нравится тебе комната?

Хуго не знал, что сказать, и вымолвил:

– Очень красиво.

Марьяна усмехнулась приглушенным смешком, непонятно что означавшим.

– Комната очень красивая, – поправил он себя.

– Днем ты сможешь тут играть. Иногда я сплю днем, и ты будешь охранять мой сон.

– Я буду играть в шахматы, – отвечает он.

– Иногда мне придется тебя прятать, но ты не волнуйся, это будет ненадолго, и ты снова будешь возвращаться сюда. Можно сидеть в кресле или на полу. Ты любишь читать?

– Очень.

– У меня не соскучишься, – сказала Марьяна и подмигнула.

6

Марьяна ушла и оставила его наедине с самим собой. Комната не походила на обычную жилую. Розовые покрывала, ароматы духов напомнили ему дамскую парикмахерскую. Одна такая парикмахерская была недалеко от его дома. Там тоже была розовая мебель. По углам полным женщинам мыли головы и делали маникюр и педикюр. Все там совершалось с расслабленной ленцой, смешками и нескрываемым удовольствием. Ему нравилось стоять и глазеть на эти радости, но мама никогда не переступала порога парикмахерской. Каждый раз, что они проходили мимо, ее губы складывались в улыбку, значения которой он не понимал.

Долгое время он стоял неподвижно, гадая о назначении этой просторной комнаты, и в конце концов решил: это не парикмахерская. В парикмахерской посередине не стоит широкая кровать.

Тем временем Марьяна вернулась и принесла поднос с маленькими бутербродами, сказав:

– Это для тебя, садись в кресло и кушай, сколько захочешь.

Хуго припомнилось, что на свадьбах официантки подавали такие же бутерброды. Дома бутерброды были попроще и без бумажных оберток.

– Это бутерброды со свадьбы, правда ведь? – сорвалось у него с языка.

– Мы тут едим такие бутерброды. Вкусные?

– Очень.

– Где ты жил в последнее время?

– В подвале нашего дома.

– Если тебя будут спрашивать, не говори, что сидел в подвале.

– А что говорить?

– Говори, что ты Марьянин сын.

Хуго, не зная, что сказать, наклонил голову.

Он чувствовал, что стоит на пороге нового периода своей жизни, периода, полного тайн и опасностей, и ему нужно быть осторожным и сильным, как он обещал маме.

Марьяна не сводила с него глаз. Хуго почувствовал себя неловко и, чтобы это прекратить, спросил:

– Это большой дом?

– Очень большой, – отвечала Марьяна, – но тебе можно быть только в моей комнате и в чулане.

– А во двор можно выходить?

– Нет, дети вроде тебя должны оставаться в доме.

Он уже обратил внимание, что Марьяна говорит короткими фразами и в отличие от мамы ничего не объясняет. Когда он покончил с бутербродами, она сказала:

– А теперь я приберусь, помоюсь, и ты вернешься в чулан.

– Можно я сам с собой поиграю в шахматы?

– Конечно, сколько душе угодно.

Хуго вернулся на свое место, и Марьяна затворила дверь чулана.

Три недели назад, когда усилились «акции», мама начала говорить о предстоящих переменах в его жизни, о новых людях, которых ему придется повстречать, и о незнакомом окружении. Она говорила не своим обычным простым языком, а со многими словами, с потайным значением. Хуго не задавал вопросов, он был растерян, и чем дальше она объясняла и предупреждала, тем больше росла его растерянность.

Теперь тайна обрела Марьянины черты.

Раньше он встречал Марьяну несколько раз, большей частью на темных тропинках. Мама приносила ей одежду и еду. Их встречи были прочувствованными и длились лишь несколько минут. Иногда они не встречались подолгу, и Марьянины черты стирались из его памяти.

Он приткнулся в темном углу, завернулся в какую-то овечью шкуру, и сдерживавшиеся до сих пор слезы брызнули и залили ему лицо.

– Мама, где ты? Где ты? – стонал он, как брошенный звереныш.

Наплакавшись, он уснул, и во сне очутился дома, а точнее – в своей комнате. Все было на месте. Вдруг появилась Анна и встала в дверном проеме. Она подросла и была одета в традиционное украинское платье. Оно шло ей.

– Анна! – закричал он.

– Что? – ответила она по-украински.

– Ты разучилась говорить по-немецки? – испуганно спросил он.

– Не разучилась, но я очень стараюсь не говорить по-немецки.

– Папа говорит, что родной язык невозможно забыть.

– Так оно, наверное, и есть, но я так старалась, что немецкие слова не лезут мне на язык, – сказала она на беглом украинском.

– Странно.

– Почему?

– Странно говорить с тобой по-украински.

Анна улыбнулась хорошо знакомой ему улыбкой, в которой смешались застенчивость и довольство собою.

– По-французски тебе тоже трудно говорить?

Она снова улыбнулась и сказала:

– В горах не говорят по-французски.

– Когда мы вернемся после войны, снова будем говорить по-немецки, правда?

– Полагаю, да, – сказала она как взрослая.

Только теперь он увидел, как она изменилась.

Она выросла, пополнела и стала больше похожа на юную крестьянку, чем на знакомую ему Анну. Кое-какие черты лица остались прежними, но стали более округлыми и полными.

– Анна! – сказал он.

– Что?

– А до конца войны ты не вернешься к нам? – спросил он и сам удивился своему вопросу.

– Мой дух все время здесь, но мое тело пока что должно быть в горах. А ты?

– Я пока что буду у Марьяны.

– У Марьяны?

– Такое впечатление, что она хорошая женщина.

– Надеюсь, что ты не ошибаешься.

– Мама тоже сказала мне, что она хорошая женщина.

– Как бы там ни было, остерегайся.

– Кого?

– Этих женщин, – сказала она и исчезла.

7

За миг до пробуждения Хуго успел увидеть, как Анна уменьшается до привычных ему размеров. Он так обрадовался, что она не переменилась, что от избытка чувств захлопал в ладоши и закричал «Браво!»

Он снова осмотрел чулан. Глаз остановился на цветастой широкополой шляпе, напоминавшей шляпы фокусников, которая висела на гвозде. Марьяна – фокусница, промелькнула у него мысль, ночью она развлекает посетителей цирка, а днем спит. Цирк ей как раз подходит. Тут же ему представилось, как она кричит по-птичьи, бросает высоко вверх шары и с изумительной ловкостью удерживает на голове три разноцветные бутылки.

Открылась дверь, и в проеме снова возникла Марьяна. На этот раз на ней было красивое платье в цветах, волосы собраны кверху, а в руках она держала тарелку супа.

– Прямиком с нашей кухни, – объявила она.

Хуго взял тарелку, уселся на свое место и сказал:

– Спасибо.

– Чем тут мой миленький занимался? – спросила она несколько искусственным голосом.

Хуго сразу заметил этот новый тон и ответил:

– Спал.

– Хорошее дело поспать, я тоже поспать люблю. А что видел во сне?

– Не помню, – сказал он, не раскрывая своих секретов.

– А мне снятся сны, и, к сожалению, я их помню, – сказала она и расхохоталась во весь рот.

Дома ни папа, ни мама не называли его «миленьким», «сладеньким» и тому подобными нежными словечками. Родителям претила такая словесная ласка.

Голодный Хуго мигом расправился с супом.

– Сейчас принесу тебе второе. Успел поиграть в шахматы?

– Я уснул, даже рюкзак не открывал.

– После еды можешь поиграть в моей комнате.

– Спасибо, – сказал он, радуясь тому, что слушается маминых наставлений.

Всего лишь день прошел с тех пор, как они расстались с мамой, а новое место уже не казалось ему чужим. Приходы и уходы Марьяны напоминали ему – возможно, своей периодичностью – мамины появления в подвале. Несколько часов назад ему показалось, что мама вот-вот войдет в чулан. Сейчас же он увидел, как она удаляется, скользя на волнах тьмы.

Тем временем вернулась Марьяна и принесла ему котлету с картошкой, сказав:

– Привет тебе от мамы, она добралась до деревни и останется там.

– Когда она придет навестить меня?

– Дороги сейчас опасные, ты же знаешь.

– Может, я к ней схожу?

– Для парней дорога еще опасней.

День превратился теперь для него в череду коротких снов. То это было парение в вышине, то плавание во тьме. Его внезапно разлучили с родителями и друзьями, и вот теперь он сидит в одиночестве на этом чужом полу, устланном длинными ковриками, с которых на него глазеют вышитые большущие коты. Странно: сообщение о том, что мама благополучно добралась до деревни, он не воспринял как добрую весть. Он всегда был убежден, что мама принадлежит ему. Иногда уходит, но всегда возвращается вовремя. И сейчас новость о том, что она жива, прозвучала для него как нечто само собой разумеющееся. Он еще не знал, что там, снаружи, каждое удавшееся передвижение – уже чудо.

Хуго вытащил из рюкзака шахматы, расставил фигуры на доске и сделал первый ход. Чтение книг и беседы до позднего вечера – эта часть жизни принадлежала маме. А шахматы и прогулки по городу и за городом принадлежали папе. Папа немногословен, он внимательно слушает и отвечает одним словом или двумя. Родители оба фармацевты, но у каждого свой мир. Шахматы – игра с множеством ухищрений, и папа Хуго играет отлично. Хуго знает правила игры, но не всегда проявляет необходимую осторожность. Он рискует без необходимости и, понятное дело, проигрывает. Отец не отчитывает его за поспешность и ненужный риск, а только мягко посмеивается, как бы говоря: кто рискует без нужды, обречен на неудачу.

Когда папу схватили и отправили в лагерь, Хуго плакал дни напролет. Мама пыталась убедить его, что папу не схватили, а отправили на работу вместе со многими другими мужчинами, и скоро он вернется, но Хуго был безутешен. Он представлял себе слово «схватили» в виде волков. Сколько он себя ни уговаривал, никак не мог выкинуть этих волков из головы. Час от часу их стая увеличивалась, и они волокли схваченных людей своими громадными зубами.

Он проплакал несколько дней и перестал.

Хуго поднял глаза от шахматной доски: розовая комната по-прежнему его озадачивала. На тумбочках в позолоченных рамочках поблескивали фотографии Марьяны, одетой в экзотические купальные костюмы. Ноги стройные, талия узкая, а груди выпирают как две дыни.

Странная комната, говорил он себе и пытался припомнить что-то похожее, но вспоминалась только парикмахерская, которую все называли «парикмахерской Лили», куда приходили состоятельные и избалованные женщины и сидели, развалившись в шезлонгах – а мама презирала все это.

Когда он сидел, погрузившись в игру, послышался женский смех. Не будучи знаком с домом, он не знал, раздается ли этот смех из соседней комнаты или со двора.

Он чувствовал, что его жизнь окутана многими тайнами. Но в чем они состоят, он мог лишь догадываться. Поиски приводили его в разные странные места. На этот раз ему показалось, что это смеется учительница физкультуры. Она была бесшабашной, говорила громким голосом, орала на дворника и на учеников и была всесильной повелительницей школьного двора.

Он встал, подошел к окну, отодвинул занавеску, и его глазам предстал маленький неухоженный двор, огороженный частоколом. Посреди двора стояли две коричневые курицы.

Он прислушался. Смех продолжался и переливался, но стал теперь приглушенным, как будто рот смеющейся женщины чем-то прикрыли либо она сама подавляет свой смех. Странно, сказал он себе, удивленный этим тихим двориком, живущим своей мирной жизнью.

Дневной свет приобретал красноватый оттенок, и Хуго вдруг увидел перед собой своего друга Отто. Выражение лица, особенно губ, было как всегда пессимистичным, что бросалось в глаза. Хуго тут же ясно вспомнил, как он безнадежно махал рукой при проигрыше. Поскольку это махание повторялось при каждом проигрыше, оно запечатлелось в памяти Хуго как некое застывшее движение. Мама говорила, что Отто прячется в каком-то подвале. Но Хуго видел, как Отто сидел в кузове одного из грузовиков, отвозивших схваченных в облавах людей на железнодорожную станцию.

На миг ему показалось, что Отто стоит возле двери.

– Отто, – прошептал он, – это ты?

На его шепот никто не ответил, и Хуго понял, что совершил ошибку. Ведь Марьяна строго-настрого велела не отвечать, если кто-то постучит в дверь.

Хуго свернулся клубочком в углу комнаты и замер.

8

Прошло несколько часов. Вечерние огни проникали сквозь окна и меняли цвета. Ему казалось, что подстерегавшие его опасности отступили и розовое пространство вокруг не только приятно, но и надежно. Его одолевало желание забраться в широкую мягкую постель и укрыться стеганым одеялом, но чутье подсказывало, что это Марьянино владение, запретное для него.

Он снова увидел родной дом, гостиную, родительскую комнату и свою. Дом не был просторным и ухоженным, но в нем было приятно. Каждое воскресенье приходили родители Отто и Анны. Хуго развлекал друзей у себя в комнате, угощал их лимонадом и фруктами. На выходные родители обычно покупали финики и инжир. С экзотическими фруктами в дом приходили те далекие жаркие страны, где они произрастали.

Гостям подавали также кофе с пирожными. Дом заполняли свежие и ароматные запахи. Все происходило с приятной неторопливостью. После ухода гостей хозяев одолевала меланхолия. Родители погружались в чтение, а Хуго сидел в своей комнате, перебирая в памяти лица гостей.

Свет в окнах посерел, и маленькое облачко осело на кустах возле забора. Он сразу разглядел, что это кусты сирени, как во дворе их дома, и его переполнила радость – он увидел что-то знакомое.

Когда ему было лет пять или шесть, он расстроился и плакал о цветах сирени, когда они внезапно увяли. Заметив, как он огорчен, мама обещала ему, что весной они снова расцветут и все будет как прежде. Ему нравился мамин оптимизм. Она всегда умела серый цвет превратить в яркий и приятный для глаз.

Папа, напротив, не умел сглаживать ситуации и менять их к лучшему. Под покровом молчаливости скрывался тихий скептик. Он не создавал вокруг себя мрачной атмосферы, но было ясно, что он не станет приукрашивать действительность. Хуго любил папу, но папины настроения его не увлекали. С мамой он всегда чувствовал себя в приподнятом настроении. Мама умела подсластить любую горькую пилюлю, как бы говоря: к чему предаваться черной грусти, когда можно помогать людям?

Теперь он снова видел папу. Почему-то ему показалось, что с тех пор, как его схватили, он постарел. Его волосы поседели, а лицо избороздили многочисленные морщины. Хуго было жаль, что папа так внезапно изменился, и он, как это делала мама, сказал себе: это обман зрения, неуместная мысль, при первой же возможности папа вернется, и все станет так, как прежде.

Пока его мысли сменяли одна другую, повечерело. Из Марьяниной комнаты чулан казался темным, и даже цветастые халаты, висевшие на вешалках, были окутаны мраком. Ему было печально от того, что он один, далеко от мамы с папой и друзей.

Жалость к себе продолжала обуревать его, но тут появилась Марьяна. На ней было то же платье, что и днем, но на этот раз она была веселее, губы накрашены, а волосы собраны кверху, открывая ее длинную шею.

– Как себя чувствует мой юный миленький дружок? – спросила она хрипловатым голосом.

– Я играл в шахматы сам с собой, – начал оправдываться он.

– Жалко, я не умею играть, а то с удовольствием поиграла бы с тобой.

– Я вас научу, это не так уж сложно.

– Марьянина голова уже отупела. Когда голова не учится, она тупеет. А я ничему не училась с тех пор, как окончила школу.

– Можно попробовать, – сказал Хуго маминым тоном.

– Жалко времени, – ответила Марьяна и помахала рукой.

Несмотря на тусклый свет в комнате, он почувствовал, что Марьяна перебрала с выпивкой. Когда она перебирает с выпивкой, то, наверное, забывает, что Хуго еще мальчик и называет его «мой юный миленький дружок». Сейчас она переменила тон и сказала:

– Милый мой, скоро ты должен будешь перебраться в свой чулан.

– Я готов, – ответил Хуго и взялся за коробку с шахматами.

– Спокойной ночи и приятных сновидений.

– Может, у вас есть лампа? – спросил Хуго, забыв, что он на попечении чужих людей.

– Лампа! – расхохоталась она. – В чулане ламп не зажигают. В чулане закрывают глаза и засыпают. Эх, если б и я могла спать по ночам…

– Извините, – сказал Хуго.

– За что ты извиняешься?

– За то, что попросил лампу.

– Ни к чему извиняться по таким мелким поводам. Иди ко мне, я поцелую тебя на ночь.

Марьяна встала на колени, и Хуго подошел к ней. Она крепко прижала его к груди и расцеловала в щеки и в губы. Запах коньяка ударил ему в нос.

– А мне не полагается поцелуйчик?

Хуго поцеловал ее в щеку.

– Так не целуются. Целоваться нужно крепко.

Хуго снова прикоснулся к ее лицу и поцеловал.

– Придется мне научить тебя целоваться, – сказала Марьяна и закрыла дверь чулана.

Хуго стоял потрясенный: таких прикосновений он еще не знал.

Переход из Марьяниной комнаты в чулан – как если бы тебя вырвали из разноцветного мира и бросили в темный мир, пропитанный запахом овечьих шкур. Он уже немного привык к этому запаху, но не к темноте. Когда Марьяна запирает чулан, он еще больше чувствует духоту. Когда духота усиливается, он поднимается на ноги и стоит около щелей.

В светлое время дня ему видны луга с пасущимися лошадьми и коровами, серые поля и два дома, увитые плющом. Он уже видел детей с ранцами, идущих в школу. Странно, все дети ходят в школу, и только мне нельзя учиться. За что мне такое наказание?

За то, что я еврей, ответил он самому себе.

За что нас наказывают? – снова спросил он себя.

Дома об этом не говорили. Раз он спросил маму, как узнают, кто еврей, а кто нет. Мама ответила просто:

– Мы не делаем различия между евреями и неевреями.

– Почему высылают евреев?

– Из-за непонимания.

Этот загадочный ответ застрял у него в голове, и он старался разобраться, откуда взялось это непонимание и в ком его причина.

– Это евреи виноваты? – спросил он как-то.

– Нельзя обобщать, – мягко ответила мама.

Сколько он себя помнит, он пытался разбирать предложение и понимать значение слов. Эти попытки не доставляли ему радости. Папа поощрял его мыслить упорядоченно. Мама, напротив, учила его быть частью происходящего и не задавать лишних вопросов, потому что не на каждый вопрос есть ответ. Нужно тепло относиться к людям и не ждать вознаграждения за каждое дело.

– Хуго, ты должен быть щедрым. Скупые люди несчастны.

Это было ее главным правилом, и она ему следовала. В аптеке бедняки получали лекарства бесплатно, но мама считала, что этого недостаточно. У нее были подопечные бедняки, которых она навещала дома и приносила им горячую еду или немного денег. Марьяне она приносила чего-нибудь свежего поесть и теплую одежду.

В аптеку приходили не только бедняки, но и душевнобольные, мелкие нарушители закона и даже настоящие преступники. Не раз аптеку окружали полицейские и сыщики. Родители были единодушны в том, что человека, пришедшего за лекарством, нечего придирчиво разглядывать. Не раз их обвиняли в помощи нарушителям закона. Мама всегда повторяла: «Мы не святые, просто не можем не замечать нуждающихся».

9

Хуго завернулся в овечьи шкуры, и ему показалось, что он вот-вот уснет – но добрый сон, который он уже ощущал кончиками пальцев, отступил, оставив его в темном безмолвном пространстве. Он снова видел дорогу сюда. В одной руке мама несла чемодан, в другой – рюкзак. Рюкзак был тяжелый, и Хуго было трудно его тащить.

Другая жизнь, сказал он себе – сам не зная, что говорит. И когда ему вырезали гланды, он не знал, что такое вынули у него из тела и сколько дней ему придется мучиться от боли. Люди рядом с ним, две медсестры и врач, казались ему грубыми и жестокими созданиями. Позади них беспомощно стояли мама и папа. Они глядели на него полными сострадания глазами, как будто говоря: Хуго, ты не одинок, мы всеми силами будем защищать тебя. Еще немножко, и врачи отпустят тебя, и ты вернешься к нам. Мы знаем, это нелегкое испытание, но через несколько дней все пройдет, и ты будешь с нами – как всегда.

Хуго очень ясно видел своих родителей. Далекое прошлое, которое пряталось от него, сбросило свое покрывало и стояло перед ним лицом к лицу. Ему было грустно от того, что он разлучен с любимыми родителями и должен валяться тут среди холодных вонючих шкур.

Еще будучи погружен в это пугающее видение, он услышал голос из Марьяниной комнаты. Это был голос недовольного мужчины, выражавшего это недовольство грубыми словами. Мужчина говорил на немецком, но отличавшимся от его немецкого. Хуго не понимал большинства слов. Сначала это забавляло его, но по мере того, как спор разгорался, в голосе мужчины слышалась явная угроза.

Марьяна, чей голос он отчетливо распознал, пыталась успокоить мужчину, но он продолжал стоять на своем. В конце концов Марьяна произнесла несколько фраз, насмешивших мужчину. Спор затих и сменился едва слышным шепотом.

Сон у него уже отняли. Он был начеку, и его внимание становилось все более острым. Из Марьяниной комнаты доносились скрипящие звуки, как будто кто-то пытался двигать тяжелую мебель. Эти движения все время усиливались, и было понятно, что слов не стало и только невидимые движения делают свое дело.

Потом он услышал, как Марьяна говорит:

– Если я тебе не желанна, можешь выбрать себе другую женщину. Я не единственная в этом заведении.

Ответа мужчины он не разобрал. Они заспорили, но без злости. Под конец он услышал, как мужчина сказал:

– Ты очень хорошо знаешь мои условия.

– Я стараюсь, но не всегда получается.

– Это твое дело.

– Я всегда пила, и только в последнее время ты начал жаловаться.

– Потому что ты перебираешь. Пьяная женщина – это женщина с изъяном.

– Ты не прав, выпившая женщина – это женщина, свободная от всех пут и способная любить как следует.

– Мне не нравится, когда мешают одно с другим, выпивка сама по себе, а любовь сама по себе.

– А я как раз считаю, что их стоит сочетать. Любовь без рюмочки – это любовь тусклая, безвкусная и полная преград.

– Понятно, – последовал ответ, и было ясно, что он с ней не согласен.

– Что поделаешь, такая уж я, уже не переменишь.

Несмотря на усталость, Хуго уловил весь разговор. Слова «пьяный» и «коньяк» не были ему незнакомы. Дядя Зигмунд, мамин брат, страдал пристрастием к коньяку, и в доме у Хуго эта тема была постоянным предметом разговоров. Хуго любил дядю, даже когда он бывал навеселе. Когда он приходил к ним домой выпившим, мама выставляла Хуго из гостиной и велела ему не выходить из своей комнаты. Дядя Зигмунд был веселым пьяницей, шутил насчет своего пьянства и всех смешил. Одна только мама не смеялась. Его пьянство огорчало ее, и временами она от этого плакала.

Тем временем Хуго уснул.

Во сне он был со своими родителями, они купались в реке Прут. Вдруг появился дядя Зигмунд, пьяный и грязный. Мама в отчаянии пыталась заслонить от взгляда Хуго это постыдное зрелище. Сделать это руками у нее не получалось, так она накинула большое купальное полотенце ему на голову, и оно целиком окутало его. Хуго не хватало воздуха, и он попытался сбросить с себя полотенце, но мама держала его обеими руками и не желала слушать его криков. Но тут ее хватка ослабла, и Хуго упал в воду Прута, которая внезапно поменяла цвет и стала черной и липучей.

Увидев это, мама схватила его и потащила двумя руками с криком: «Ребенок утонул, ребенок утонул, спасите!» От духоты, а может, от крика, Хуго пробудился от этого кошмара.

Первый утренний свет проник в чулан. Из Марьяниной комнаты теперь доносились веселые голоса, как будто там катаются по кровати и бросаются подушками. Было ясно, что это не тот мужчина, что ворчал раньше. Этот мужчина был веселым и забавлял Марьяну.

– Ты смешной, – повторяла она.

– Я не собираюсь тебя смешить.

– А вот смешишь. Хорошо мне с тобой.

– Сейчас откушу тебе что-нибудь.

– И я тебе что-нибудь откушу!

Смех все усиливался, и было понятно, что они рады друг другу.

Потом послышался голос мужчины:

– Поздно уже, мне пора идти.

– А когда снова придешь? – тут же последовал вопрос.

– Не знаю, нашу часть переводят севернее.

– Если придешь сюда, не забудь меня.

– Понятное дело.

– Тебе было хорошо со мной, правда?

– Чудесно.

После непродолжительной паузы он сказал:

– Наверное, нашу часть отправят на фронт.

– Надеюсь, что нет, – ответила Марьяна.

– Помолись за меня, чтоб не ранило, лучше пусть убьет, чем ранит. С раненого толку, как с мертвого. Я ухаживал за многими ранеными солдатами.

– Я буду молиться, обещаю тебе.

– Ходишь в церковь?

– Иногда.

– Мое полное имя – Иоганн Себастьян. Родители назвали меня в честь знаменитого композитора. Они надеялись, что я стану музыкантом.

– Я буду молиться, обещаю тебе.

– Странная просьба, да?

– Нет, почему же?

– За последние два года я видел слишком много раненых.

– Не бойся, милый.

– Я смерти не боюсь. Страшно, если ранят.

Он ушел, а сразу за ним ушла и Марьяна. Снова стало тихо.

Хуго положил голову на шкуры и сказал самому себе: «Странные вещи тут происходят, ничего не понимаю». Он закрыл глаза, и снова привиделся ему дядя Зигмунд. Из-за пристрастия к выпивке он не окончил учебу на врача. Раз за разом он обещал своей сестре, что вот-вот бросит пить и возобновит учебу. И так оно тянулось годами.

Не только его пьянство было постыдно. Иногда он приводил с собой женщину, обычно какую-нибудь простушку из таких же пьянчужек, как и он. Они прямо-таки увивались за ним, обнимали и целовали его на глазах у всех и объявляли: «Зигмунд – принц, Зигмунд – король!» При виде подобной дамочки мамины глаза становились печальными. Папа был менее чувствителен к странным дядиным выходкам. Он садился и беседовал с ним, иногда целыми часами, о медицине и литературе. Хуго ничего не понимал из этих их разговоров, но любил их слушать. Уже тогда он говорил себе: «Все, что я вижу – сберегу в своем сердце». Уже тогда ему было больно от мысли о том, что жизнь проходит и мертвые не восстанут к жизни.

10

Похоже, про Хуго забыли, потому что только в десять часов Марьяна появилась в дверях чулана с кружкой молока в руке.

– Как поживает миленький Марьянин кутеночек?

– С ним все в порядке, – подделался он под ее тон.

– Марьяна сейчас приберет в комнате, и сможешь перейти туда. Сегодня утром Марьяна не будет спать. Ей нужно сходить в город за покупками. А ты можешь тихонько там посидеть.

– Спасибо.

– Что это ты за все благодаришь? Марьяна не привыкла к благодарностям. Благодарят только за что-нибудь большое.

За что, к примеру? – хотел спросить он, но промолчал.

Он пил теплое молоко, и с каждым глотком чувствовал, как жажда, мучившая его с момента пробуждения, проходит. Тем временем Марьяна прибрала в комнате, накрасилась, сменила блузку, и когда вернулась к нему, была уже другой: у нее было открытое, озаренное улыбкой лицо довольной женщины.

– Кутенок милый, Марьяна запрет комнату, и если кто-то постучит в дверь, не отзывайся.

Марьянина манера говорить о себе в третьем лице забавляла его. Ему не приходилось слышать, чтобы люди так говорили. Марьяна снова повторила свой наказ: «Если постучат в дверь, не отвечай. Смотри не ошибись, слышишь?

Иногда Марьяна говорит с ним по-немецки, на ломаном языке, немного похожем на детскую речь. Несколько раз его подмывало поправить ее ошибки, но он чувствовал, что Марьяне это не понравится.

Перед уходом она сказала:

– Если проголодаешься, поешь бутерброды, что лежат на тумбочке, они вкусные, – вышла и заперла за собой дверь.

Он остался на месте, и на миг ему показалось, что его предшествующая жизнь переместилась в мир снов и стала далекой и недосягаемой, а действительность состоит теперь из чулана, Марьяниной комнаты и самой Марьяны.

Эта мысль пронзила его, и Хуго одолела острая тоска – а за ней сразу пришла жалость к себе.

А потом он рухнул на пол и расплакался. Рыдал Хуго долго. Плач переполнял его, и он ощущал холодные стены одиночества. Постепенно рыдания перешли в прерывистые подвывания собачки, которую вышвырнули из теплого дома в конуру.

От всего этого плача он уснул на полу и настолько ничего не чувствовал, что даже приход Марьяны его не разбудил. Только когда она тронула его за ногу, он встрепенулся и понял, что спал.

– Мой кутеночек уснул.

– Я спал… – пробормотал он.

– Сейчас принесем тебе горячего супу. А почему бутербродов не поел?

– Я спал, – повторил он, пытаясь полностью пробудиться.

– Кто-нибудь стучал в дверь?

– Я ничего не слышал.

– Спал мой миленький, спал как убитый, – сказала она и расхохоталась.

Тут же сходила и принесла ему суп и две котлеты. Хуго ел, сидя на полу, а Марьяна уселась на кровать и наблюдала за ним.

– Сколько тебе лет, миленький? – спросила она, забыв, как видно, что уже спрашивала.

– Одиннадцать, недавно был мой день рождения.

– Ты выглядишь постарше своих лет.

– Когда мама придет навестить меня? – вырвалось у него.

– На улице евреям очень опасно, лучше посидеть дома.

– А я под защитой, правда? – отчего-то спросил он.

– Ты в доме у Марьяны. Это немножко необычный дом, но ты к нему привыкнешь. Если кто-то спросит, чей ты – отвечай во весь голос: я Марьянин, слышишь?

Это наставление в очередной раз поразило его, но он не открыл рта.

– Я много об этом думала. Тебе нужно подправить твой украинский. Ты очень похож на Марьяну. Большие глаза, как у Марьяны, темно-русые волосы и маленький носик. Если будешь получше говорить по-украински, никто тебя не распознает. Сделаем все постепенно, такие дела второпях не делаются. – Объяснять она ничего не стала.

Марьяна продолжала сидеть на кровати, следя за ним взглядом. Он не понимал, чего еще она в нем ищет. Хуго почувствовал себя неловко, побыстрее закончил еду и отдал тарелку Марьяне.

– Марьяна устала, сейчас она поспит часок-другой, а ты, миленький, возвращайся в свою конурку.

Хуго встал и пошел в чулан. У него тут выработалась понурая походка. Так, понурив голову, идут животные, которых прогнали из дома.

Он вытащил из рюкзака коробку с шахматами, расставил фигуры и приступил к игре. Она развивалась как нужно. Он помнил папины предостережения насчет дебюта. Маленькая ошибка в дебюте, и игра проиграна. Он продолжал играть, и тут появился папа. Он выглядел как человек, проведший много дней в затхлом тайнике, лицо его было бледным и желтоватым, глаза смотрели устало.

– Где ты был, папа? – Хуго поднял взгляд от доски.

– Лучше не спрашивай, – ответил тот, забыв, по-видимому, что разговаривает с сыном, а не со взрослым человеком.

– Папа, ты такой бледный.

Папа опустил голову и сказал:

– Я много дней был в закрытом месте.

– И я стану таким же бледным? – тут же вырвался вопрос у Хуго.

– Ты, дорогой, не пробудешь в чулане долго. Мы с мамой придем забрать тебя сразу, как окончится война, ты только наберись терпения, – сказал он и растворился во тьме.

– Папа! – позвал Хуго.

Никто ему не ответил.

Позже он снова показался сыну, и Хуго вел с ним долгий безмолвный разговор. Рассказал ему, что сейчас он под покровительством Марьяны. Марьяна очень занята, и он ее почти не видит, но еда, которую она приносит, вкусная. Ее жизнь – загадка, и с каждым днем становится все загадочнее. То она выглядит как волшебница, то выражается, как хозяйка трактира. К ней в комнату приходят люди, но эти встречи не всегда приятные. Услышав эту информацию, папа улыбнулся и сказал:

– Марьяна есть Марьяна. Ты в любом случае будь поосторожнее.

– Почему?

– Скоро сам увидишь.

Такая у папы манера выражаться. Всегда – одно слово или короткая фраза. Всегда вносит в свою речь чуть-чуть недоговоренности.

Как-то утром Хуго осмелился спросить Марьяну:

– Как называется это место?

– Заведение, – ответила она.

– Я не слышал такого названия.

– Еще услышишь, не беспокойся, – сказала она и улыбнулась.

11

Шли дни, осень ставила свои отметки на всем, что он видел. Облака спускались с неба и укрывали луга. Окутанные остатками ночной тьмы, побрели в школу дети. Порой проезжала нагруженная дровами телега, крестьянин нес на плече длинную косу.

Хуго перестал считать дни. Если бы он читал и решал задачки, как обещал маме, совесть бы его не мучила. Он еще не открывал ни книжки, ни тетрадки. Все, что было у него дома, в школе, во дворе дома и на игровой площадке, казалось ему теперь оторванным от его жизни.

Теперь он ловит каждое Марьянино слово, зависит от ее распорядка дня, от ее занятий и настроения. Когда она в мрачном настроении, черты ее лица меняются, она бормочет, чертыхается, рвет бумаги и бьет бутылки. Лучше, когда она выпьет. Тогда она становится веселой, говорит о себе в третьем лице и крепко его целует. Каждый день он обещает себе, что завтра будет читать, решать задачки и писать в дневнике. Обещает, но ничего этого не делает. Даже одну-единственную шахматную партию у него не получилось довести до конца. Все его внимание обращено на Марьяну. Он ждет ее прихода, а когда она опаздывает, он волнуется. Иногда ему кажется, что она стоит снаружи и охраняет его, а иногда он чувствует, что ей не до него. Она так занята собой, своими платьями, косметикой и духами. „Марьяна проклятая, все сосут ее кровь и ничего ей не дают“ – так она бормочет, когда сердится или не в духе. Хуго чувствует себя виноватым, ему хочется сказать ей: „Я ничего не прошу, мне довольно, что ты со мной“.

Как-то раз она сказала ему:

– Не бойся, Марьяна охраняет тебя, как львица. Пусть кто-то только попробует тронуть тебя, я его в клочки разорву. Я поклялась твоей матери присматривать за тобой во все глаза, так и сделаю. Юлия мне дороже родной сестры.

– Меня хотят поймать? – не удержался он от вопроса.

– А то! Ходят из дома в дом и ищут евреев, но ты не бойся. Ты мой, ты похож на меня, правда ведь?

Она это сказала, чтобы его успокоить, но ее слова его только растревожили. Перед глазами сразу предстали солдаты, рыщущие по домам и вытаскивающие оттуда прячущихся людей.

– И здесь тоже искали? – осторожно спросил Хуго.

– В моей комнате и в моем чулане они искать не посмеют.

Речь Марьяны простая и лишена словесных украшений, но каждое ее слово тут же превращается в картину, которая сопровождает его на протяжении дня, а то и двух. Однажды она сказала ему: „Трудно мне понять, почему преследуют евреев, среди них есть хорошие люди, не говоря уж о твоей матери Юлии, она всю душу отдает людям. Недели не проходило, чтобы она не принесла мне фруктов и овощей“.

Как только она сказала „всю душу отдает людям“, он увидел маму в образе длинной тонкой птицы, она парит над улицами города и тут оставляет пакет с едой, там приносит одежду какой-то бедной женщине. Папа говорил: „Язык – это инструмент мысли, выражаться нужно ясно и точно“. „Ясность“ и „точность“ были для него ключевыми словами. Мама не была такой точной, как он, но каждое произнесенное ею слово тут же превращалось в картину. То же самое чудесным образом происходило и с Марьяной. Странно, даже лаконичный язык может быть живописным, подумал он.

Но в те дни, когда она угрюма, на лице туча, она ни о чем не спрашивает и ничего не обещает. Подает ему кружку молока и тут же бросается на постель и спит по несколько часов. Иногда сон развевает ее грусть. Она просыпается другой женщиной, рассказывает ему свои сны и прижимает его к себе. Такие моменты – это время милосердия, и Хуго умеет ценить их.

Но по большей части сон не высвобождает ее из пут депрессии. То, что угнетало ее до сна, продолжает мучить и после. Она топает ногами, бьет бутылки и объявляет, что в ближайшие дни сбежит отсюда. Такие отчаянные угрозы снова поселяют в его душе тревогу, но достаточно одной ее улыбки, чтобы рассеять облака страха – он сразу верит, что Марьяна не продаст и не бросит его.

Так проходят дни. Иногда ему видится Отто, а иногда Анна. Когда они являются ему, он так счастлив, что хочет расцеловать их так же крепко, как его целует Марьяна. Однажды они появились вдвоем, и Хуго в изумлении закричал: „Миленькие!“ Услышав этот странный эпитет, они широко раскрыли глаза, но ничего не сказали в ответ. Анна рассказала ему о своей деревне в горах, а Отто поведал, что и ему нашлось убежище в одной из деревень. На миг ему показалось, что вот-вот окончится война и все вернутся на свои места, к обычной жизни. Но в душе он знал – что было, того не вернешь. Время, проведенное в гетто и в укрытии, впечаталось в него, используемые им слова утратили свою силу. Теперь говорят не слова, а тишина. Это трудный язык, но как освоишь его – никакой другой язык уже с ним не сравнится.

12

Однажды ночью из Марьяниной комнаты послышались сердитые голоса. Марьяна говорила по-немецки, и мужчина исправлял каждую ее ошибку. Это бесило ее, и она со злостью сказала:

– Мы сюда пришли развлекаться, а не грамматику учить.

– Беспутная женщина беспутна во всем.

– Я, может, и беспутная, но не за любую цену.

На это мужчина ответил криками, оскорблениями и, похоже, пощечиной. Из Марьяниного горла вырвался сдавленный звук, но она не сдалась. В конце концов он пригрозил убить ее, но Марьяна не испугалась и крикнула ему: „Можешь убить меня, я смерти не боюсь!“

Внезапно ссора прекратилась, и на мгновение Хуго показалось, что Марьяна задохнулась и бьется в судорогах. Он поднялся на ноги и приложил ухо к стене, но ничего не услышал. Тишина становилось все более пугающей. Хуго задрожал от страха и снова свернулся клубком на своей лежанке.

У него дома следили за выражениями. Только дядя Зигмунд, когда выпьет, изрекал неприличности или ругательства. Мама обрывала его и говорила: „Ребенок слушает“. И ребенок в самом деле слушал и задавался вопросами о смысле неприличных слов, которыми нельзя пользоваться.

Тут из Марьяниной комнаты послышался женский голос. Женщина мягко убеждала Марьяну:

– Нельзя спорить с клиентом. Клиент приходит получить удовольствие и отдохнуть. Ему не нравится выслушивать замечания и когда ему противоречат.

– Он поправлял каждое мое слово, мне казалось, он своим языком будто бьет меня.

– Что тебе до этого, пусть себе поправляет.

– Что за манера такая, цепляться к каждому слову, это хуже побоев. Я, может, и беспутная, но я не рабыня.

– Наша профессия, дорогая, требует от нас большого терпения. У каждого клиента свои причуды. Не забывай, это длится не больше часа, и ты сразу от него избавляешься.

– Мне надоело, пусть делает, что хочет, только пусть не поправляет.

Женщина говорила мягко, с крестьянским выговором, и просила Марьяну пойти к мадам и извиниться.

– Если не извинишься и не скажешь, что была неправа, она тебя уволит. Жалко будет потерять работу.

– Мне все равно.

– Ты не должна говорить, что тебе все равно. Если кто так говорит, значит, он отчаялся. Мы верим в Бога и в отчаяние так легко не впадаем.

– Я не хожу в церковь, – продолжала настаивать Марьяна.

– Но ведь ты веришь в Бога и в его Мессию.

Марьяна не отвечала. Из ее молчания было понятно, что ее упрямства чуть поубавилось. Наконец она спросила: „Что мне сказать ей?“

– Скажи, что извиняешься и больше не будешь перечить клиентам.

– Мне трудно такое произнести.

– Это все равно что сплюнуть и пойти дальше. Хватит тебе упрямиться.

Хуго напряженно слушал и уловил каждое слово.

Хуго понимает украинский. Он выучил язык от служанки Софии. София говорила: „Если хорошо выучишь украинский, я возьму тебя в нашу деревню. В деревне много живности, сможешь поиграть там с жеребенком и с ягненком“.

София всегда была веселой, пела и болтала с утра до вечера.

Когда он начал учиться в первом классе, она сказала ему:

– Жаль мне тебя, что каждый день тебе приходится ходить в школу. Школа – это тюрьма. Я ненавидела школу и учительницу. Она кричала на меня, оскорбляла меня и обзывала тупицей. Правда, мне не давалась арифметика и писала я с ошибками, но была тихой девочкой. Она любила еврейских детей и вечно говорила, что надо брать пример с них, учиться у них думать, а мне нужно выкинуть из головы солому и запустить туда пару мыслей.

– Я надеюсь, что тебе не придется страдать. Я мучилась все школьные годы и была рада освободиться из этой темницы. Ой, миленький, я забыла, – хлопнула она себя по лбу, – забыла, что ты еврей. Евреям арифметика не страшна. Ты будешь поднимать руку, каждый раз станешь руку тянуть. Кто руку поднимает – знает правильный ответ.

Хуго любил Софию. Она была полненькой и веселой, приправляла свою речь поговорками и пословицами и радовалась всему, что попадется на пути. Когда родителей не было дома, она пользовалась уличными словами вроде „суки“, „бляди“ и „сукиного сына“.

Как-то он спросил маму:

– Что такое блядь?

– Мы этим словом не пользуемся, это грязное слово.

А София пользуется, чуть было не сказал он.

Каждый раз, что он слышал это слово, ему представлялось, как София надраивает себя жесткой мочалкой – ведь каждый, кто говорит это слово, становится грязным и должен хорошенько отмыться.

Сейчас, в ночной темени, он видел Софию во весь рост, и она, как обычно, пела и ругалась, и это неприличное слово выскакивало у нее изо рта. Этот знакомый и ясный образ тут же вернул ему дом, и – о чудо! – все там было на своем месте: папа, мама, вечер и учитель игры на скрипке, который в гневе закрывает глаза каждый раз, когда Хуго фальшивит. Обучение Хуго игре продвигалось очень медленно. „У тебя прекрасный слух, и ты даже занимаешься, но тебе не хватает желания, а без сильного желания не добиться настоящего успеха. Музыка должна быть внутри пальцев. Пальцы, внутри которых нет музыки, – слепые пальцы, они всегда будут бродить на ощупь, будут ошибаться или фальшивить“.

Хуго понимал, что от него требуют, но не знал в точности, как это делать. Иногда он чувствовал, что музыка в самом деле поселилась в его пальцах и достаточно еще небольшого усилия, чтобы они делали, что им велено, но в глубине души он знал, что эта гора, называемая „правильной игрой“, очень крутая и неизвестно, сможет ли он на нее взобраться.

И в этом Анна обгоняла его. Она уже выступала по случаю окончания учебного года, и ее будущность по этой части не вызывала сомнений. Несмотря на все старания Хуго не отставать, его успехи оставались средненькими, и в его табеле не было оценок „отлично“.

В соревновании за звание лучшего ученика года у Анны был только один серьезный соперник – Франц. Он отлично учился и по остальным предметам, с легкостью решал арифметические задачи, бегло писал и цитировал наизусть известные стихотворения и пословицы. Он был худощав, волосы у него на голове стояли торчком, поэтому его прозвали Ежиком – но можете не беспокоиться, ни один ученик в классе ему в подметки не годился. Его голова была полна дат, названий городов, имен вождей, полководцев, поэтов и изобретателей. Он проглатывал книги и энциклопедии. Не раз он смущал учителя своими познаниями. Однажды Анна, снедаемая завистью, сказала: „Он машина, а не человек“. Франц это слышал и не остался в долгу: „У познаний Анны есть определенный предел“.

Так продолжалось это соревнование. Даже война и гетто не прекратили его. Франц старался, чтобы Анна узнала обо всех его достижениях. Анна проверяла каждое из них и в конце концов сказала: „Во французском у меня нет соперников“.

Из темного угла чулана предыдущая жизнь внезапно представилась ему какой-то незначительной. Мама, бывало, говорила: „К чему соревноваться? К чему срамиться? В чем польза конкуренции и зависти? Пусть каждый соревнуется сам с собой, этого довольно“. Тогда он не понимал, что такое „соревноваться с самим собой“. Но сейчас его осенило: „Я должен сосредоточиться на слушании и наблюдении, записывать все, что услышат уши и увидят глаза. Меня окружают многочисленные тайны, и каждую тайну я должен записать“. Как только он сказал себе это – будто свет озарил темный чулан, и он понял, что мама, вытащившая его из вонючей трубы и вернувшая к жизни, сделала это снова.

13

Всю ночь Хуго дрожал от волнения. Мысль о том, что теперь он будет в точности записывать все, что видит и слышит, и концу войны у него наберется пять полных тетрадей, распалила его воображение. У него четкий почерк, и если немного постараться, его можно еще улучшить.

У мамы была тетрадка в замшевом переплете, в которой она писала о событиях дня – о семье, о фармацевтах и фармацевтике и, конечно, о помощи нуждающимся. Иногда она садилась и читала из этой тетради. Вот папу ему трудно представить сидящим и пишущим в тетради.

Отец раскрывался только за шахматной доской, и то только до определенного предела. Мама говаривала: „У Ганса мысли упорядочены, все бумаги на месте, каждый день известно, что есть в запасе и сколько чего. Что бы я без него делала? Он и спасатель, и спаситель“. Папа обычно отвечал одним и тем же: „Ты преувеличиваешь“.

Некоторые люди любили маму и восхищались ею, другие уважали папу и заказывали лекарства только у него. Что же касается помощи бедным, тут между ними не бывало разногласий, как и в отношении дяди Зигмунда. Мама любила его, потому что он был ее старшим обожаемым братом. А папа любил Зигмунда за то, что он был его полной противоположностью, и изумлялся его разговорчивости и способности развлекать людей. В отличие от мамы папа не пытался убеждать Зигмунда бросить пить.

Когда дядя Зигмунд не был пьян, Хуго позволялось слушать его речи и даже задать вопрос-другой. Его вопросы веселили Зигмунда. Он утверждал, что евреи – странный народ с крючковатыми носами и жуткими ушами, тут же указывал на свои собственные нос и уши, таращил глаза и говорил: „Поглядите на Зигмунда, что угодно о нем можно сказать, но уж красавчиком его не назовешь. С этой точки зрения он явный представитель своего племени“. Мама не соглашалась с братом. Если б не его слабость к коньяку, женщины стояли бы в очереди, чтобы предложить ему руку и сердце. Он высокий и красивый, и немецкие стихотворения и поговорки так и льются у него изо рта. Даже украинские народные песни он знает наизусть. Когда он хочет кого-то поразить или впечатлить, он говорит по-латыни. Мама гордилась им и в то же время стыдилась его. Он был надеждой их семьи. Все говорили: „Зигмунд станет большим человеком, вы еще услышите о нем“.

Этим надеждам не суждено было длиться долго. Еще студентом он поглядывал на бутылку. Тогда коньяк добавлял ему обаяния, но с возрастом он пил все больше и становился менее привлекательным. Люди отдалялись от него, а он погружался в свои фантазии.

Дядю Зигмунда схватили и выслали вместе с папой. Теперь Хуго видит его в полный рост. На крупном лице играет широкая проказливая улыбка. Он рассказывает и поет, и каждый раз, как неприличное слово вылетает у него изо рта, мама прерывает его.

Из головы Хуго постепенно улетучиваются принесенные им с собой картины, но не образ дяди Зигмунда. Изо дня в день он увеличивался в его глазах. Мама все повторяла: „Это не Зигмунд, а то, что от него осталось. Если он перестанет пить, он снова станет таким, как прежде. Его место в университете, а не в трактире“.

Он и в самом деле был желанным посетителем в трактире, где растрачивал большую часть выделяемого семьей содержания. В конце месяца он просил в долг у приятелей. Маме было очень больно от того, что он топтался под дверями знакомых, и она каждый раз совала ему купюру или две и умоляла не просить в долг у посторонних.

Когда дядя Зигмунд приходил к ним домой, на папином лице появлялось особое выражение, предназначенное для приветствия дорогого гостя. Иногда, когда Зигмунд декламировал стихотворение и забывал слова, папа приходил ему на помощь и тут же краснел. Папа краснел каждый раз, когда собеседник ошибался или преувеличивал и ему приходилось вставлять слово или напоминать какой-то факт. Но теперь Хуго видит их вместе. И не папа восхищается своим шурином, а шурин восхищается папиным молчанием.

Ночью перед Хуго прошли чередой яркие и отчетливые видения, и он не сомкнул глаз. Он дожидался утра, чтобы раскрыть тетрадку и записать события дня, как он обещал маме. Ему казалось почему-то, что писать будет легко.

Утренний свет просачивался в чулан по каплям, и темень не исчезала. Время тянулось медленно, и его мучил голод. Марьяна и в этот раз опаздывала, его внимание было целиком поглощено желанием поесть чего-нибудь, и видения, волновавшие его ночью, исчезли.

Только в одиннадцать часов, растрепанная и в ночной рубашке, появилась Марьяна и подала ему кружку молока со словами:

– Я просто провалилась в сон, миленький. А ты, конечно же, хочешь есть и пить. Что же я наделала, радость моя?

– Я думал о нашем доме.

– Скучаешь?

– Немножко.

– Я бы повела тебя на улицу, но сейчас везде опасно. Солдаты рыщут по домам, а на каждом углу торчат доносчики. Придется тебе потерпеть.

– Когда кончится война?

– Кто же знает?

– Мама говорила, что скоро.

– Она тоже мучается, и ей нелегко. Крестьяне боятся прятать евреев у себя дома, а те немногие, кто это делает, трясутся от страха. Ты это понимаешь, правда ведь?

– Почему наказывают евреев? – спросил он и тут же пожалел о своем вопросе.

– Евреи другие, всегда были другими. Я люблю их, но бóльшая часть людей их не любит.

– Потому что они задают вопросы, когда не нужно?

– С чего это тебе пришло в голову?

– Мама говорила мне: не задавать вопросов, а слушать, а я все время это правило нарушаю.

– Можешь спрашивать, сколько тебе заблагорассудится, миленький, – сказала она и обняла его. – Я люблю, когда ты меня спрашиваешь. Когда ты меня спрашиваешь, я вижу твоих папу и маму. Мама была моим ангелом. Папа приятный мужчина. Как твоей маме повезло, что у нее такой муж. А я невезучая уродилась.

Хуго слушал и чувствовал в ее голосе затаенную зависть.

За несколько дней до этого он слышал, как Марьяна беседовала с одной из своих подруг и вдруг сказала:

– Я скучаю по еврейским мужчинам, они добрые и деликатные и никогда не потребуют, чтобы ты делала им всякие отвратительные вещи. Они трогают тебя сколько надо и как надо. Ты согласна?

– Совершенно согласна.

– И всегда принесут коробочку конфет или шелковые чулки, и всегда поцелуют, будто ты их верная подружка. Никогда не сделают тебе больно. Ты согласна?

– На все сто.

На миг ему показалось, что он понимает, о чем они говорят. Марьянин разговор отличался от всего слышанного им дома, она говорила о своем теле. Точнее, о боязни того, что ее тело ей изменит.

– Миленький, скоро нам придется тебя помыть. Пора уже, правда ведь?

– А где?

– Есть у меня потайная ванна, еще поговорим об этом, – сказала она и подмигнула ему правым глазом.

14

Каждые несколько дней Марьяна забывала о Хуго, и на этот раз она забыла о нем на много часов. В двенадцать она стояла в двери чулана в розовой ночной рубашке и смотрела на него виноватым взглядом, говоря: „Что поделывает мой миленький кутеночек? Я его забросила, все утро у него крошки во рту не было, он наверняка голоден и мучается от жажды. Это я во всем виновата, заспалась“.

Тут же она принесла ему кружку молока и ломоть хлеба с маслом. Теплое молоко быстро согрело его изнутри.

– Ты уже давно проснулся, о чем думал?

– Я думал о дяде Зигмунде, – честно ответил он.

– Бедняга, хороший человек.

– Вы знакомы? – позволил себе спросить Хуго.

– Со времен моей юности. Он был красавчик и вдобавок гений. Твоя мама была уверена, что он станет профессором в университете, да он пристрастился к рюмашке и порушил свою жизнь. Жалко. Он ведь хороший дядя, правда?

– Всегда подарки мне приносил.

– И что, например?

– Книжки.

– Он иногда приходил ко мне, мы болтали и смеялись. Он всегда смешил меня. Где он теперь?

– В рабочем лагере вместе с папой, – поспешил ответить Хуго.

– Я очень любила его, мечтала даже выйти за него замуж. Ты еще голоден, пойду принесу тебе бутербродов.

Хуго нравится еда, которую Марьяна ему приносит. В гетто еды не хватало. Мама делала все возможное и невозможное, чтобы приготовить еду из ничего. А здесь еда вкусная, особенно бутерброды. Благодаря этим бутербродам это место представляется ему большим рестораном, куда приходят люди со всего города, вроде ресторана Лауфера, куда родители ходили на его день рождения и на день рождения мамы. Папа свой день рождения отмечать отказывался.

Поев бутерброды, он спросил:

– А школа здесь есть?

– Я тебе уже отвечала – есть, но не для тебя. Ты теперь скрываешься у Марьяны до конца войны. Дети вроде тебя должны скрываться. Скучно, да?

– Нет.

– После обеда будем купаться. Пора уже приготовить горячую ванну, правда? А пока что я принесла тебе маленький подарок, крестик на цепочке. Сразу и надену его тебе на шею. Это будет твой талисман, он будет оберегать тебя. Его нельзя снимать ни днем, ни ночью. Подойди поближе, я тебе его надену.

– Все дети тут носят такие?

– Все.

Хуго почувствовал себя как в тот день, когда его вызвали к доске получать табель и учительница сказала: „Хуго хороший ученик, а будет еще лучше“.

Оказывается, тут есть ванная – за шкафом в Марьяниной комнате. С широкой шикарной ванной, маленькими шкафчиками и тумбочками, скамеечкой, мылами всех цветов и бутылочками духов.

– Я принесу два ведра горячей воды, добавлю холодной из-под крана, и устроим райскую ванну, – сказала Марьяна радостным голосом.

Хуго был поражен этим разноцветным великолепием. Это была ванная, но отличная от виденных им. Нарочитая роскошь как бы говорила – тут не только моются.

Вот ванна и наполнилась. Марьяна попробовала воду рукой и сказала:

– Чýдная вода. Теперь раздевайся, миленький.

Хуго на миг замер от удивления. С тех пор как ему исполнилось семь, мама перестала его мыть.

Марьяна, увидев его смущение, сказала:

– Не стесняйся, я вымою тебя душистым мылом. Окунайся, милый, окунайся, и я тебя тут же намылю. Сперва окунаются, а только после намыливаются.

Смущение улетучилось, и какая-то незнакомая нега обволокла его тело.

– А теперь вставай, и Марьяна намылит тебя с головы до пяток. Теперь мыло сотворит чудеса.

Она намылила его и стала с силой тереть, но это было приятно.

– Теперь снова окунись, – велела она. Наконец облила его теплой водой и сказала: – Умница, делаешь все, что Марьяна тебе говорит. Она закутала его в большое душистое полотенце, надела ему на шею крестик, поглядела на него и сказала: „Правда хорошо было?“

– Отлично.

– Мы будем это часто делать.

Она поцеловала его в лицо и в шею и сказала:

– Уже ночь, темно, теперь я запру тебя, миленький, в твоей конурке. Ты ведь Марьянин, правда?

Хуго раскрыл было рот, чтобы спросить ее о чем-то, но вопрос выскочил у него из головы.

Марьяна сказала:

– После ванны лучше спится. Жалко, мне не дают спать по ночам.

Почему, чуть было не спросил он, но вовремя прикусил язык.

Этой ночью было тихо. Хотя из Марьяниной комнаты слышались звуки, но приглушенные. Вокруг была прохладная тишина, тонкие ночные лучики, проникавшие сквозь трещины в досках, расчерчивали сеткой его койку.

Теплая ванна и надетый на него Марьяной крестик соединились вместе, как бы образуя тайный ритуал.

Обе эти вещи были ему приятны, но он не понимал, что здесь тайна, а что нет. Этой ночью ему приснилось, что дверь чулана открылась и на пороге появилась мама. На ней было то же пальто, что и при их расставании, но теперь оно казалось толще, как если бы его набили ватой.

– Мама! – крикнул он во весь голос.

При звуке его голоса мама приложила палец к губам и прошептала:

– Я тоже прячусь. Я только пришла сказать тебе, что все время о тебе думаю. Похоже на то, что война долго продлится, не жди меня.

– Когда примерно кончится война? – спросил Хуго дрожащим голосом.

– Бог знает. Ты хорошо себя чувствуешь? Марьяна тебя не обижает?

– Я чувствую себя отлично, – ответил он, но мама отчего-то пожала плечами в сомнении и сказала:

– Если ты хорошо себя чувствуешь – значит, я могу спокойно уходить.

– Не уходи, – попытался остановить ее он.

– Мне нельзя здесь быть, но одну вещь я хочу сказать тебе. Ты хорошо знаешь, что мы не соблюдали религиозных традиций, но никогда не отказывались от своего еврейства. Этот крестик, который ты носишь, не забывай – это лишь маскировка, но не вера. Если Марьяна, или я, или не знаю кто еще попробует обратить тебя в другую веру, не говори им ничего, делай, как они велят тебе, но в душе ты должен знать: твои мама и папа, дедушка и бабушка были евреями, и ты тоже еврей. Евреем быть нелегко. Все нас преследуют, но это не делает нас неполноценными людьми. Быть евреем – это не знак отличия, но и не знак позора. Я хотела сказать тебе это, чтобы ты не падал духом. Читай каждый день главу или две из Библии. Чтение Библии укрепит тебя. Это все, что я хотела тебе сказать. Я рада, что ты хорошо себя чувствуешь. Я могу уйти спокойно. Война, похоже, будет долгой, не жди меня, – сказала она и исчезла.

Хуго проснулся с чувством боли. Уже много дней он не видел маму так ясно. Лицо у нее было усталое, но голос звонкий и слова четкие.

Вот уже несколько дней он обещает себе записывать в тетрадке события дня, но не выполняет обещания. Рука отказывается открыть рюкзак и достать оттуда письменные принадлежности. „Почему я не пишу? Ничего же нет проще. Достаточно только протянуть руку, и сразу появятся тетрадка и авторучка“ – так сидел Хуго и говорил сам с собою, но как будто не с собой самим, а с непокорным животным.

15

Тем временем дни стали короче, холод проникает сквозь трещины и морозит чулан, а овечьи шкуры не согревают. Хуго надевает на себя две пижамы и шерстяную шапку, но холод добирается до каждого уголка, и нет от него спасения. Ночью, когда в ее комнате никого нет, Марьяна открывает дверь чулана, и туда устремляется теплый воздух.

Иногда мелькает какой-то образ из прошлого, но тут же растворяется. Он боится, что однажды ночью холод и тьма вступят в союз и прикончат его, и по окончании войны, когда родители придут за ним, они найдут лишь окоченевший труп. Марьяна знает, как в чулане холодно ночью, и каждое утро повторяет:

– Ну что я могу поделать, если б только я могла перенести керамическую печку из своей комнаты в чулан. Тебе она нужнее, чем мне.

Когда Марьяна говорит это, он чувствует, что она действительно любит его, и ему хочется расплакаться.

Но утра в ее комнате очень приятны. Синяя печка гудит и излучает тепло, Марьяна растирает ему руки и ноги и велит холоду убираться вон из его тела, и – о чудо – холод на самом деле уходит и оставляет его в покое.

Иногда ему кажется, что Марьяна предназначает ему какую-то важную роль, потому что раз за разом повторяет:

– Ты большой парень, уже метр шестьдесят, ты похож на своего отца и на своего дядю Зигмунда, прекрасные мужчины с чьей угодно точки зрения.

Такие разговоры ободряют его, но не приближают к чтению и письму.

Однажды утром он спросил Марьяну:

– Вы читаете Библию?

– Почему ты спрашиваешь?

– Мама любила читать мне из Библии, – чуть приоткрылся он ей.

– Когда я была маленькой, каждое воскресенье ходила с матерью в церковь. Мне тогда нравилось в церкви: и пение, и проповедь священника. Священник был молодой, и я была в него влюблена. Он, наверное, это чувствовал и каждый раз, как я подходила к нему, меня целовал. С тех пор много воды утекло, сильно Марьяна с тех пор изменилась. А тебя водили в синагогу?

– Нет. Родители в синагогу не ходили.

– Евреи теперь нерелигиозные. Странно, когда-то они были очень религиозными и вдруг перестали верить.

Немного помолчав, она сказала:

– Марьяна не любит, когда ей читают мораль или просят исповедоваться. Марьяна не любит, когда вмешиваются в ее жизнь. Ее родители достаточно вмешивались.

Каждый день она приоткрывает еще кусочек своей жизни, но до сих пор большая ее часть остается скрытой.

Когда выпьет, она начинает путаться и говорит:

– Твой папаша Зигмунд проводил со мной много времени, я его любила. Почему евреи не женятся на христианках? Почему они боятся христиан? Марьяна не боится евреев. Наоборот, евреи ей нравятся. Еврейский мужчина порядочный и умеет любить женщину.

Хуго знает, что вот-вот в ее комнату войдет мужчина и отругает Марьяну за то, что она пьет. Он уже много раз слышал звуки ссор, проклятий и ударов. Когда ее бьют, она сначала кричит, но быстро замолкает, как будто задохнулась или еще что. Хуго очень пугает такое внезапное молчание.

Но бывают дни, когда она возвращается из города веселой: купила платье и пару туфель, извиняется за опоздание, приносит ему хороший обед, обнимает его и говорит: „Жалко, что я не могу согреть чулан“. Хуго растерян и рассказывает ей, о чем он думал в течение дня. О своих страхах он не говорит. И бывают дни, когда его преследуют ночные кошмары, а утром он просыпается и ничего не помнит. Он уже понял, что забытый утром сон не исчез, он спрятался и ползает себе потихоньку. А бывает, что забытый сон вдруг прорывается наружу в середине дня.

А бывают дни, когда папа и мама так далеки от него, что даже во сне кажутся ему чужими. Мама все же пытается приблизиться к нему. Он глядит на нее и удивляется, как это она не понимает, что с такого большого расстояния приблизиться невозможно. „Мама!“ – зовет он, прежде всего для того, чтобы разделить с ней ее скорбь. Ему ясно: расстояние между ними все увеличивается, еще немного, и он ее больше не увидит. Но это не всегда так. Бывают дни, когда родители приходят к нему во сне и остаются с ним на целый день. Они не изменились, они в точности такие, как были. Эта неизменность чувствуется в каждом шаге и движении. Например, в том, как мама двумя руками сжимает кружку утреннего кофе, как папа подносит ко рту сигарету. Когда он видит эту картину, то твердо верит, что так будет всегда. Нужно запастись терпением, война скоро окончится, и по всему городу затрубят победные фанфары.

16

В один из дней Марьяна вернулась из города пьяная и злая, растрепанная, с размазанной по подбородку губной помадой.

– Что случилось? – спросил Хуго, встав.

– Люди сволочи, только бы украсть у Марьяны, только бы отобрать у нее, сколько б она им ни давала – все не хватает, хотят еще и еще, пиявки!

Хуго не понял, из-за чего она злится, но не испугался. За месяцы, что он у нее, он изучил ее настроения и знал, что очень скоро она свернется калачиком в своей постели и уснет до вечера. Сон хорошо на нее действует. Она встанет со спокойным лицом и спросит: „Миленький, чем ты занимался?“ И всей ее злости как не бывало.

Но на этот раз все было иначе. Она сидела на полу и не переставая бормотала: „Сволочи, сукины дети“. Хуго подошел, сел рядом, взял ее руку и поднес к своим губам. Этот жест, как видно, успокоил ее, потому что она обняла его и сказала:

– Только ты любишь Марьяну, только ты от нее ничего не требуешь.

На миг ему показалось, что она собирается сказать ему: „Теперь Марьяна пойдет спать, а ты, миленький, садись рядом с ней и охраняй ее сон, Марьяне спокойней, когда ты ее охраняешь“.

Но на этот раз она удивила его – повернулась к нему, подмигнула и произнесла:

– Иди поспи со мной, я не хочу спать одна.

– Надеть пижаму?

– Не нужно, только сними ботинки и брюки.

Марьянина постель мягкая, покрывала приятные на ощупь и надушенные. Хуго сразу же обнаружил себя в ее объятиях.

– Ты хороший, ты милый, ты ничего не требуешь от Марьяны, ты уделяешь ей внимание.

Хуго чувствовал, как тепло ее тела окутывает его.

Мама, бывало, сидела возле него перед сном, читала ему, отвечала на его вопросы и заглядывала ему в глаза, но никогда не касалась его ног своими бедрами.

А сейчас его обнимали Марьянины длинные руки, и он был прижат к ее телу.

– Ну, каково быть с Марьяной?

– Замечательно.

– Ты жутко вкусный.

И нескольких минут не прошло, как она уснула. Хуго не спал. Перед его глазами мелькали картины сегодняшнего дня и приход Марьяны. Теперь ему казалось, что и подвыпившей она красива. Размазанная по подбородку помада добавляла ей прелести. „Если мама придет, что сказать ей? – мелькнуло у него в голове. – Скажу, что мне было холодно, что в чулане мои ноги замерзли“. Эта внезапная мысль немножко омрачила его удовольствие.

Прошел день, стемнело, и Марьяна в панике вскочила:

– Миленький, мы заспались, – так она сказала ему, как будто члену семьи, не впервые спавшему в ее постели. – Теперь нужно одеваться. Марьяне нужно к работе приступать.

Марьяна быстро оделась, накрасилась, вспомнила, что Хуго сегодня не обедал, и побежала за супом. Супа уже не оказалось, так она принесла ему тонкие бутерброды, украшенные овощами.

– Я заморила своего миленького голодом, пусть наестся досыта, – сказала она, встав на колени и целуя его в лицо. Марьяна целует крепко и иногда вдобавок покусывает. – Извини, что тебе приходится возвращаться в чулан. Не волнуйся, Марьяна не забудет тебя. Она знает, что там очень холодно, но что она может поделать? Она обязана работать, без работы ей нечего есть, негде жить, нечем матери помочь. Ты ведь понимаешь Марьяну, – сказала она и снова поцеловала его.

На этот раз Хуго не удержался, схватил ее руку и поцеловал.

Прошло немного времени, и из Марьяниной комнаты послышался мужской голос. Голос был грубый. Марьяне было велено поменять простыни, и она подчинилась, сказав:

– Напрасно вы меня подозреваете. Я меняю простыни и наволочки для каждого клиента. Это основа доверия. Моя работа – доставлять радость, а не причинять неудобства. Я меняю их только для вашего успокоения.

Мужчина недолго пробыл в комнате. Когда он ушел, она открыла дверь чулана, и в холодный чулан пошел теплый воздух из комнаты. Хуго хотелось встать и поблагодарить ее, но он сдержался.

Две надетые на нем пижамы, шапка и тепло из Марьяниной комнаты в конце концов согрели его, и он ждал, когда придет сон и унесет его с собой. Он еще успел услышать, как вошел другой мужчина и немедленно объявил, что на улице страшный холод. Он простоял в карауле пять часов подряд и рад, что это закончилось.

– Ты всегда в карауле? – спросила Марьяна.

– На всяких мерзких заданиях уже приходилось бывать. В карауле стоять не самое страшное.

– Бедняга.

– Солдат не бедняга, – поправил он ее. – Солдат выполняет свой долг.

– Верно, – ответила Марьяна.

Он рассказал ей о смешных письмах, которые получил из дому, о странных посылках, приходящих солдатам от родителей и бабушек с дедушками, и об одном солдате, получившем домашние тапочки. Было понятно, что он искал внимательного слушателя и действительно нашел его.

Хуго все слушал и слушал, пока не уснул.

17

Во сне Хуго видел Отто. На первый взгляд, в нем ничего не изменилось, выражение лица – все то же скептически-пессимистическое. Только кожа на впалых щеках, обычно бледно-розовая, загорела и загрубела, и он стал больше похож на крестьянина.

– Ты меня не узнаешь? – спросил Хуго.

Услышав этот вопрос, Отто улыбнулся, и на его лбу и щеках стали видны пятна загара.

– Я Хуго, ты совсем не узнаешь меня? – он старался нажимать на слова.

– Что тебе от меня нужно? – пожал Отто плечами.

Хуго было хорошо знакомо это движение, но дома Отто вдобавок промямливал пару слов в оправдание своего вечного уныния. Сейчас же это было бессловесное судорожное подергивание.

– Я пришел издалека повидать тебя, я соскучился по тебе, – Хуго попытался пробудить его память.

„Что тебе от меня нужно?“ – продолжал говорить взгляд Отто, отвергая любое сближение.

Хуго снова вгляделся в него: крестьянский парнишка в одежде не по росту, в чоботах с обмотками.

– Если ты отвергаешь меня, я ухожу, – нашел он подходящие слова.

На это Отто наклонил голову, как будто осознав, что ведет себя невежливо.

– Отто, я не за тем пришел, чтобы раздражать тебя. Если ты решил игнорировать меня, или забыть меня, или не знаю что еще, я сразу уберусь. Ты вправе выбирать себе друзей, как твоя душа пожелает, но одно я хочу тебе сказать. Ты запал мне глубоко в душу, не меньше, чем Анна. Ты можешь забыть меня, но я тебя не забуду.

Отто поднял голову и посмотрел на него, как будто говоря: „Не трать напрасно времени, я не понимаю ни слова из того, что ты говоришь“.

Ясно было, что это не отвержение и не пренебрежение. Отто полностью изменился, от него прежнего не осталось и следа.

Хуго снова огляделся: горы, покрытые лесом, на равнинах крестьяне собирают жатву. Они делают это все разом и в едином ритме, вот-вот и Отто присоединится к ним. В этих местах, как видно, нет необходимости в словах. Здесь Отто счастливее, чем он был дома. Здесь он одно целое с временами года, здесь не случается ничего особенного, нет матери, восклицающей с утра до вечера: „Если это и есть жизнь – мне такая не нужна“. Здесь все едят досыта, животные послушны людям, никто не спорит и не противоречит друг другу, а вечером все возвращаются по своим домам.

Внезапно Отто взглянул на него, как будто говоря: „Убери меня из своих мыслей. Твои мысли – больше не мои мысли. Теперь я принадлежу этому месту. Это не земля чудес, это трудная земля, но кто привязывается к ней, излечивается от пессимизма. Пессимизм – это тяжелая болезнь. Я получил ее по наследству от своей несчастной мамы“.

– А что будет со всеми нами? – отчего-то спросил Хуго.

Отто посмотрел на него практичным взглядом крестьянина, как будто говоря: „Это больше не моя забота. Евреи и пессимизм хотели отправить меня в преисподнюю. Теперь, слава богу, я избавился от них“. После чего он исчез.

Хуго проснулся – наверное, из-за скандала, творившегося в Марьяниной комнате. Марьяна орала во весь голос, и мужской голос угрожал:

– Я тебя убью, если не замолчишь, прикончу тебя. Не забывай, я офицер, с офицером не пререкаются, а делают, что он приказывает.

Но и эта угроза ее не утихомирила.

И тут раздался выстрел, сотрясший и дом, и чулан. Марьянина комната замерла на мгновение. Никакой реакции на выстрел – ни из коридора, ни со двора. Только через какое-то время Марьяна разрыдалась, и несколько женщин вошли в комнату. Одна из них спросила:

– Ты ранена?

– Нет, не ранена, – всхлипнула она.

Наступило облегчение. Та же самая женщина спросила:

– Чего он от тебя хотел?

И Марьяна, все еще всхлипывая, рассказала, чего он хотел – во всех подробностях. Хуго ничего не понял. Женщины согласились, что такие требования нельзя выполнять. Последовали долгие разговоры как будто бы между сестрами, несколько смягчившие пережитое потрясение.

После этого все вышли из Марьяниной комнаты, наступила тишина, слышно было только, как капает вода из крана во дворе. Сквозь трещины в стенах чулана забрезжил первый утренний свет, его длинные лучи коснулись ног Хуго, и он на миг забыл и о стрельбе, и о потрясении. Чудо солнечных лучей завладело его вниманием.

Попозже Хуго услышал, как женщина говорит:

– Он не собирался ее убивать, хотел лишь напугать.

– Он боялся, что о его позоре узнают приятели-офицеры, – послышался голос женщины постарше.

– Тогда выходит, он намеревался ее убить.

– О чем тут говорить, наша профессия опасная. Мы должны получать надбавку за риск.

Послышался смех, и голоса перебивали один другой. Хуго знал, что последуют обвинения, выяснения, угрозы, и в конце концов Марьяне придется извиняться и обещать, что она больше не будет кричать и станет выполнять в точности то, чего от нее требует клиент. Странно, но, когда он понял это, страх ушел, и на сердце у него полегчало от того, что совсем скоро покажется белое утро и все снова станет, как было. В полдень Марьяна появится в дверях чулана с тарелкой супа в руках.

18

Ветер стих, и снег падал и не таял. Хуго стоял возле щели в стене чулана и смотрел на медленно кружащиеся снежинки. Глядя на эту белизну, он вспомнил их дом по воскресным утрам: София ушла в церковь к молитве, папа в спортивном костюме готовит воскресный завтрак, на маме новый домашний халат, патефон играет сонаты Баха, а синяя керамическая печь гудит и излучает приятное тепло.

Хуго любит эту легкую атмосферу, лишенную напряженности будних дней. Воскресным утром исчезают заботы, забывается аптека, и даже о маминых подопечных бедняках она не говорит. Музыка и тишина окутывают их троих.

София возвращается из церкви вся в снегу. Мама помогает ей отряхнуть снежинки, готовит ей кружку кофе и печенье, и все усаживаются возле нее. София рассказывает о молитве и о проповеди и всегда приводит какое-нибудь поучение или поговорку, которые произвели на нее впечатление.

На этот раз она цитирует стих „Ибо не хлебом единым жив человек“.

– Что тебя так впечатлило в этом стихе? – спрашивает папа.

– Мы иногда забываем, во имя чего мы живем. Нам кажется, что главное – это заработок, плотская любовь и собственность, а это большая ошибка.

– Что же тогда главное? – пытается разговорить ее папа.

– Бог, – отвечает она и широко раскрывает глаза. София полна противоречий. Каждое воскресенье она непременно идет в церковь, а иногда и посреди недели, однако по вечерам любит проводить время в трактире. Правда, она не напивается, но возвращается веселой и со слегка затуманенной головой. Несколько мужчин, с которыми она проводила время, обещали на ней жениться, но под конец передумывали. Из-за этих пустых обещаний она решила вернуться в свою родную деревню. В деревне мужчина не осмеливался обещать девушке жениться и не выполнить обещанного. Если мужчина пообещал жениться и пошел на попятную, его подстерегут и изобьют до крови.

Хуго нравится слушать ее рассказы. Она говорит с ним по-украински. Она любит свой родной язык, и ей хотелось бы, чтобы и Хуго говорил на нем без акцента и без ошибок. Хуго старается, но у него не всегда получается.

Она так отличается от его родителей и от родителей его друзей, как будто родилась на другом континенте: разговаривает громким голосом, движения у нее размашистые, и когда ей кажется, что ее не понимают, она призывает на подмогу свое широкое лицо и передразнивает соседей и своих ухажеров. А еще она поет, становится на колени и всех смешит.

От холода в чулане никак не избавиться. Марьяна запаздывает принести ему утреннюю кружку молока, а бывают дни, что она выходит в город и на весь день забывает о нем. Но иногда она говорит: „Иди к Марьяне, милый, она обнимет тебя“, и одним мановением из холодной тьмы привлекает его к своей волнующейся груди. В те часы, когда он в ее постели в объятиях ее больших рук, им овладевает волшебное забытье. Целыми днями он ожидает этих часов. Когда это случается, он потрясен, а вернее сказать – парализован, не знает, что говорить и что делать. Но, как сказано, не каждый день такое случается. Большую часть дней она пьяна, ворчлива и в беспамятстве падает на свою постель.

И так день за днем. Бывают пасмурные дни, когда он ничего не видит, кроме стен чулана, висящих на крючках выцветших халатов да тонких щелок, сквозь которые в это время года видны лишь забор и серые кусты с опавшими листьями. Это тюрьма, говорит он себе. В тюрьме невозможно читать, невозможно готовить уроки, даже в шахматы невозможно играть. Тюрьма запечатывает мысли и воображение. В последние дни он это понял, а с пониманием появился страх, что постепенно его голова опустеет, он перестанет думать и воображать, и в какой-то день свалится, как свалилось дерево у них во дворе прошлой зимой. Но когда Марьяна наконец-то вспоминает о нем, открывает дверь чулана и говорит: „Что поделывает Марьянин миленький?“ – все страхи мигом проходят, и он встает.

19

В один из дней, когда они еще спали в широкой постели в объятиях друг друга, Марьяна проснулась в панике и закричала:

– Уже очень поздно, миленький, ты должен немедленно перейти в чулан.

Каждый раз, когда такое случается, тело Хуго сжимается, и он, сгорбившись, без единого слова плетется в чулан.

Стало тихо, и из Марьяниной комнаты не слышалось ни звука. На мгновение ему показалось, что вот-вот откроется дверь и Марьяна позовет, как она иногда делает: „Милый, иди ко мне“.

Он прислушивался и ждал.

Скоро стало понятно, что Марьяна и ее кавалер довольны и о чем-то перешептываются. Из немногих услышанных слов он понял, что в этот раз нет ни споров, ни обвинений, и все там происходит по обоюдному согласию и в тишине.

Мысль о том, что Марьяна выгнала его из своей постели, чтобы спать там со взрослым мужчиной, внезапно наполнила его ревностью и злостью.

От избытка злости и жалости к себе он уснул.

Во сне он видел маму, молодую и красивую, в ее любимом поплиновом платье.

– Ты уже меня любишь? – спросила она с хитрой улыбкой.

– Я? – он был ошеломлен наподобие кого-то, чьи тайны вышли наружу.

– Ты предпочитаешь мне Марьяну, – ответила она, принимая обиженный вид, как делала иногда.

– Мама, я очень тебя люблю.

– Ты это говоришь из вежливости, – сказала она и исчезла.

Стряхнув с себя этот кошмар, он понял смысл этого сна. Если бы мама была рядом с ним, он попытался бы ее успокоить, но ее не было, и потому ее слова повисли в воздухе, как обвинение, подкрепленное уликами.

Тем временем того мужчину сменил другой. Теперь из Марьяниной комнаты доносились неприятные звуки. Новый мужчина говорил требовательным голосом, а Марьяна тщетно его умоляла. Снова старое обвинение – алкоголь. Мужчина напоминал ей, что и в прошлый раз она обещала не пить. Снова она не выполняет своего обещания. После этого напряжение спало.

Первые утренние лучи проникли в чулан и расчертили его полосочками света. Скоро Марьяна принесет ему кружку теплого молока, успокоил он себя. Но Марьяна, как водится, забыла о нем. Ему так хотелось пить и есть, что он шепотом позвал ее по имени. Марьяна услышала его зов, распахнула дверь чулана и влетела внутрь.

– Нельзя меня звать, я тебя предупреждала, чтоб ты меня не звал. Никогда не зови меня. – От гнева ее лицо потемнело.

Долгое время Хуго лежал, скорчившись в углу. После полудня Марьяна показалась в двери чулана с кружкой молока в руках.

– Как себя чувствует Марьянин миленочек? Как ночь прошла? Холодно было? – спросила она, как будто ничего не произошло.

– Я спал.

– Хорошее дело поспать. Ты даже не знаешь, как хорошо спать. Я еду в город повидать свою мать. Она очень больна, совсем одна, и некому за ней присмотреть. Моя сестра не побеспокоится прийти и помочь ей. Я вернусь только к вечеру, а пока что принесу тебе бутерброды и кувшин лимонада. Если постучат в дверь, не отзывайся.

Марьяна принесла тарелку бутербродов, кувшин лимонада, сказала: „Приятного отдыха, мой миленький“, заперла дверь и ушла.

20

Хуго так и застыл на месте. Три месяца прошло с тех пор, как мама оставила его здесь. Все изменилось в его жизни, но насколько – он еще не знал. Его сердце гложет мысль о том, что он не выполняет данных маме обещаний, не читает, не пишет и не решает арифметические задачи.

Пока он стоял, вдруг понял, что Марьянина комната не переменилась, те же розовые покрывала, те же вазы с торчащими из них бумажными розочками, те же тумбочки, ящики которых полны флакончиков, ваты и губок. Но этим утром комната казалась ему поликлиникой, куда его привели на уколы. У Анны был маленький симпатичный песик, с которым Хуго любил играть каждый раз, что приходил к Анне в гости. Однажды утром прошел слух, что Луци заразился бешенством. Всех детей, которые играли с ним или гладили его, отвели в поликлинику.

Некоторые ребята, увидев шприцы и услышав плач маленьких пациентов, вырвались из рук родителей и удрали из поликлиники. Ошарашенные родители пытались поймать их, но дети были проворнее. Они забрались в подвал и попрятались там, но в этом убежище продержались недолго. Здоровенные и грозные больничные сторожа закрыли входы в подвал, обошли все помещения и поймали их. Хуго долго еще вспоминал, как детей тащили обратно в поликлинику.

Потом он уселся на полу и начал шахматную партию. Все, чем он любил заниматься дома, здесь делалось с трудом. Даже открыть книжку – задача свыше его сил. Он много размышляет. Из памяти все время всплывают его товарищи по классу, учителя. Но достать тетрадку и начать писать он не в силах.

Ему жаль, что Анна и Отто так сильно изменились. Каждый раз, что он думает об их изменении, дрожь пробегает по его рукам и ногам. Мысль обо всех тонких нитях, которые сплелись между ним и Анной, между ним и Отто, воспоминания о походах друг к другу в гости, экскурсиях и долгих разговорах о них самих и о происходящем вокруг, – мысль эта огорчает его до того, что он задыхается. Чтобы не дать им исчезнуть, он снова и снова вызывает их из своей памяти и говорит им:

– Хоть вы и изменились, но у меня в голове вы живете такими, как были. Я не готов поступиться ни одной черточкой ваших лиц, и поэтому, пока вы остаетесь в моей памяти, вы исчезли лишь совсем ненамного, не взаправду, и это почти не считается. И внезапно в его памяти возникла дорога, по которой он каждый день шел в школу. Она начиналась длинным тенистым бульваром, усаженным каштанами, и разделялась на узкие извилистые аллеи, наполненные ароматами кофе и свежей выпечки. В утренние часы трактиры были заперты, и из темных углов пахло пивом и мочой.

Иногда он останавливался возле кондитерской и покупал творожный кекс, хрустящая свежесть которого сопровождала его до ступеней школы. Дорога в школу и обратно сейчас рисовалась в его голове с резкой отчетливостью.

Обычно он возвращался вместе с Анной и Отто, и иногда к ним присоединялся Эрвин. Он одного роста с Хуго, и по нему не поймешь, весел он или грустен. На его лице застыло озадаченное выражение, и он почти не разговаривает. Иногда кажется, что он немой или что кто-то не позволяет ему говорить. Дети не любят его и иногда задевают, но у Хуго есть ощущение, что Эрвин хранит в себе какую-то тайну. Хуго ожидает, что когда-нибудь он откроет эту тайну, и тогда всем станет понятно, что он не какое-то бездушное создание, ограниченное или бесчувственное. Как-то он говорил об этом с Анной. Она не находит в Эрвине никакой тайны и уверена, что тот оттого такой закрытый, что ему трудно дается математика и он испытывает чувство неполноценности. А чувство неполноценности – никакая не тайна. Анна такая умная, она умеет выражать свои мысли, как взрослая.

Как-то раз, когда они вдвоем шли из школы, Хуго неосторожно спросил Эрвина:

– Чем занимаются твои родители?

– У меня нет родителей, – тихо ответил Эрвин.

– А где они? – от избытка дурости спросил Хуго.

– Они умерли, – не моргнув глазом ответил тот.

Он еще долго мучался сожалением об этих своих расспросах. С тех пор он старался избегать компании Эрвина, а если и оставался с ним, говорил как можно меньше или вообще молчал.

О том, что произошло с Эрвином в гетто, Хуго отказывался даже думать. Однажды ночью детский дом оцепили со всех сторон, вытащили сирот из постелей и прямо одетых в пижамы погрузили на грузовики. Сироты плакали и звали на помощь, но никто их криков не услышал. В каждого, кто открывал окно или выходил на улицу, стреляли. Плач и крики пронизывали улицы и были еще слышны, когда грузовики отъехали и скрылись из виду.

Так он сидел на полу и представлял себе своих школьных товарищей. Шахматные фигуры были расставлены на доске, но игра не продвинулась дальше первого хода.

Марьяна вернулась в преддверии вечера и сразу спросила:

– Что поделывает запертый Марьянин кутеночек?

Изо рта у нее несло коньяком, но она не была сердитой, обняла его, поцеловала и сказала:

– Ты лучше всех. Что ты делал целый день?

– Ничего.

– А почему бутерброды не поел?

– Я не был голоден.

Каждый раз, когда Марьяна возвращается из города, Хуго хочется спросить ее, не встречалась ли она с мамой. Не встретилась ли с папой? Но он тут же вспоминает, что Марьяна не любит, когда он спрашивает о родителях. Только когда она пребывает в хорошем настроении, то может сказать: „Не встречала их и ничего о них не слышала“. А раз, когда была сердита, буркнула: „Я уже говорила тебе – они вернутся только когда война кончится. Евреи заперты в тайных укрытиях“.

Потом она сообщила ему:

– Моя мама очень больна, у меня уже не осталось денег на врачей и лекарства, – и расплакалась.

Когда Марьяна плачет, ее лицо меняется и становится детским. На этот раз она ругалась не на сволочей, а на свою сестру, которая живет совсем рядом с мамой и даже не подумает зайти к ней и принести хлеба или фруктов. Она полностью ее игнорирует. Врач, пришедший осмотреть ее, сказал, что необходимо купить лекарства, а без лекарств мать умрет в считаные дни.

Сейчас она собирается продать драгоценности, полученные от мамы Хуго. Они очень красивые и очень дорогие, но сомнительно, что их удастся продать за настоящую их цену. Все обманщики, и ни на кого нельзя положиться.

После короткой паузы она добавила:

– Моя мама еще сердится на меня. Она уверена, что я ее забросила. Что я могу поделать? Я работаю ночи напролет, чтобы принести ей еды и дров для печки. Неделю тому назад купила ей фруктов. Что еще я могу сделать? Я готова продать драгоценности, если лекарства спасут ее. Не хочу, чтобы мама на меня злилась.

– Твоя мама знает, что ты ее любишь.

– А ты откуда знаешь?

– У матерей есть такое особое чувство к их детям.

– В детстве она меня сильно била, но в последние годы, с тех пор как отец умер, она успокоилась. Она очень настрадалась за все эти годы.

– Каждому своя доля, – вспомнил Хуго подходящую фразу.

– Ты умница, миленький. Все еврейские дети умные, но ты даже умнее всех. Хорошо, что Бог послал мне тебя. Что ты скажешь, продать драгоценности?

– Если это спасет твою мать, продавай.

– Ты прав, дружок, ты единственный, на кого я могу положиться.

21

В эту ночь из Марьяниной комнаты не было слышно голосов. Она спала одна, и сон ее прерывался лишь внезапными всхрапываниями и бормотаниями, напоминавшими сдавленную речь. Он ждал, что Марьяна позовет его к себе в комнату, но она была погружена в глубокий сон.

На исходе ночи ее разбудили. Хуго слышал, как она оделась и в спешке ушла. Позже, уже при свете дня, она разрыдалась. Он неоднократно слышал, как она плачет, но в этот раз плач был другой – судорожные всхлипывания, отрывисто вырывавшиеся из ее груди.

Несколько раз она выходила и возвращалась. Наконец она показалась в двери чулана вместе с невысокой женщиной и сказала:

– Моя мать умерла сегодня ночью, и я должна немедленно уехать. Виктория позаботится о тебе. Она умеет хранить секреты. Она наша повариха, я уверена, с ней тебе голодать не придется.

– Не беспокойся, я присмотрю за тобой, – сказала Виктория с тяжелым иностранным акцентом.

Хуго, не зная что сказать, ответил:

– Спасибо.

Сейчас он разглядел Викторию поближе: маленького роста, полная, старше Марьяны. Ее румяное лицо выражало напряженное удивление, как будто Хуго оказался не таким, как она его себе представляла. Марьяна снова повторила:

– Хуго хороший мальчик, позаботься о нем.

После того как дверь заперли, на его глаза опустился занавес, и он ничего не видел. Еще накануне ему казалось, что Марьяна любит его и не пройдет и дня, как он снова будет спать с ней. А теперь она ушла и оставила вместо себя это жалкое создание. Печаль сжала ему горло, и он понял, что до ее возвращения не будет ему покоя. Он поднялся на ноги и встал возле стенки чулана. Если б не лучики света, просачивавшиеся сквозь трещины, темень и холод проглотили бы его одним махом. „Мама!“ – хотелось крикнуть ему, но он сдержал себя: мама далеко и, так же как и он, заперта в каком-нибудь чулане. А папа еще дальше и даже во снах больше не появляется.

После полудня Виктория принесла ему суп и котлеты. Она снова уставилась на него и спросила:

– Ты говоришь по-украински?

– Конечно.

– Я рада, – улыбнулась она и тут же добавила: – Ты счастливчик.

– Почему это? – спросил Хуго.

– Всех евреев уже выслали, но немцам этого недостаточно. Они обходят дом за домом, все обыскивают и каждый день находят еще пятерых, еще шестерых. Если кто-то пытается бежать, стреляют в него. А поймают кого, кто прячет евреев, – тоже убивают.

– И меня убьют? – испугался он на мгновение.

– Ты не похож на еврея, ты блондин и говоришь по-украински, как украинец.

Трудно понять, что там у нее в голове. Когда она говорит о евреях, ее губы складываются в некую неоднозначную улыбку, как будто она говорила о чем-то, о чем говорить не следует.

– Несчастные евреи, не дают им покоя, – сменила она тон.

– После войны жизнь снова станет такой, как была прежде? – попросил он ее подтверждения.

– Мы, наверное, станем жить без евреев.

– Разве они не вернутся в город? – удивился он.

– Такова Божья воля. Кто дал тебе крестик?

– Марьяна.

– Ты веришь в Иисуса?

– Да, – ответил он, чтобы в ее сердце не оставалось сомнений.

– Евреи ведь не верят в Иисуса, – попробовала она испытать его.

– Мне крестик нравится. Марьяна сказала, что он мой талисман, – избежал он прямого ответа на ее вопрос.

– Хорошо делаешь, – сказала она, кивая головой.

Ближе к вечеру она принесла ему бутерброды и графин лимонада и спросила:

– Ты молишься?

– Ночью, перед тем как закрыть глаза, я говорю: „Боже, сохрани меня, и моих родителей, и всех тех, кто призывает Твое имя и умоляет Тебя о помощи“.

– Это не молитва, – поспешила она возразить.

– А что же это?

– Это просьба. А для молитвы есть установленные слова, которые мы произносим.

– Я попрошу Марьяну, чтобы она меня научила.

– И хорошо сделаешь.

– Вы знакомы с моей мамой? – поменял он тему.

– Разумеется, я знаю ее. Кто ж не знает Юлии? Каждый бедняк в городе идет в ее аптеку. Она со всеми приветлива и никогда не сердится. Большинство аптекарей раздражительные, выговаривают тебе или показывают тебе твою необразованность. А твоя мама приветливая.

– Может быть, вы знаете, где она прячется?

– Бог знает. Прятать евреев опасно. Тех, кто прячет евреев, убивают.

– Но ведь маму прячут.

– Думаю, что да, – сказала она и потупила глаза.

Ночью во сне он услышал доносившийся из Марьяниной комнаты громкий шум, как будто там что-то сверлят. Вдруг дверь чулана упала. В проеме стояли Виктория и два солдата. Виктория указала на его угол и сказала:

– Вот он перед вами. Не я его прятала, это Марьяна.

– Где Марьяна?

– Она в трауре по своей матери.

– А ну вставай на ноги, еврей, – приказал один из солдат и ослепил его светом своего фонарика.

Хуго попытался встать, но его ноги приросли к полу. Он пытался снова и снова, но безуспешно.

– Если не встанешь, пристрелим тебя.

– Иисус, спаси меня! – крикнул Хуго и схватился за крестик.

Услышав этот крик, Виктория ухмыльнулась и сказала:

– Это все притворство.

– Убить его? – обратился к ней солдат.

– Делайте что хотите, – ответила она и отодвинулась в сторону.

Раздался выстрел, и Хуго провалился в глубокий колодец.

Когда он очнулся, то понял, что снова спасен, и порадовался этому.

Под утро он услышал голоса из Марьяниной комнаты, и страх приковал его к его месту. Это был голос мужчины, жаловавшегося на грязную ванну и запачканные простыни. Женщина объясняла в свое оправдание, что это не ее комната, а другой женщины. Разговор велся, как обычно, на грубом немецком.

Наконец голоса стихли, и слышны были только стоны. Хуго больше не уснул. Ночные видения и первый утренний свет смешались воедино, и ему было жалко Марьяну, оплакивающую мать. Эта жалость постепенно слилась с засевшими в нем остатками страха, и они стали одним целым.

22

Было одиннадцать часов, а Виктория еще не принесла ему молока. Хуго стоял возле щелей в стене чулана и напряженно вслушивался в карканье ворон и собачий лай, доносившиеся из заснеженных полей.

Зима была теперь в полном разгаре. Время, прошедшее после расставания с мамой, казалось ему сейчас долгим и растянутым из-за множества непонятных событий. Сны оставались ясными. Это не была ясность, которую можно пощупать, – они сопровождались некими странными геометрическими формами. Сперва это казалось ему чем-то вроде шутки, но вскоре он понял, что формы и в самом деле повторяются. Мама, например, носила треугольную шляпу. Его удивила эта форма, но в голову не пришло ничего, кроме общей мысли о том, что люди не имеют геометрической формы и что его сны перепутались.

Но память была ясной и осязаемой. Зимою, на рождественские каникулы, семья обычно отправлялась в Карпатские горы. Это было ни с чем не сравнимое удовольствие. Родители катались на лыжах с элегантной легкостью. Папа ездил быстрее, но и мама не очень от него отставала. Хуго без труда этому научился. Уже в девять лет он катался легко и без запинок.

Хуго всегда любил путешествия. Жаль, что у родителей не было времени для длительных отпусков. Во время отпуска распорядок дня менялся в соответствии с погодой. Все делалось без спешки, без суеты. Крестьянка, у которой они снимали домик, каждое утро приносила кувшин молока, каравай хлеба, ломоть сыра и брусок золотистого масла. Они были вегетарианцами, что крестьянке было трудно понять. Она постоянно удивлялась: „Зачем отказываться от ломтика бекона или кусочка говядины?“ Когда мама объясняла ей, что им довольно овощей и молочных продуктов, крестьянка странно покачивала головой, как бы говоря, что все ж без мяса человек сыт не бывает. Во время зимних каникул папа распрямлялся во весь свой рост. Обычно, говоря с людьми, он сутулился и потому казался иногда одного роста с мамой. А на зимних каникулах всем становилось ясно, что она ему лишь по плечо.

Зимние каникулы всегда сопровождались ощущением невесомости – возможно, от снежного сияния и от долгих ярких вечеров. Они пили пунш и читали до поздней ночи. Разговаривали мало, но иногда мама вспоминала, как училась в университете.

Домик, лошадь и сани, которые были в их распоряжении, одеяла, в которые они укутывались во время езды, термосы и бутерброды, маленькие колокольчики на лошадиной шее – все эти бытовые мелочи казались тогда Хуго волшебными. Все страхи пропадали. Только он со своими родителями, только он и чудное скольжение по сияющему снегу. Школа, экзамены, обязанности и неурядицы стирались из памяти, как и не бывало их, и они все были, кем хотели быть: любителями природы и книг.

Каникулы обрывались одним махом. Вечером мама паковала чемоданы, и с первым светом они забирались в сани и ехали на железнодорожную станцию. Эта резкая перемена, случавшаяся ранним утром, вызывала у Хуго дрожь и плач. Мама говаривала: „Не надо плакать из-за преходящих вещей“. И папе, и маме тоже хотелось бы еще побыть здесь, но невозможно закрывать аптеку больше чем на неделю.

Внезапно эта светлая жизнь предстала у него перед глазами такой, как тогда, когда все это происходило.

В полдень осторожно приоткрылась дверь Марьяниной комнаты, а за ней и дверь чулана. Виктория сразу поведала ему, что солдаты обыскивают дом за домом. Он должен сидеть тихо и не издавать ни звука.

– Вот тебе бутерброды и молоко. Если обыски прекратятся, вечером принесу еще что-нибудь, но не жди меня.

– Что я должен делать?

– Ничего, лежи, как будто тебя нет вообще.

– А если они вломятся сюда?

– Не беспокойся, мы им не позволим, – сказала она и закрыла чулан.

Слова Виктории не успокоили его. Он лежал на своем тюфяке, будто парализованный. Все захватывающие видения, что совсем незадолго до того радовали его душу, исчезли. Мысль о том, что вот-вот солдаты ворвутся внутрь, арестуют его и отведут в полицию, пугала его до дрожи в коленках.

Этим вечером долгие сумерки просачивались сквозь щели чулана, темнело медленно. Шума слышно не было, и на миг ему показалось, что ночь пройдет без вторжений и все обойдется по-тихому, лишь шепотами и стонами. Но это оказалось иллюзией. Уже в начале ночи послышался стук молотков и скрип передвигаемой мебели. Суета продолжалась долго. И вдруг ни с того ни с сего, как бы вопреки всем ужасным предчувствиям, зазвучала мелодия на аккордеоне. Сразу же к нему присоединился саксофон. Хуго был поражен. Устрашающие внушения Виктории тут же показались ему ложной тревогой.

Долгое время он лежал и прислушивался. Веселая музыка становилась все громче, ноги топали, голоса повышались. Из взрывов хохота слышались голоса женщин, повизгивавших, как будто их щекотали. Это загадочное место, закрывавшее его со всех сторон, вдруг показалось ему похожим на банкетный зал господина Герцига, где отмечались свадьбы и торжества и где в свое время праздновал свою женитьбу дядя Зигмунд.

Не раз, подвыпив, дядя Зигмунд насмешничал над банкетным залом господина Герцига. Донельзя элегантный зал господина Герцига был дворцом еврейской мелкой буржуазии. В нем праздновали помолвки, женитьбы, обряды обрезания младенцев, бар-мицвы и, разумеется, серебряные и золотые свадьбы. Дядя Зигмунд терпеть не мог еврейскую мелкую буржуазию, окопавшуюся в просторных домах, громадных универсальных магазинах, шикарных ресторанах и роскошных банкетных залах. Когда он был пьян, то кричал: „Они пустые, они надутые, они истуканы, из которых удрали их души“.

Особенно изливалась его злость на дворец Герцига, где буржуи соревновались друг с другом, кто закатит банкет пошикарнее, у кого подадут тарелки пополнее. Его бывшая жена целиком олицетворяла их. Дядя Зигмунд без конца удивлялся, как это его угораздило попасться в эти сети. Он повторял: „На том свете, если есть такой, меня высекут за то, что был слепым и не увидел того, что видит каждый разумный человек. Поделом мне, поделом“.

Музыка и разгульный смех продолжались до глубокой ночи, пока внезапно не оборвались, как будто танцоры рухнули на пол.

Уже перед рассветом открылась дверь Марьяниной комнаты, а за ней дверь чулана. Вошла Виктория и тут же заявила ему:

– Ты счастливчик. Везде вокруг шли тщательные ночные обыски. Как видно, из-за нашей большой вечеринки к нам они не пришли, хотя кто его знает…

– Что я должен делать? – спросил Хуго дрожащим голосом.

– Молиться.

– Я не умею молиться.

– Родители не учили тебя молиться?

– Нет.

– Странно, разве вы не ходили в синагогу?

– Нет.

– Повторяй каждый час: „Милостивый Боже, спаси меня от смерти“.

– А крестик целовать? – спросил он почему-то.

– Желательно. Скоро принесу тебе кружку молока и бутербродов. Не жди меня сегодня. Солдаты ходят от дома к дому и ищут евреев, и не стоит тут крутиться. Понимаешь меня?

– Я понимаю. Спасибо.

– Не меня благодари, а Богу молись, – сказала она и закрыла дверь чулана.

23

Утром Виктория снова принесла кружку молока с запозданием и сразу сообщила, что в соседних домах идут обыски. В одном из домов нашли еврейскую семью с тремя детьми. Арестовали и их, и прятавших их хозяев дома и отвели всех в полицейский участок.

В этот раз в глазах Виктории застыла серьезность, и было очевидно, что у нее есть еще, что сообщить, но она держит это при себе.

– Что же делать?

– Я уже сказала тебе – молись.

– А если меня найдут?

– Поднимешься на ноги и скажешь, что ты Марьянин сын.

Бессознательно он протянул руку к своему рюкзаку и достал оттуда Библию. В середину книги был вложен конверт. Он быстро открыл его и прочел:

Дорогой Хуго, я не знаю, когда и при каких обстоятельствах это письмо найдет тебя. Представляю себе, что тебе приходится нелегко. Я хочу, чтобы ты знал – у меня не было выхода. Крестьяне, обещавшие прийти, не пришли, и опасность поджидала на каждом углу. Не с легким сердцем я решилась поручить тебя своей подруге молодости Марьяне. Она добрая женщина, но жизнь не была к ней доброй. Она подвержена сменам настроения, и ты должен быть к ней снисходительным. Если она раздражена или злится, не сердись на нее и не отвечай ничего. Всегда лучше потерпеть. Настроения проходят. Мучениям тоже есть предел, и в конце концов мы снова будем вместе. Я все время думаю о тебе. Надеюсь, тебе хватает еды и твой сон ничто не беспокоит. Я сама еще не знаю, куда меня занесет. Если только смогу, приду навестить тебя, но не жди меня. Я с тобой все время, днем и ночью, и когда тебе тяжело – думай о папе и обо мне. Твои мысли будут связывать нас вместе. Ты не один в этом мире, мой дорогой. Дедушка говорил, что расставание – это иллюзия. Мысли связывают нас и тогда, когда мы далеки друг от друга. Дедушка был верующим человеком. Вера даже на миг не оставляла его. В последние дни я чувствую, что и дедушка тоже находится с нами. Он покинул этот мир за два года до войны. Ты ведь помнишь его.

Я пишу эти строчки примерно за три часа до того, как мы отправимся в путь. На миг мне показалось, что я не снабдила тебя всеми нужными наставлениями. Но теперь я вижу, что мы поговорили обо всем. Я представляю себе, как нелегко тебе приспосабливаться. Прошу тебя – не отчаивайся. Отчаяться значит сдаться. Я верила и все еще верю, что добро и верность в итоге возьмут верх над злом. Извини свою маму за оптимизм даже в эти мрачные часы. Вот такая я, ты ведь меня знаешь, и такой уж, наверное, и останусь. Я очень тебя люблю.

Мама

Он читал и перечитывал письмо, и странички трепетали у него в руках. Он любил четкий мамин почерк. Каждая строчка отсвечивала ее миром: открытостью, ясностью, приветливостью и готовностью помочь. Она верила, что, если человек дает, он же и получает, а если и не получает, то даяние само по себе приносит вознаграждение и радость. Не раз получала она от жизни оплеухи. Но и тогда не говорила, что людей невозможно исправить, а только опускала голову и сносила обиду.

Он видел теперь, как она, внимательно слушая, наклоняет голову, как опускаются ее руки, когда она не в состоянии помочь, и как она радуется, когда данное ею лекарство помогло.

Он читал и перечитывал два листочка. Чем больше он читал, тем лучше понимал, что мамино положение тяжелее его. Она тащит на спине тяжелый рюкзак, борется с жестоким ветром и каждый раз, падая наземь, зовет: „Хуго, не отчаивайся, я иду к тебе. Я уверена, что скоро ветры стихнут, война окончится и я преодолею все препятствия на своем пути. Не отчаивайся, обещай мне“.

Ее лицо светится, как тогда, когда он шли к Марьяне.

Попозже он вытащил из рюкзака тетрадку и написал:

Дорогая мама!

Письмо, которое ты написала мне, только сегодня дошло до меня. Твою просьбу я выполню в точности. По сравнению с твоим мое положение лучше. Я живу в чулане возле комнаты Марьяны. Марьяна охраняет меня и заботится о моей еде. Большую часть дня я размышляю и воображаю себе разные вещи. Поэтому я пока еще не начал читать и писать, как обещал тебе. Все окружающее меня так сильно на меня действует и иногда поражает, что мне трудно открыть книгу и следить за ее рассказом. Иногда мне кажется, что я живу в сказке. Я надеюсь, что у нее будет хороший конец.

Марьянина мама умерла, и она поехала в деревню, но ты не волнуйся: повариха Виктория приносит мне еду и рассказывает, что происходит вокруг. Твое письмо принесло мне много светлых картин и много надежд.

Береги себя.

Хуго

Он положил тетрадку в рюкзак, и слезы, которые он до того сдерживал, покатились по щекам.

Виктория снова принесла пугающие вести. Ночью схватили еврейскую семью, вместе с прятавшими их людьми привели на городскую площадь, всех поставили в ряд и расстреляли. В этот раз специально, чтобы люди видели и слышали и не осмеливались прятать евреев.

– Что же делать? – спросил он осторожно.

– Там видно будет, – последовал ответ. Без дальнейших слов Виктория закрыла дверь, а Хуго вынул тетрадку из рюкзака и написал:

Дорогая мама!

Я не хочу скрывать от тебя правду. Уже больше недели, как солдаты обходят дома и обыскивают их. Марьяна оплакивает свою мать в деревне, а меня она поручила поварихе Виктории. Раньше она была уверена, что тут они не будут искать. Но теперь и она боится этого. Я не боюсь. Я это говорю не для того, чтобы тебя успокоить. Месяцы в убежище притупили во мне чувство страха. Каждый день я живу нашей жизнью дома. Дом, аптека, а в основном ты и папа – все это со мною с утра до самой ночи. Если мне холодно или сплю беспокойно, я вижу вас очень отчетливо. В последнее время я снова видел наши лыжные каникулы в горах, и ощущение парения вернулось ко мне. Мама, одиночество не мучает меня, потому что вы научили меня быть с самим собой. Я не скрою от тебя, что иногда на меня нападает чувство неуверенности или отчаяния, но только на короткие мгновения. Вы дали мне много веры в жизнь. Я так рад, что вы мои родители, что иногда меня тянет сломать дверь моего убежища и сбежать к вам.

Я тебя люблю.

Хуго

24

На следующий день Виктория не пришла. Хуго доел остатки бутербродов и все время прислушивался. Из Марьяниной комнаты не доносилось ни звука. Из соседних комнат доносились обычные голоса: „Где ведро?“ или „Уже прибралась в комнате?“ Несколько раз был слышен голос Виктории. Трудно было понять, разговаривает ли она или спорит с кем-то. В любом случае ссор не было слышно. В промежутках между разговорами поднимались волны смеха, затопляли коридор, падали и разбивались.

„Где я?“ – вдруг спросил себя Хуго, как это случалось ему во сне. Тайну, окутывавшую это место, он чувствовал уже в первые недели, но сейчас, возможно, из-за строгой Виктории, оно кажется ему тюрьмой. Каждый раз, что он расспрашивал Марьяну об этом месте, она уходила от ответа и говорила: „Да ну ее, эту нечисть, жаль твои мысли этим пачкать“.

Ему очень хотелось достать тетрадку и писать обо всем, что с ним происходит, и о своих мыслях, но страх и волнение мешали ему этим заняться. Все утро ему виделось лицо Марьяны, потемневшее от горя. Она бормотала непонятные слова и время от времени поднимала голову и призывала громким голосом: „Помилуй меня, Иисусе, за многие мои прегрешения“.

Ближе к вечеру послышались мужские голоса. Сначала они показались знакомыми, но вскоре он уловил интонации военных.

– Есть тут евреи? – не замедлил последовать вопрос.

– Нет тут евреев. Мы предоставляем услуги армии, – ответила женщина по-немецки.

– Что за услуги? – продолжил расспросы военный голос.

Женщина ответила что-то, и все разразились смехом.

Атмосфера мигом переменилась. Мужчинам подали безалкогольные напитки, поскольку один из мужчин, как видно, командир, сказал:

– Мы при исполнении, алкогольные напитки на службе запрещены.

Они похвалили кофе и бутерброды, и на приглашение женщины остаться и приятно провести время военный голос ответил:

– Да мы ведь при исполнении.

– Немножко развлечения еще никому не помешало, – упрашивал женский голос.

– Служба прежде всего, – отвечал мужской.

И они ушли.

Тишина вернулась в дом, но страх не отпускал Хуго. Ему было ясно, что и на этот раз мама защитила его так же, как защищала его в первые дни в гетто и после, когда опасность поджидала за каждым углом. Подвал был последним в этой череде. Он всегда верил в потаенную силу своей матери, но в этот раз она проявилась в полной мере.

Когда начало темнеть, Виктория принесла ему тарелку супа и котлеты и сказала:

– И на этот раз ты выкарабкался.

„Это мама спасла меня“, – собирался он ответить, но сказал только:

– Спасибо.

– Не меня благодари, Бога благодари, – поспешила она преподать ему урок.

– Я буду благодарить, – тут же ответил он.

Не говоря больше ни слова, она вышла и заперла за собой дверь чулана.

Этой ночью снова было веселье. Аккордеон гремел, в зале танцевали и шумели. Громкие раскаты безудержного хохота сотрясали стены чулана. От страшной усталости Хуго задремал, и ему приснилось, что Марьяна бросила его, а Виктория не задумываясь его выдала. Он попытался спрятаться в овечьих шкурах, но шкуры не покрывали его.

Ближе к утру аккордеон смолк, люди разошлись, и в Марьянину комнату никто не вошел.

В девять часов дверь чулана распахнулась, и в ней показалась Марьяна. Это была она, но все же не она.

На ней было черное платье, на голове крестьянский платок, а лицо бледное и удрученное. На миг показалось, что она упадет на колени, сложит руки и начнет молиться. Но это впечатление было обманчивым. Было ясно, что она стоит, не в силах произнести ни слова.

– Как ты себя чувствуешь? – Хуго встал и подошел к ней.

– Очень тяжело мне было, – ответила она и опустила голову.

– Присядь, у меня есть бутерброды, – протянул он ей руку.

На Марьянином лице появилась печальная улыбка:

– Спасибо, миленький мой, я не голодна.

– Я могу прибрать твою комнату, вымыть пол, все, что скажешь, сделаю. Я так рад, что ты вернулась.

– Спасибо, миленький, тебе нельзя работать. Ты должен скрываться, пока не закончится этот ужас. Моя бедная мама была очень больна и умерла в страшных мучениях. Сейчас она в лучшем мире, а я тут. Она очень страдала.

– Бог позаботится о тебе, – поспешил Хуго сказать.

Услышав эти слова, Марьяна упала на колени, прижала Хуго к своему сердцу и сказала:

– Мама оставила меня одинокой в этом мире.

– Мы в этом мире не одиноки, – вспомнил Хуго написанную мамой фразу.

– Тяжелые дни я пережила. Бедная моя мама умерла в страшных мучениях. Я не успела купить ей лекарства. Я виновата, я знаю.

– Ты не виновата. Обстоятельства виноваты, – вспомнил Хуго выражение, которое часто использовали у них дома.

– Кто так говорил тебе, миленький?

– Дядя Зигмунд.

– Чудесный человек, необычайный человек, по сравнению с ним я никто, – сказала она, и улыбка снова осветила ее лицо.

25

С Марьяниным возвращением жизнь Хуго переменилась до неузнаваемости. Хотя Марьяна иногда забывает о нем, возвращается из города пьяная и злая, но в трезвом виде она встает на колени, обнимает и целует его и обещает ему, что ничего плохого с ним не случится. Она будет его беречь не хуже мамы. Ее близость так приятна ему, что он забывает и свое одиночество, и все свои страхи.

А приятнее всего в ванне. Она намыливает его, моет и ополаскивает и больше не говорит: „Не стесняйся“, а шепчет: „Ладный парнишка, еще год-два, и девчонки будут гоняться за тобой“. Когда она подавлена, тон ее меняется, и она переводит разговор на себя:

– Эх, если б и меня так мыли, как тебя. Поверь мне, я это заслужила. А меня мнут каждую ночь, будто какой-то матрас. И не единого словечка любви.

– Но я тебя люблю, – вырвалось у него.

– Ты добрый, ты верный, – сказала она, обнимая его.

После смерти матери ее обуял страх Божий. Она все время повторяет, что ей суждено поджариваться в аду, потому что она не заботилась о матери, не вызвала вовремя врача, не купила ей лекарства, не сидела у ее постели, и вдобавок ко всему, вместо того чтобы трудиться в поле или на фабрике, она работает здесь – и за это Бог никогда не простит ее.

Раз он слышал, как она говорит: „Я ненавижу себя. Я грязная“. И ему захотелось подойти к ней и сказать: „Ты не грязная, от твоей шеи и блузки пахнет хорошими духами“ – но он не решился. Когда Марьяна в унынии, она ведет себя непредсказуемым образом. Она не разговаривает, а изрыгает слова, тяжелые, как камни. Хуго знает, что в такие моменты нельзя с ней разговаривать. Даже ласковое слово выводит ее из себя.

Хуго достал тетрадку и написал:

Я стараюсь, чтобы записи в дневнике не прерывались, но у меня не получается. Это место лихорадит. С тех пор как Марьяна вернулась, ее настроение то подымается, то падает, иногда по нескольку раз на дню. Мне не страшно. Я чувствую, что за всем этим страданием скрывается добрая и любящая женщина. Иногда мне кажется, то, что было, уже не вернется, и когда мы встретимся после войны, мы будем другими. В чем выразится эта перемена, я не имею представления. Иногда мне кажется, что мы будем разговаривать на другом языке и нас будут занимать вещи, о которых раньше мы не говорили или избегали их. Каждый из нас расскажет, что с ним приключилось. Мы будем сидеть вместе и слушать музыку, но слушать будем по-другому. Раньше я с нетерпением ждал этой встречи, а теперь – да простит меня Бог, как выражается Марьяна – я страшусь ее. Мысль о том, что по окончании войны я не узнаю вас, а вы не узнаете меня… Эта мысль очень тяготит меня. Я стараюсь об этом не думать, но эта мысль меня не отпускает. Я не сомневаюсь, что за эти месяцы я сильно изменился и уже не тот, каким был. Факт ведь, что мне тяжело писать и тяжело читать. Вы помните, как я любил читать. А сейчас я только слушаю и слушаю. Марьянина комната для меня и вечная загадка, и место наслаждения, но в то же время я чувствую, что оттуда нагрянет зло. Как видно, то напряжение, в котором я пребываю большую часть дня, изменило меня и кто его знает что еще. Кстати, Марьяна все время жалуется, что все используют ее, выжимают из нее соки и раздавливают ее. Не раз мне хотелось ее спросить: кто же ее притесняет? Но я не решался. Большей частью я соблюдаю мамин наказ – не расспрашивать, а прислушиваться, но что же делать, когда только прислушиваешься, мало что понимаешь.

По ночам холодно. Хуго надевает две пижамы, закутывается в один из Марьяниных халатов и заворачивается в овечьи шкуры. Но даже это не согревает его. Случается, что посреди ночи Марьяна отворяет дверь чулана и зовет его к себе.

Еще долго тело Хуго болит, отходя от холода, но постепенно к рукам и ногам возвращается чувствительность, и он ощущает, какое у нее мягкое тело. Это удовольствие несравнимо ни с каким другим, но оно, к его огорчению, длится недолго. Внезапно, без всякого предупреждения, его пронизывает чувство вины и будто жгучим пламенем охватывает: „Мама скитается по холодным дорогам, а ты нежишься в Марьяниных объятиях. Марьяна не твоя мама, она служанка, как София“. Но вот чудо, это острое угрызение совести быстро тонет в глубине удовольствия и не оставляет о себе воспоминания. Иногда Марьяна бормочет во сне: „Почему ты меня не целуешь? Твои поцелуи очень сладкие“. Хуго с удовольствием выполняет ее желание, но когда она говорит: „И покусай тоже“, он не решается, опасаясь причинить ей боль.

26

Так прошел февраль. В начале марта снег растаял, и Хуго стоял возле щелей в стенке чулана и вслушивался в журчание капели. Вид талой воды был ему знаком, но где в точности он впервые видел его, он не помнил. Его предшествующая жизнь постепенно отдалялась от него, и он уже не представлял ее с прежней ясностью. Иногда он садился на пол и плакал о прежней жизни, которая не вернется.

Марьяна не скрывает от Хуго, что поиски евреев не прекратились. Теперь они ведутся не дом за домом, а по сообщениям доносчиков. Доносчики рыщут везде и за жалкое вознаграждение выдают евреев и скрывающих их домохозяев.

Несколько дней назад она открыла ему, что около туалета есть лаз и в крайнем случае он может выползти через него наружу и спрятаться в дровяном сарае, смежном с чуланом.

– Марьяна все время начеку, не волнуйся, – сказала она и подмигнула ему.

– А Виктория на меня не донесет?

– Она этого не сделает. Она ведь религиозная.

Но пока что ночи переменились и стали не такими, как раньше. Марьяна принимает за ночь двоих или троих мужчин одного за другим. Из своего подслушивания он знает, что эти приемы проходят тяжело и напряженно, без всякого смеха. Днем она допоздна остается в постели, а когда появляется в двери чулана, лицо ее помято, а на губах застыла горечь. Хуго поднимается ей навстречу, целует ей руку и говорит:

– Что случилось?

– Не спрашивай, – отвечает она.

Когда Марьяна говорит: „Не спрашивай“, Хуго знает, что ночь выдалась отвратительная. Она пыталась угодить своим гостям, но они этого словно не замечали: отпускали ей всяческие замечания, требовали, чтобы она делала противные ей вещи, а после всего жаловались на нее главной по заведению.

Наверное, так было всегда, но теперь требования возросли, и жалобы на нее умножились. Почти каждый день в ее комнату приходит женщина и выговаривает ей:

– Так не может долго продолжаться. Ты обязана удовлетворять желания гостей, не спорить и не противоречить им, а делать в точности то, чего они от тебя требуют. Ты должна быть податливой.

Марьяна обещает, но обещанного не выполняет. К Хуго она относится заботливо, приносит ему украшенные овощами бутерброды, а если у нее нет гостей, приглашает его к себе в постель. Эти часы для него – самые прекрасные.

Изредка ему удается разговорить ее, и она рассказывает ему о своей жизни и о том, что она называет „работой“. Ее работа, как она говорит, самая презренная в мире, и она намеревается когда-нибудь начать жизнь сначала. Если она отучится от коньяка, то сможет вернуться к нормальной работе.

Как-то вечером она сказала ему:

– А теперь ты побалуй меня.

– Чем?

– Выкупай меня, как я тебя купаю. Марьяне требуется немножко баловства.

– С удовольствием, – ответил он, не зная, что это подразумевает.

Всего за несколько минут она наполнила ванну горячей водой, сняла с себя одежду и сказала:

– Теперь я в твоих руках, балуй меня.

Сначала он вымыл ей шею и спину. Внезапно она выпрямилась и сказала:

– Вымой все, и грудь тоже.

Он мыл ее, и это было будто во сне: смесь удовольствия и страха.

Теперь он видел, какая она большая и полная, какие у нее длинные ноги. Когда он вытер ее, она надела ночную сорочку и сказала:

– Никому не рассказывай, это будет наш с тобой секрет.

– Я буду хранить его, клянусь.

– Я научу тебя еще всяким приятным вещам.

Всю ночь он проспал в Марьяниных объятиях. Было тихо и приятно, но сны его были ужасными. Солдаты ворвались в чулан, и он попытался выскочить через лаз, который Марьяна показала ему, но он был слишком тесным, и ему не удалось выползти. Солдаты стояли и смеялись, их смех был злобным и глумливым. В конце один из солдат подошел и наступил на него своим сапогом. Он почувствовал, как каблук вонзается в него, и хотел закричать, но рот его был заткнут.

Марьяна ушла в город и забыла принести ему молока. Жажда и голод мучили его, но он был так переполнен удовольствием прошедшей ночи, что много часов провел в приятных видениях. Теперь он отчетливо вспомнил стройные каштановые деревья, росшие вдоль улиц, их толстые листья, их цветы, плоды, падавшие с деревьев в конце лета так, что зеленая кожура трескалась о мокрый тротуар. Ему всегда нравилось трогать коричневые блестящие каштаны. Как-то он говорил об этом с Анной. Она тоже считала, что в каждом плоде, в том числе и в том, который мы едим, есть нечто чудесное, и неудивительно, что соблюдающие религиозные традиции люди произносят над ними благословение.

Пока он утешал себя тем, что ночью снова будет спать с Марьяной, дверь чулана отворилась, и в ней показалась Виктория. Он уже выкинул было ее из головы, но вот она тут как тут – низкая, округлая, с румяным лицом и короткими пальцами, будто только вынутыми из кипятка.

– Ты что делаешь? – спросила она, будто застала за чем-то недостойным.

– Ничего, – ответил он, желая избавиться от ее взгляда.

– Ты молишься?

– Да.

– Что-то по тебе не похоже.

– Я целую амулет, – сказал он и прикоснулся висевшему на шее крестику.

– Это не амулет, а святой крест.

– Спасибо за поправку.

– Не благодари, а исполняй.

Без дальнейших слов она заперла дверь чулана, и Хуго стало ясно, что при первом же подходящем случае она выдаст его.

27

Марьяна пытается бросить пить, но безуспешно. Она признается, что если проведет день без коньяка, то голова ее раскалывается, а по телу будто скребут железной скребницей для лошадей. Без коньяка мир превращается в ад. Уж лучше умереть.

– Ты обязана бросить пить, – убеждает ее женщина с начальственным голосом. – Ты симпатичная и привлекательная женщина, мужчинам ты нравишься, но они не любят, когда ты пьяная. Ты обязана бросить пить и делать то, чего гости требуют от тебя. Это наша профессия, наш заработок.

Марьяна обещает, но обещания не держит. Гости кричат на нее и колотят ее. Хуго уже видел синяки у нее на теле, и сердце его сжималось.

– Один ты меня понимаешь, – сказала Марьяна и обняла его, – один ты не бьешь меня, не издеваешься надо мной, не обзываешь меня мерзкими словами и не приказываешь мне делать всякие гадости.

Похвалы, которые Марьяна расточала ему, смущали его, но он понимал, что теперь Марьяна нуждается в какой ни есть поддержке.

– Ты избавишься от этого, ты красивая, и все тебя любят.

– Ты ошибаешься, мой миленький, все выжимают из меня соки, издеваются надо мной, а потом еще жалуются на меня.

– Мы сбежим отсюда, – попытался схитрить Хуго.

– Куда бежать-то? Дом моей покойной матери вот-вот развалится, а что было в нем – украла моя сестрица.

– Мы будем вместе работать на кухне, – выпалил Хуго, не зная, как такое можно устроить.

– Дорогой мой, никто не возьмет меня на работу. Эта профессия – Каинова печать не только на моем лбу, а на всей мне и на всю жизнь.

Марьяна боится, а Хуго почему-то нет. Она это чувствует и говорит:

– Что бы я без тебя делала?

Как-то она как бы нечаянно сказала ему:

– Евреи более деликатные.

– Чем кто?

– Чем другие люди. Если ты думаешь, что немцы вежливые, так ты очень ошибаешься. Они набрасываются на женщину, будто дикие животные. Только евреи подходят к женщине с осторожностью, обнимают ее и нежно целуют, покупают ей бутылочку духов, пару шелковых чулок и дают ей немножко наличных, чтоб она могла себя побаловать.

– У тебя было много еврейских приятелей? – спросил он и тут же пожалел о своем вопросе.

– Студенты в основном. Их тянуло ко мне, а меня тянуло к ним. Один студент даже предложил мне выйти за него замуж. А я побоялась. Сказала себе – он образованный, будет адвокатом, а я кто? Я ничто. А кроме того, неевреи с евреями не женятся.

– Почему?

– Потому что каждый верит в разное.

– Мы не религиозные.

– Я знаю.

Однажды ночью, теплой и тихой ночью, из Марьяниной комнаты послышались сердитые голоса. Марьяна клялась Богом-отцом и Богом-сыном: „Сегодня ни единой капли коньяка в рот не взяла. Целый день боролась с собой, чтобы не выпить, и не выпила“.

Ее клятвы не возымели действия. Мужчина настаивал, что от нее воняет коньяком, а если от женщины воняет, он с ней не ляжет. Слова мужчины вывели ее из себя, и она закричала истошным голосом. Мужчина ударил ее по лицу и вышел из комнаты.

Прошло совсем немного времени, и женщина с начальственным голосом известила Марьяну, на этот раз без увещеваний и разговоров по душам, что она уволена и в течение двух дней должна освободить комнату.

Услышав это горестное известие, Марьяна повысила свой сдавленный голос и спросила:

– За что?

– Ты отлично знаешь за что, – как ножом отрезал женский голос.

– Я не пила, клянусь вам.

– Почему ты не поменяла одежду? От твоей одежды воняет.

– Я и не знала…

– Ты мне надоела, – сказала женщина и вышла из комнаты.

Хуго в точности знал, что это означает, но он был на Марьяниной стороне и не обратил внимания на злость начальницы. Ничего, сказал он себе, найдем место получше.

Прошло несколько часов, а Марьяна не заходила в чулан.

Под утро, разбитая и униженная, она открыла чулан и сказала:

– Меня уволили.

– Ты тут натерпелась более чем достаточно.

– Я не знаю, что делать.

Было понятно, что, несмотря на потрясение, она осознает всю тяжесть своего положения.

– Я готов идти с тобой куда угодно.

– Дорогой мой, не забывай, что ты еврей.

– Разве по мне видно?

– Сразу нет, но у людей злые глаза, и они очень быстро догадаются. Я целый день думала, что делать. Мне пришло в голову попросить свою подругу Нашу, которая здесь работает, чтобы она за тобой присмотрела, пока я не найду какое-нибудь прибежище.

– И я не пойду с тобой?

– Миленький мой, я очень тебя люблю, но ты не можешь слоняться вместе со мной при свете дня. Тебя просто убьют. Евреев убивают безо всякой жалости. Наша добрая женщина, моего возраста. Она не похожа на меня, не такая чувствительная, каждый свой шаг рассчитывает.

– И она не выдаст меня?

– Боже упаси. Она очень добрая женщина. Ее дедушка был священником.

– Я боюсь, – вырвалось у него против воли.

– Не бойся. Я поговорю с Нашей. Это только на время, пока я не найду подходящего места. Я поклялась твоей матери беречь тебя и сдержу свое обещание при любых условиях. Иди ко мне, я тебя поцелую. А теперь ты поцелуй меня, только крепко. Мы всегда будем вместе, – сказала она и тут же заперла чулан.

28

Внезапно Хуго почувствовал, что надвигается опасность. Он проверил лаз наружу, о котором говорила Марьяна, и хорошо сделал, потому что там было полно досок и тряпок. Когда он прочистил лаз, то с легкостью прополз сквозь него и сразу очутился возле дровяного сарая. Мысль о том, что в крайнем случае он сможет бежать, порадовала его, и он уселся и написал в тетрадке:

Дорогая мама!

Марьяну выгнали с работы, и она собирается передать меня своей подруге Наше. Здесь люди не относятся друг к другу по-доброму. Каждый требует от другого невозможного. Но ты не волнуйся, это не направлено против меня. Марьяну уволили из-за того, что она пила, и она на самом деле много пьет. Марьяна пообещала мне, что она поищет место, где есть укрытие. Я уверен, что она так и сделает. Не скрою от тебя, бывают дни, когда мне страшно. В душе я знаю, что большинство страхов напрасные. Все, что меня здесь окружает, занимает мое внимание, и я забываю об опасностях. Большую часть времени я занят подслушиванием и попытками разобраться в услышанном. От этих догадок, скажу тебе честно, большого толку нет. Я чувствую, что меняюсь. Марьяна говорит, что я взрослею. Мне трудно понять, что происходит в моем теле. Кажется, я подрос. Несколько дней назад мне пришла в голову мысль, от которой мне трудно избавиться: что такого плохого сделали евреи, что все преследуют их? Почему они должны прятаться в укрытиях? Марьяна говорит, что евреи более деликатные, и это тоже мне непонятно. Из-за деликатности преследуют их? Ты и папа всегда говорили мне: „Люди есть люди, нет между ними никакой разницы, те же мысли и те же страдания“.

Дома мы ни разу не говорили о том, что значит быть евреем. Что в нас есть такого, что делает нас врагами прочих людей? Уже не раз я слышал, как здесь говорят: „Евреи – это опасность для мира, и их нужно уничтожить“. Я также слышал, как один из Марьяниных гостей говорил: „Эта наша война не против поляков и не против русских, а против евреев“. Такие мнения не способствуют поднятию моего настроения. Я надеюсь, что эти злобные планы не осуществятся. Я все время думаю о вас.

Хуго

На следующий день дверь чулана открылась, на пороге стояла Марьяна, а рядом с ней другая женщина.

– Это Хуго, – представила его Марьяна.

Хуго поднялся на ноги, раз уж его показали и не оставили ему иного выбора, кроме признания в том, что он тут прячется.

– Это моя подруга Наша. Теперь Наша будет твоим новым другом. Она присмотрит за тобой и побеспокоится о том, чтобы ты не голодал. Как только я устроюсь, сразу приду забрать тебя. Я тебя не забуду, мой миленький. Нравится он тебе? – обратилась она к Наше.

– Очень.

– Он не только милый и симпатичный, но еще и умненький.

– Как все евреи, – хихикнула Наша тонким приглушенным голосом.

– Наша умеет хранить секреты, можешь на нее положиться. Ее дедушка был священником.

– Не напоминай мне об этом.

– Я оставляю свои вещи у тебя, миленький. Как найду подходящий вариант, приду тебя забрать.

С каждой минутой Хуго все больше цепенел. Слова, которые он собирался сказать, вылетели из головы. Наконец он спросил:

– Куда ты идешь?

– Бог его знает.

– Береги себя, – сказал он, и слезы залили его лицо.

– Не плачь, миленький, – Марьяна притянула его к себе и обняла. – Ты герой, ты смелый. Герои не плачут. Герои говорят: Марьяне надо уйти, но она скоро вернется. А ты еще влюбишься в Нашу и не захочешь уходить со мной.

На первый взгляд трудно было оценить свойства новой женщины, но он сразу разглядел, что она более ухоженная по сравнению с Марьяной.

– До самого скорого свидания! – сказала Марьяна и поцеловала его в лицо. Этим и завершилась церемония передачи.

Хуго сидел на своем месте и плакал. Наплакавшись вдоволь, он уснул и не услышал, как дверь чулана открылась и снова появилась Наша.

– Я принесла тебе суп и котлеты.

– Спасибо, – Хуго поспешил встать.

– Спал?

– Да.

– Тебя звать Хуго, верно?

– Верно.

– Это особенное имя. В первый раз такое слышу.

– В моем классе был еще один мальчик по имени Ху го.

– Это еврейское имя.

– Наверное, я не знаю.

Наша внимательно смотрела на него, и Хуго чувствовал, она его изучает.

– Как тебе тут в чулане? Не холодно?

– Теперь уже нет. Весна ведь, правда?

– И не скучно тебе?

– Я размышляю или фантазирую, – не стал скрывать он.

– И это помогает от скуки?

– Очевидно, – выразился он словом, которым любила пользоваться учительница математики.

– А ты знаешь, чем занимаются в этом месте?

– Не совсем.

– Марьяна тебе не рассказала?

– Нет.

– Мы об этом еще поговорим, – сказала она, и тонкая улыбка мелькнула на ее губах.

Хуго знал, что это был экзамен. Сдал ли он его? Хуго уже отметил для себя сдержанность Наши. Речь ее немногословна. В основном вопросы и ничего о себе самой. Марьяна по сравнению с ней просто кипит и бурлит.

29

Весна была теперь в полном разгаре. Сквозь щели проникал запах скошенной травы и цветов. Снаружи сияло большущее солнце. Коров вели на пастбище, и это незамутненное благолепие только усиливало его тоску по Марьяне. Лишь теперь он почувствовал, насколько она ему близка. В десять часов Наша появилась в двери чулана с кружкой молока в руках.

– Как спал? – спросила она деловито.

– Спал хорошо, было не холодно.

– Что делал?

– Размышлял.

– О чем размышлял? – продолжила она допрос.

– О Марьяниной судьбе.

– О ее судьбе? – удивилась она.

– Я не знаю, как еще это назвать.

– Ты по ней скучаешь?

– Точно.

– А если так, почему не сказать: „Я скучаю по Марьяне“?

Это было первым замечанием, которое он от нее услышал.

Она закрыла чулан и начала прибирать в комнате. Ему слышны были ее движения, размеренные и сдержанные. Марьяна ненавидела мыть пол и менять простыни. Она по большей части пренебрегала чистотой, за что не раз получала выговоры.

Хуго уже обратил внимание на то, что по ночам Нашины гости не отпускают ей замечаний и не сердятся на нее, а ее голоса почти не слышно. Посещения заканчиваются по-деловому, без церемоний и без криков, как это было у Марьяны.

С тех пор как Марьяна ушла, ему стало тяжело писать в тетрадке. Хуго кажется, что ему не хватает слов и что он скрывает правду. Ему очень хочется описать все, что творится у него в душе, особенно его тоску по Марьяне, но он боится, что маме это не понравится.

С тех пор как Марьяна ушла, он не был в ее комнате. Теперь территория поделена: Наша в комнате, Хуго в чулане. Разговаривает она сдержанно, порой до безразличия. Порой позволяет себе смешок, но никогда не повышает голос. И все же у нее с Марьяной есть нечто общее: Наша тоже иногда говорит о себе в третьем лице.

– Сегодня Наша устраивает проверку комнаты и проверку тела, – сообщила она.

Хуго хотелось спросить, что это означает, но он устоял перед соблазном и не спросил. В отличие от Марьяны она тщательно убирает комнату и долго моется.

Ближе к вечеру она принесла ему суп и котлеты и спросила:

– Что делал?

– Ничего, – сказал правду Хуго.

С тех пор как Марьяна оставила его, страхи нападают на него со всех сторон. Ему трудно погружаться в размышления или фантазии. Каждая мысль тут же обрывается. Сохранившиеся в памяти картины тоже не такие яркие, как бывали прежде. Утром перед его глазами возникла Фрида, зажатая в кузове грузовика и машущая широкополой шляпой, она как будто покидала этот мир с саркастическим смехом. Хуго хотелось вернуться и попристальнее вглядеться в эту картину, но пелена страха закрыла ее от его взора, и он снова видел только грузовик, набитый безликими людьми, которых как будто должен поглотить густой туман.

– Почему ты не читаешь? – уколола она его, сама не желая того.

– Мне трудно сосредоточиться, – не стал скрывать он.

– А ты пробовал?

– Даже не пробовал.

– Евреи любят читать, разве не так?

– Папу и маму было прямо-таки не оторвать от чтения.

– Мой дедушка был священником. Он говаривал: „Учитесь у евреев, они народ Книги. Не бывает еврейского дома без библиотеки“.

– У нас большая библиотека, – к нему на мгновение вернулась гордость прошлых дней.

– И что случилось с книгами?

– Дома нет никого.

Наша разговаривает медленно, слушает внимательно и тщательно выбирает слова. Ее взгляд сосредоточен, чтобы не упустить ни движения, ни звука. Иногда Хуго кажется, что она расставляет вокруг него ловушки, чтобы он попался в них или упал.

Он старается изучить движения ее тела, вслушивается в ритм речи, но его усилия не ведут ни к чему, кроме как к следующему заключению: „Наша странное существо. Кто знает, что за тайну она хранит в своей душе“.

– Тебе не тяжело жить в этом чулане? – снова удивила она его.

– Я привык.

– Ты сильный парнишка.

– Я еще ничего такого не сделал, чтобы меня так называть.

– Сделал, сделал.

Каждый день она оставляет ему нагруженное неявным смыслом слово или непонятную фразу. Хуго запоминает их и долгое время перекатывает в уме туда-сюда, пока не устанет.

30

Хуго уже заметил, что Наша не говорит о своих родителях или сестрах. Несколько раз она упомянула о дедушке, и было понятно, что ее привязанность к нему была долгой и сильной. При каждом упоминании его имени она прибавляет: „Да простит он меня“.

Из-за постоянного прислушивания к Наше и наблюдения за ней стерлись черты Марьяниного лица, но не запах ее тела. Ночью он увидел ее посреди цветочного луга, пьяную и веселую, она поднимала руки к небу и громко благодарила: „Спасибо Богу, что освободил меня из тюрьмы. Теперь Марьяна принадлежит самой себе, только себе, и никто не прикажет ей, что делать“. И тут же она упала на колени, сложила ладони, закрыла глаза, перекрестилась и стала молиться.

Пока она молилась, появилась мама. На ней было длинное пальто, из-за которого она казалась ниже ростом, лицо ее было белым и изнуренным. Она понаблюдала за Марьяниной молитвой, затем опустилась на колени рядом с ней и ожидала, пока та кончит молиться. Когда она закончила, мама спросила ее:

– Марьяна, что ты тут делаешь?

Услышав этот вопрос, Марьяна съежилась и сказала:

– Я не виновата, что меня уволили.

– А где Хуго?

– Не беспокойся, он в хороших руках, лучших, чем мои.

– Все еще ищут евреев?

– Сейчас доносчики рыщут по всем закоулкам. Им платят за каждого еврея.

– Я вижу, евреи – товар, пользующийся спросом. Как Хуго себя чувствует?

– Он очень подрос с тех пор, как ты оставила его. Он теперь во всех смыслах юноша, в которого легко влюбиться.

– Боже милостивый! – не сдержалась мама.

– О чем ты беспокоишься? Школа жизни – это такое заведение, которым не следует пренебрегать.

Сон прервался, и Хуго пробудился. В отличие от Марьяны Наша умеет организовывать свою жизнь. После ночи, проведенной с гостями, она спит часов до трех дня. После этого прибирает в комнате, моется, натирается ароматическими мазями, и когда она появляется ближе к вечеру, выглядит спокойной и ни на что не жалуется. Иногда Хуго замечает на ее лице недовольные морщинки или улыбку, отмеченную сдерживаемой болью, но большей частью она спокойна или безразлична. В отличие от Марьяны она не обнимает и не целует его, не осыпает похвалами и не называет ласковыми именами.

Иногда она просит Хуго вымыть пол и убрать в ванной. Комната, которую он продолжает называть Марьяниной, изменилась до неузнаваемости. Теперь здесь нет картинок, нет бутылочек на комоде и на тумбочках и нет маленьких примет не слишком добросовестной уборки.

В те короткие минуты, что Хуго проводит в Марьяниной комнате уже не как гость, а как прислужник, в его памяти встают открытое Марьянино лицо и проведенные бок о бок с ней ночи. Острая тоска переполняет его. Накануне Наша сказала ему:

– Ты должен прибраться в чулане. Нельзя жить в таком беспорядке.

В основном в чулане Марьянина одежда: халаты, платья, блузки, туфли, корсеты, лифчики и шелковые чулки. Марьянины вещи – это тоже Марьяна. В негустой темноте чулана они продолжают дышать и без нее.

Каждый предмет одежды придавал ей иную форму. Цветастые платья и блузки освещали ее лицо и пробуждали в ней радость, а черные и серые – добавляли угрюмости к той, что уже гнездилась в ней. Не раз она жаловалась на тесные ей корсеты и лифчики. Шелковый чулок она натягивала, вытянув ногу вперед – движение, которое он полюбил с первого раза, как увидел его. Есть одежда, которую она долго не использовала, и запахи улетучились из них, но большинство вещей хранят ее запахи. Хуго подносит их к своим ноздрям, и Марьяна словно оживает. Он долго сидел и разбирал вещи. Был бы шкаф, Хуго разложил бы их по полкам, но раз уж его не было, то он складывал на скамью.

Хуго показал Наше, как он прибрался, и она осталась довольна. Это удовлетворение не выражается восторгами. Если она довольна, то говорит „годится“ или „отлично“. В отличие от Марьяны она держит свои чувства при себе и не выказывает их. Когда Хуго хвалит ее платье или прическу, она без всяких эмоций говорит: „Очень мило, что ты заметил“.

Как-то вечером она обратилась к Хуго и сказала:

– У меня есть к тебе просьба, помоги мне подстричь ногти на ногах, мне трудно самой их стричь и покрывать лаком.

Хуго удивился – он не ожидал, что она может обратиться к нему с подобной просьбой.

– С удовольствием, – ответил он.

Нашины ступни и лодыжки приятны и нежны, и он стриг ей ногти осторожно и потихоньку, как она ему объяснила.

– В нашей профессии ноги на фасаде, – сказала она со сдержанной улыбкой.

Хуго не понял точного смысла этой фразы. Во всяком случае прикосновение к ней не доставляло ему удовольствия, оттого, может быть, что она его не поблагодарила, а лишь сказала:

– Очень хорошо, – но тут же добавила: – Вдобавок к требованиям профессии всегда лучше выглядеть достойно. Твои родители заботятся о внешнем виде?

– Мои родители – фармацевты.

– Беспорядок выводит меня из себя, а здесь никто не соблюдает порядок и чистоту.

– Почему? – неосторожно спросил Хуго.

– Потому что каждый заботится лишь о себе.

Этой ночью он слышал, как один из гостей сказал:

– Теперь здесь больше нет евреев, они уже доставлены по назначению, а тех, кто еще скрывается, вытащим по одному. Мы сумели очистить от евреев всю округу. Теперь здесь можно дышать.

– Все уже уехали? – спросила Наша.

– Все без исключения.

– И теперь больше не будет евреев?

– Мы выполнили свой долг, раз и навсегда.

Хуго понял большинство слов, а чего не понял, о том догадался. И все-таки утешал себя тем, что его мама скрывается в дальней неведомой деревне, где ее бережет подруга юности – так же, как Марьяна и Наша берегут его.

31

Утром Хуго проснулся в панике: из Марьяниной комнаты доносился шум. Трудно было понять, из-за чего суматоха. На миг ему показалось, что солдаты проводят обыск, а женщины пытаются преградить им путь в чулан. Хуго поднялся на ноги и приготовился юркнуть в лаз наружу. Тем временем шум перешел в плач. Среди рыданий послышалось имя Наши.

Хуго слушал и непроизвольно ежился. Плач продолжался долгое время и постепенно переместился куда-то еще. Несколько женщин остались в коридоре и разговаривали со странной серьезностью. Из их разговора он понял, что с Нашей стряслось несчастье, но что именно – они не говорили.

Он сидел на месте и видел перед своими глазами ее длинные свежие ноги, ногти, которые он стриг и мазал лаком. Он обратил внимание, что в отличие от Марьяны Наша не обнажала свои ноги с такой легкостью, она как будто опасалась, что ей сделают больно. Все время, пока Хуго стриг ей ногти, она кусала нижнюю губу, а когда он закончил наносить лак, подобрала ноги движением, выдававшим боязнь возможной боли.

Попозже он услышал, как одна из женщин, задыхаясь, говорит:

– Как закончила свою работу, она вышла из комнаты. Она была одета в теплое пальто, причесана и накрашена, и ничего в ее виде не предвещало беды. Сторож был уверен, что она идет в город навестить двоюродную сестру и купить в кондитерской плитку шоколада, как иногда она делала.

– Кто же все-таки видел, как она утонула? – спросила другая женщина.

– Рыбак. Он видел, как она прыгнула в воду, и попытался вытащить ее, но безуспешно. Течение было сильное.

– И где она сейчас?

– Есть у тебя еще вопросы? – сердито ответила женщина.

Внезапно послышался голос другой женщины. Она спокойно, но не без чувства рассказывала, как больше года назад Нашу взяли на работу и как она приспособилась к этому месту.

– Скромная женщина, преданная. Если одна из нас чувствовала себя неважно или нуждалась в помощи, Наша первой ей помогала. Она помогала не из корысти, ни разу не сказала: я дала тебе, помогла тебе, а ты неблагодарная.

Ее дедушка был священником, и от него она, как видно, унаследовала хорошие качества. Она ни разу не пожаловалась ни на товарок, ни на клиентов. Она страдала молча, с благородством. Она не ходила в церковь, но Бог был в ее сердце. Жалко, что мы не смогли уберечь ее. Она давала всем, а ей никто не давал.

– Почему же она свела счеты с жизнью?

– Видно, она была очень одинокая. Более одинокая, чем все мы. Она никогда не говорила о своих родителях или о сестрах. Всегда поминала дедушку. Говорила, что он был Божий человек в полном смысле этого слова.

– Мучили ее угрызения совести?

– Наверное, но она об этом не говорила. Она была очень сдержанной. Раз сказала мне: „Чего только не делают ради заработка“. Она не выражала сожаления или отвращения, как это бывает со всеми нами. Она выполняла свою повседневную работу без жалоб на головную боль или боли в животе. Не раз я говорила себе: „Наша сильная, а нас она презирает“. Выходит, что я ошибалась.

Хуго слышал голоса, и чем дальше слушал, тем яснее видел, как бурные воды обволакивают ее белые ноги. Что будет дальше и как теперь сложится его жизнь, было ему неведомо. Он представил себе, как ближе к вечеру Наша удивит всех, встанет в дверях и скажет: „Тот рыбак ошибся, это была не я, а я вот стою перед вами“. А потом скажет, что была в церкви своего дедушки и навестила его могилу. Он встретил ее с распростертыми руками и назвал своей дочерью.

Так Хуго сидел в своем углу и грезил. Тем временем заведение вернулось к обычному распорядку. Слышны были обычные вопросы и обычные на них ответы.

Внезапно послышался голос пожилой женщины:

– Сколько приготовить?

– Порций тридцать, не больше.

– И бутербродов тоже?

– Разумеется.

Его мучил голод, и он с нетерпением ожидал прихода Наши.

Ближе к вечеру дверь чулана отворилась и показалась Виктория.

– Чем ты занимаешься? – спросила она, как будто снова застала его за каким-то неподобающим занятием.

– Ничем, – ответил он и поднялся на ноги.

– Наша утонула, а ты тут сидишь, как будто тебе все положено.

– Я не знал, – слукавил он.

– Наша утонула, и я не знаю, кого поселят в ее комнату. Не каждая захочет присматривать за тобой. Это дело опасное. Ты всех нас подвергаешь опасности. Понимаешь?

– Да.

– Если обыски усилятся, тебе придется убраться отсюда. Мы не сможем больше держать тебя тут.

– Куда же я пойду?

– В лес. В лесу есть евреи.

– А кто присмотрит за Марьяниной одеждой?

– Это не твоя забота.

Попозже Виктория принесла ему супу и котлет и сразу ушла, а он тут же набросился на вкусную еду. Мучившие его весь день страхи и тревоги исчезли. Он успокоился и сказал себе: „Если придется бежать, так убегу. Теперь лето, по ночам тепло. В лесу есть ягоды. Крестьяне меня не распознают. Я блондин, ношу крестик на груди и свободно говорю по-украински. В лесу найду Марьяну и вместе будем жить среди природы, подальше от людей и их злых замыслов“.

32

Последующие дни были нервными: женщины в заведении спорили, ссорились и проливали горькие слезы. Смерть Наши продолжала волновать их сердца. „Злые рыбы пожрали ее плоть“, – слышался из коридора полный отчаяния голос. Виктория была иного мнения: „Сейчас Наша на небесах, и добрые ангелы сопровождают ее от одного райского места к другому. Беспокоиться не о чем. С ней уже все в порядке. Нам бы так“. Но с Хуго она разговаривала другим тоном:

– Ты должен уйти, а если не уйдешь, мы тебя выгоним.

– Я жду Марьяну.

– Нечего тебе ждать, она не придет. Ты должен уйти в лес, там есть еще евреи.

Он презирал обуявший его страх, но страх был сильней его. Ночью ему приснилось, что он с родителями едет на скором поезде по дороге в Карпаты. Карпатские горы покрыты снегом. Поезд остановился, как всегда, на станции, которую все называют „Вершина“. Хуго прикрепляет лыжи к ботинкам и съезжает прямо с платформы. Он катится легко и всем телом чувствует парение. Едущий вслед за ним папа кричит: „Хуго, ты прекрасно катаешься, гораздо лучше, чем в прошлый раз, когда мы были здесь. Где ты научился? Это не получается само собой“. Хуго, ободренный папиной речью, увеличил скорость и воспарил над снегом, крича громким голосом: „Я преодолел страх. Теперь я больше не боюсь“.

На следующий день Виктория разговаривала с ним жестко:

– Евреев ищут, проходят дом за домом. Ты подвергаешь всех нас опасности. У тебя есть несколько часов, собирай рюкзак, ползи через лаз, исчезни. Если не сделаешь этого, сторож сдаст тебя полиции.

– И куда ж я пойду? – Голос его дрожал.

– Я уже говорила тебе – в лес, там есть евреи. Не будь трусом. Рискни – и будешь жить. Кто не рискует, того страх убивает.

– Ночью я уйду, – сказал он.

– Если утром я открою чулан и обнаружу тебя, пеняй тогда на себя.

Это был приговор, он представил, как сторож тащит его.

Для себя он уже решил, что чемодан оставит тут, а вместе с ним книжки Жюля Верна и Карла.

Мая и учебники по арифметике и геометрии. Возьмет с собой немного теплой одежды, тетрадку и Библию. „Если Бог захочет, чтобы я вернулся сюда, я найду все на своих местах, а если он захочет, чтобы я остался в лесу, тогда делать нечего“ – такие слова крутились у него в голове. Позже он осознал, что это Марьянина манера разговора, которую он от нее воспринял.

Почему-то перед его глазами предстала домработница София. Она являла собой противоречие всем принципам, принятым у них в доме. Ее деревенские привычки, религиозность, поверья и непоследовательность выказывали ее уверенность в себе и в своем образе жизни. Ее настроение никогда не омрачалось сомнениями. Не раз она говорила: „Евреи чересчур раздумчивые, я еще не видела еврея, который давал бы волю своей злости. Почему евреи не сердятся?“ Не раз Хуго слышал, как по возвращении из церкви она говорит:

– Почему вы не ходите в молельный дом? Я прихожу из церкви другой женщиной. Молитва, музыка и проповедь связывают меня с Богом и его Мессией. Разве вы не тоскуете по Богу?

– Тоскуем, – отвечал папа то ли всерьез, то ли полушутя.

– Коли так, почему ж вы в субботу сидите дома?

– Бог находится везде, и дома тоже, разве не так говорят? – пробовал перемудрить ее папа.

Услышав такое оправдание, София махала рукой, как бы говоря: „Это только отговорки“, и иногда добавляла: „Евреи – странный народ, никогда их не пойму“.

София была очень жизнерадостной, и родители любили ее. На каждый праздник покупали ей подарок или давали денег, чтобы купила себе что-нибудь сама. Примерно за месяц до прихода немцев она вернулась в свою деревню. Мама снабдила ее одеждой и выдала выходное пособие. София плакала, как маленькая девочка, и вопрошала:

– Зачем я оставляю вас? Вы ко мне добрее, чем мои родители и сестры.

– Ты можешь остаться, – тут же ответила мама.

– Я пообещала родителям, что вернусь. Обещания надо выполнять.

Они втроем проводили ее на железнодорожную станцию и не уходили, пока она не уселась в вагоне у окна.

Хуго очнулся от видения. Было два часа ночи. Конура под названием „чулан“, в которой он был заточен почти год, внезапно показалась ему убежищем, которое не только защищало его, но и питало волшебными видениями. Каждый раз, что он выползал наружу, темнота казалась ему густой и враждебной.

Время уходило, но Хуго не спешил. Марьянины одежды, заполнявшие чулан и его стены, были ему теперь дороги и как бы принадлежали его внутреннему миру. Если уж умирать, так лучше здесь, а не снаружи, сказал он себе, не отдавая себе толком отчета в своих словах.

В четыре часа он выпихнул рюкзак в лаз и выполз вслед за ним. Тьма окутывала столбы забора и стволы деревьев. В небе уже были рассеяны бледные ночные отсветы. Он мог легко перелезть через забор и очутиться в поле, но ноги отказывались ему повиноваться. Он застыл на месте. Но потом зашел в дровяной сарай и свернулся там в уголке.

33

Хуго сидел и ждал, не послышатся ли шаги сторожа. Раз он видел его сквозь щель, высокого широкоплечего мужчину. Он ругался с одной из женщин:

– Ты в точности то, что ты есть, убирайся в свою комнату.

– Не уйду, ты мне не начальник, – повысила женщина голос.

– Услышу еще слово – раздавлю тебя, – ответил он и пригрозил ей кулаком.

Хуго пожалел себя за то, что ему предстоит быть раздавленным здоровенными ручищами сторожа и он больше не увидит своих родителей, но встать и перебраться через забор в плотную тьму – это его ноги отказывались делать. Он достал из рюкзака тетрадку и написал:

Дорогие папа и мама!

Какое-то время назад я ушел из чулана. Марьяна не вернулась ко мне, как обещала, а повариха Виктория угрожала меня выдать. У меня нет иного выхода, кроме как бежать в лес. Сейчас я сижу в дровяном сарае и готовлюсь уходить. Не волнуйтесь, я доберусь до леса и найду там убежище, но если удача мне не улыбнется и меня поймают или я исчезну, то знайте, что все время мои мысли были с вами.

Он убрал тетрадку в рюкзак и по его щекам покатились слезы.

Небо поменяло цвет, и из-за горизонта пробились розовые лучи. Из дровяного сарая ему были видны пастбища и увитый плющом дом. Все это время он мог видеть лишь кусочки от них, а сейчас они открылись ему целиком. Я начинаю новую жизнь, сказал он себе и собрался с духом.

Пока он стоял в дверях сарая, собираясь перебросить рюкзак через забор и перелезть вслед за ним, послышался полный отчаяния голос: „Хуго, Хуго, где ты?“, и на мгновение он испугался, что это галлюцинация, но голос снова прозвучал с тем же отчаянным выражением.

– Я тут, – ответил он.

– Я тебя не вижу.

– Я снаружи.

– Возвращайся ко мне.

Хуго бросился к лазу и пополз внутрь. Высунув голову из темноты, он увидел стоящую на коленях Марьяну.

– Марьяна… – прошептал он.

– Боже милостивый, зачем ты вылез наружу?

– Виктория угрожала меня выдать.

Даже в темноте было видно, как она переменилась: лицо похудело, волосы стянуты на затылке, глаза провалились. Изменилась и ее манера обхватывать себя обеими руками.

– Я бросила пить, – сказала она и понурила голову.

Хуго не стерпел и расцеловал ее.

– Я пережила тяжкие дни и решила я завязать с выпивкой и вернуться сюда. Тут у меня есть своя комната, еда и жалованье, а там надо мной издевались.

Хуго помнил ее прежние приступы уныния, но такого не припоминал. Марьяна сообщила ему, что вот уже неделю ни капли в рот не брала. Воздержание от спиртного угнетает ее, но у нее нет выхода.

– Я помогу тебе, – сказал он.

– Без коньяка мне жизнь не в жизнь. И радость, и желание жить покинули меня, но у меня нет выхода. Снаружи меня гоняли, будто прокаженную собаку.

Хуго взял ее за руку, поцеловал и сказал:

– Марьяна, не бойся. Я буду делать все, что ты скажешь.

– Я очень тебе благодарна, – сказала она голосом, которого он от нее еще не слышал.

Она сразу же начала прибирать в комнате, мыть пол и расставлять картинки по тумбочкам. Марьяна снова глядела изо всех углов – молодая, гладкая и полная жажды жизни.

– Что ты делал, пока меня тут не было?

– Сидел в углу и думал о тебе.

– Я искала подходящее для нас место, но не нашла. Скиталась от одного к другому, и всюду меня узнавали и гнали меня, а над тобой издевалась эта лицемерка Виктория. Что ты собирался делать?

– Хотел сбежать в лес и искать тебя.

– Герой ты мой!

После полудня она приготовила ему ванну и сказала:

– А сейчас я выкупаю своего мужчину. Я его бросила надолго, а теперь он снова будет мой, – и на миг к ней снова вернулся ее прежний голос, а лицо снова засветилось.

Этой ночью Хуго спал с Марьяной в большой кровати. От ее мягкого тела и ароматов духов он испытывал острое наслаждение. „Ты мой, ты весь мой, мужчины хамы и грубияны, и только ты сильный и сладкий“. И так мановением руки она разогнала тьму, что лишь за несколько часов перед тем почти удушила его.

34

Но последующие дни не были светлыми. Марьяна все время повторяла, что без коньяка сойдет с ума. Гости на нее не жаловались, но говаривали: „Что с тобой стряслось, куда девался твой огонек?“

Марьяна страдала, и это ощущалось во всем, что она делала. Каждый день она драила комнату, вытряхивала матрас и одеяла. Хуго обратил внимание, что ее движения стали резкими, а когда она закуривала сигарету, пальцы ее дрожали.

Гостями были солдаты и офицеры, и от них Хуго узнал, что теперь война пошла тяжелее и многих солдат послали на фронт. Раз он услышал, как один из солдат говорит ей:

– Завтра нас отправляют на восток. Возьми колечко, на котором выгравировано мое имя. С тобой я провел самые прекрасные часы за всю эту долгую войну.

Услышав такие слова, Марьяна разразилась рыданиями.

– Почему ты плачешь?

– Жалко мне тебя, – ответила она и заплакала еще сильнее.

Как-то вечером она принесла Хуго бутылку коньяка и сказала:

– Ты будешь хранить ее. Не позволяй мне пить больше, чем следует. Я буду пить по чуть-чуть перед утренним сном и по ночам, когда у меня нет клиентов. А ты будь начеку и говори мне: „Марьяна, сейчас тебе пить нельзя“. Ты умница и знаешь точно, когда мне можно пить, а когда нельзя. А я теряю счет. Ты будешь мой счетовод.

Хуго в глубине души знал, что это неблагодарная должность и недалек тот день, когда Марьяна скажет: „Не суйся, не указывай мне, что делать“, но он согласился и сказал:

– Я буду стеречь бутылку, и когда потребуется, стану напоминать тебе.

– Ты мой самый лучший друг, только на тебя я могу положиться.

Той же ночью ему приснилось, что он в поле, усеянном цветами и обсаженном деревьями, и родители сидят с ним рядом. Они ездили в Карпаты во всякое время года, но весна и лето были их любимыми. Они гуляли, любовались видами, сидели на земле и легко закусывали, особенно не разговаривая. Подвозивший их извозчик ожидал их у одного из высоких деревьев. Обычно он выпивал лишнего и был навеселе.

По дороге домой он подшучивал над евреями, которые не пьют и всегда сохраняют трезвость ума.

– Здравомыслие, чтоб вы знали, доктор, – обращался он к папе, – не всегда помогает в жизни. Здравомыслие портит вкус жизни. Выпьешь три-четыре рюмашки, и сразу мир вокруг становится лучше.

– Излишняя выпивка вредна для здоровья, – отвечал папа.

– И тот, кто заботится о здоровье, в конце концов заболеет.

– Лежать в больнице – удовольствие незавидное.

– Все мы рано или поздно там будем, – провозглашал победным голосом извозчик.

Папа любил извозчиков. Он прислушивался к их просьбам и признаниям, иногда пытался слегка развеять их надуманную самоуверенность, но тут, разумеется, ничего не помогало, и они упрямились, скалой стояли за свой образ мыслей. В конце спора они говорили:

– Евреи упрямый, жестоковыйный народ, они своего мнения не меняют. Услышав эту фразу, папа разражался хохотом и говорил:

– Вы правы.

– И что мне толку от того, что я прав? – говорил извозчик и смеялся вместе с папой.

Но на этот раз было по-другому. Мама смотрела на Хуго в недоумении, как будто спрашивая:

– Почему ты мне не рассказываешь, что с тобой происходит?

Хуго уклончиво сказал:

– О чем рассказывать? Я был в Марьянином чулане.

– Это я знаю, это ведь я привела тебя к ней, но что ты там видел, что слышал, как проводил время?

– Это долгая история, – ответил он уклончиво.

– Мы когда-нибудь удостоимся услышать от тебя всю эту историю?

– Да что тут рассказывать? – попытался он снова увильнуть.

– Нам все интересно, – сказала мама со знакомой ему интонацией.

– Бывали дни длинные, как преисподняя, и дни короткие, как дуновение ветра, – ответил Хуго, радуясь, что нашел подходящие слова.

– Я не представляла себе, что получится еще прийти сюда.

– Невозможно забыть лето в Карпатах! – Речь вернулась к Хуго.

– Слава Богу, что мы снова вместе.

– Ты веришь в Бога? – он обрадовался, что в состоянии спрашивать, а не только выслушивать вопросы.

– Почему ты спрашиваешь?

– В нашей предыдущей жизни я не слышал, чтобы ты говорила „слава Богу“.

– Моя мама, твоя бабушка, иногда говорила „слава Богу“. А теперь я позволяю себе говорить ее языком, ведь в этом нет греха?

Тут вмешался папа – одетый, кстати, в белый костюм, придававший его фигуре ненавязчивый лоск – и сказал:

– Верования не приобретают и не переменяют с легкостью. Я остался тем, кем был.

– Я не верю своим ушам, – сказала мама и подняла голову.

– Разве я изменился? – спросил папа мягким голосом, чтобы разрядить создавшуюся напряженность.

– По-моему, все мы изменились. Ты около двух лет провел в рабочем лагере и строил мосты через реку Буг, Хуго был у Марьяны, а я работала как батрачка в поле. Разве это не изменило нас?

– Я чувствую, что постарел, но не переменился.

– А я изменился, – сказал Хуго и тронул крестик, висевший у него на груди. – Этот крестик спас меня.

Это заявление лишило родителей дара речи – так изумило их сказанное сыном, и ясно было, что они не будут больше спрашивать его, что и почему.

35

Марьянины муки без выпивки продолжались целый день. Каждое утро после завтрака Хуго подает ей бутылку, она делает несколько длинных глотков и говорит:

– Ты мой секрет, ты мой эликсир жизни, ты меня оживляешь.

Ради предосторожности она опрыскивает свое тело и одежду духами, говоря при этом:

– Никто не почует, что я выпивала.

Когда она грустна или подавлена и ей совсем невтерпеж, она говорит:

– Только один глоточек, не больше.

Хуго протягивает ей бутылку, она глотает и шепчет:

– Быстренько прячь бутылку, чтоб я ее не видела.

Когда ее товарки обнаруживают, что она выпила, они укоряют ее:

– Снова согрешила?

– Только глоточек.

– Поостерегись, у мадам нюх как у собаки.

Иногда в Марьянину комнату заходит ее подруга Кити. Кити очень маленького роста и похожа на девушку, которую по ошибке занесло сюда из школы. Она изящна, весела и развлекает своих товарок, и у нее, как выясняется, есть собственные клиенты, которые выбирают только ее.

Кити любит рассказывать о своих ощущениях, и иногда она повествует о них пространно и в подробностях. Марьяна и ее подруги о своих ощущениях не говорят. Их впечатления чаще всего выражаются одним словом или короткой фразой: „Скотина, отвратительный, мерзкий, чего еще можно ожидать от необузданного быка? Меня тошнит от него“. Лишь в редких случаях можно услышать: „Принес мне коробку конфет; рассказал о своем доме в Зальцбурге“.

Из их рассказов Хуго узнал, что в городе есть специальное подразделение, занятое охотой на евреев. Каждую неделю они отыскивают еще нескольких. Большинство из них казнят, а некоторых пытают до тех пор, пока они не выдадут убежища, где прячутся их знакомые. Немцы намерены истребить всех до последнего, услышал Хуго, и мурашки поползли у него по спине.

В один из дней дверь чулана открылась, и вошла Кити.

– Я пришла поглядеть на тебя, Марьяна мне много о тебе рассказывала.

Хуго встал, не зная, что сказать.

– Бог ты мой, ты одного росту со мною.

– Мне скоро будет двенадцать.

– А я в два раза старше тебя, и даже чуть побольше. Что ты делаешь целыми днями?

– Ничего. А что тут можно делать?

– Ты не читаешь? Евреи любят читать, разве нет?

– Я думаю, иногда фантазирую.

– Ты боишься?

– Нет.

– Марьяна рассказывала мне о тебе. Она тебя любит.

– А ты довольна здесь? – осмелился он спросить.

– Такая у меня жизнь, – ответила она с трогательной простотой. Помолчав, она добавила:

– Я сирота, вот уже двадцать лет сирота. Тут мой дом. Тут у меня подруги.

– И сестер у тебя нет?

– Я единственная дочка, – ответила она и хихикнула.

В школе, где учился Хуго, были девочки ее роста и похожие на нее лицом, но Кити не девочка, она почему-то напомнила ему Фриду. У той тоже было девчачье лицо. Последний раз он видел ее стиснутой между высылаемыми, она махала своей соломенной шляпой.

– Не скучно тебе? – спросила она тихонько.

– Нет.

– А мне было бы скучно. Мне необходимы подруги. Ты симпатичный парнишка, и неудивительно, что Марьяна тебя любит.

– Я ей помогаю, – уклончиво ответил Хуго.

– Чем?

– Чем могу.

– Очень мило с твоей стороны, – сказала Кити. – Я еще приду навестить тебя. А теперь мне нужно уходить.

– Я тебя разочаровал?

– Нет. Никоим образом. Ты красивый и умный парень. Мне любопытно было, вот я и пришла посмотреть на тебя, – улыбнулась она и заперла за собой дверь чулана.

Хуго достал Библию и прочел историю Иосифа. Он тут же вообразил себе Иосифа в образе стройного принца в полосатой тунике. Его братья неотесанные и грубые, по их глазам видно, что они хотят навредить ему. Странно, но Иосиф пренебрегает их замыслами, он погружен в свой благородный мир. Всякий раз, когда его братья говорят, он улыбается, как будто разгадал их темное нутро. В глубине души он знает, что братья не остановятся перед тем, чтобы убить его, но он целенаправленно игнорирует их и тем самым выражает свое презрение к ним.

Чтение и размышление о прочитанном незаметно вернули ему часть его утраченного существования, и ему представился учитель немецкого, крещеный еврей, который четко все формулировал. Франц и Анна были его любимчиками. И на миг ему показалось, что мрачные дни в чулане исподтишка научили его вещам, которых ему недоставало, и когда возобновятся занятия, он тоже сможет выражать свои мысли кратко, не путаясь в несущественных деталях.

Это маленькое открытие обрадовало его.

36

Закончился сбор урожая. По грунтовым дорогам катятся груженные соломой телеги. Хуго сидит и глазеет на них, и чем больше смотрит, тем больше уверен, что такие груженые телеги он видел как-то золотистым летом на берегу Прута, но где точно это было и при каких обстоятельствах, он не помнит, и это огорчает его. Недавно ему привиделись родители, стоящие в полный рост совсем рядом, а сейчас они лишь исчезающие тени. Только он пытается в них вглядеться, как они ускользают или оказываются укутанными тьмой. Также и их голоса, бывшие яркими и звонкими, теперь сильно приглушены.

Марьяна возвращается и говорит, как всегда, со сдерживаемой злостью, что ее тело не в состоянии выдерживать такое напряжение. Она говорит о своем теле как о каком-то существе, над которым у нее нет власти. Раз она сказала ему: „Мое тело немножко успокоилось, наверное, сдерживает себя, или я уж не знаю что“. Большей частью она его проклинает и называет „мерзкой плотью“. О своей груди она отзывается как о вымени, которое доят без конца. Однажды она удивила Хуго, сказав: „Недаром священник говорит – „Отрекитесь от плоти, сегодня она здесь, а завтра в земле, думайте о душе и о царствии небесном““.

Каждые несколько дней к нему приходит маленькая Кити и спрашивает, как он себя чувствует. Ей любопытна скрытая жизнь Хуго. „О чем ты думаешь?“ – спрашивает она и, как видно, ожидает подробного ответа. Хуго раскрывает перед ней вещи, о которых даже Марьяне не рассказывает. Весною в своем воображении он еще видел родителей, а теперь они отдалились от него.

– Что это означает?

– Не беспокойся, они к тебе вернутся, – говорит она мягким голосом.

– Откуда тебе известно? – спрашивает Хуго, зная, что не так следовало бы ему спрашивать.

– И от меня мои тоже отдалились, а теперь вернулись ко мне, почти каждую ночь я вижу их во сне.

– Они к тебе приходят с того света?

– Да, и я бываю рада встрече с ними.

Кити не слишком углубляется в эту тему. Она рассказывает ему, что, по слухам, война скоро кончится. Всех солдат, постоянно расквартированных в городе, отправили на фронт.

– И больше не охотятся на евреев? – интересуется Хуго.

– Есть маленькое подразделение, которое осталось искать евреев. Они все время находят то одного, то двоих, связывают им руки и проводят по городским улицам. Такие несчастные… Еще немного, и войне конец, и этому ужасу тоже.

Хуго нравится слышать ее голос, и хотя ей уже двадцать четыре года, звук его напоминает ему голоса девочек из его школы.

– А ты еврей? – снова удивляет она его.

– Точно. Почему ты спрашиваешь?

– Ты выглядишь как один из наших, ну в точности как один из наших.

– Еврей я, ничего не попишешь, – сказал Хуго и усмехнулся.

Кити ласково посмотрела на него:

– Годами я мечтала, что у меня будет брат вроде тебя, такой же высокий, кудрявый и разговаривающий, как ты говоришь.

– Я согласен быть твоим братом.

– Спасибо, – сказала она и зарделась.

Каждая встреча с Кити оставляет у него некое приятное впечатление и становится частью его воображения. Как-то раз ему приснилось, что он гуляет с ней вдоль реки, и вдруг Кити сообщает ему, что собирается сбежать из заведения и поселиться на природе. Опротивели ей эти жирные гости.

– Если захочешь, мы сможем уйти вместе. Думаю, и тебе надоело жить в клетке.

– А что я скажу Марьяне?

– Скажи Марьяне, что тебе надоело в клетке. Ты такой же парень, как и другие, ты ни в чем не согрешил и никакого преступления не совершал и имеешь право жить на природе.

– И немцы не станут охотиться за мной?

– Ты мой брат и похож на меня, – рассмеялась она, и тут Хуго проснулся и обнаружил, что Марьяна сидит возле него.

– Дай мне глоточек, миленький, я не хотела тебя будить и ждала, пока ты проснешься. Просто прелесть было смотреть на тебя во сне, ты так чудно спал, точно как зверята спят.

– Тебе нужно было разбудить меня, зачем слишком уж мучиться, – ответил Хуго и сам себе удивился.

– Мне хотелось знать, как долго смогу я переносить эту пытку.

Хуго протянул ей бутылку, Марьяна сделала длинный глоток и сразу за ним еще один.

– Забери бутылку и спрячь, – сказала она и поднялась на ноги.

– Надеюсь, этой ночью гостей не будет. Благодарение Богу, их становится меньше, но есть такие, что возвращаются сюда и не забывают выговаривать мне, что от меня несет коньяком. Моченьки моей нет, как я жду, чтоб закончилась война и мы все стали свободными. Ты выйдешь из своего чулана, а я из этого заведения. Лучше кукурузу мотыжить, чем когда тебя раздавливают из ночи в ночь. Герой ты мой, что это я голову тебе задуриваю? День настанет, когда ты себе скажешь: „Марьяна была дурная на всю голову“.

37

Лето отходит. Поля, только пару дней назад золотившиеся, теперь лежат оголенные и унылые. Ночи холодны, и Хуго укутывается в овечьи шкуры. Раз в неделю Марьяна купает его. Эти моменты очень приятны и вселяют в него нечто тайное, что остается в нем на всю неделю.

В те ночи, когда у Марьяны нет гостей, она приглашает его в свою постель, обнимает и говорит:

– Ты Марьянин. Ты ее мужчина. Все мужики сволочи, только ты один по-настоящему любишь ее.

Когда удача улыбается ему, он спит в ее объятиях целую ночь, но бывают ночи, когда в дверь стучит неожиданный гость, и Хуго приходится ползком перебираться в чулан, и все теплое удовольствие испаряется, как будто его и не было, остается лишь жгучее унижение.

Меж светом дня и светом ночи Марьяна мучается. Она перечисляет свои муки одну за другой:

– Солдаты ко мне относятся, как к матрасу и требуют, чтобы я делала всякие гадости. Пока я пила коньяк, я могла переносить эти надругательства, но без коньяка каждая частичка моего тела унижена и болит.

Хуго не осознает всех ее ощущений, но чувствует, как дрожат ее руки. Эта дрожь больше всего другого говорит: „Мне тяжело выносить всех этих мужчин, сменяющих друг друга. Настало время бежать, и неважно куда“. Хуго чувствует, что обязан спасти ее, и говорит:

– Я убегу с тобой, будем жить на природе – только я и ты.

– Люди опознают меня и станут бить, – возвращается Марьяна к своим прежним страхам.

– Мы убежим в такие места, где тебя никто не узнает.

– Ты уверен? – спрашивает она, как будто у него есть на это ответ.

– Сердце мне подсказывает, что тебе нужен коньяк. Только в горах, где мы будем сами по себе и никто не будет нам угрожать, ты сможешь пить, сколько твоей душе будет угодно.

– Ты Марьяну понимаешь и любишь ее, – говорит она и спешит его обнять.

Каждый раз, что Марьяна решает оставить заведение, случается что-то, что ее задерживает. Несколько дней назад Паула потеряла сознание и попала в больницу. Ее состояние ухудшилось, а мадам отказалась платить за пребывание в больнице. Больница со своей стороны пригрозила перевести бедняжку в богадельню, где брошенные люди быстро угасают. И тогда устроили всеобщую мобилизацию. Все заговорили о спасении Паулы как о святом деле. Собрали деньги и украшения, и настал великий час торжества. Вызвали врача, и он вернул Паулу к жизни, и все отпраздновали ее воскрешение выпивкой и песнями. Тщетно мадам угрожала уволить выпивох. Все были пьяны и веселы и затыкали себе уши, чтобы не слышать ее угроз, но когда мадам объявила, что обратится в участок, они очнулись и перестали.

Но в тот же день Пауле стало хуже, и следующей ночью она умерла. Печаль и беспомощность обуяли обитательниц заведения, но не было слышно обвинений или призывов к бунту.

– Паулы не стало оттого, что мы не обращали внимания на ее боли, а когда мы спохватились, было уже поздно. Человек не отличается от животного, он живет только во имя себя самого, – говорила Марьяна с ужаснувшей Хуго холодной деловитостью.

Он уже обратил внимание, что, когда Марьяна говорит о Боге и его Мессии, она строит предложения в отрицательном смысле: „Бог не любит Марьяну. Если б любил ее, то не мучал бы ее, а указал бы ей верную дорогу“. Еще чаще от нее слышно: „Марьяна этого заслуживает. На всех путях своих непокорна она – так священник говорит“. И еще фраза: „Я не умела любить своих родителей, как Бог велит, и пристрастилась к сомнительным удовольствиям. Вот и получаю по заслугам. Бог все видит и все слышит и карает человека по деяниям его. На мне лежит груз прегрешений. Я еще не получила и десятой доли того, чего заслуживаю“.

Раз он слышал, как она говорила: „Иисусе, забери меня к себе, опостылела мне эта жизнь“. Но когда гости хорошо с ней обращаются, дают ей несколько купюр или коробку конфет, она забывает о своих несчастьях, намывается, накрашивается, надевает цветастое платье и туфли на каблуках, гордо становится посреди комнаты и спрашивает:

– Ну, как я выгляжу?

– Ты великолепна, – отпускает ей комплимент Ху го.

– Нельзя слишком много жаловаться, не все так уж черно, – говорит она спокойным тоном.

Когда Марьяна довольна, Хуго тоже выбирается из своей раковины, и мир его расширяется.

Когда последний из гостей выходит из комнаты, она остается в постели и погружается в глубокий сон. Иногда она спит до самых сумерек. Хуго мучается от голода, но старается не мешать ей. Когда она просыпается, то спешит принести ему горячей еды, извиняется и выговаривает сама себе:

– Я забыла своего возлюбленного. Отхлестать меня следует.

В один из дней она сказала ему:

– Когда мы вместе будем в уединенном месте, оно будет по-другому. Я должна набраться сил. Мне требуется небольшой толчок, и я вспорхну вместе с тобой. Не печалься, Хуго, мы это сделаем, и самым прекрасным образом. Природа для Марьяны – самое подходящее место. Люди выводят меня из себя. Трудно мне переносить их лицемерие и жестокость. Я птиц люблю, готова за них жизнь отдать. Птичка, клюющая с твоей руки хлебные крошки, это часть Всевышнего, и ты сам на миг становишься невесомым и готов взлететь вместе с ней.

Так сказала она и сразу умолкла. Для Хуго было ясно, что слова эти не ее собственные, а кто-то вложил их ей в уста.

38

Так проходили дни. Свой двенадцатый день рождения Хуго отпраздновал вместе с Марьяной. Она сделала несколько глотков из бутылки и объявила:

– Сегодня ты наконец-то достиг зрелости. Сегодня ты мужчина, но не такой, как все прочие мужчины. Ты в отличие от них будешь джентльменом, щедрым и верным ко всем тем, кто тебя любит. Помни, природа наградила тебя нужным ростом, привлекательной внешностью и чувствительным сердцем. Жизнь, верю я, больше не будет к тебе жестокой. Ты любишь наблюдать, думать и воображать, и без всяких сомнений станешь художником. А художнику пристало быть красивым. Когда-нибудь ты вообразишь себе Марьяну и захочешь ее нарисовать. Тебе знакомы ее тело и ее душа. Не рисуй ее несчастной женщиной. Я не хочу остаться в твоей памяти в образе жалкой женщины. Запомни, каждую ночь Марьяна, как львица, сражается с дикарями. Пусть Марьяна запечатлеется в твоей памяти боевой женщиной. Обещаешь мне?

В последние дни Хуго ощущает в своем теле возбуждение, а когда Марьяна обнимает его, удовольствие усиливается. Хуго кажется, что об этом ощущении нельзя говорить вслух, но когда он лежит в Марьяниной постели в ее объятиях, он позволяет себе целовать ее в шею.

– Что со мной происходит? – сорвались слова у него с языка.

– Ты повзрослел, теперь ты мужчина, и еще немного – поймешь кое-что из тайн жизни.

Он уже заметил, что теперь Марьяна поглядывает на него с некоей улыбкой, и всякий раз, что он рядом с ней, она протягивает к нему обе руки и обнимает его.

Дни траура по Пауле еще не минули. В коридоре и в комнатах говорили о матери, попросившей, чтобы ее похоронили рядом с дочерью, о бывшем муже, который так напился, что расцарапал себе лицо и орал:

– Сволочь я, никчемный человек, нету меня хуже. Был у меня дар небес, а я не сумел уберечь ее. В аду будут меня жарить, и поделом мне, и нечего меня жалеть.

Но больше всего судачат о ее похоронах. Завидев товарок, пришедших проводить ее в мир истинный, священник возвысил голос и призвал:

– Вернитесь, блудные дочери, к Отцу вашему небесному. Ведома Господу душа человека и ветреность его. Господь, в отличие от человека, милосерден. Возвратитесь же к Нему еще сегодня.

Смерть Паулы оставила неизгладимое впечатление. По разным поводам упоминают ее имя, рассказывают о ее преданности своей матери и все время возвращаются к ее смертельной болезни. Хуго слушает, и перед его глазами предстает кладбище с его многочисленными крестами, а в ушах стоят горестные крики.

Той же ночью ему приснился сон о его последнем дне рождения дома, об Анне и Отто, о маме, из последних сил старавшейся развеселить гостей, о чьем-то отце с аккордеоном, одетом в тяжелое пальто и пытавшемся извлечь из инструмента звуки, которые тот никак не желал издавать. Гости не сидели, как обычно принято, а стояли с чашками чая в руках. Мама переходила от одного к другому и извинялась. На минуту показалось, что это не день рождения вовсе, а молчаливое собрание, на котором все ждут, когда кто-нибудь откроет рот со словами древней молитвы. Но никто не выступал, и никто не молился. Люди лишь глядели друг на друга, не зная, увидятся ли снова.

Холод пробудил Хуго ото сна. Было тихо. Из Марьяниной комнаты доносилось дружелюбное бормотание. На этот раз он не ревновал и не злился. Грусть от того, что он далеко от дома и от родителей, была сильнее ревности и жгла его изнутри. Только когда он поднялся на ноги и встал возле щелей, слезы покатились у него из глаз.

Марьяна не любит, когда он плачет. Она уже укоряла его: „Мужчина не плачет. Плачут только дети и женщины“. С того времени он перестал плакать, но иногда плач оказывался сильнее его.

Ближе к утру он услышал, как одна из женщин говорит сторожу:

– Сегодня ночью поймали много евреев, их нашли в одном из подвалов и приказали ползти по дороге. А кто не полз, в того стреляли.

– Мы думали, что евреев больше не осталось, – сказал сторож безразличным голосом.

– Есть еще много, они прячутся.

– Ничего им не поможет.

– Человек борется за свою жизнь, пока душа в нем теплится.

– Евреи чересчур любят жизнь, – сказал сторож стальным голосом.

39

Дверь чулана открылась, и в ней показалась Кити с маленьким свертком в руках.

– Я принесла тебе плитку шоколада, – сказала она и протянула ему подарок.

– Спасибо, – ответил Хуго и встал.

Была середина дня, осенние лучи освещали ее низенькую фигуру и подчеркивали приятные черты маленького личика. Сейчас ему было видно, что она одного роста с ним.

– Что ты делаешь? – спросила она, как уже спрашивала прежде.

– Ничего особенного.

– Ты не скучаешь по своим друзьям?

Хуго пожал плечами, как бы говоря – что я могу поделать?

– Когда я начинаю скучать по своим подругам, я беру короткий отпуск и еду к ним, – сказала она простодушно.

– Далеко это? – спросил Хуго, желая разговорить ее.

– Час езды на поезде, даже чуть поменьше.

– Мне нельзя выходить отсюда.

Услышав его ответ, она улыбнулась, как будто наконец-то поняла нечто сложное.

О Кити здесь говорят как о женщине, которая не повзрослела и не развилась, ее девчоночья суть засела в ней и не желает ее покидать. Большинство женщин симпатизируют ей и относятся к ней как к молоденькой родственнице, за которой нужен присмотр, но кое-кто из женщин ее терпеть не может. Она пробуждает в них бесконтрольную злобу, и каждый раз, сталкиваясь с ней, они ругаются и обзывают ее странными прозвищами. Однажды он увидел, как во дворе одна из женщин набросилась на нее. Кити стояла, потупившись, возле забора, и весь ее испуганный вид говорил: „За что ты зла на меня? Что я такого сделала?“

– Ты еще спрашиваешь, за что? Убирайся отсюда, чтоб мы тебя не видели!

Марьяна тоже считает, что Кити не место в заведении.

– Она такая простушка, да и ее любопытство не годится для этого места. Она раздражает женщин своими расспросами. Заведение не место для таких женщин, как она. Она должна выучить какое-нибудь ремесло, пойти работать или выйти замуж, тут ей не место.

Хуго трудно понять такие сложности, но Марьяну он уже немного научился понимать. Большую часть дня она терпит и мучается, а когда Хуго протягивает ей бутылку, делает глоток и говорит: „Как же хорошо, что у меня есть ты, ты мой ангел“. Эти похвалы смущают его, и ему хочется сказать ей несколько ободряющих слов, но он их не находит. В последние недели он ощущает большую близость к Марьяне. Она повторяет:

– Ты взрослеешь, еще немножко, и станешь крепким любящим мужчиной.

Ночью в Марьяниной постели у него кружится голова от удовольствия, и это ощущение не покидает его весь день.

Он был погружен в свое воображение, когда дверь чулана раскрылась и в ней появилась Виктория. Пораженная, она сказала:

– Как, ты еще здесь?

– Марьяна смотрит за мной, – подсказал ему слова страх.

– Ты всех нас подвергаешь опасности, – сказала она, и лицо ее аж перекосилось от злости.

– Скоро я уйду.

– Ты это уже обещал, но так и не выполнил.

– В этот раз выполню, – сказал он, только чтобы спастись от ее испепеляющего взгляда.

– Поглядим, – сказала она и захлопнула дверь.

Это была угроза, и Хуго это знал. Мысль о том, что Виктория донесет на него, что явятся солдаты и оцепят дом, с каждой минутой становилась все назойливей. Со страху он дважды проверил лаз наружу, глотнул несколько капель из Марьяниной бутылки и уснул прямо на месте, несмотря на бивший его озноб. Ближе к вечеру в чулан вошла Марьяна с тарелкой супа. Хуго признался ей, что Виктория заходила в чулан и ее слова были жесткими и недобрыми.

– Не беспокойся, мы скоро покинем это место.

– И куда же пойдем?

– Куда угодно, только чтобы тут не оставаться.

Жизнь здесь тесная и напряженная, и ему очень хотелось бы записать в тетрадке ее подробности, но слова почему-то не идут в голову. Теперь ему понятно, хотя и не с той ясностью, которую можно было бы облечь в буквы, что все происходящее вокруг него когда-нибудь выйдет на свет. А теперь он это копит в себе. Точнее – вещи сами собой накапливаются в нем. Марьяна, судя по всему, это чувствует и все время просит:

– Не запоминай меня такой жалкой. Марьяна сражается на этом фронте с четырнадцати лет. На этом фронте не знают жалости. Я отказалась быть прислужницей в домах у богатых и была за это наказана. Если когда-нибудь ты вспомнишь женщину по имени Марьяна, напиши, что она сражалась до последних сил и в конце концов возлюбленный вызволил ее из темницы.

– Кто же он?

– Ты и никто другой.

А пока что Марьяне выпала трудная ночь.

Один из гостей орал на нее, обзывал ее мерзкими словами и настойчиво требовал от нее делать вещи, которые, судя по всему, вызывали у нее отвращение. Он на нее пожаловался, мадам сделала ей выговор и записала предупреждение в ее расчетную книжку. Хуго все это слышал, и сердце его сжалось от жалости.

Но на следующую ночь у Марьяны не было гостей, и она пригласила Хуго к себе. Она была мягкой и податливой, прикосновение к ее рукам и ногам вызывало острое чувство, и ему страстно хотелось поласкать ее груди.

40

Так проходили дни, заполненные беспокойством, страхом и острым удовольствием. Его прошлая жизнь отдалилась от него и выглядела сейчас, как бледное облако, что постепенно улетучивается.

– Папа, мама, где вы? – спрашивал он без искренности. Их уже не было у него внутри. Тщетно старался он вызвать их из глубин памяти, но они отказывались принимать свой облик. Из снов они тоже пропали. Сны его были теперь заполнены Марьяной.

Что будет и как пойдет его жизнь – об этом он не думал. Он сросся с этим странным местом и с легкостью различает часть голосов: начальственный грубый голос сторожа, голос Виктории, жалующейся, что нет ей покоя ни днем, ни ночью, и в особенности злящейся на женщину по имени Шиба, которая жрет без всякой меры и опустошает кастрюли, и, конечно же, тонкий детский голосок Кити. Ему жалко, что скоро он уйдет из этого знакомого места. В глубине души он утешает себя тем, что в его скитаниях с ним будет Марьяна, без ее ночных обязанностей и вся его.

Свои с Марьяной странствия в Карпатских горах он представляет себе как путешествие, полное удовольствий и наблюдений, наподобие тех, что он совершал со своими родителями летом на каникулах, только теперь и он будет за все отвечать.

Хуго знает, что его мечтания не бескорыстны, но желание быть с Марьяной вдали от других людей вкладывает в его уста слова, которых он прежде обычно не употреблял. Временами они кажутся ему ужасающе пустыми, а иногда отдают какой-то неприятной искусственностью.

– Ты меня извиняешь? – говорит он.

– За что?

– За то, что я не выражаю свои мысли, как следовало бы.

– О чем это ты толкуешь? – говорит она и разражается хохотом.

А пока что – снова дождь, снова холод. „На той неделе уходим“, – говорит Марьяна, но откладывает уход. Тем временем и солдат гарнизона отправили на фронт, и в городе осталось только маленькое подразделение, занимающееся поиском евреев, и они-то и есть клиенты заведения.

Ясно, что война идет к концу. Теперь нет сомнений, что немцы в тяжелом положении. Сторож, все время восхвалявший германскую армию, больше этого не делает. Теперь он тем же манером говорит о русской армии, которая сумела отступить и хитростью заманить немцев внутрь страны, где они угодили в снежную западню и теперь их ожидает тот же конец, что Наполеона. Исход войны решат не танки, а зима.

Женщины это слышат и пугаются. Всем понятно, что тех, кто прислуживал немцам, ждет наказание – ведь русская армия злопамятна и мстительна.

– Что с нами сделают? – спрашивает незнакомый Хуго молодой женский голос.

– После каждой войны бывает амнистия. На такие грехи не обращают внимания, – отвечает сторож своим начальственным голосом.

Его заявление не развеивает страхов спрашивавшей женщины, и она хочет знать, коснется ли амнистия и их заведения. Терпение сторожа иссякает, и он отвечает, не глядя на нее: „Тебе нечего боятся, не изнасилуют они тебя“, и все смеются.

Пока что число гостей сильно уменьшилось. По ночам женщины сидят, играют в карты и предаются воспоминаниям. Иногда слышится признание, сопровождаемое слезами. Марьяна сохраняет спокойствие. Она пьет, сколько ее душа пожелает. Когда Марьяна выпивает потребное ей количество, лицо ее становится светлее, и она произносит удивительные фразы. Она видит будущее в розовом цвете и обещает Хуго, что, как только погода улучшится, они отправятся в путь.

– Ты уже большой и должен знать, что заведение – не что иное, как бордель.

Хуго уже изучил кое-какие секреты этого места, хотя есть вещи, только малая часть которых видна, а бóльшая скрыта.

Поскольку гостей почти не осталось, за каждого из них теперь соревнуются. Марьяне же гости надоели, и она рада, что может спать в своей постели вместе с Хуго. А его радости просто нет границ.

– Человек должен благословлять каждый свой день и каждый час, – снова удивила его Марьяна.

– Почему? – удивился Хуго.

– Потому что каждую минуту все может перемениться. День без унижений – это дар небес, и нужно благословлять его. Ты, миленький, должен это заучить, ничто не бывает само по себе. Мы все в руках Божьих. По своей воле Он карает, по своей воле вознаграждает.

– Бог наблюдает за нами?

– Всегда. Поэтому-то я боюсь. Бог не любит таких домов греха. Бог любит замужних женщин, приносящих в этот мир детей. А женщин вроде меня Он не любит.

– А я тебя люблю.

– Но только ты не Бог, – сказала она, и оба они рассмеялись.

Он снова раскрыл Библию и прочел историю Иосифа. Хуго чувствует, что и он, как Иосиф, носит в себе тайну, которая когда-нибудь откроется. И он тоже должен пока что подвергнуться многим испытаниям, но что принесет будущее, ему неведомо.

Марьяна повторяет:

– Ты будешь художником, у тебя и рост подходящий, и глаза наблюдательные, ты правильно мыслишь и не позволяешь чувствительности возобладать над собой. В общем, быть тебе художником, так мне мое сердце подсказывает.

Странно, что именно она, которой с детства все достается в нелегкой борьбе, не отрицает, что в человеке есть место и красоте, и благородству. Откуда у нее это понимание? – все время задается вопросом Хуго.

41

Марьянина набожность каждый раз заново удивляет Хуго. Он уже заметил, что когда она подавлена, то говорит не о Боге, а о самой себе и о своих грехах, живописуя преисподнюю в огненных цветах. Однако два-три глотка размывают мрачную картину, чело ее озаряется новым светом, и она обращается прямо к Всевышнему:

– Добрый Боженька, ты понимаешь мою душу лучше, чем кто-либо из людей, и Ты знаешь, что в этом мире мне доставалось мало радостей, да и те дурные, зато много было горьких унижений. Я не говорю, что я праведница и заслуживаю попасть в рай. Висит на мне груз грехов, и за них я дам ответ, когда придет мой день. Но я никогда не переставала тосковать по Тебе, Боженька. И когда я на дне ада, Ты – возлюбленный мой.

Ночью она разрешила Хуго потрогать свои груди. Они большие, полные, от них исходят тепло и пьянящий запах. Марьяне, как видно, нравятся его прикосновения, потому что она говорит:

– Ты нежный, ты добрый, ты любишь Марьяну.

Снова она предупредила его:

– Что происходит между нами – это секрет на веки веков!

– Я клянусь тебе, – крикнул он.

Теперь, когда почти нет гостей, ночи полны мягкой тьмой. Изредка клиент постучит в Марьянину дверь, но она сразу сообщает ему, что слишком много выпила и никого не сможет принять. Услышав это, клиент стучит в дверь напротив.

Сейчас Марьяна нагрузилась коньяком, настроение ее приподнятое, мозги воспаленные, а изо рта вылетают искристые фразы. Она призналась Хуго, что с юности работала в подобных заведениях. Все заведения похожи одно на другое: сторож при входе, тощая несносная мадам и девицы. Среди девиц попадаются и добрые, и злые. Большинство – сучки. И неудивительно: двое-трое голодных мужиков за ночь способны добить и самую выносливую женщину.

– С четырнадцати лет они пожирали меня. А сейчас мне хочется лежать в постели, обнимать своего большого кутенка и долго-долго спать. Ничего нет лучше, чем спать всю ночь.

Снова она удивила его, сказав:

– Ты оставайся кутенком. Мужчины-кутята милые, а как вырастут – становятся хищными зверями. Я тебе не позволю вырасти. Ты останешься таким, как ты есть. Согласен?

– Согласен.

– Я знала, что ты согласишься. Я тебя уже изучила.

Однажды вечером она сказала ему:

– Ничего не поделаешь, евреи более деликатные, они не станут измываться над голой женщиной. Они всегда мягко прикоснутся к ней, шепнут на ухо ласковое слово, всегда оставят ей несколько купюр. Они знают, что мадам забирает себе бóльшую часть выручки. Твоя мама всегда была добра ко мне. В самые трудные дни помнила обо мне и приносила мне одежду, фруктов, сыру, да мало ли еще чего. Она не забывала, что мы с ней сидели за одной партой и обе любили играть со скакалкой и с мячом. Она ни разу не сказала мне: „Почему ты не работаешь?“ Я-то как раз ожидала, что она станет со мной говорить по душам, но рада была, что она не достает меня.

– Вот я и говорю – евреи более деликатные. Еврейские студенты все время пытались завлечь меня в коммунистическую партию. Раз даже заманили на собрание своей ячейки. Они толковали и спорили о всяких вещах, о которых я понятия не имела. Коли правду сказать, не подходила я им. Я выросла в хлеву и, как скотина в хлеву, другого света не видала.

– Ты, благодарение Богу, вырос в хорошем доме. Твои родители позволяли тебе наблюдать, думать и фантазировать. А я сбегала из одного места в другое, вечно в страхе и вечно униженная. Мой отец, да простит его Бог, лупил меня розгами. С самого детства хлестал меня. Сестру тоже лупил, но меня ожесточеннее. Недаром я из дому удрала.

– Он всегда отыскивал меня, а когда находил, избивал без всякой жалости. Его удары я ощущаю и по сей день, эти шрамы не излечиваются, и тело еще их помнит. Он был как собака-ищейка, домой не возвращался, пока не найдет меня. Иногда он меня искал неделю без остановки, а когда находил, жестокость его не знала границ.

– Почему я о нем вспомнила? Да невозможно его не вспоминать. Его удары не забыть. Я не собираюсь его тревожить, пусть себе спит в своей могиле, но что ж я могу поделать, если лежу себе в постели, а эти удары встряхивают и жгут меня.

– Моя мать, светлая ей память, была ко мне добрее. Она тоже страдала, отец и ее не щадил. Все время был на нее сердит: „Почему капусту не собрала? Почему хлев не чищен?“ Бедняжка извинялась, просила снисхождения и обещала все сделать, но поскольку она своих обещаний не выполняла, он на нее орал и иногда хлестал по лицу. Когда она заболевала, он говорил: „Нечего притворяться, ничего у тебя нет, просто работать не хочешь. Будешь валяться – и вправду заболеешь“. А в конце концов он умер первым.

Хуго слушает и говорит:

– Еще немного, и мы будем на природе, где нет других людей.

– Пока что дожди идут, лучше тут пересидеть, тут горячая печка есть.

Дождь с каждым часом все сильнее. Никто не готовится к исполнению ночных обязанностей, и мадам не устраивает внезапных проверок. Женщины сидят в зале, пьют и поют. Хуго нравятся украинские народные песни. Иногда из зала доносится плаксивое подвывание, и все подпевают ему. Только одна мадам недовольна. Иногда Хуго слышен ее голос:

– Если не будет клиентов, придется закрыть заведение.

– А что с нами будет?

– Каждая пойдет своей дорогой.

При этих ее словах воцаряется тишина, и Хуго чувствует, что враг подстерегает и снаружи, и внутри. Ему хочется сказать, как Марьяна сама иногда говаривает: „Не нужно бояться, страх – это постыдное качество, страхом вымощена дорога в ад, нельзя бояться людей“.

42

Зима пришла раньше времени. Настойчивые слухи утверждали, что немецкая армия начала отступление. Зачастили поезда с фронта в тыл, не останавливаясь на промежуточных станциях. Даже из чулана было слышно их приглушенное пыхтение.

– Сейчас невозможно уйти, нужно оставаться тут, пока ливни не пройдут. После таких дождей пойдет град, а в конце концов выпадет снег, и человек без крыши над головой замерзнет и погибнет, – говорит Марьяна, довольная, что нет противоречия между ее желанием и погодой, которая вынуждает ее остаться.

Если бы не сторож, все могли бы свернуться у себя в постелях и поспать подольше. Сторож отчего-то изменил свое мнение и стращает женщин тем, что русские подвергнут их наказанию.

– Кто продавал свое тело немцам, пусть прощения не ждет. Вы должны при первой же возможности драпать отсюда.

В последнее время его голос изменился и звучит уже не так начальственно. Виктория советует иначе:

– Вы должны уйти в монастыри и возвратиться к Господу.

– Как же мы возвратимся к Господу? – слышен голос молодой женщины, который Хуго не узнает.

– Преклоните колени и говорите: „Господи Иисусе, прости меня за прегрешения, которые я совершила. Отныне и навек клянусь, что не стану грешить и других в грех вовлекать“.

– Сейчас надо это говорить или в монастыре?

– Уже сейчас.

– Странно как-то давать такую клятву в таком месте.

– Что тут странного? В тот момент, что человек клянется не грешить, Бог начинает внимать ему.

После этого он услышал, как одна из женщин прошипела:

– Проклятая жизнь.

– А замужняя жизнь что, лучше? Мою сестру муж колотит каждый день.

– Над нами мужики издеваются по три раза за ночь.

– Сегодня, после десяти лет надругательств, я бы выбрала замужество.

– Теперь придут русские и покарают нас. Что немцы сделали евреям, русские сделают нам, у русских нет Бога в сердце.

Нет гостей, а есть напряжение и ползучий страх. Девушки сидят в зале, болтают, выпивают, играют в карты и вспоминают гостей, которые были к ним добры, приносили им коробки конфет и не требовали от них всяких мерзостей.

– Еще немного, и вулкан извергнется, – предупреждает их сторож.

– Нехай себе извергается, наша жизнь что ноль в квадрате, – отвечает ему одна из них, и все они хохочут.

У Марьяны прекрасное настроение, она пьет, сколько ее душа пожелает, и сожалеет о тех днях, когда отказывала себе в чудесном нектаре под названием „коньяк“. Ведь только раз живем.

Хуго тоже доволен. Марьяна по-прежнему обнимает его и каждые несколько дней ставит его возле двери, измеряет рост и говорит:

– Подрос, еще немножко, и волосы начнут расти. Когда она выпивает, то ведет себя свободно, показывает ему флакончики духов со своих полок, украшения и шелковые чулки, полученные в подарок. Хуго нравится наблюдать за ней, когда она вытягивает ногу и надевает чулок. Иногда она становится возле зеркала в одних панталонах и лифчике и говорит:

– Правда ведь, я не потеряла форму? Я в точности такая, какой должна быть женщина, не толстая и не тощая. У многих женщин ноги жиром заплыли или живот выпирает. А сейчас нужно поучить Хуго, как любить Марьяну.

– Я люблю тебя, – спешит уверить ее Хуго.

– Погоди, погоди, ты еще не все знаешь.

Сторож все предупреждал и стращал, а в конце концов сбежал. Мадам сообщила, что отныне она будет запирать заведение, кухня закрывается, и каждая должна заботиться сама о себе.

– А что же будет с нами?

– Я не в состоянии вас содержать. Что у меня было, я уже потратила. Вот уже больше месяца у меня нет дохода, я не могу содержать семнадцать девушек. Булочник не даст мне хлеба, а мясник не даст мяса.

– Ты еще пожалеешь. Так заведения не закрывают. Немецкая армия вернется и отомстит всем, кто распускал слухи о ее поражении и закрывал заведения, которые ее обслуживали, – предостерегла ее одна из обитательниц.

– Что же мне делать? – сменила та тон.

– Не надо суетиться.

– Я не суечусь. Я этим местом заведую вот уже двадцать лет. Управлять таким заведением непростое дело. Я знаю, что возможно, а что нет. Сейчас уже дошло до предела. Кладовая пуста, и подвал тоже. – И она разразилась рыданиями.

Настала тишина, и мадам удалилась в свою квартиру.

Попозже из кухни вышла Виктория и шепотом объявила:

– Если мы ужмемся, продуктов хватит еще на семь дней, а уж через неделю – Бог нам в помощь.

– Спасибо, Виктория, Господь нас не оставит, – стали все благодарить ее.

На Марьяну вся эта суета, видно, не повлияла. С тех пор как она снова стала выпивать, ее настроение неизменно, а точнее – прекрасное и без приступов меланхолии. Все происходящее ее почти не трогает. Она рассказывает Хуго о своем детстве и ранней юности, о том, как девчонкой влюбилась в одного парня по имени Андрей. Красивый был парень. Но через какое-то время его родители перебрались в другую деревню, и он позабыл ее. Она много о нем плакала и долго его искала. А он пропал и оставил ее с разбитым сердцем.

– Я тебя не брошу, – тут же уверил ее Хуго.

– Будем надеяться, – ответила она, рассмеялась и обняла его.

43

Настали дни, которых каждая ждала: все спят допоздна, вместе завтракают, делятся приятными сновидениями и все время спрашивают, что вкусненького осталось на кухне.

Марьяна не перестала выпивать и стремится наверстать упущенное за время своего воздержания. Она много рассказывает о своей молодости, о том, как переходила из одного заведения в другое, пока не оказалась здесь. Она говорит и говорит, но ее слова почему-то не производят впечатления. Во взглядах ее товарок как бы читается – да ведь все мы через это проходили, что тут особенного?

Но когда она сказала: „А сейчас я хочу представить вам своего юного друга“, – все замолчали. Большинство уже посвящены в тайну либо догадались. Хуго потрясен. Его мозг все это время рисовал ему обитательниц заведения в образе Марьяны. А теперь они сидели в зале вокруг стола: семнадцать молодых женщин, каждая причесанная по-своему, как будто на встрече одноклассниц. На первый взгляд они напомнили ему приятелей Софии, которые собирались у них дома в день ее рождения. Это была компания молодых парней и девушек, приехавших из деревни за покупками и совмещавших приятное с полезным. Хуго бывал очарован их манерой разговора, жестами и живописной деревенской речью.

Осмотрев его с пяток до макушки, одна из женщин спросила:

– Как тебя звать?

– Хуго, – отвечал он, радуясь, что не наклонил голову.

– Приятное имя, я еще такого не слыхала.

– Не похоже на еврейское, – заметила другая женщина.

Кити выделялась своей девчоночьей одеждой и большими глазами. Остальные были закутаны в разноцветные халаты, как будто только что вылезли из постелей.

– Приготовим-ка Хуго чашечку кофе, – сказала одна.

– Хуго пьет молоко, – заметила Марьяна.

Это ее замечание вызвало бурный хохот.

– Что тут смешного? – с недоумением спросила Марьяна.

– Да он большой парень, парень что надо, такие парни кофе пьют, а не молочко.

– Что ж ты ни слова не скажешь? – обратилась к нему одна из женщин.

– А что ты хочешь, чтобы он сказал? – встала Марьяна на его защиту.

– Я думала, он мальчик. А выясняется, что я ошибалась, он парень во всех отношениях.

– Ты неправа, он просто высокий, – Марьяна снова попыталась защитить его.

– Я уже, слава богу, научилась отличать мальчишку от парня.

Этот спор был Марьяне неприятен. Она взяла его за руку и сказала:

– Хуго простужен, он должен отдыхать.

– Он не выглядит простуженным, – сказала женщина, как бы вызывая на спор.

– Простужен, и еще как, – ответила Марьяна и увела его из-под ласковых женских взглядов.

Не успел он войти в чулан, как услышал женский смех. Сквозь смех слышались имена Марьяны и его самого. Смех все нарастал, и в нем звучала радость от того, что им удалось сдернуть с тайны покрывавшую ее завесу.

Днем Марьяна приготовила горячую ванну и сказала:

– А сейчас я выкупаю своего кутенка. Мой кутенок растет день ото дня, мужает, еще немного, и сравняется ростом с Марьяной. А вскоре даже перерастет ее. Я с нетерпением жду этого. Не волнуйся, миленький. Марьяна выпивает в меру, но она не пьянчужка. Я терпеть не могу пьяниц.

Набросив ему на плечи большое полотенце, она сказала:

– Ты мужаешь, прекрасно мужаешь, одно удовольствие на тебя смотреть.

Хуго отчего-то услышал в ее голосе поучительную интонацию, как будто она объяснила ему что-то из законов природы. Потом она натерла ему тело душистой мазью и сказала:

– Мой кутенок пахнет, словно первый плод.

Выражение „первый плод“ на миг овладело его вниманием. Ему сразу вспомнилось другое выражение, „бутон и цветок“, которым Марьяна тоже иногда пользуется.

Теперь он видел, что большая часть одежды из его чемодана стала ему мала, а кое в каких вещах он выглядит смешным. Марьяна проверила одежду и сказала:

– Марьяна раздобудет тебе одежду, подходящую для парня, а эта тебе просто мала. Ты здорово подрос.

Ночь после купания в ванне – сплошное головокружение от удовольствий и снов, сменяющих один другой. Он уже понял, что сны не единообразны. Наслаждение смешано со страхом. Внезапно Марьяна сказала:

– Жалко, что мы не можем остановить время: если уж жить, то жить вот так, Марьяна вместе с Хуго. Ничего другого Марьяне не надо. Это в точности то, что ей нужно. Кутенок вырастет и будет защищать ее. Храбрый кутенок.

По прошествии времени Хуго еще скажет себе: „Это случилось слишком поспешно, и поэтому не запечатлелось во всех деталях. Жаль пропавших драгоценных сосудов. Иногда сосуды не менее важны, чем их содержимое“. Чудесные Марьянины уста всегда источают аромат коньяка и шоколада и сладостны его нёбу, переход к шее и груди короток и полон мягкости.

– Нежность, миленький, – повторяет Марьяна, – вот что требуется женщине, а все остальное только десерт.

44

На следующий день Кити пришла навестить его. Удивленное выражение ее глаз не проходило и говорило: „В чем ты согрешил, что заслужил такое суровое наказание? Ты симпатичный юноша, чье место за школьной партой, а не в темном сыром чулане“.

Хуго и до того замечал это удивление, и ему хотелось сказать ей: „Я еврей, а евреи, как видно, нежеланны. Точной причины этого я не знаю. Надо думать, что если всем они нежеланны, есть для этого какая-то причина. Я рад, что для тебя я желанен“.

Так хотелось ему ответить ей, но эти простые фразы отчего-то отказывались облечься в звуки, и он ответил лишь пожатием плеч. Глаза Кити раскрылись еще больше, и она сказала:

– Странно, очень странно.

Он заметил, что напряженное внимание Кити почему-то переносит его домой и к тому словарному запасу, каким он там пользовался, и ему хочется отвечать ей такими словами, как „предположим“, „по всей вероятности“, „что-то в этом есть“, которые так часто звучали у него дома. Но эти слова, хоть он и помнит их, утратили свой облик, будто и не слова они вовсе, а лишь их останки.

– В какой школе ты учишься? – спросил он и тут же осознал глупость своего вопроса.

– Я уже много лет не учусь. Окончила начальную школу и с тех пор работаю, – ответила она и улыбнулась. Улыбка обнажила ее мелкие белые зубки и добавила ее щекам юношеской пухлости.

– Я тоже позабыл школу, – сказал он.

– Не может такого быть.

– Я обещал маме делать упражнения по арифметике, читать и писать. Только я не выполнил обещания, вот и позабыл все, чему учился.

– Юноши вроде тебя так легко не забывают.

– Верно, можно было бы ожидать, что юноша, который пять лет учился в школе и которому мать каждый вечер читала книги, будет читать, писать и делать упражнения, но со мной такого не произошло. Я отключился от всего, что во мне было, от всего, что знал, и даже от своих родителей.

– Ты очень красиво говоришь, не похоже по тебе, чтобы ты позабыл, чему учился.

– Я не продвинулся, ни по какому предмету не продвинулся. Отсутствие продвижения – это топтание на месте, а топтание на месте означает забывание. Вот тебе пример: по алгебре мы должны были начать учить уравнения, начали учить французский. И все это стерлось у меня из памяти.

– Ты замечателен! – Она была поражена потоком речи Хуго.

Слова, которые он сказал Кити, выбили затычку из его памяти, и у него перед глазами предстал их дом: кухня, где он любил сидеть за старинным столом, гостиная, родительская спальня и его комната. Маленькое царство, полное волшебных вещичек, паркетный пол, миниатюрная электрическая железная дорога, деревянные кубики, Жюль Верн и Карл Май.

– Хуго, о чем ты думаешь? – спросила Кити шепотом.

– Я не думаю, я вижу то, чего уже долгое время не видел.

– Ты очень образованный, – сказала она уверенным голосом. – Сейчас я понимаю, почему все говорят, что евреи такие умные.

– Они ошибаются, – сказал, как отрезал, Хуго.

– Я не понимаю.

– Они не умные, они чересчур чувствительные. Моя мама, если позволишь привести ее в качестве примера, она фармацевт с двумя дипломами, однако всю свою жизнь посвятила бедным и страждущим. Один Бог знает, где она сейчас и о ком заботится. Вечно в бегах и оттого возвращается домой усталая и бледная и сразу валится в кресло.

– Ты прав, – сказала она, как будто поняла смысл его слов.

– Тут не в правоте дело, дорогая моя, а в правильном понимании ситуации.

Как только эти слова вылетели у него изо рта, он вспомнил, что так говаривала Анна. В способности формулировать мысли с ней трудно было соревноваться. Только Франц, ее постоянный соперник, мог с ней сравниться, а прочие выглядели заиками, валили слова в кучу, добавляли или убавляли их где нужно и где нет. Только Анна умела ясно выражать идеи.

– Спасибо за беседу, мне нужно идти, – сказала Кити своим детским голосом.

– Тебе спасибо.

– Мне-то за что?

– Благодаря беседе с тобой перед моими глазами предстали родители, дом, мои школьные друзья. За месяцы в этом чулане я их лишился.

– Я рада, – ответила Кити и шагнула назад.

– Этого подарка я не ждал, – сказал Хуго, и слова сдавили ему горло.

Он хотел записать все в тетрадке и заодно прояснить несколько ощущений, возникших у него от разговора с Кити, но тут же почувствовал, что с имеющимися в его распоряжении словами этого не получится.

Каждый раз, когда он пишет – а пишет он немного, – он чувствует, что проведенное в чулане время обеднило его активный словарный запас, не говоря уже о словах, почерпнутых им из книг. После войны он покажет свою тетрадку Анне, она почитает, потупит на миг глаза, набираясь уверенности, и скажет: „Мне кажется, это стоит еще раз обдумать, а еще подсократить и подредактировать“.

Она всегда относилась к написанному ей как к математическому выражению, которое надо сократить, а в конце говорила, что этого еще недостаточно, еще осталось тут лишнее, еще не звучит так, как следовало бы. Иногда Хуго смотрел на ее работу и испытывал чувство неполноценности.

Их учитель немецкого, прочитав слабое или небрежно написанное сочинение, говорил:

– И это все мысли, что пришли тебе в голову? Ты добился успеха: ни одного достойного слова. Хорошо бы этого сочинения вообще не существовало. В будущем не подавай мне таких сочинений. Лучше напиши сверху или снизу листа: „Я еще не достиг уровня мыслящего существа“.

45

Зима продолжалась, набирала силу, покрывая поля и дома толстой снежной пеленой. Снова стало холодно, но на этот раз тревожиться не следовало – Хуго спал с Марьяной, каждую ночь укутанный теплотой и мягкостью. Как и все, они спят допоздна. Иногда во сне она притягивает его к себе. Хуго уже знает, что нужно делать.

– У меня еды осталось на четыре дня, – не забывает Виктория предупреждать обитателей дома. – После этого можете хоть стенки жевать.

Теперь каждая минута дорога, и женщины это знают. Они выпивают, играют в карты, рассказывают о своих похождениях и исповедуются друг другу. Хуго видел, как одна из женщин стояла на коленях возле иконы, крестилась и молилась. Во время трапез Марьяна выводит его из чулана, и он сидит со всеми. Это веселая и оживленная компания, которая посреди зимы внезапно получила отпуск. Они получают удовольствие от общества друг друга и делают что им вздумается.

– А теперь пусть Хуго рассказывает, – остановила одна из них поток болтовни.

– Чего ты хочешь от него, он еще подросток.

– Он с нами уже полтора года, интересно же, что там у него в голове вертится.

Марьяна вмешалась и сказала:

– Ни о чем другом ты думать не можешь, все об одном и том же.

– Двенадцатилетние уже знают, что такое грех.

Хуго внимательно слушает и получает удовольствие от их острословия, нахальства и проницательности. Он уже отметил, что между их мыслями и разговорами нет большого различия. Они рассказывают обо всем, что их радует или огорчает, хотя и не одним и тем же тоном.

Повторяющиеся угрозы Виктории, что припасы подходят к концу, уже их не пугают. Одна ей сказала:

– Хорошо хоть, что ты не геенной огненной нас стращаешь.

– Я-то стращаю, да что толку в этих угрозах, если уши заложены.

– Не беспокойся, когда-нибудь и мы вернемся в лоно религии.

– Наверное, я не сподоблюсь дожить до такого дня.

– Мамаша, нельзя терять надежды.

– Вы только поглядите, кто говорит, – ответила Виктория, делая странное движение головой.

Слово „Бог“ тут не редкость. О нем не раз разгорались споры, и чувство подсказывает Хуго, что если бы в зал вошел священник или монах, женщины упали бы на колени, замерли на местах или взмолились об отпущении грехов. Он слышал, как одна из них пространно объясняла:

– Бог в каждом месте, нет такого места, где бы Его не было, Он даже здесь присутствует, на этой помойке. Это мы от Него отдалились, а не Он от нас.

– Ты не права, я все время о нем думаю, – ответила другая.

– Кабы ты все время о нем думала, не была бы тут.

– Я тут потому, что нет у меня выбора.

– Это отговорка. Это нам ты можешь рассказывать, а не Господу. Господь знает в точности, что правда, а что вранье.

При этих словах женщина замолкла, но ненадолго. Внезапно она разразилась слезами. Услышав ее плач, вокруг нее собрались товарки и сказали:

– Да не слушай ты ее. Ты ведь ее знаешь. Недостатки она ищет у других, только не у себя.

Внезапно появилась мадам. Со времени ухода сторожа со своего поста она стала осторожнее и больше никому не угрожает. Она красивая женщина и могла бы быть здешним женщинам матерью. Она говорит по-украински и уснащает свою речь немецкими словами. Ее появление поразило Ху го.

– Как поживают мои девчата? – обратилась она к присутствующим.

– Мы без работы и ведать не ведаем, что с нами будет. Может, посоветуешь, что делать? Ты нам мать, – сказала одна женщина помоложе, которая порядочно выпила, но не опьянела.

– Посоветовать? Я? Вы жизнь знаете получше меня.

– У нас не было времени на раздумья, трое мужчин за ночь кого хочешь могут отупить.

– Не преувеличивай, было много ночей, когда ты спала одна и тебе даже подавали завтрак в постель.

– Что-то я такого не помню.

– У меня все твои свободные ночи записаны.

– Любопытно, мое тело их не помнит.

У мадам твердые взгляды: „Профессия есть профессия. Если ты выбрала эту профессию, нечего видеть в этом наказание, неудачу или черт его знает что еще. В каждой профессии есть свои недостатки и свои маленькие удовольствия“. Что касается мужчин: „Есть мужчины – дикари, которых нужно ставить на место, но большинство относятся к женщине по-доброму“.

– Когда ты в последний раз спала с мужчиной? – нахально спросила ее одна из женщин.

– Я мужиков знала, когда тебя еще на свете не было, – не осталась мадам в долгу.

– Может, когда-то они и были добрые, только не сейчас.

– Человек не меняется, каким был, таким и будет.

Мадам не скрывает от них, что чересчур мягкие и утонченные девушки ей не требуются.

– Даже в нашей профессии можно соблюдать манеры и достоинство, но для этого нужно не быть бесхребетной.

Хуго возвращается в чулан и говорит себе: „Я обязан записывать все, что со мной происходит, чтобы всегда помнить, что я видел и слышал. Мама это прочитает, содрогнется и скажет: „Боже милостивый!“, но папа это воспримет добродушно. Странности и двусмысленности всегда его забавляли. Он скажет: „Похоже, Хуго уже не тот, кого мы знали. Он возмужал раньше своего времени, и что, будем его за это наказывать?““

46

Угроза повисла в воздухе и ощущается за каждой трапезой. Продуктов осталось только на два дня, а потом каждая из женщин будет предоставлена сама себе. Заведение закроется, и оно и к лучшему. Русские не знают жалости. Над каждым, кто сотрудничал с немцами, устроят судилище на городской площади. Эта угроза, которую Виктория не перестает повторять дрожащим голосом, не производит на женщин впечатления. Они поглощены предоставленной им свободой и говорят:

– Владыка небесный, который заботился о нас до сих пор, продолжит это делать и дальше.

– Уж эта Его забота…

– Нельзя быть неблагодарными, мы не голодали и не дрожали от холода.

– Ага, нас всего лишь давили.

На каждое слово и на каждую фразу следует ответ. Бывают разногласия, но не ожесточенные споры. Хуго сидит и всматривается в них: лицо каждой имеет свое особенное выражение. Они не выглядят унылыми или подавленными, а стараются использовать предоставленную передышку. Они часто говорят о себе в третьем лице – так они чуть-чуть отдаляют себя от той жизни, которую ведут. Не раз он слышал:

– Я себя ненавижу.

– Так ступай в монастырь и там не будешь сама собой.

– Эта идея не так плоха, как раньше казалось.

– С трудом представляю себе, как ты умерщвляешь свою плоть.

Когда Хуго один в чулане, он вспоминает их лица и видит каждое из них по отдельности. Иногда ему кажется, что уже годами знаком с ними, но лишь сейчас они сбросили со своих лиц покрывала. Внезапно он пожалел о том, что мама не может его понять и ему приходится скрывать от нее эти сильные ощущения. А вот дядя Зигмунд, подвыпивший и веселый, внушает семейству:

– Насчет Хуго не беспокойтесь, он получает отличный урок. По алгебре и тригонометрии экзамен сдали и позабыли, а хорошо, что он уже в раннем возрасте увидел жизнь в ее неприкрытой наготе. Увертки да отговорки, которые чуток приоткрывают, а два чутка прикрывают, еще никому не принесли пользы. Пришло время перестать обманывать и себя, и окружающих.

На следующий день Хуго вошел в зал, и что же он увидел? Все женщины стоят на коленях, а напротив них на стуле водружена икона Иисуса. Виктория стоит возле коленопреклоненных женщин и читает вслух, а они повторяют:

– Иисусе милостивый, прости нам наши прегрешения. Из-за множества грехов и нечистоты не видели мы Тебя. Ты милосерден и творишь добро, не забудь Твоих дочерей и не оставь их тонуть в болоте греха. Спаси нас в милости своей.

Окончив, Виктория громко велела:

– Встаньте, девушки! Теперь и отныне вы соединились с Господом нашим Иисусом. Отвернитесь от зла и творите добро, и не забывайте даже на миг, что мы пепел и прах и существуем только благодаря душе, принадлежащей Всевышнему. Отныне и впредь нет больше торговли плотью, а только Царствие Небесное.

Лицо Виктории было бледным, но глаза горели огнем, и по ней было видно, что слова были не ее собственные, а это кто-то говорил ее устами. Женщины поняли, что не требуется ни комментариев, ни споров, а нужно принять ее слова во всей их простоте.

Марьяна, не принимавшая участия в церемонии, застыла в оцепенении. Происходившее в зале не было похоже на молитву. Это было мощное движение души. И весь вечер они пили и распевали народные песни и церковные гимны. Предостережения Виктории, что чрезмерная выпивка есть грех и нужно превозмочь этот соблазн, не оказывали действия.

Тем временем одна из женщин набросилась на Кити. Та была поражена, а женщина обрушивала на нее удары и кричала:

– Тебе запрещено здесь находиться, тут тебе не место, ты как заноза у нас в теле!

Кити не раскрыла рта, даже когда кровь заструилась по ее лицу.

Прошло какое-то время, прежде чем женщины осознали ужас происходящего, а когда осознали, бедняжка уже лежала на полу без сознания. Долгое время ее пытались привести в чувство. Наконец Кити открыла глаза и спросила:

– Что случилось?

Пораженные женщины, стоявшие вокруг нее на коленях, хором ответили:

– Ничего не случилось, слава богу. Ничего.

И все вздохнули с облегчением.

47

Сын сторожа тайком пробрался в дом и принес новость: немецкая армия в панике отступает, а русская армия ее преследует. В свое время он приходил сюда, и папаша запускал его в одну из комнат. Все пугались и вскрикивали при виде его. Он был свирепым не только с виду. Раз отец привел его в Марьянину комнату, а Марьяна со страху закричала: „Иисусе, спаси меня!“ Он попытался справиться с ней, но она впала в истерику и неистовство. В конце концов он плюнул на нее, сказав: „Даже шлюхой ты быть не способна“.

С тех пор как его тут видели в последний раз, он похудел. Его свирепость не исчезла, но она теперь другая.

– Вам нужно удирать отсюда, и как можно быстрее.

– Куда ж мы пойдем? – спросила одна из женщин.

– Куда угодно, лишь бы здесь не оставаться.

Его отец и он сам сотрудничали с немцами, выдавали евреев и коммунистов. Сейчас он почувствовал, как кольцо сужается, и явился поискать свидетелей, которые могли бы замолвить словечко в его пользу.

– Мы на свидетелей не подходим, – сказала одна.

– Почему? – удивился он.

– Тому, кто занимается нашим ремеслом, не верят, говорят, что врет или выдумывает.

– Значит, не станешь свидетельствовать в мою пользу?

– Стану, только следователи отвергнут мои показания.

Он, как видно, осознал свое положение и с наступлением темноты исчез.

– Все эти годы он выдавал коммунистов и евреев, теперь настал его черед, – прозвучал женский голос.

Снаружи бушевала пурга, заметая снегом дома и заборы. Каждый раз, когда на Марьянином пути встает препятствие, она хватается за бутылку и уже не выпускает из рук. Но на этот раз она зашла слишком далеко:

– Теперь это пусть будет Божья забота, а не моя. Я не могу остановить снежные вихри.

Хуго не переживает. Ночи с Марьяной теплы и полны удовольствия, и ему почему-то кажется, что так будет продолжаться до бесконечности. Посреди ночи она воспламенилась, обняла и расцеловала Хуго и сказала:

– Теперь ты мой, теперь никто тебя от меня не отнимет.

Хуго поражен силой ее нежности, и скоро их тела соединяются в одно.

Не раз в своей жизни он попытается воссоздать в своем уме эту пьяную ночь. Он будет представлять себе густую тьму, благоухающую духами и коньяком, и наслаждение, приправленное страхом бездны, но при этом безмолвное, как будто не осталось слов в этом мире.

Последнюю трапезу Виктория подала со сдержанной торжественностью, и по ней было заметно, что расставаться ей будет тяжело. Под конец она взяла себя в руки и сказала:

– Девушки, не смейте бояться. Страх – это презренное чувство, мы обязаны его преодолеть. Есть Бог на небесах, и Он о вас позаботится.

„Куда же мы пойдем?“ – читался в их глазах немой вопрос.

– Сейчас некуда идти, бушует пурга, сейчас ничего не остается, кроме как быть самими собою и молиться. Молитва – вот наше тайное оружие.

– Что же мы будем есть, маманя?

– У меня осталось еще немного кукурузной муки, завтра я дам каждой по ломтю мамалыги.

Теперь Виктория разговаривает в полный голос и решительным тоном. Девушки внимательно вслушиваются в каждое ее слово и не боятся ее. Она больше не может кормить их, как делала многие годы, но веры у нее в избытке.

У Марьяны осталась четверть бутылки коньяка. Она его экономит, отпивает по каплям и говорит:

– Что я стану делать, когда коньяк закончится? Разума лишусь. Хуго, миленький, береги бутылку, а если буду просить ее, говори мне, что я должна сохранить остаток на черный день. Я не стану на тебя злиться.

Но ночи – сплошное удовольствие. Он пьет остатки коньяка из ее рта, лежа между ее ног, и слышит лишь любовный шепот.

– Ты чудный кутенок. Все годы я тосковала по тебе. А теперь ты мой навсегда.

Хуго слушает и делает все, как она хочет. Иногда его обуревает внезапный страх, но он преодолевает его и говорит себе: „Марьяна меня любит, и мне нечего бояться“.

Все спят допоздна, а в полдень Виктория выносит икону, ставит ее на стул, девушки преклоняют колени и молятся.

– Молитва сокрушает напасти и изменяет судьбу, – внушает им Виктория.

– Что бы мы без тебя делали, маманя?

– Это не я, это Господь послал меня к вам. Господь заботится о своих созданиях. Ничего в этом мире не случайно.

– Что мы станем без тебя делать? – спрашивают их глаза.

– Я дала вам то, что Господь велел мне вам дать. Теперь образ Иисуса запечатлен в ваших сердцах, и вы чувствуете также и своими телами, что есть Бог на небесах. Нельзя бояться и нельзя отчаиваться.

– А что же будет с нашими грехами?

– Кто покается и пообещает не повторять их, грехи того зачеркиваются.

А тем временем мадам сбежала, спасая свою шкуру. Девушки взломали ее квартиру, и перед ними предстали изобилие и роскошь. На мгновение они застыли в изумлении, а потом грабеж пошел вовсю. Драгоценностей и денег не обнаружилось, но зато нашелся полный шкаф напитков и шоколада.

– Раз нет хлеба, будем пить ликер и закусывать шоколадом, – сказала одна, и все поддержали ее. И воцарилось веселье, как после удачного ограбления. Марьяна разжилась пятью бутылками коньяка, двумя ликера, кучей шоколада и большим пакетом сигарет. Ночью настроение было ликующим, все снова возвращались и очищали квартиру мадам, находя новые укромные местечки. Драгоценностей и золотых монет так и не было, зато нашлась коробка с шелковыми чулками и духами.

Виктория предупреждала их:

– Не возрадуйтесь падению врага вашего, запрещено чересчур ликовать.

– Мадам из ночи в ночь притесняла нас.

– Господь не любит злорадства.

За последние недели Виктория полностью переменилась. Лицо ее похудело и побледнело. Она больше не разговаривает, как все прочие люди. Она изрекает суждения, как ясные и четкие, так и непонятные. Когда ее что-то раздражает, глаза ее загораются, взгляд обжигает.

48

Накануне казалось, что метель стихает. Но, как выяснилось, это был лишь перерыв. Час от часу ветер усиливался, и утром двор и поля оказались заваленными снежными сугробами. На улице не было ни души. Заведение наполнилось хрустом шоколада и печенья под выпивку и распеванием песен под аккомпанемент заявлений:

– Что мы делали для немцев, то же будем делать и для русских. Недаром нашу профессию называют старейшей. С древних времен мужчина нуждается в женщине. Каждому понятно, что в нашей профессии клиентов не выбирают. Кто пришел, тому и рады. Сегодня немцы, завтра русские.

– Русские ревнивые.

– Мы их обслужим в точности, как обслуживали немцев, даже лучше, ведь украинский и русский народы – братья.

Это был голос Маши. В нем слышится практичность домохозяйки. Она постарше других женщин, в ее разговоре все разложено по полочкам, и все зовут ее „наша Маша“.

Хуго различает большинство женщин по голосам, хотя и не по именам. У каждой есть прозвище, кроме Кити. После того как ее избили, лицо у нее стало синевато-желтое, глаза ввалились. Она не жалуется, но вид у нее несчастный, она словно вопрошает: „Что во мне такого дурного, что меня не терпят сильные женщины? Правда, что я не большая и не сильная, и из-за этого нужно меня колотить?“ Уборщица Сильвия жалеет униженных и оскорбленных, она приготовила для Кити яблочное пюре и говорит:

– Это тебя подкрепит и подлечит.

Каждый миг преподносит новые сюрпризы. Вечером одна из женщин обратилась к Марьяне:

– Какой у тебя симпатичный парнишка, почему ты бережешь его только для себя? Нам тоже хочется немножко поласкать его.

– Постыдись, он еще ребенок, – укорила ее Маша материнским голосом.

– Я ничего такого не имела в виду, просто хочется его приласкать. Иди сюда, мальчик, иди ко мне.

Хуго замер на месте, не произнося ни слова.

Марьяна же отреагировала со сдерживаемой злостью:

– Оставь его в покое.

– Ты ужасная эгоистка, – злобно ответила женщина.

– Эгоистка?! – вся напряглась Марьяна.

– Беречь его только для себя – что это, если не эгоизм?

– Я его берегла с опасностью для жизни – это ты называешь эгоизмом?

– Не прикидывайся дурочкой, мы не первый день знакомы.

– Ты ошибаешься.

– Нет, не ошибаюсь.

Маша вмешалась:

– К чему этот спор? Он наш общий.

– Я не согласна, – возразила Марьяна. – Мать Хуго была моей подругой детства. Я обещала ей беречь его и буду беречь до последнего своего вздоха.

– Каждой женщине нужен ребенок, каждая женщина тоскует по своему дитяти. Почему же не позволить ей слегка приласкать его или поцеловать? Это очень естественно, – сказала Маша своим материнским голосом.

– Я ее хорошо знаю, – отвечала Марьяна, не глядя на ту женщину.

– Не нужно ссориться, еще немного, и метель уймется, и каждая из нас пойдет своей дорогой. Кто знает, когда снова встретимся. Давайте расстанемся подругами? Жизнь коротка, как знать, что нас еще ожидает? – сказала Маша голосом матери семейства, беспокоящейся о своих чадах.

Маша как в воду глядела, не подозревая об этом. Вихри пурги вдруг стихли. Все стояли возле окон и глядели, не веря своим глазам. Снег тихо лежал на домах и на полях. На всех этих белых просторах не было ни души – ни человека, ни зверя, только белизна на фоне белизны и тишина, которая ощущалась и сквозь окна.

– Вот и этот кусок жизни подошел к концу, – проговорила одна из женщин.

– О каком куске жизни ты толкуешь? – не замедлил последовать вопрос.

– О десяти годах, проведенных в этом месте: комната, зал, мадам, сторож, гости, отпуска, все хорошее и все плохое. Еще немного, и придут русские и все порушат. Понимаешь теперь?

– Для меня нет разницы. Что это меняет?

– Есть разница, еще и какая. Русские придут и устроят над нами судилище. Сторож мне подробно растолковал: каждой, которая спала с немцами, – смертный приговор. Нас повесят на городской площади, и весь город явится полюбоваться на казнь.

– Ты преувеличиваешь.

– Я не преувеличиваю, я говорю в точности то, что говорят и что сердце мне подсказывает: русские уже готовят виселицы, они не знают сострадания.

Виктория стояла на своем и лишь повторяла:

– Нельзя страшиться, страх нас унижает. Господь отец наш, Он нас любит и смилуется над нами. Нельзя предаваться воображению и фальшивым мечтаниям. Отныне и впредь каждая женщина обязана говорить себе: „Что я согрешила – мой грех. А теперь я передаю саму себя и все свои действия в руки Божьи, пусть Он направит меня, я готова все в точности выполнять, как сверху мне повелят. Люди – зло, только Всевышний чист“.

Виктория говорила с религиозной убежденностью, однако женщины не слушали ее. Они стояли у окон, пораженные и трепещущие. И когда опустилась темнота и настала ночь, они не отошли от окон.

Виктория, надо отдать ей должное, не позволяла им погрузиться в свои страхи. Она все время повторяла:

– Не важно, что сделают люди во власти, важно то, что Господь сотворит. Страшиться людей – это грех, преодолейте страх и прямой походкой ступайте к Всевышнему. Господь наш Иисус не боялся, когда Его распинали на кресте, потому что Он и Всевышний были воедино. Кто верен своим правилам, достоин Царствия небесного. Запомните, что я говорю вам.

Настала тишина, никто не проронил ни слова, не задал ни вопроса.

Вдруг одна из подвыпивших женщин протянула руку к Хуго и сказала:

– Иди ко мне, миленький, я хочу тебя обнять.

– Отстань от него, – решительно вмешалась Марьяна.

И все тут же разошлись по своим комнатам.

49

Ближе к утру началась паника, и все женщины в страхе разбежались. Марьяна и Хуго крепко спали, а когда проснулись, в доме уже никого не было, кроме Виктории и пожилой уборщицы Сильвии, да и те стояли в пальто, готовые отправиться в путь.

– Что это с тобой? – спросила Виктория.

– Я спала и ничего не слышала.

– В доме ни души. Девушки бросили большую часть своих шмоток, не хотели их тащить. Жаль.

– А что, русские пришли? – удивленно спросила Марьяна.

– Они уже заняли весь город.

– Страх какой!

– Нечего бояться, – Виктория не забыла своих поучений и в этот ранний утренний час.

– Я только захвачу чемодан – не выдержу без коньяка и сигарет – и пойду, – сказала Марьяна, как будто речь шла просто о перемене мест. Марьяна запихнула в маленький чемоданчик немного одежды, туфли, бутылки и сигареты. Рюкзак Хуго был уже готов.

– Мне не требуется ничего больше, это именно то, что нужно, – говорила Марьяна обычным своим голосом.

Заведение вдруг стало похоже на большое тело, которого лишили души. Виктория поторопила Сильвию:

– Этот дом полон нечисти, пошли отсюда побыстрее.

Небо было высоким и голубым, свет ярким и ослепительным. Все дни заточения в чулане Хуго рисовал себе освобождение как безостановочный окрыленный бег. А сейчас он, тяжело шагая, плелся вслед за Марьяной.

– Жалко, что мы не встали раньше, – сказала Марьяна, резко сворачивая по направлению к роще.

Роща была негустой, и низкие деревья почти не скрывали их с Марьяной. Не чувствуя себя в безопасности, она сменила направление и в конце концов уселась под деревом и сказала:

– Нужно отыскать место поукромнее. Здесь все на виду.

Хуго знал, что скоро она вытащит из чемодана бутылку, глотнет, и ее настроение улучшится.

– Тебе не холодно? – спросила она, дрожа.

– Нет.

Хуго понравились наклон ее головы и вопрос, который за этим последовал. Теплота ее тела и аромат духов все еще обволакивали его. Он взял ее за руку и поцеловал ее. Марьяна улыбнулась, достала бутылку из чемодана, сделала глоток и сказала:

– Небо красивое, правда?

Он впервые увидел ее красоту при свете дня и был поражен.

– Нам нужно найти дом, без дома прожить нельзя. В монастырь мы не пойдем. В монастыре трудятся, как рабы, и все время молятся. Я Бога люблю, но у меня нет желания все время молиться.

Она бормотала это, а Хуго внимательно вслушивался. В этих бормотаниях всегда звучали ее сокровенные желания, и они были большей частью фантазиями, не имевшими ничего общего с реальностью. Сейчас он мог следить за ними, поскольку она говорила медленно, то грустно, то радостно, а в конце подвела для самой себя итог:

– Довольно я страдала, а теперь стану жить на природе, только я и Хуго. Ты меня понимаешь, правда ведь? – обратилась она к нему.

– Кажется, да, – осторожно отвечал Хуго.

– А ты не сомневайся, миленький.

Хуго не ожидал такого ответа и рассмеялся.

– Да будет тебе известно, нерешительность работает против нас!

Они были уже за городом, среди белоснежных полей. Отсюда Хуго была видна белая церковь, водонапорная башня и несколько незнакомых ему зданий. Проведенные в чулане месяцы отдалили его от любимого им города, и теперь при виде окраин ему вспомнились длинные прогулки вместе с папой вдоль реки, по закоулкам рынка и по потаенным местам, известным только его отцу.

Марьяна как будто почувствовала его мысли и сказала: „Мы всегда будем вместе“, обняла его и прижалась губами к его рту. Он тут же ощутил прикосновение ее языка и запах коньяка.

Они могли бы еще долго так сидеть, наслаждаясь видом и радующей их обоих близостью, но вдруг издалека послышался непонятный шум то ли трактора, то ли танка, застрявшего и не могущего снова сдвинуться с места. Этот шум одним махом нарушил охватившее их чувство близости.

– Мы должны идти дальше, – сказала Марьяна и встала. – Нельзя лениться.

И они молча двинулись дальше. Внезапно перед его глазами предстал чулан, соломенная подстилка, овечьи шкуры и ворох Марьяниной одежды. В течение года с половиной там жило его воображение. Часами он с болью ожидал ее прихода, а когда она появлялась в дверях, отчаяние развеивалось, как туман.

– Странно, – вырвалось у него изо рта.

– Что странно, дружок?

– Яркий свет и небо, – отчего-то ответил он.

– Это знак того, что Бог бережет нас.

Когда Марьяна попивает из бутылки, она иногда произносит фразы, в которых либо нет логики, либо логика искажена, но всегда звучит интонация возбуждения и изумления. Иногда она изобретает словосочетание или образное выражение, поражающее Хуго своим блеском. Раз, выпив полбутылки и с трудом соображая, она сказала ему:

– Чтоб ты знал, Бог во всем тебе, даже в пупке.

Брели они себе, и тут появился крестьянин и остановился напротив них. Марьяна вздрогнула, но тут же оправилась от испуга и спросила:

– Русские уже пришли?

– Они в окрестностях города.

– А когда сюда придут?

– Сегодня, видать, – ответил крестьянин приглушенным голосом.

– У нас немного времени осталось, – сказала Марьяна, невольно выдав свой страх.

Вдруг крестьянин уставился на нее пристальнее и спросил:

– А ты не Марьяна случаем?

– Ошибаешься, – сразу ответила она.

– А я решил, ты Марьяна.

– Люди иногда ошибаются.

– А это твой сын?

– Конечно, разве не видать, что он мой сын?

– Человеку свойственно ошибаться, – ответил он и отвел от них взгляд.

– Черти в любом месте водятся, – сказала Марьяна, когда они отошли подальше.

Теперь Хуго понимал, что все женщины, жившие в заведении, принимавшие немцев в своих комнатах и развлекавшиеся с ними по ночам, находятся в смертельной опасности. В своем воображении он лелеял мысль, что Марьяна не относится к их числу. Она лишь притворялась такой. Втайне же была всегда его, а сейчас она его целиком.

50

Пока что они нашли прибежище в амбаре, заброшенном, но хотя бы с крышей. Марьяна расстелила на земле свою косынку и разложила на ней маленькую бутылку ликера и шоколадное печенье из хозяйкиных запасов. Хуго попробовал ликер, и ему понравилось.

Солнце стояло теперь высоко в небе, и снег сиял вовсю, отражая его свет. Когда они отправлялись кататься в Карпатские горы, мама обязательно заставляла всех надевать солнечные очки. Он слышал ее голос, предостерегающий и требовательный.

По окончании их странной трапезы Марьяна закурила сигарету и сказала:

– Странно, все радуются, что война закончилась, и только я одна боюсь.

– Чего ты боишься?

– Русских боюсь, они ведь фанатики. Всех, кто общался с немцами, они убивают. Странно как, жизнь не так уж важна для меня, а страх все же остался.

– Мы улизнем от них, – ответил Хуго, желая приободрить ее.

– Я не жалуюсь. Мне сейчас хорошо. Таким ночам, когда я сплю одна или с тобою, просто нет цены. Все эти годы, с самой юности, мне из ночи в ночь приходилось трудиться, как рабыне.

– Я буду о тебе заботиться, – сказал Хуго и заглянул ей в глаза.

– Ты должен мужать и расти. С тех пор как ты со мной, ты подрос, но еще недостаточно. Я позабочусь, чтобы у тебя было довольно еды. Вот-вот весна придет, и тогда мы сможем пойти вдоль реки, будем ловить рыбу и жарить ее на костре.

Хуго хотел похвалить ее, но не нашел подходящих слов и сказал только:

– Большое спасибо.

Марьяна мягко взглянула на него и ответила:

– Друзей не требуется благодарить. Друзья помогают друг другу, это само собой разумеется.

– Я был неправ, – зачем-то сказал Хуго.

– Нам предстоят чудесные дни, – сказала Марьяна и отпила из бутылки.

Потом они пошли, держась подальше от домов. Марьяна была в отличном настроении, пела, дурачилась и передразнивала немецкий выговор мадам, а в конце сказала:

– Я не жалею, что ушла из заведения. Еще чуть-чуть, и весна наступит, деревья распустят листочки и послужат нам крышей. Марьяна любит природу. Природа хороша для женщин. Природа не стращает и не насильничает. Женщина сидит себе на берегу ручья и полощет ноги в воде, а если вода теплая, то купается. Ты согласен?

– Полностью.

– Ты Марьяну любишь, не пристаешь к ней с требованиями и жалобами.

– Ты красивая.

– Это как раз то, что Марьяне нравится слышать. Мой папаша, светлая ему память, говаривал: „Красивые женщины – это сущее наказание. Все беды от них“, – и она скрипуче, как ворона, расхохоталась.

Пока что солнце закатилось и виднелось на горизонте. Стало подмораживать, и Марьяна очнулась от своих размышлений и сказала:

– Скоро ночь, а мы без крыши над головой. Мы ушли слишком далеко от домов, и сейчас придется возвращаться.

В ее голосе не было паники. Хуго уже обратил внимание, что когда бутылка у нее под рукой, она видит все вокруг ясным и безоблачным.

– Горизонт прекрасен, – продолжила она мечтательным тоном. – В детстве я любила смотреть на него, да с тех пор много воды утекло. Позабыла я, какой он красивый. Я тогда верила, что за час-другой смогу до него дойти. Почему ты смеешься?

– Я тоже так думал, когда был маленьким.

– Ага, я знала, что у нас есть что-то общее, – и оба они рассмеялись.

Они продвигались не спеша, мелкими шагами. Марьяна промолвила:

– Отдала бы сейчас все сокровища мира за чашку кофе и творожный кекс. Я не голодна, но чашка кофе и творожный кекс укрепили бы мою веру. А как ты, миленький? Целый день не ел. Марьяна страшная эгоистка и все время думает только о себе, а тех, кого она любит, она временами забывает. Это недостаток ее натуры. Вряд ли этот недостаток можно было исправить. Но ведь ты меня извинишь, ты всегда меня извиняешь.

Тем временем опустилась ночь, и мороз усилился. Марьяна дала ему свой толстый свитер и шарф. Пальто, принесенное им из дому, было ему теперь мало и не застегивалось.

– Теперь тебе будет тепло, – сказала она, довольная его новым видом.

Они прошли еще немного и увидели хижину, без забора и невзрачную на вид.

– Спросим, может, пустят нас переночевать, – сказала Марьяна и постучалась в дверь.

Ее открыл старик, и Марьяна быстро объяснила ему, что они беженцы, уходят от надвигающегося фронта и ищут, где бы переночевать – за плату, разумеется.

– Кто ты такая? – спросил старик резким голосом.

– Меня звать Марией, я вдова, а это мой сын Янек.

– И чем ты расплатишься со мной?

– Я дам тебе две пачки немецких сигарет.

– Входи. Я уже собрался спать. Не дано человеку знать, что ему ночью уготовано.

– Мы тихие и вас не потревожим, а утром уйдем.

– Русские уже в городе? – поинтересовался старик.

– Фронт прорван, и они быстро наступают.

– Одному Богу ведомо, что день принесет.

Марьяна отдала ему две пачки сигарет, и старик сказал, держа их дрожащими руками:

– Всю зиму не курил. Без курева жизнь пресная. А денег на сигареты у меня нет. Раньше сыновья приносили мне табаку, и я скручивал себе сигарку. Но в последний год они не приходят, позабыли своего батьку.

– Они не позабыли, это война перепутала все дороги, – неизвестно почему встала Марьяна на их защиту.

– Если сын захочет увидеть своего отца, он придет. Сейчас все ждут, что батька помрет наконец. Старый отец – это проклятие. А как помрет – явятся и станут рыться в пожитках и спорить из-за каждой подушки. Вот так-то. Да кто я такой, чтобы жаловаться? Хотите картофельного супу, что я сготовил?

– С удовольствием, дедушка.

Горячий суп их согрел, и Марьяна снова поблагодарила его.

– Забыл народ, что нам заповедано помогать друг другу, – пробормотал старик.

А потом они рухнули в постель и уснули как мертвые. Марьяна несколько раз просыпалась и крепко целовала Хуго в шею. А он расположился между ее грудями, погруженный в глубокий сон без сновидений.

51

Они проснулись поздно и ожидали, что старик предложит им чашку чаю или горячего травяного настою. Но старик ничего не предложил. Вместо этого он с гневом посмотрел Марьяне в глаза и спросил:

– Так это твой сын?

– Точно, – ответила она.

– Мать со своим сыном так не спят! – Он и не подумал скрывать своего мнения.

Марьяна, пораженная резким замечанием старика, застыла на месте.

Не произнеся больше ни слова, старик закрыл за ними дверь.

Утро выдалось светлым и тихим. Время от времени раздавался и стихал приглушенный грохот орудийных залпов. Марьяна приложилась к бутылке, выругала старика и сказала:

– В каждом старикане сидит распутник.

Хуго не знал этого слова, но сообразил, ничего хорошего в нем нет.

– Который час? – спросила Марьяна как человек, потерявший счет времени.

– Ровно половина десятого.

– Подходящее время. Чашечка кофе или чего-нибудь горячего мигом утолила бы мою жажду. Моя покойная мать говаривала: „Не хлебом единым жив человек“, а я говорю – таки хлебом, и желательно с кофе. Даром растратила я свою жизнь. Вот вышла бы замуж за еврея, и все было бы по-другому. Еврей содержит свою жену, заботится о ней, балует ее.

Слово „еврей“, которое не часто произносилось у них в доме, звучало теперь в открытом поле, как нечто таинственное, оторванное от места и от времени и кружащееся над землей наподобие преследуемой коршуном птички.

Они шли дальше, и Марьяна продолжала ругать старика.

– Черти везде водятся, в одном месте они принимают образ мадам, а в другом – распутного старика. Нет в этой жизни чистоты. Все злоба или грязь.

Помолчав, она добавила:

– Ты не слушай Марьянину болтовню, ей требуется поговорить, если не выговорится, то лопнет. Хуго заметил, что ей трудно внимательно слушать и говорить целыми предложениями, но после глотка из бутылки слова наворачиваются ей на язык, и она говорит об отце, о матери, о сестре, а иногда о друзьях, которые ее не поняли.

Внезапно она спросила:

– Ты знаешь, кто такая шлюха?

– Не совсем.

– Ну оно и к лучшему.

Она продолжила говорить о том, что ей необходимо принять ванну.

– Без ванны женщина – просто комок грязи. – Но тут же переменила тон и добавила: – Я мечтаю о большой ванне, только для нас двоих.

Хуго по душе такое ее настроение. Когда Марьяна страстно желает чего-нибудь, ее желание вызывает в воображении картину: широкая ванна, полная душистой пены, в которой можно лежать и дремать часами, погрузившись в теплую воду.

– Понежиться в ванне – как в раю побывать, ты согласен?

После этого они брели, не разговаривая. У Хуго от голода кружилась голова. Марьяна предложила развести костерок, растопить немного снега и развести кусок шоколада в кипящей воде. Эта идея ее воодушевила, и она сказала:

– Мир состоит не из одной лишь тьмы. Мадам вернула нам немножко из наворованного ею. Что бы я делала без коньяка?

И как только они собрались наломать сучьев и развести костер, Марьяна углядела маленький сарай и закричала в восторге:

– Бакалейная лавка, лавка посреди снежной пустыни! Кто бы мог поверить!

На этот раз зрение не обмануло Марьяну – сарай в самом деле оказался деревенской лавочкой. За прилавком стояла немолодая женщина.

– Доброе утро, мамаша.

– Утро уж минуло, доченька, – поправила ее женщина.

– А я все еще цепляюсь за кончик его фартука, – натужно пошутила Марьяна. – Мы зашли купить буханку хлеба и немного растительного масла, а если от доброты душевной добавите луку, очень будем вам благодарны.

– Нет у меня хлеба, война нас опустошила.

– Нам довольно и черного хлеба – да любого, мы не ели уже два дня.

– Нет у меня никакого хлеба, доченька, только картошки и немного сыру могу продать тебе.

– Давай, мамаша, я заплачу тебе.

– Какими деньгами-то заплатишь?

– Немецкими.

– Говорят, немцы отступают, кому нужны будут их деньги?

– Возьми этот браслет, он из серебра с драгоценными камнями, и прибавь мне немного копченого мяса или колбасы.

Женщина была удивлена таким предложением, но красота сверкающего украшения ее очаровала.

– Это серебро или олово? – спросила она, чтобы не выдать своего желания заполучить вещицу.

– Чистое серебро, честное слово.

– Бог знает, правда ли. Погляжу, что у меня еще есть, – она нагнулась и достала из ящика немного картофеля.

– Будь пощедрее, мамаша!

– Человек о себе обязан думать, разве не так?

И она достала из кладовки немного сыру, маленькую колбаску и две луковицы.

– Положу тебе это в мешочек, – смягчился ее голос.

– Благослови тебя Господь, – поблагодарила ее Марьяна.

Они вернулись в поля. Солнце стояло в зените, и было тепло. Под снегом уже бурлила вода, там и здесь слышалось ее журчание. Марьянино лицо посветлело, и по нему было видно, как она довольна, что сумела раздобыть провизии.

– Еще немного, сядем, разожжем костер и устроим себе царское пиршество. Но не под открытым небом. Марьяна ищет дерево с развесистой кроной. Марьяна не любит сидеть на открытых местах.

По дороге им попадались деревья, но не развесистые. Наконец они нашли дерево по своему вкусу, разложили под ним свои пожитки и принялись собирать хворост для костра. Марьяна положила между хворостинами несколько бумажек, и через несколько минут огонь разгорелся.

– Я люблю костры, они напоминают мне детство, – сказала она, и лицо ее засветилось.

52

Они сидели и смотрели на костер. Языки пламени были тонкие и синеватые, от них шел приятный запах горящего дерева. Они долго ими любовались. Картофелины в углях костра покрылись темно-коричневой корочкой, и было так приятно сидеть и ничего не делать.

– Бог знает, что дальше будет, но пока есть, чем утолить голод, не о чем беспокоиться. Если погода останется как сейчас, мы сможем добраться до гор за два-три дня, а там нам будет полегче. В горах не гоняются за людьми, которые ничего дурного не сделали.

Сверкающий снег покрывал все вокруг и не нес в себе никакой угрозы, но Марьяна, как видно, чего-то опасалась, потому что снова повторила:

– В горах за нами не будут гоняться. В горах не копаются в прошлом человека, а смотрят на его дела. Я готова любую работу делать и потом своим зарабатывать свой хлеб. Еще увидят, что Марьяна не лентяйка – так она говорила сама себе, а потом вдруг умолкла.

Картошка и сыр были вкусные, а еще Марьяна растопила в миске снег и приготовила чай. Этот чай и шоколадные вафли вызвали в памяти Хуго воспоминания о поездках за город, которые они совершали в межсезонье, когда зима переходила в весну. Мама любила белые подснежники, показывавшиеся из внезапно оголившейся, черной и влажной земли.

Вид далеких и забытых гор, возникший у него перед глазами, ослепил Хуго, и он зажмурился. Тут же явственно увидел маму, стоящую на коленях и с изумлением вглядывающуюся в белоснежные цветы, и папу, который, заметив это, тоже наклонился, и какое-то мгновение они вместе любовались, не произнося ни слова.

Этот потаенный образ, вдруг представившийся ему, поразил его, и слезы сами по себе потекли по его лицу.

– Что это с тобой? Такие большие парни, как ты, уже не плачут.

– Мне родители вспомнились…

– Нельзя реветь. Мы отправляемся в далекий и опасный путь, кто будет о Марьяне заботиться? Избалованный юнец хнычет, а сильному и смелому парню плакать нельзя. Нам придется лезть в горы, перебираться через ручьи и добывать себе хлеб из земли. Сильный парень умеет терпеть и никогда не ревет.

Ее голос был настойчивым, и Хуго почувствовал, что ошибся и должен поскорее преодолеть эту слабость.

– Прости меня, – сказал он и вытер себе лицо.

– Плаксивость непростительна. Все эти годы мне хотелось плакать, но я терпела. Кто плачет, дает этим миру знать, что он потерялся и нуждается в жалости. А кто просит пожалеть его, тот жалок. Нельзя быть жалким. Кем угодно можно быть, только не несчастненьким. Ты понимаешь?

– Я понимаю, – ответил Хуго, и не было никаких сомнений, что он действительно понял.

– Отныне чтоб ни единой слезинки.

– Я обещаю.

Они еще долго сидели и пили чай. Выражение Марьяниного лица не стало мягче. Она была погружена в свои мысли, и в глазах ее читалась большая озабоченность. В душе Хуго понимал, что, если станет сейчас извиняться, она не разжалобится. Ему нужно обождать и со временем доказать ей, что он смелый и что чувствительность и слабость больше не имеют над ним власти.

– Я думала о тебе, – прервала Марьяна свои раздумья. – Ты изменился и повзрослел, но тебе еще предстоит пройти немалый путь. Евреи балуют своих детей и не подготавливают их к жизни, как следовало бы. Украинский мальчик работает в поле, и если получает колотушки, то не плачет. Он знает, что жизнь – это не фунт изюму.

Потом она сделала несколько глотков из бутылки и перестала шпынять его. А он собрал еще сучьев и подбросил их в костер.

– Иди ко мне, миленький, дай поцеловать тебя. Хорошо, что ты со мной. Трудно жить одной. Дурные мысли душат тебя.

– Растопить еще снега?

– Не нужно, мы напились вдоволь. Который час?

– Три часа.

– Еще немного, и нужно трогаться в путь. Нельзя ночевать на открытом воздухе. Будем надеяться, что Господь пошлет нам приличных людей, – сказала она и запрятала бутылку в чемодан.

Странно, что это движение, в котором не было ничего особенного, врезалось ему в память с большой ясностью. Потом он будет спрашивать себя: „Когда замерзли во мне слезы?“

53

Солнце опустилось к горизонту и стало красным, наподобие раскаленного металла. Марьяна не переставая восхищалась великолепным зрелищем.

– Если есть такая красота, значит – есть Бог на небесах. Только Бог способен создать такие цвета. Мой дедушка говорил: „Бог создал все хорошее и красивое, а человек только портит созданное Богом“.

Они приблизились к домам, разбросанным поодаль один от другого. Марьяна продолжала рассуждать во весь голос:

– Удивляюсь я евреям, вроде бы умный во всем народ, а большинство из них в Бога не веруют. Сколько раз я спрашивала твою мать: „Как это так, что ты не веришь в Бога, ведь Его деяния мы каждый день видим, каждый час!“

– Что же она ответила? – осмелился спросить Ху го.

– К ее чести, должно сказать, она не ушла от ответа и не говорила непонятных мне вещей, а сказала просто: „Я утратила веру, когда училась в гимназии, и с тех пор к ней не возвращалась“. Жаль мне, что твоя мать и твой дядя Зигмунд потеряли веру в Господа. Мне нравилось, как Зигмунд смеялся, от всей души хохотал. Я думала, если мы поженимся, я смогу отучить и себя, и его от пьянства. Каждый раз, как мы заговаривали о женитьбе, он отмахивался этак правой рукой, как будто говорил: „Это я уже пробовал. Ничего из этого не выйдет“.

– Сперва я думала, что он не хочет на мне жениться оттого, что я простая женщина, но со временем поняла, что он человек потерянный. Я хотела выйти за него такого, как он есть, готовить ему еду, одежду стирать, но тут пришли черные дни, облавы и гетто, и он сказал мне слова, которых я никогда не забуду: „Меня тебе уже не спасти, спасайся сама, евреи обречены на смерть, а ты еще молодая“. Каждый раз, что я вспоминаю эту его фразу, меня боль душит. Какой чудный человек, какая великая душа.

Марьяна замолчала, шла с поникшей головой, погруженная в себя. Хуго не мешал ей. Когда Марьяна молчит, она собирается с мыслями, чтобы попозже высказать их ему. И когда она размышляет, то обитает в иных мирах. Иногда она кое-чем делится с ним. Раз она ему сказала:

– Не забывай, что есть высший мир и низший мир. Мы ютимся в низшем мире. Если будем добрыми, Бог спасет нас и вознесет нас к себе. Нет у меня терпения на все эти уловки, к которым мы тут должны прибегать. Мне хотелось бы, что Он уже меня спас. Он знает, как я тут страдала, я уверена, что Он это учтет, когда явится судить меня. Я не страшусь. Все, что Он со мной сотворит, приму с любовью. Я ощущаю большую близость к Нему и к Его Сыну. Тут из одного из домов вышел человек и направился к ним. Марьяна испуганно сказала:

– Давай отойдем в сторону.

Он уже заметил, что внезапно появляющиеся люди пугают ее. Некоторых она узнает издали и отходит от них подальше. Удивительно, со сколькими людьми она знакома. Как-то раз она сказала:

– Этого мерзавца я знаю, и его родного брата, и двоюродного тоже. Лучше бы я их не знала. Каждый раз, как я их вспоминаю, все мое тело плачет. Боже милостивый, что я сотворила со своим несчастным телом? Преступница я.

За два дня до того, как они отправились в путь, Хуго слышал, как она говорила своим товаркам в заведении:

– Нет смысла бежать, нас легко опознают. Если не отец тебя узнает, так его сын уж точно.

Все рассмеялись, а одна из женщин сказала:

– Шлюх и евреев вечно преследуют, ничего тут не поделаешь.

Спустилась ночь, и Марьяна решилась постучаться в дверь убогой хаты. Дверь открыла старуха и спросила:

– Вы кто такие?

– Меня звать Марией, а это мой сынок Янек. Наш дом рядом с фронтом, вот мы и ищем, где переночевать.

– А что дашь мне взамен?

– Бутылочку доброго напитка, это все, что у меня есть.

– Заходите внутрь, жаль тепло выпускать.

Хата оказалась прибранной и чистой. В комнатах пахло крахмалом.

– Садитесь, – сказала старуха и тут же подала им горячего травяного настоя.

Марьяна рассказала ей, что они уже несколько дней в дороге, потому что фронт приближается к их дому.

– Русские возвращаются?

– Возвращаются.

– Горе нам от тех, что были тут, горе нам и от тех, что идут сюда. Те убийцы, а эти безбожники. Господь посылает нам тяжкие испытания.

Марьяна достала из чемодана разукрашенную бутылку ликера и подала ее старухе. Та схватила бутылку и сказала:

– Красивая бутылочка. Хорошо бы, чтоб и содержимое оказалось под стать сосуду. А то в наши дни все сплошной обман.

Постель была широкой и мягкой, и они спали в обнимку всю ночь. Хуго поведал ей, что коньяк у нее во рту сладкий и очень вкусный. Марьяна была в восторге и от полноты чувств обняла его и сказала:

– Целуй меня во все места, куда захочешь. Ты мой рыцарь, ты лучше всех, кого я знала в своей жизни. После этого он погрузился в себя и в глубокий сон. Во сне Марьяну пытались забрать у него. Он изо всех сил охватил ее и тянул к себе. В конце концов оба провалились в колодец и тем спаслись.

54

Солнце уже стояло высоко в небе, жаркое солнце. Снег, только вчера сверкавший своей щемящей душу красотой, утратил свою хрустящую свежесть и превратился в грязноватый лед.

– Что с тобой стряслось, снежок? – вопросила Марьяна громким голосом, задрав голову. Вид ее поднятой головы вызвал у Хуго мысль о животном, брошенном хозяином.

– Теперь все дороги открыты, и русские смогут продвигаться, как их душе угодно. До сих пор снега и метели защищали нас, а теперь все укрепления рухнули, и танки устремятся прямо на нас, но ты защитишь Марьяну, ты скажешь им, что Марьяна берегла тебя и любила тебя. Ведь я не вру?

– Ты правду говоришь.

– Скажи это чуть погромче, а?

Услышав такую просьбу, Хуго повысил голос и закричал:

– Марьяна говорит правду, пусть все знают, что нет никого лучше Марьяны, она красивая, добрая и верная!

После этого другой дух обуял ее, и она заговорила об иной жизни, ожидающей их в горах.

– Люди в горах спокойные, трудятся себе в полях и на огородах. Мы тоже станем работать на грядках, а после полудня сидеть под развесистым деревом, есть мамалыгу с сыром и со сметаной и запивать душистым кофе. Будет тепло и приятно, и мы чуток вздремнем. Подремлем – и снова на грядку. Работа на земле хороша для тела и для души, мы поработаем до заката солнца, а вечером вернемся в хату, и никто нам слова дурного не скажет.

А пока что они снова собрали хворосту и разожгли костер. Марьяна приготовила чай и собралась уже погрузиться в свои мечтания, но тут на их горе появился, будто из-под земли возник, крестьянин. Он окинул их взглядом и сказал:

– Что ты здесь делаешь?

– Ничего, – ответила она испуганно.

– Проваливай отсюда.

– Что дурного я сделала?

– Ты еще спрашиваешь?

Похоже было, что он собирается подойти и ее ударить. Марьяна вскочила на ноги и закричала:

– Я смерти не боюсь. Бог правду знает и рассудит меня по справедливости. Бог не терпит лицемеров и ханжей.

– Убирайся отсюда, я тебе говорю.

– Господь на небесах знает в точности, кто праведник и кто злодей.

– Это ты-то о Боге толкуешь? – сказал он и плюнул в ее сторону.

– За этот плевок ты еще заплатишь. Господь всякую несправедливость помнит. Ты свое получишь и на этом свете, и на том тоже. Его счетная книга открыта, и Он туда все записывает.

– Шлюха! – прошипел он и пошел восвояси.

Марьяна снова села, кипя от ярости. Хуго знал, что сейчас ее лучше не трогать. Когда Марьяна в гневе, она умолкает и кусает себе губы, а сразу после этого долго ругается, попивает из бутылки и не переставая бормочет. Хуго нравится слушать ее бормотание, похожее на журчание воды.

Внезапно, будто очнувшись, она сказала:

– Марьяна чересчур занята собой и забывает, что у нее есть чудный паренек. Нам нужно научиться видеть хорошее. Моя бабушка говаривала: „Мир полон добра, и жалко, что глаза его не видят“. А ты свою бабушку помнишь? – в который раз удивила она его.

– Дедушка с бабушкой живут в Карпатах, у них там небольшое хозяйство, и мы к ним приезжаем в летние месяцы. Жизнь в Карпатах так отличается от городской. Там часы по-другому тикают, и стрелки у них другие. Утром выходишь погулять, а возвращаешься вечером. И так каждый день.

– Дедушка и бабушка религиозные?

– Дедушка молится каждое утро. Он закутывается в талит так, что его лица не видно. А когда бабушка молится, она прикрывает себе лицо обеими руками.

– Я рада, что ты с ними виделся.

– Там все так красиво, очень тихо и покрыто тайной.

– Есть вещи, которые мы видим и не понимаем, но со временем они проясняются. Я рада, что ты видел, как твои дедушка и бабушка молятся. Когда человек молится, он близок к Богу. В детстве я умела молиться. С той поры много воды утекло.

Они поднялись на ноги и тронулись дальше. Из пригородных селений вдоль главной дороги слышался рев танков и приветственные возгласы жителей. Они отошли подальше и пробирались по талому снегу. Его ботинки промокли, и Хуго пожалел, что оставил вторую пару в чулане.

Снова ему представился чулан, Марьянина комната и зал, где собирались молодые женщины. Долгие проведенные там дни теперь виделись ему как бы принадлежащими его внутреннему потаенному миру, который как-нибудь в будущем проявится ему во всех деталях – а пока что заперт за семью замками.

– О чем ты задумался?

– О чулане и о твоей комнате, – не стал таиться от нее он.

– Лучше бы позабыть о них. Для меня это был тюремный карцер. И люди, и стены там только омрачали мою жизнь. Спасибо Богу, что вызволил меня из этой темницы и дал мне тебя.

Пока они пробирались по снегу, Марьянино настроение переменилось, и она сказала:

– А ведь ты меня позабудешь. Вырастешь, у тебя будут другие интересы, бабы будут за тобой бегать. А меня будешь вспоминать как странную женщину, повстречавшуюся на твоем жизненном пути. Ты в жизни преуспеешь, в этом я не сомневаюсь. Твои большие успехи не оставят тебе даже минутки, чтобы спросить себя, что за Марьяна такая была со мной в заведении и в чистом поле.

– Марьяна, – осмелился прервать ее он, – я всегда буду с тобой.

– Так говорят для приличия.

– Я люблю тебя, – сказал он прерывистым голосом.

– Ну-ну.

– Я пойду с тобой, куда бы ты ни пошла, пусть в твоем сердце не останется ни тени сомнения.

Марьяна усмехнулась и сказала:

– Тут нет твоей вины, миленький, это такая уж мерзкая человечья натура. Человек состоит лишь из плоти и крови, он раб сегодняшнего дня с его нуждами. Когда у него нет дома, и нет у него еды, и нет у него живой души, он делает то, что и я делала. Я могла быть прачкой или прислугой в доме у богатеев, но только почему-то я пошла в эти, как их называют, заведения. В заведении ты уже не ты, а кусок плоти, который переворачивают, выворачивают, щиплют, а то просто кусают. К концу ночи ты измучен, изранен и хоронишь себя на дне колодца под названием сон. Теперь ты понимаешь, что я хочу тебе сказать?

– Я пытаюсь.

– Марьяна не любит слово „пытаюсь“. Либо тебя понимают, либо не понимают. „Пытаюсь“ – это слово избалованных, которые не умеют принимать решений. Слушай, что Марьяна тебе говорит: не говори „я пытаюсь“, а делай!

55

День, начавшийся с чистого яркого неба, внезапно стал облачным, и сильный ливень обрушился на них. В поисках дерева, под которым можно было бы укрыться, они обнаружили пустой крытый амбар, и Марьяна, пребывавшая в приподнятом настроении, немедленно провозгласила:

– Господь оберегает простаков. Господь знал, что нет у нас дома, и припас для нас крышу над головой.

Марьяна нечасто молится, зато частенько объявляет, что есть Бог на небесах, а раз есть – то нечего страшиться, и если настигнут тебя неприятности, припомни свои деяния и прими горести с любовью.

В Марьяниной вере нет последовательности, и не раз перед лицом лишений ее обуревает отчаяние. Раз он обнаружил ее бьющейся головой об стену и горько стенающей:

– Зачем я на свет появилась? Во имя чего я понадобилась на этом свете? Только чтобы служить подстилкой для солдат? Если для этого, лучше мне умереть.

Сейчас ее настроение было приподнятым, она распевала, шутила и называла евреев добрыми и нежными созданиями, чью жизнь перековеркали запутанные умствования.

– Даже Зигмунд, пристрастившийся к рюмке не хуже украинца, даже он не умел отряхнуться от самокопательских мыслей и сказать себе: „Сейчас я не размышляю, сейчас я повинуюсь зову сердца“. Не раз я умоляла его: „Зигмунд, скажи во весь голос, что есть Бог на небе, ты не представляешь, как хорошо тебе от этого станет“. А он на это только разражался хохотом, как будто услышав какую-то чушь. Ни разу не согласился признать, что есть Бог. А все повторял: „Откуда ты знаешь? Вот если представишь мне хоть одно маленькое доказательство, тогда начну веровать“. „А душа? – повторяла я. – Душа-то разве не говорит тебе, что есть Бог?“ И что же он на это отвечал? „Существование души тоже нуждается в доказательстве“. Вот я и говорю: евреи жить не могут без доказательств.

Но ты, миленький, уже знаешь, что в доказательствах нет нужды. Нужно только душу наладить в верную сторону. Вера – дело простое и правильное. Если будешь верить в Бога, увидишь много прекрасного. И еще одно – не употребляй слова „противоречие“. Зигмунд иногда говорил мне: „В твоих словах есть противоречие“. Я любила каждое слово, выходившее из его уст, но только не это. Все время я пыталась выбросить из его головы это странное слово, но он стоял на своем. Я надеялась, что, может, хоть под градусом он поймет и скажет, что есть Бог. Только напрасно старалась.

Эти обрывочные воспоминания не печалили их. Они занялись любовью, как будто лежали в широкой двуспальной кровати, а не в заброшенном амбаре. Хуго снова уверил ее, что всегда будет с ней, в радости и в горе, в любом месте.

– Скоро твоя мама придет и заберет тебя от меня.

– Война еще не кончилась.

– Война кончится скоро, и с Марьяной сделают то же, что сделали с евреями.

– Ты преувеличиваешь, – позволил себе возразить он.

– Верное предвидение – это не преувеличение. Верное предвидение показывает тебе, что будет. Нужно быть настороже и прислушиваться к нему. Не волнуйся, миленький, Марьяна не страшится смерти. Смерть не так ужасна, как ее изображают. Ты переходишь из этого мира в иной, лучший. Правда, есть высший суд, но чтоб ты знал, на этом высшем суде принимают в расчет не только дела, но и намерения, понимаешь?

Дождь, еще недавно казавшийся зловредным и зарядившим надолго, вдруг перестал. Солнечные лучи снова пробились сквозь облака и осветили раскинувшиеся вокруг широкие и плоские поля. Одинокие деревья посреди них выглядели, как забытые дорожные знаки из другого времени.

Потом Хуго уснул. Последние Марьянины слова он уже едва слышал. Он спал и видел много снов, но из всего увиденного не запомнил ничего, кроме маминого лица. Мама в их аптеке была целиком погружена в попытку расшифровать поданный ей рецепт. Время было полуденное, незадолго до закрытия. В такой час в аптеке обычно полно покупателей. Папа находился в соседней комнате и готовил лекарство для одного из них. Эта картина, знакомая Хуго до последней детали, порадовала его. Он ожидал, что мама узнает его и удивится. По-видимому, она на самом деле узнала его, но не обращала на него внимания. Хуго долгое время стоял и поражался такой медлительности. Наконец он решил, что, раз его не замечают, пойдет он себе восвояси.

Солнце зашло, и снова встал мучительный вопрос: где ночевать? Марьяна постучалась в несколько дверей, но никто не пожелал приютить их на ночь. В трактире ее тут же узнали и принялись издеваться и проклинать ее. Марьяна не смолчала, обозвала их распутниками и ханжами, измывающимися над слабыми.

– Придет время, и оно не за горами, когда Господь призовет вас к ответу. Распутство и ханжество Бог не прощает, одно наказание на другое накладывает.

Снова они были в глубине тьмы. Марьяна нагрузилась коньяком и кричала во весь голос:

– Я люблю ночь! Ночь лучше людей и их домов!

Хуго поспешил набрать хвороста, разжег костер, поставил миску на огонь и положил в костер несколько картофелин.

Они доели остатки сыра и колбасы, и Марьяна погрузилась в мечтания:

– Я жду не дождусь дней, когда всего у нас будет вдоволь, нищета нам не пристала. Я вижу перед своими глазами маленький дом, огород, фруктовый сад. Станем доить корову, а резать ее не будем. Бóльшую часть дня станем проводить в саду, а вечером вернемся в дом и разожжем печку. Я люблю, когда печка горит, а в ней языки пламени пляшут. Вот и все, больше ничего не надо. Ой, забыла самое важное – ванну. В нашем доме должна быть ванна, без ванны и жизнь не в жизнь. Часа два-три в день мы обязаны проводить в ванне. Вот какой жизни я ожидаю. А ты как думаешь?

Так они провели первую часть этой ночи.

56

После полуночи, уже изрядно окоченев, они нашли пустой трактир, хозяин которого согласился пустить их на ночь. Марьяна была пьяна и не переставая восхваляла хозяина. Но тот не слишком впечатлился ее похвалами и потребовал платы за ночлег. Марьяна протянула ему купюру, но он настоял на добавке. Она добавила и попросила одеяло. Ступни у Хуго были холодны как лед, и Марьяна с силой растерла их. Наконец они обнялись и так уснули.

Проснувшись рано утром, они тут же тронулись в путь. Пасмурный день лучше затхлого чулана, решила Марьяна. На счастье, они нашли дерево с развесистой кроной и сразу же принялись разжигать костер.

Снег таял и обнажал черную землю, прятавшуюся под ним всю зиму. Из труб подымался жидковатый дымок, и утро было мирным и безобидным. Тем утром Марьяна была особенно красива.

Ее большие глаза были широко раскрыты, а длинная шея гармонично сочеталась со всем остальным. После того как она напилась чаю и сделала несколько глотков из бутылки, душа ее раскрылась настежь, и она сказала:

– Жизнь моя была поломана с самого начала. Я не хочу винить отца с матерью. Когда-то я винила их и на них вешала все несчастья, что меня постигли. А теперь я знаю, что это было мое юношеское буйство. Я была молода и красива, и все вокруг меня увивались. Тогда я еще не знала, что они были хищниками и охотились только за моей плотью. Они научили меня пить и курить. Мне было тогда тринадцать, четырнадцать, я была в восторге от денег, которые мне давали. Я была уверена, что так и будет продолжаться всю жизнь. Не понимала, что они меня отравляют. В четырнадцать лет я уже не могла обходиться без коньяка. Родители отказались от меня, даже в дом не пускали. „Ты конченая“, – говорили мне, а я была уверена, что они злобствуют и когда-нибудь потом пойдут на попятную. А потом – из одного борделя в другой, от одной мадам к другой. С чего я все это тебе рассказываю? Для того рассказываю, чтоб ты знал: Марьянина жизнь была поломана с самого ее начала. Сейчас ее уже не поправишь.

– Почему?

– Потому что большая часть моего тела сожрана. Волки пожрали его. Я не ожидаю милосердия или чего другого. Русские говорят: кто спал с немцами – пусть теперь пеняет на самого себя. Я предполагаю, что и Бог не встанет на мою сторону. Все эти годы я отворачивалась от Него.

– Но Бог полон милосердия и прощения, – прервал ее Хуго.

– К тем, кто этого достоин, к тем, кто ходит Его путями и выполняет все, чего Он требует от них.

– Ты ведь Его так любишь.

– Это поздняя любовь. Многие годы я бунтовала против Него.

Насколько Марьяна была права, выяснилось в тот же день. Куда бы они ни шли, люди набрасывались на них, кидались камнями, обзывали гнусными словами и натравливали на них здоровенных псов. От собак Марьяна отбивалась палкой, а людей осыпала проклятиями. Они называли ее немецкой подстилкой, а она их лицемерами и подлецами. Они ранили ее в шею, что только усилило ее ярость и еще больше развязало язык.

Теперь было ясно, что им следует убираться из этого места, и побыстрее. Хуго перевязал ей шею носовым платком, и они тронулись в путь.

– Жалко, что у меня нет йода, в комнате у меня его много было, но кто же мог представить, что меня ранят? – бормотала она себе под нос.

Этой ночью они прошли немалое расстояние. Марьяна злилась на себя за то, что не имела представления, где они находятся.

– Ведь я родилась в этих краях, все свои детские годы тут крутилась. Что стряслось со мной?

– Мы идем по направлению к горам, – попытался Хуго приободрить ее.

– Откуда ты знаешь?

– Я чувствую, – только и нашелся он.

– Мы бродим, будто слепцы. На каждом углу подстерегает ловушка или засада. Кто знает, куда дьявол влечет нас. Он коварен и подл.

57

Настало утро и осветило тьму, и они с удивлением поняли, что стоят у подножия горной гряды. На склоне видны были маленькие дома, окруженные садами.

– Дошли, слава богу, – сказала Марьяна, как будто они добрались до другого континента, и тут же опустилась на землю.

Хуго бросился собирать сучья, разжег костер, и Марьяна объявила громким голосом:

– Отсюда я не сдвинусь. Нет у меня сил хоть один шаг сделать.

– Отдохнем, незачем спешить, – ответил Хуго взрослым голосом.

А потом взошло огромное солнце и осветило горные отроги и равнину. От влажной почвы подымался легкий пар. Неподалеку от них журчал ручей, и царила тишина, как после битвы титанов, завершившейся вничью.

Марьяна положила голову на чемодан и задремала. Хуго чувствовал, что теперь он освободился от пут и вышел на простор. Его жизнь в тесном чулане казалась ему далекой и погруженной во тьму.

Марьяна спала до полудня, а когда проснулась и увидела рядом с собою Хуго, охраняющего ее сон, расчувствовалась, всплеснула руками и обняла его.

– Я спала, а ты оберегал мой сон, добрая ты моя душа. Ведь ты тоже не спал всю ночь.

– Лучше тебе?

– Конечно, лучше.

У них еще оставалось несколько картофелин и немного колбасы, и они приготовили завтрак, который Марьяна от избытка восторга назвала „царской трапезой“. С ее лица ушли усталость и тревога, и вся она посвящала себя Хуго, как будто только сейчас узнала его.

– Чем бы тебе хотелось заниматься в будущем? – удивила она его вопросом.

– Быть рядом с тобой! – тут же ответил он.

– Война закончилась, еще немного, и твоя мать придет и заберет тебя.

– Поживем увидим, – попытался он придать своему голосу рассудительность взрослого мужчины.

Марьяна снова пустила свое воображение в свободный полет:

– Марьяна была красивой, стройной женщиной. Могла стать певицей, ездить из города в город и очаровывать людей своим пением, или прилежной домашней хозяйкой, которая растит своих детей, как это делают евреи, отправляется с детьми на долгие летние каникулы и возвращается загорелой. Была бы я чьей-то любовницей, мой дружок брал бы меня куда-нибудь позагорать. А я стала простой шлюхой. Не хочу от тебя ничего скрывать. Быть проституткой – самое презренное дело. Во всем мире нет ничего презреннее.

Хуго уже знал, что для каждого настроения у Марьяны есть свои слова. На его удачу, ее настроения быстро сменяются, так случилось и на этот раз.

Солнце светило вовсю, весна прорастала из каждой травинки, коров и лошадей вывели на пастбище, и Марьяна заявила, что этого места нет прекрасней во Вселенной и нельзя впустую тратить драгоценное время. А потом добавила:

– Всю свою жизнь я была заперта в комнатах, работала по ночам и отсыпалась днем. Позабыла, что есть небо, растения, животные и вот такая зеленая красота. Погляди на эти тополя, какие они стройные. Сейчас они голые, но еще немного – и покроются серебристыми листьями и станут еще красивее.

– Сейчас я посижу тут и буду всем любоваться. Это успокаивает душу. „Все, что мы видим и слышим, – это все Бог, – говорила моя бабушка, – потому что Бог обитает в любом месте и даже в самой тоненькой травинке“. Я тогда девочкой была и прислушивалась к ее словам, да только очень быстро пошла по дурной дорожке.

Вслед за тем она прикрыла глаза и сказала:

– Солнце теплое и приятное, полежу с закрытыми глазами. Если явятся доносчики арестовать меня, не ходи за мной, убегай. Ты в моей участи не виноват. Ты был ко мне добр.

Хуго хотел сказать: „Ты ошибаешься, это неправильно“, но Марьяна уже погрузилась в сон.

Хуго сидел и глядел на костер и на окружающий пейзаж. Воспоминания не беспокоили его. Картины весны пробегали перед его глазами. Предстоящая жизнь рисовалась ему как приятные странствования вдоль речек, берега которых поросли невысокими деревцами и цветами всех оттенков, а птички кормятся зернышками с его ладони.

Марьяна проснулась и спросила:

– Снова ты не спал?

– Я не устал, сидел и любовался видом.

– Иди ко мне, я поцелую тебя. Кто знает, сколько времени осталось мне быть с тобой на этом свете.

– Целую вечность, – отвечал он тут же.

58

Дни были ясными и светлыми. Костер горел день и ночь. Хуго был уверен, что Марьянины страхи уйдут по мере того, как они дойдут до лесистой и безлюдной местности.

– Давай пойдем дальше, – все время просил он ее.

– Куда? Кто его знает, что нас там подстерегает?

Чтобы лучше справиться со своим тайным отчаянием, Хуго прилежно поддерживал огонь в костре и уверял Марьяну, что сюда доносчики не доберутся. Место нежилое и далеко от главной дороги.

Тем временем провизия закончилась, и Хуго решил подняться к одному из недальних домов и пополнить их запасы. Марьяна снабдила его двумя серебряными кольцами и была рада его предприимчивости. Перед его уходом она попросила его голосом, которого он у нее раньше не слышал:

– Пожалуйста, возвращайся сразу и не задерживайся.

Удача ему улыбнулась, и за одно из колец он получил картофель, большой ломоть сыру и несколько груш. Марьяна бросилась ему навстречу с распростертыми объятиями и назвала его храбрецом. Хуго знает, как легко меняется ее настроение, даже небольшой успех возвращает свет на ее лицо. Она сразу же призналась, что уныние – ее враг и нельзя предаваться ему. Ей всегда следует видеть светлые стороны жизни и не погружаться в черную хандру. Потом Хуго разостлал в ручье свою рубашку, и снова удача: в нее попались три рыбины. Они почистили их и зажарили на углях. На радостях Марьяна обнимала его, целовала и грозила ему, что он в опасности – она просто-напросто его слопает. Тем вечером она научила его двум украинским народным песням, спокойным и мелодичным. Она повторила их несколько раз, и они уснули возле костра в объятиях друг друга. Хуго приснился его учитель игры на скрипке, низенький и раздражительный, который требовал от своих учеников легкости и спокойствия.

– Легкость и спокойствие – первейшие условия правильной и хорошей игры, – все время повторял он, а раз сказал Хуго: – Мои родители почему-то хотели, чтобы я стал скрипачом. А я нервный. Нервность не годится для этого инструмента. Только спокойствие дает чистоту и нужный темп игры.

На следующий день они тронулись в путь.

– Жаль оставлять такое чудное место, я уже привыкла к этой ложбине, и к костру, и к деревьям, трепещущим на ветру. Зачем нам скитаться, если можно оставаться на месте?

Хоть так она говорила, но в душе знала, что другого выхода нет. Ночи холодные, земля влажная, и даже большой костер не способен обогреть человека целиком. Нужно найти крышу над головой.

Они взобрались на гору, с которой видны были деревни, предместья и часть города. Выяснилось, что они недалеко от него ушли. Марьяна была взволнована открывшимся видом и громко крикнула:

– Полюбуйся, миленький, что сотворил Всевышний, какую красоту, какое благолепие. Лошади и собаки умеют жить правильно, только человек, этот так называемый венец творения, вносит беспорядок во все, что бы он ни делал. Моя бабушка говаривала: „Плоть и кровь, сегодня он вежливый тихоня, а завтра убийца“. Ты обязан быть смелым.

– Что я должен делать?

– Не трусить. Страх делает из нас униженных. А униженные не имеют права на жизнь. Если уж жить, так жить свободным. Такой простой вещи я не знала. Всю жизнь меня унижали.

– Я не трушу.

– Это как раз то, что мне хотелось от тебя услышать. Лучше умереть, чем терпеть унижения.

Потом без всякой видимой причины она расплакалась. Хуго опустился на колени и вытер ей слезы, но она не успокаивалась.

– Умрет Марьяна, и даже воспоминаний о ней не останется. Осталась бы я в живых, могла бы исправиться, а теперь уж не смогу. Будут меня поджаривать в преисподней, и поделом. А ты, миленький мой, береги себя. Когда придут доносчики забирать меня, убегай и не иди за мной. Они меня прямиком приведут на эшафот или уж не знаю куда еще.

– Откуда ты знаешь? Здесь ни души, нет никаких доносчиков, есть только чудесный вид и великий покой.

– Я своими глазами их видела.

– Что ты видела?

– Видела, как трое солдат связывают мне руки и уводят.

– Это был дурной сон, нельзя верить дурным снам.

– Этот сон был верный, – прошептала она.

Но когда солнце скрылось за горизонтом и нижняя часть небосвода окрасилась новым прекрасным иссиня-красным цветом, Марьяна успокоилась. Она глотнула несколько раз из бутылки, и мрачные видения оставили ее.

Вдруг она ему сказала:

– Почитал бы ты мне из Библии.

Хуго вытащил Библию из рюкзака и прочел ей псалом.

– Очень красиво, даже если я этого и не понимаю. А ты понимаешь?

– Думаю, что да.

– Мне очень нравится „И будет он как дерево, посаженное при потоках вод“. Ты любишь Библию?

– Мама любила мне читать, но с тех пор я почти не читал.

– Я забыла, что вы не религиозные. Но с тех пор, как ты с Марьяной, ты немножко переменился. Марьяна очень любит Бога. Жалко, что я не пошла его путем. Всегда я поступала наоборот. Ты должен мне пообещать, что каждый день будешь читать по главе или по две. Это тебя укрепит и даст тебе силы и храбрость, чтобы победить злодеев. Ты мне обещаешь?

– Обещаю.

– Я знала, что ты мне не откажешь.

Они нашли пристанище в доме у пожилой пары. Старики взяли немецкие деньги и предложили им горячего овощного супу. На Марьянин вопрос, отступили ли уже немцы, старик ответил уверенным голосом:

– Немецкая армия лучшая в мире, такую армию победить невозможно.

Слова старика вселили в нее надежду, и она на мгновение почувствовала, что получила передышку.

Комната была просторной, а в ней застеленная постель и даже умывальник в углу. После долгих дней без приюта, без раковины для умывания и без туалета, это место выглядело шикарной гостиницей.

– Хорошо нам здесь, правда? – сказала Марьяна.

– Очень.

Но сон Хуго в эту ночь не был спокойным. Он видел свою маму в толпе беженцев, с потемневшим исхудавшим лицом. Она переходила от человека к человеку и спрашивала, не видел ли кто Хуго. Одна беженка рассеянно спросила: „Где он был?“

Мама на миг смутилась, но взяла себя в руки и ответила: „У одной христианской женщины“.

Так она переходила от одного к другому. Люди были измучены голодом и не отвечали ей. Хуго издали видел множество беженцев и среди них маму. Они выглядели для него как те, что в свое время ожидали высылки и которых теперь отделяла от него черная река. В отчаянии он кусал сковывавшие его наручники. Огромным усилием он высвободил руки, но вместо того, чтобы броситься к беженцам, провалился в глубокий колодец.

– Что стряслось? – проснулась Марьяна.

– Ничего, так, сон.

– Не обращай внимания на сны, – сказала она и привлекла его к себе.

59

Наутро старики предложили им по стакану чая, проводили до ворот и пожелали доброго пути. Марьяна растрогалась, обняла и поцеловала крестьянку, и они тут же отправились в дорогу.

Следующие дни были спокойными и прошли без каких-либо неожиданностей. Они шли от одного холма к другому, разжигали костры, покупали у крестьян картофеля и сыра. Хуго везло с рыбалкой, и каждый день он вылавливал рубашкой три-четыре рыбины.

Марьянины страхи не исчезли, но несколько улеглись и внешне никак себя не проявляли. Время от времени она говорила:

– Ты, дружок, заботься о себе и не пытайся меня защищать. У каждого своя судьба, так уж жизнь устроена.

При этих словах он прирастал к своему месту и не отвечал. Но иногда слова сами собою складывались у него во рту, и он говорил:

– Мы всегда будем вместе, так Бог хочет.

Его слова вызывали у нее умиротворенную улыбку.

Иногда он читал ей псалмы. Марьяна поощряла его, говоря:

– Читай, миленький, у тебя чудесный голос. Я не понимаю этих стихов, но они возвышают мне душу. А ты понимаешь?

– Мне тоже не все понятно.

– Если найдем священника, он нам объяснит. Иногда они выходят из церкви и гуляют вдоль реки.

С тех пор как они в дороге, Хуго перенял ее манеру разговора. Когда ему что-то удается или когда Марьяна преодолевает свою хандру, он говорит: „Слава Богу“. Марьяна чувствует, что она передала Хуго что-то из своего внутреннего мира, и раз сказала ему:

– Возьми от Марьяны сердцевину, а шелуху отбрось. Ее сердцевина – это вера в Бога, а шелуха – это ее хандра. Эта хандра все время пытается низвергнуть ее в преисподнюю. Если б не эта хвороба, жизнь ее была бы другой. Остерегайся хандры, словно чумы.

Но были также и дни смеха и пьяненьких радостей. Тогда она говорила:

– Правда ведь, Марьяна еще молодая и красивая?

– Чистая правда.

– Если дойдем до безопасного места, приведу себя в порядок, и вся моя краса будет принадлежать тебе.

– Спасибо, – ответил Хуго, не найдя других слов.

– Мы как пара голубков, видел ты когда-нибудь, чтобы голубок благодарил голубку? Они порхают с ветки на ветку, радуются друг другу, а когда настает вечер, засыпают, вдоволь наворковавшись.

В другой раз она сказала:

– Жалко, что вода в речке холодная. А то мы бы в нее зашли и плескались бы, будто две рыбки. Я купалась в речке только когда была маленькая, а с тех пор нет. Очень мне хочется поплавать. Мне кажется, что купание избавило бы меня от хандры. Когда человек после купания выходит из воды, он сразу же распрямляется, а его глаза видят все в великолепных цветах. Разве я не права?

Хуго нравится такая ее способность удивляться простым вещам. Он чувствует, что в такие моменты она связана с чем-то, что скрывается у нее внутри, лицо ее преображается, и она не вполне владеет собою.

Во время одного из привалов она сказала ему:

– Жалко, что люди убивают животных и едят их. Это отвратительно. Животные так похожи на нас, что их убийство – богомерзкое дело. Мой папа, светлая ему память, перед каждой Пасхой резал свиней. Как вспомню это кровопролитие, у меня до сих пор мурашки по коже бегают. Я тогда поклялась себе не есть мяса. Понятное дело, клятвы не сдержала.

– Наша семья – вегетарианцы, – поведал он ей.

– Вот не знала.

– Только фрукты, овощи и молочные продукты.

– Всегда я говорила, что евреи более чувствительные, только что дала им эта чувствительность? Их только еще больше преследовали. Никогда не забывай, что твоих соплеменников жестоко убивали на улицах только оттого, что они евреи.

– Я не забуду.

– Согнали их в гетто и выслали неизвестно куда – потому только, что они евреи. Бог не прощает таких несправедливостей. Он обрушит на них потоп. Запомни, преступление нельзя оставлять без ответа.

Но были и дни полного молчания. Марьяна сидела на одном месте, погруженная в созерцание, и Хуго все время напоминал себе: „Я обязан запечатлеть в своей памяти каждую деталь этого странствия“. Когда Марьяна погружена в раздумья, иной свет освещает ее лицо, морщины на лбу расправляются, и волосы гладко спадают на плечи. Иногда ему кажется, что печаль медленно гложет ее чудесную натуру, но тревожиться не нужно – восхищение чудесами мира укрепит ее и зажжет свет на ее лице.

– Позабудь о моих печалях и злости и помни тот свет, что был между нами, – сказала она ему как бы мимоходом.

Крестьянка продала им несколько яиц и кувшин сметаны, и они расположились на земле, чтобы поесть. После еды Марьяна сказала ему:

– Из всех людей, которые были со мной, только ты мой.

– Ты очень красивая, – не сдержался Хуго.

– Я очень рада, что нравлюсь тебе. Женщина без поклонника – как замурованный родник. Жизнь постепенно душит ее, красота ее вянет. Теперь, слава богу, я далека от всех своих мучителей. Теперь я принадлежу сама себе и только с тобой.

– Мне не трудно спать на улице, я могу разводить костры, они нас обогреют.

– Это очень мило с твоей стороны, только не забывай – весной идут дожди, и иногда очень сильные.

– Мы можем построить шалаш.

Так они сидели и разговаривали, пока не закончились слова, и они вдвоем улеглись и уснули.

60

То, что по Марьяниным предсказаниям должно было произойти, случилось-таки, хотя и не совсем так, как она представляла себе. Они сидели под дубом, пили чай и глядели на костер, когда откуда-то появились трое низкорослых мужчин. Они были одеты в потрепанные кожаные куртки, и один из них приказал:

– Вставай, женщина, пойдешь с нами.

Марьяна, пораженная, промолвила:

– Почему? Что я сделала?

– Таков приказ.

– Я отказываюсь подчиняться такому незаконному приказу.

– Женщина, ну к чему упрямиться? – спросил он с нарочитым добродушием.

– Я никому не сделала ничего плохого, с какой стати мне идти с вами?

– Свои доводы ты изложишь властям, а пока что вставай, пойдешь с нами.

– Я отказываюсь идти, у меня есть сын, и я должна о нем заботиться.

– Я повторяю еще раз – вставай и иди с нами. Допрос будет коротким, а после него тебя отпустят. Почему ты упрямишься? Это тебе никакого добра не принесет.

– С какой стати мне с вами идти? – она подняла голову, как будто только сейчас очнувшись.

– Ни с какой, таков приказ.

– Как же меня зовут, если вас и в самом деле послали за мной? – набралась она смелости схитрить.

– Марьяна Подгорская, – ответил тот и показал ей листок картона, который держал в руке.

– Я не пойду, на злоязычие я отвечаю презрением.

И на это мужчина отвечал спокойно:

– На твоем месте я бы не стал упорствовать.

– А вот я как раз упорствую.

– Раз такое дело, – сказал мужчина и достал из-за пояса пистолет, – у нас нет другого выбора, кроме как пристрелить тебя. Наш приказ – доставить тебя живой или застрелить на месте. Так даже проще – раз, и делу конец.

Хуго видел этих троих с близкого расстояния, приземистых, крепких, безразличных. Он уже готов был обратиться к ним и умолять пощадить Марьяну, но от страха слова застыли у него в горле.

Пистолет и ледяной холод, которым сквозило от последних слов, убедили ее, и она встала.

Теперь было хорошо видно, что она на голову выше мужчин.

– Ступай, а мы пойдем за тобой, – велел мужчина, не повышая голоса.

Хуго и Марьяна пошли вперед, а троица за ними. Конвоиры их не подгоняли. Через несколько минут ходьбы Марьяна сказала, не оборачиваясь:

– Чего ради я им нужна? Буду вам благодарна, если скажете мне правду.

– Тебе нечего бояться, русские не такие, как немцы, у русских не бывает произвола. Всех невиновных отпускают. И тебя тоже отпустят. Ты же никого не убивала.

– И преступлений не совершала, и не убивала, – ухватилась она за эти слова.

– Нечего тебе бояться, – продолжал он спокойным голосом, – Допрашивают и проверяют, а в конце отпускают. Нужно только немного терпения, вот и все.

– Куда вы ведете меня?

– В штаб.

– Не успели прийти, и сразу допрашивают.

– Уже неделя прошла, как этот район освобожден. Сейчас идут проверки, чистки, и скоро начнется новая жизнь.

– С самого детства я сама себе на жизнь зарабатывала, никто мне не помогал, – внесла она новую интонацию в разговор.

Хуго чувствовал себя, как в глубоком сне, сжатым и связанным, даже протянуть руку и взять ее за руку, хоть и на таком близком расстоянии, он был не в силах.

– Марьяна, – прошептал он.

– Что, дружок?

– Куда мы идем?

– Ты сам слышал, – коротко ответила она.

Выяснилось, что они были очень близко к городу и совсем рядом с рекой. Хуго ясно помнил долгие прогулки с отцом. Это всегда были часы созерцания и любви к природе. Особенно он любил такие прогулки летом. По пятницам после обеда на обратном пути им встречались бородатые евреи, шедшие в синагогу. При виде этих евреев папа отчего-то умолкал. На вопрос Хуго, действительно ли это настоящие евреи, папа давал длинный ответ, который больше запутывал дело, нежели прояснял. Сейчас Хуго вспомнилось это папино легкое смущение и следовавшее за ним молчание.

– Мы пойдем через город? – спросила Марьяна, не оборачивая головы.

– Штаб на окраине. Мы уже недалеко.

– Почему бы вам не отпустить меня, братики? – обратилась она к ним без мольбы в голосе.

– Мы при исполнении, нам служба не позволяет.

– Мы же братья, украинцы и дети украинцев. Что если вы скажете, что не нашли меня?

– Мы тебя уже три дня ищем и не можем возвратиться с пустыми руками.

– Я вам вдвое заплачу.

– Мы коммунисты и верим товарищу Сталину.

– Мы украинцы и верим в Бога и в Иисуса, Его Мессию. Один вождь уходит, другой приходит, а Бог пребывает навеки, – в ее голосе ощущалась сила.

– Коммунизм отменил старые верования! – Конвоира она не убедила.

– Я бы поостереглась Бога дразнить. Бог на небесах все слышит, и в Судный день мы все перед ним предстанем.

– Ты что, угрожаешь нам?

– У меня нет пистолета, чтобы вам угрожать. Я хотела предупредить вас, что украинцы не теряли веру в Бога даже в самые мрачные дни.

– Чего ты хочешь? Мы всего лишь выполняем, что нам поручено. Если у тебя есть претензии, выскажешь их в штабе. Там они все выясняют, во всем у них порядок, тебя выслушают и отпустят.

– Я хотела вам напомнить, что я верная дочь нашего племени. Никто из нас не без изъяна. Я и в преисподней была с Богом наших предков. Ни на миг не оставляла Его.

– На небесах тебя оправдают, – коротко ответили ей.

– Я надеюсь, что и вы меня оправдаете, хотя бы ради моего сына, у которого живой души нет на этом свете.

– А где его отец?

– Бог его знает.

– Расскажешь все в штабе, они тебя выслушают и отпустят.

– Они же коммунисты, они в Бога не веруют. Я бы на вашем месте сейчас отпустила. Сколько вам за меня заплатят?

– Мы тоже коммунисты и все делаем по убеждению, – отверг он ее просьбу.

Они вошли в городское предместье, и Хуго сразу узнал его. Все тут было усажено тополями, высившимися в каждом дворе и на каждом тротуаре. У его папы был приятель юности, украинец, к которому они иногда заходили на обратном пути домой после прогулки вдоль реки.

Шли они по этому спокойному месту, как вдруг со всех сторон послышались крики. Сперва Хуго показалось, что они выражали удивление и сочувствие, но тут же выяснилось, что это на самом деле злобные выкрики и проклятья. Не прошло и нескольких мгновений, как на них обрушился град камней. Марьяна схватила свой чемодан, пытаясь защитить лицо, как она это делала, когда как-то пошел настоящий град. Конвоиры ухмыльнулись:

– Люди тебя узнали. Откуда, интересно, они тебя знают? – спросил один из них, зная ответ и желая поддеть ее.

– Они с ума посходили, – ответила Марьяна, как будто все это к ней не относится.

Они шли, окруженные зеленым покоем весны. То, что произошло с ними всего за несколько минут до того, казалось сейчас случайной вспышкой, и Марьяна возобновила свои просьбы:

– Пожалейте меня. Отпустите меня домой.

– Куда это – домой?

– Моя мать умерла, я пойду к сестре.

– Твоя сестричка не очень-то обрадуется.

– Откуда ты знаешь?

– У меня с ней был долгий разговор.

– У моей сестры часто меняется настроение, – попробовала она оправдаться.

Но когда они вышли из длинной тихой аллеи, ее снова узнали и снова стали швырять в нее камни. На этот раз конвоиры действовали быстрее и встали на ее защиту, покрикивая на бросавших. Когда это не подействовало, стали стрелять в воздух. Камни же швырять перестали.

– Это вы хорошо сделали, – сказала Марьяна, вздохнув с облегчением.

Они были уже неподалеку от штаба. Марьяна бормотала не переставая, но конвоиры не реагировали. Они были напряжены, и каждому, кто осмеливался швырнуть камень или тяжелый предмет, конвоир грозил пистолетом. Как видно, им было важно доставить Марьяну в штаб в целости и сохранности.

Со временем Хуго будет много думать об этом мучительном походе. Будет пытаться припомнить каждое сказанное и каждое непроизнесенное слово. Марьяна знала, что ее ждет. Она пробовала спастись, но все были против нее, и ее мужество ей не помогло.

Они были уже близко. И сейчас он любовался ее сдержанными движениями и гордой красотой. Даже унижение не омрачило ее ясного взгляда.

– Боже, защити Марьяну, – сказал он и ощутил дрожь в коленях. И тут они подошли к воротам штаба.

– Ну, вот и все, – сказал человек с пистолетом, довольный, что ему удалось довести свою добычу до клетки.

Марьяна поставила чемодан на землю и сказала:

– Постереги чемодан, дружок, скоро я вернусь, никуда не уходи.

Она поцеловала его в лоб и не спеша подошла к низким воротам, пригнулась и исчезла из виду.

61

Хуго застыл на месте. Это был его город, ему были знакомы его улицы и переулки. И по этому не слишком роскошному району он проходил не однажды. Он огляделся в поисках кого-нибудь из знакомых, но увидел только русских солдат в длинных шинелях. Шли груженные охапками дров крестьяне, да голодные псы слонялись по улицам.

Прошел час, а Марьяна не возвращалась. До него только теперь дошло, что ее допрашивают о ее связях с немцами и обвиняют в измене. Как будто сквозь пелену представилось ему, как она кричала и рыдала, когда над ней издевались по ночам, как угрожала ей по утрам мадам. Тогда он не вполне осознавал весь этот кошмар. Сейчас же, когда он стоял возле часового и ждал ее, зерно истины как бы очистилось от скрывавшей его шелухи. Через пару часов он устал, сел на землю, раскрыл чемодан и, к своему удивлению, нашел в нем еще немного сыра и хлеба. Он съел их, и голод прошел. Оглядываясь вокруг, он заметил повариху Викторию в сопровождении двух солдат. Ее появление удивило его, и он хотел было подойти к ней, как подходят к знакомому человеку в чужом месте, но тут же вспомнил, что она его не любила и обвиняла в том, что он ставит под угрозу обитательниц заведения.

– Что вам от меня нужно? – спросила она одного из конвоиров.

– В штабе все объяснят, – ответил тот раздраженно.

– Я уже не молодая, – сказала она и улыбнулась.

Улица заполнилась народом. Среди местных жителей выделялись беженцы в длинных мешковатых пальто.

– Ты кто такой? – обратился к нему один из беженцев.

– Меня зовут Хуго, – не стал он скрывать.

– Ты сын Ганса и Юлии?

– Верно.

– Ступай на площадь, там суп раздают, – сказал тот и пошел дальше.

Это неожиданное обращение к нему и то, что кто-то вспомнил имена его родителей, вызволило его из состояния страха, в которое он был до сих пор погружен. Перед глазами встали папа и мама, не в образе испуганных беженцев, мечущихся по улицам, а спокойно идущие – так они по вторникам шли в кафе повидаться с друзьями.

Одна за другой появлялись обитательницы заведения. Их сопровождали солдаты, а народ встречал оскорбительными возгласами. Даже Сильвию, пожилую уборщицу, и ту привели. Ее маленькое морщинистое лицо застыло в изумлении и как бы говорило: „Это ошибка, я уже старуха, я была только уборщицей“. Конвоиры не обращали на нее внимания. Они настороженно стояли рядом с арестованными женщинами возле запертых ворот. Из-за тесноты собравшаяся толпа имела возможность выражать свою радость не только глумливыми криками, но и похабными жестами. Часовые даже не пытались никого утихомирить.

Хорошо, что Марьяна уже внутри и избавлена от этого издевательства, подумал Хуго.

Большинство из женщин он знал, хотя и не по именам. Среди них выделялась, как и всегда, Кити. Лицо ее выражало нескрываемое удивление. Тут она выглядела еще более по-детски, чем в заведении, и ее глаза как будто спрашивали все время: из-за чего весь этот шум?

Арестантки не жаловались и не протестовали, а только удивлялись, почему ворота не открываются. Если бы ворота открылись, это избавило бы несчастных от проклятий и насмешек, сыпавшихся на них со всех сторон. Хуго подошел к ним поближе и разглядел получше: симпатичные женщины, некоторые из них похожи на Марьяну. А вместе они смотрелись кучкой обездоленных сирот. Ему очень хотелось подойти к ним и что-нибудь сказать, но суровые конвоиры не позволяли никому приближаться. Так продолжалось еще долго, казалось, что женщины так и будут стоять, пока их не отпустят. Одна из них, высокая и очень похожая на утонувшую Нашу, спросила конвоиров:

– Сколько времени нам тут ждать?

– Это не от нас зависит.

– А от кого?

– От командира. Он тут приказывает. Тут появилась Маша, сопровождаемая двумя конвоирами, и все взгляды обратились к ней, как будто она была не их товаркой по несчастью, а спасительницей. Те, кто был к ней поближе, обнимали ее, а остальные протягивали руки и трогали ее.

– Не нужно переживать, – сказала она. – Мы ничего не станем скрывать и скажем открыто, что нас заставляли. Если бы мы не согласились, нас постигла бы та же участь, что и евреев.

– Правильно, – согласились с ней пленницы.

– И Виктория, и Сильвия подтвердят, что нас заставляли, а если мадам будет нас оговаривать, мы прямо скажем, что это она сотрудничала с оккупантами, а не мы.

Так она стояла и готовила их коллективный ответ на обвинения. Ее слова, как видно, произвели впечатление на толпу, потому что проклятия прекратились и женщины получили передышку. Наступил вечер, ворота распахнулись, и арестанток ввели внутрь. Радостные зеваки разошлись кто куда. Внезапно тишина воцарилась вокруг.

На площади беженцы толпились возле полевой кухни с супом. Они глотали его стоя, в их движениях была поспешность животных, много дней голодавших и теперь, получив вожделенную пищу, утративших интерес к своим собратьям.

Хуго мучила жажда, но он не решался уйти со своего места, опасаясь, что Марьяна возвратится и не найдет его. Мысль о том, что ее вот-вот освободят и они снова пойдут своей дорогой, вдохнула в него новую надежду. Хуго тут же вспомнил зеленые поля, костры, рыбу на углях и Марьяну, будто высеченную из всего этого чуда. Он тщетно попробовал припомнить какую-нибудь из ее замечательных фраз. Но ему, как назло, ничего не приходило в голову.

– Марьяна, – позвал он, как бы прося ее открыться ему.

На улице стало тише, и беженцы, толпившиеся вокруг котла с супом, разбрелись. Осталось лишь несколько человек, стоявших вдоль стен, они курили и о чем-то беседовали. Хуго хотелось пить, и он решил подойти к котлу. Он достал из чемодана миску, налил в нее немного супу и присел поесть.

Один из беженцев подошел к нему и спросил:

– Кто ты такой?

– Меня зовут Хуго.

– А фамилия как?

– Хуго Мансфельд.

– Сын аптекаря?

– Верно.

– По утрам тут раздают бутерброды с чаем, – сказал человек и пошел дальше.

Только сейчас до Хуго дошло, что тут есть освобожденные, а за стенами есть осужденные. И освобожденные перебегают с места на место и чего-то ищут. Он набрался храбрости, подошел к одному и спросил:

– Что это тут происходит?

– Ничего, а почему ты спрашиваешь?

– Мне показалось, что все ищут что-то.

– Да нет. Все тут собираются из-за супа. Нет ничего лучше горячего супа, если проголодался и жажда мучит, – ответил тот и улыбнулся.

Хуго вернулся на свое место возле ворот. Короткий разговор с беженцем ничего не прояснил и только поселил в нем беспокойство, и на миг ему показалось, что тот мужчина скрывает в себе ужасную тайну и все его движения и слова служат только для того, чтобы отвлекать людей от этой тайны. Теперь он стоял у стены дома и торопливо пыхтел сигаретой. Из угла, где притулился Хуго, мужчина выглядел высоким и широкоплечим.

Через какое-то время часовой спросил Хуго:

– Кого ты тут ждешь?

– Маму.

– Где она?

– Она там, внутри. Она еще долго там пробудет?

– Кто ж ее знает? – ответил часовой и отвернулся.

62

Всю ночь напролет он напряженно ожидал Марьяниного возвращения. Надежда постепенно угасала, и ближе к утру он задремал. Во сне увидел отца, высокого и крепкого, в длинном пальто он напоминал одного из беженцев, тех, что стояли возле котла и хлебали суп.

– Папа! – крикнул Хуго и бросился к нему.

Человек повернулся к нему и сказал:

– Кого ты ищешь?

– Извините, – ответил Хуго и отошел.

– Впредь будь поосторожнее, – сказал мужчина и отвернулся.

Хуго проснулся. Кое-кто из беженцев был ему знаком. Выражения их лиц и их жесты указывали на происшедшую в них перемену, смысл которой с трудом доходил до него. Эта перемена отталкивала его от них. Несмотря на это, он подошел к котлу, налил себе чаю, взял бутерброд и уселся тут же.

Марьяна вечно опаздывает, а иногда вовсе забывает, что ее ждут, сказал он себе. Теперь он ясно помнил чулан и густую тьму, царившую там большую часть времени. Но сколько же света было на Марьянином лице, когда она стояла на пороге и извинялась: „Забыла я своего миленького, мигом принесу тебе чего-нибудь поесть. Ты прощаешь меня, правда ведь?“ И он и на самом деле прощал и забывал.

Теперь он похожим образом воображал себе ее возвращение.

Тем временем вокруг котла собрались несколько беженцев. Они были погружены в себя и не разговаривали. Чай был горячим и согревал его изнутри, так что он налил себе еще миску. Теперь он нашел уголок, из которого ему были видны ворота.

Ворота все не раскрывались, и Хуго снова представил себе путь, который они с Марьяной прошли, уйдя из заведения. Сейчас он казался ему долгим, живописным, казалось, он длился не несколько недель, а несколько месяцев. Марьяна не была настроена оптимистично, но тешила себя иллюзией, что в горах их не найдут. Час от часу ее лицо менялось, сначала оно было земным и самовлюбленным, а со временем стало выражать болезненную тоску по Богу. Всю жизнь он будет вспоминать ее и говорить себе: „Вот куда ни пойду, она со мною. Много лет прошло с тех пор, а она до сих пор со мною, такая, какой я ее видел на пороге чулана“.

Долгими темными ночами в чулане ему снилось, что он освободился из этой тюрьмы и бежит домой. Это сон повторялся часто и в разных видах. А сейчас он сидит в нескольких улицах от своего дома, недалеко от их аптеки, в десяти минутах ходьбы от дома Анны и на таком же расстоянии от дома Отто – и не двигается с места.

– Как тебя звать? – мягко обратилась к нему женщина-беженка.

– Я Хуго, – ответил он.

– Значит, я не ошиблась, ты сын Ганса и Юлии.

– Да.

– Я с твоими родителями знакома еще с детства. Что ты тут делаешь?

– Жду женщину, которая меня спасла.

– Будь осторожен, тут есть страшные люди.

– Я буду осторожен, – ответил он, не желая продолжать беседу с ней.

– Я была очень хорошо знакома с твоими родителями, даже какое-то время работала у них в аптеке. Тебе тогда было три или четыре года, так что ты меня не помнишь. Меня зовут Мина. Я вместе с твоими родителями училась в университете, только не закончила.

Она говорила с энергичной краткостью и вкладывала много информации в немногие фразы. Хуго слушал ее вполуха. Он опасался оторвать взгляд от ворот. Поскольку он ничего у нее не спрашивал, женщина сказала:

– Скоро придут уполномоченные и покажут нам наше временное жилье. Не уходи далеко.

Странно, но речи этой мягкой женщины, приятным голосом говорившей с ним на его родном языке, тоже вселяли в него беспокойство.

Тем временем сменился часовой у ворот. Теперь там стоял пожилой солдат в шинели. Хуго показалось, что он обратит на него больше внимания и хоть что-нибудь поведает ему о происходящих внутри допросах.

– Моя мать там внутри, сколько времени ей еще там осталось пробыть? – спросил он, преодолев свои колебания.

– Это зависит от расследования. Теперь там судят шлюх, которые спали с немцами.

– Их приговорят к суровому наказанию?

– Наказание зависит от тяжести преступления, – сказал часовой, довольный своим ответом.

Хуго ощущал усталость от ночных переживаний. Окружавшие его люди и впечатления будто соединились с его ночными кошмарами. На миг ему захотелось разобраться, что кошмар, а что действительность, но усталость поборола его, и он уснул.

63

Когда Хуго проснулся, солнце уже зашло. Пожилой солдат все еще стоял на своем посту. Его не слишком грозный вид ободрил Хуго, и он спросил:

– Допросы уже закончились?

– Похоже, что нет, – коротко ответил тот.

– Как вы думаете, долго еще они продлятся? – спросил Хуго, как взрослый.

– Я больше не задаю себе таких вопросов, – ответил солдат, даже не взглянув на Хуго.

Он вернулся на площадь. Двое молодых солдат наливали в котел свежий суп. Беженцы толпились рядом. Хуго тоже стоял и наблюдал: люди говорят по-немецки, теми же словами, что он слышал дома, и все же они не похожи на его родителей. По тому, как они стоят, понятно, что они долго находились в разных потайных местах, где научились двигаться с тщательной осторожностью. Прежде чем поднять ногу и сделать шаг, они осматриваются вокруг, глядя искоса, будто затравленные животные.

– Сколько времени мы здесь пробудем? – услышал он, как один беженец спрашивает соседа.

– Я в любом случае не намерен здесь долго оставаться, – ответил тот.

– Куда же вы собираетесь идти?

– Куда угодно, лишь бы не здесь остаться.

– А я обожду. Говорят, не все еще вернулись, – сказал мужчина, как бы извиняясь.

– Кто до сих пор не вернулся – уже не вернется, – как ножом отрезал другой.

Хуго частью понял, частью не понял смысл разговора. То, что он дожидался Марьяну и мечтал поскорее убраться отсюда, сделало его чужим по отношению к этим людям. Чтобы отгородить себя от окружавших его беженцев, он целиком погрузился в мечтания о том, как они с Марьяной будут совсем одни – как в тех зеленых местах, где они бродили, пока их не поймали.

Пока он предавался мечтам, одна из женщин громко разрыдалась. Все окружили ее, но невозможно было услышать от нее внятного слова. Она бормотала какие-то оборванные слова и полуфразы, которых никто не мог разобрать. Наконец она выкрикнула:

– Одна я осталась! Никого у меня нет на этом свете!

– Все мы остались одни, прекрати завывать.

Этот выговор лишь усилил ее рыдания.

В конце концов ее оставили одну. Она горько плакала, говорила о своих родителях и сестрах и шептала, что без них нет смысла жить. Вдруг плач разом прекратился, и на ее лице застыло серое недоумение. Хуго вдруг подумал, не оставить ли чемодан и рюкзак на попечение часового, не сходить ли домой. Ведь дом совсем недалеко отсюда – десять минут бегом, и он там. Он только зайдет посмотреть, все ли на месте, и сразу назад. Эта мысль очень взволновала его, но он тут же сообразил, что все Марьянино имущество находится в чемодане. Если он потеряется или его украдут, Марьяна ему этого не простит. Пока он раздумывал об этом, подъехал грузовик и встал задним бортом по направлению к воротам. На улице тут же стали собираться люди во главе со священником. На голове у священника была позолоченная шапка, а на груди сверкал крест. Было ясно, что вот-вот произойдет нечто страшное и очень важное. Глаза людей, окружавших грузовик, были устремлены на ворота, но ворота оставались закрытыми. Священник начал читать молитву, и собравшиеся присоединились к нему. Молитва звучала громоподобно и сотрясала землю. Подходили еще люди, вставали и начинали молиться. На какое-то время показалось, что они будут так стоять, пока не распахнутся ворота и арестованных не освободят. Молитва еще звучала, когда из ворот выскочили несколько солдат, набросились на людей и стали стрелять в воздух. Народ побежал в разные стороны, Хуго схватил чемодан и рюкзак и оттащил их в сторону. Улица и площадь опустели, и только пожилой священник стоял на тротуаре и твердым голосом читал молитву.

И тут ворота распахнулись, и арестанткам, одетым в робы из бурой мешковины, было приказано забираться на грузовик. Влезать на высокий кузов было нелегко, но они помогали друг другу. Некоторые спотыкались и падали, но в конце концов все забрались.

Хуго сразу же узнал Марьяну и громко закричал:

– Марьяна!

Люди снова стали собираться и в отчаянии выкрикивали имена женщин, стоявших и державшихся за решетку кузова. Священник размахивал крестом и провозглашал во весь голос:

– Иисусе, помилуй их, нет им помощи и спасения, кроме как от Тебя.

Услышав его слова, остальные тоже возобновили молитву. Молодые солдаты были на миг смущены, но раздалась команда „Огонь!“, и они начали стрелять. Слова молитвы смешались со стонами раненых. Ухватившиеся за решетки грузовика женщины были потрясены стонами и стрельбой, но вдруг они вместе подняли руки и закричали:

– Иисусе, мы любим Тебя, Ты навсегда возлюбленный в сердцах наших!

Водитель завел мотор, и грузовик тут же отъехал.

– Их заставляли, они не виноваты! – кричали люди.

Несколько раненых лежали на земле, и люди разрывали свои рубашки, чтобы перевязать их. Из-за раненых об арестованных женщинах на время забыли. Немного попозже Хуго услышал, как кто-то говорит своему приятелю:

– Бедная моя добрая сестричка, все, что было у нее, отдавала семье, а сейчас ее везут на смерть.

– С чего ты это взял?

– А ты что, не знал? Трибунал приговорил их к расстрелу.

64

Люди стали расходиться. Раненые после того, как им перевязали раны, сидели, опершись о стену. В их глазах застыло изумление. Некоторые ругались, а одна женщина колотила себя кулаками по голове. И как всегда после такого напряжения – гнев и зубовный скрежет. Маленькая группа женщин сидела на земле и причитала:

– Почему их убили, что плохого они сделали, кому причинили вред? Они были молодыми и красивыми и приносили немножко света в наш мрачный мир.

Потом они сменили тон и обратились к небесам:

– Господи, прими эти юные души с любовью. Ты милосердный и всепрощающий и знаешь, что в душах своих они были невинны и желали только добра. Их участь была ужасной. Сейчас они на пути к Тебе, не суди со строгостью, пощади их.

Хуго стоял на своем месте и чувствовал, что слова, выходящие из уст причитающих женщин, сильны и устремлены к правильной цели. Всему его существу хотелось плакать, но слезы его замерзли. Один из беженцев сказал, глядя на молящихся:

– Они умеют молиться, обращаются к Всевышнему, как положено. Почему же мы немы? Почему хоть помолиться нам не дано?

– И ты еще спрашиваешь? – ответил тут же приятель, стоявший рядом.

– Спросить нельзя?

– Вопрос ради самого вопроса – дурацкий.

Опустилась ночь, усталые люди сидели у костра и глядели на него. Никто не спрашивал, что нужно делать или кого ждать, чтобы указал им дорогу. Несколько женщин менялись купюрами и вещами, еще сохранявшими былой шикарный вид. Стояла полная тишина, как после большого сражения.

Той же ночью Хуго подошел к часовому у ворот и спросил его, что случилось с женщинами, увезенными на грузовике.

– Что ты хочешь знать? – Терпение часового было на пределе.

– Где они?

– Лучше тебе не знать.

– Нельзя ли пойти к ним?

– Да ты, похоже, придурок! – И солдат повернулся к нему задом.

Только теперь он с запозданием понял, что Марьяна догадалась совершенно точно, что должно случиться, но тогда, в окружавшем их зеленом спокойствии, ее слова звучали то ли как фантазии, то ли как пустые страхи. Раз она сказала ему определенно:

„Если меня убьют, не забывай меня. Ты единственный в этом мире человек, кому я доверяю. Я в тебя вложила часть своей души. Я не хочу уходить из этого мира, не оставив тебе чего-нибудь своего. Серебра и золота у меня нет, так возьми мою любовь и спрячь ее в своем сердце, и иногда говори себе: „Была когда-то Марьяна, женщина со смертельной раной в душе, но она не теряла веру в Бога““.

Это было вечером, и она добавила к этим словам много других чудесных слов, из которых Хуго уловил лишь немногие. Большинство из них произносились шепотом и оставались у нее внутри. А сейчас ее слова вернулись к нему с какой-то усиленной ясностью.

Хуго заметил, что часовой у ворот посматривает на него с презрением. Не прошло много времени, как он выразил свое отвращение двумя словами:

– Проваливай отсюда!

Хуго вернулся на площадь, к беженцам. Горел костер, вокруг которого толпились люди. Котел был полон супа, люди подходили снова наполнить свои миски. Многолетний голод еще не был забыт, и один из людей, по виду старик, утверждал, что овощной суп полезен. Организм должен постепенно приспособиться к новым условиям, и нельзя перегружать пищеварительную систему тяжелой пищей. Тут-то и хорош овощной суп. Люди глядели на него с изумлением, как будто он открывает им неслыханные доселе вещи.

Женщина подошла к Хуго и спросила:

– Ты ведь Хуго, не так ли?

– Так.

– Меня зовут Тина, я тетя Отто.

– Где Отто? – взволновался Хуго и вскочил на ноги.

– Бог знает, я ожидаю их всех. А ты где был?

– У Марьяны.

– Бедняжка, этот приговор ужасен.

– Он не касается Марьяны, – вырвалось у него изо рта.

– Я рада.

Помолчав, она добавила:

– Я с таким нетерпением ожидаю своих родственников. Известия о них путаные и противоречивые. Люди тут рассказывали, что видели маму Отто, а другие говорят, что это не она была, а похожая на нее женщина. Я решила ждать. Не двинусь отсюда. Нельзя терять надежды, без надежды и жить не стоит. Пока мы живем, обязаны надеяться. Такими уж Господь нас создал, хотим мы этого или нет.

Она говорила, не останавливаясь, словно читала или декламировала. Было ясно, что она не контролирует свою речь. Слова катились все нарастающим потоком:

– Я не уйду отсюда, никакая сила меня отсюда не сдвинет, я здесь останусь до последних минут своей жизни.

Она приложила руку ко рту, но и этот жест не остановил потока ее речи. Наконец она сказала Хуго:

– Извини, сейчас я должна побыть сама с собою.

Она отошла в сторону, и тьма поглотила ее.

65

Той ночью Хуго спал глубоким сном. В его мозгу чередовались образы его дома и картины только что происшедшего. В этой мешанине выделялась Марьяна, не только изящной фигурой, но и своими речами. Она говорила о Боге и о том, что нужно быть ближе к Нему. Беженцы глядели на нее и не верили своим ушам. Ее яркая внешность находилась в явном противоречии с ее словами. Большинство беженцев не узнали ее, но те, что признали, посмеивались:

– Если уж Марьяна о Боге заговорила – верный признак, что приход Мессии не за горами.

Это было, понятное дело, колкое замечание. Марьяна просто развлекала их.

Сразу вслед за тем она обратилась к ним с театральным жестом и произнесла:

– Все вы знакомы с Хуго. Но это вам только кажется, что вы его знаете. Этот Хуго другой. То, что он успел узнать с тех пор, как я приютила его, невозможно даже представить. Я вложила в его душу все, что у меня было. Я полагаю, что определенным людям может не понравиться кое-что из того, чему я его научила, но не переживайте, я снабдила его большой верой. Теперь он знает, что Бог обитает в каждом месте, и не нужно смотреть на это с легкостью. Неверие в Бога так сильно, что даже маленький кусочек веры дорого людям обходится. Так что я говорю – Хуго изменился не только внешне. Он еще удивит вас.

Хуго пробудился от своего сна. Беженцы лежали, свернувшись под своими пальто. По ним не было похоже, что они слышали Марьянины слова. А может, слышали и ожидали сейчас, что она появится снова.

Хуго встал и впервые увидел, что эта часть города нисколько не изменилась: те же двухэтажные дома. На верхних этажах живут семьи, а внизу магазины и мастерские. Евреи здесь никогда не жили. Утренняя тишина, предшествующая открытию магазинов и мастерских, окутывала дома, и было заметно, что украинцев из них не выселяли, и во время войны они вели свою обычную жизнь. В этом квартале не было достопримечательностей или выделяющихся зданий. Все тут как бы говорило: дом должен оставаться домом, правильно разделенным на части и глядящим в сад. Украшения да орнаменты – это роскошь для богатеев. В свое время Хуго уловил эту простоту и запомнил ее.

Через какое-то время прибыли новые беженцы. Лица некоторых из них Хуго с усилием припоминал, но большинство были ему незнакомы. По ним было видно – возможно, из-за их крайнего истощения, – что в каждом часть его личности умерла, а та часть, что осталась, не в состоянии объяснить, что же стряслось.

– Однако изменились мы, – пошутил один из новоприбывших.

– Похоже, что да, – ответил его товарищ.

В дополнение к суповому котлу и к бутербродам появился новый прилавок, с которого раздавали напитки и сигареты. Немецкая армия оставила за собой целые склады продуктов, и беженцы приносили сюда полные их мешки. Какая-то женщина с растрепанными волосами и в армейской шинели с оторванными пуговицами приготовила кастрюлю кофе и разговаривала с беженцами, как будто со своими братьями и сестрами, только сейчас пробудившимися от тяжкого сна.

– Пейте, детушки, пейте, – ласково говорила она. – Я приготовила для вас чудесный кофе. У меня и вкусные вафли есть. Попозже я вам что-нибудь сварю. Продуктов полно. Сварю вам, что пожелаете.

Как видно, она пропустила несколько стаканчиков и была в приподнятом настроении. Люди подходили к ней, и она щедро наливала им и благословляла их. Было заметно, что ей хочется дать им что-нибудь от себя и порадовать их. А люди были смущены при виде такой самоотверженности.

Хуго сидел и разглядывал новых беженцев. Они тоже были похожи на его родителей, но частью были постарше их. Трудно было предположить, что они перенесли. В их лицах не было ничего особенного, кроме серого цвета кожи. Они почти не разговаривали.

Попозже он сказал себе: „Пойду посмотреть город“, – как он себе иногда говорил, когда заканчивал делать уроки, а в окнах еще мерцал свет. Он любил такое время. В предвечерние часы город пробуждался к новой жизни. Из окон слышались звуки музыки, люди сидели в кафе и наслаждались отдыхом после трудового дня. Иногда Хуго встречался с Анной и Отто, и они вместе заходили в кафе и заказывали мороженое. Мороженое подавали почти во всех хороших кафе, но особенно славилось им кафе „Аляска“.

Во время одной из таких встреч Анна призналась ему, что хочет стать писательницей. Она действительно стала лучше играть на фортепиано, однако не сможет выносить долгих лет изнурительных упражнений и выступлений. Анна отлично училась по всем предметам, но особенно она прославилась в школе своими сочинениями. Их читали не только у нее в классе, но и в других. Все хвалили ее богатый словарный запас, способность к описаниям, тонкий юмор и, естественно, разнообразие ее идей.

– Как же ты собираешься стать писательницей? – осторожно поинтересовался тогда Хуго.

– Я читаю классическую литературу.

– Флобера?

– В числе прочих.

В то время как Хуго читал Жюля Верна и Карла Мая, для Анны это был уже пройденный этап.

Сейчас ему казалось, что все происходившее с ним после того, как он покинул дом, было его внутренним испытанием, над которым у него не было никакого контроля, настоящая же его жизнь протекала в этом городе. Здесь ему был знаком каждый уголок, каждый закоулок, не говоря уж о широких улицах, по которым ездили трамваи.

Сам того не замечая, Хуго ухватил чемодан и рюкзак и тронулся в путь. Он двигался медленно, как будто опасаясь наткнуться на что-то поразительное, но, к вящему его удивлению, взгляду его не открывалось ничего необычного. Все происходило в замедленном темпе. Около домов сидели старики, по улицам лениво катились нагруженные дровами повозки. Эта размеренная жизнь, знакомая Хуго с детства и теперь представшая перед его глазами, снова подтвердила ему, что случившееся с ним после ухода из дому было ничем иным, как испытанием, происходившим глубоко внутри него. Сейчас он вышел из тоннеля, и его ноги ступают по твердой земле. Здесь, судя по всему, ничего не изменилось. Он опасался, что город разрушен бомбардировками или разграблен солдатами, но это оказалось всего лишь ложной тревогой.

Он медленно шел вперед, осторожно изучая все, что видел по дороге, и эта череда сменяющихся видов подтверждала, что ничего не изменилось, что было, таким и осталось. Возникшая теперь в нем уверенность приобрела очертания киоска мороженого, принадлежавшего некоему Кириллу. Киоск был открыт, и сам Кирилл стоял внутри – как обычно, франтовато одетый. В его позе не было ничего необычного. Вовсе даже наоборот, весь его спокойный вид излучал уверенность в том, что покупатели не заставят себя ждать.

Хуго присел на скамейку на усаженном акациями бульваре, самом скромном из городских бульваров. Отсюда открывался широкий вид, до тополей вдоль реки, магазинов и кафе. Тут он часто сидел с Анной. Однажды он сидел здесь с Францем, который в длинных и витиеватых выражениях пытался доказать ему, что наука движется вперед гигантскими шагами и все, что теперь представляется стабильным и установившимся, через десять лет будет выглядеть по-детски. Франц был гением. От бесед с ним Хуго всегда уставал, у него начинала кружиться голова.

Забытые образы всплывали в памяти и представали перед глазами, в том числе картины из школьной жизни. Не все там нравилось ему. Были хулиганы, после уроков нападавшие на немногих учившихся там евреев, и были учителя, стыдившие еврейских учеников, не достигавших высот Анны или Франца. Но в основном все шло без происшествий, и ему было жалко, что война оторвала его от родителей и от школы, и теперь ему придется начинать все сначала. Он хотел было пойти к школе, но тот же импульс, что поднял его со скамейки, тут же и остановил его, и он стоял, не решаясь двинуться вперед – боялся увидеть нечто непредвиденное.

66

Хуго преодолел свою тревогу и пошел дальше. На акациевом бульваре находится трактир, в котором дядя Зигмунд проводил, бывало, дни и ночи. Иногда Хуго видел его спорящим на ходу с кем-нибудь или погруженным в свои мысли. Хуго шел за ним в надежде, что тот его заметит. Но этого никогда не случалось. По соседству с трактиром было дешевое кафе, где постоянно сиживала Фрида. Ее он тоже иногда встречал. В отличие от дяди Зигмунда, она замечала его мгновенно, обнимала, расцеловывала и сообщала ему, что она мамина двоюродная сестра и собирается к ним в гости, хотя ее и не приглашают. Ноги медленно несли его, как бы нащупывая дорогу. Все вокруг было ему знакомо и почти не изменилось. То там, то здесь было выкорчевано дерево, а вместо него торчал саженец. Часть магазинов была открыта, другие заперты. Рядом с трактиром, куда любил заходить дядя Зигмунд, был магазин тканей, принадлежавший религиозному еврею. Мама иногда туда заходила купить остатки тканей для своих подопечных бедняков. Это было мрачное царство, заполненное множеством полок с тканями с узкими проходами между ними. В проходах сновали маленькие дети с пейсами и предписанными Торой кистями на одежде. Хозяин магазина, приятный бородатый еврей, также щеголявший пейсами, терпеливо обслуживал покупателей и сдабривал свою речь пословицами и шутками на немецком, вставляя тут и там слова на идише. Мама отлично их понимала, но до Хуго, воспитанного на безукоризненном немецком языке, доходило не все. Сейчас он увидел в своем воображении освещенное помещение этого магазина, хотя на самом деле магазин был заколочен.

А вот в трактире дяди Зигмунда, как обычно, сидели люди. Хозяин заведения, которого Хуго сразу же узнал, стоял посреди зала и о чем-то важно вещал, а все вокруг смеялись. Как странно, сказал себе Хуго, ничего здесь не изменилось, только дяди Зигмунда не хватает. Он положил чемодан и рюкзак на землю. Освободившись на время от своей ноши, он все же заметил перемены: место евреев, живших на верхних этажах над магазинами, заняли украинцы. В окнах и на балконах были видны женщины и дети, они болтали между собой и смеялись. В воздухе стоял другой запах, который Хуго силился определить, но не сумел.

Когда он с мамой ходил по этим улицам, люди обращались к ней, приветствовали ее и иногда советовались с ней по медицинским вопросам. В этом смысле Хуго был более похож на своего отца. Он не участвовал в школьных делах и, как отец, любил те часы, когда бывал наедине с самим собой.

Сейчас он шел по городу, в котором родился, как будто бы вернулся туда после многолетнего отсутствия. Никто его не узнавал, и никто не радовался его возвращению. Холод окружал его со всех сторон и вызывал у него дрожь. Он взял чемодан и рюкзак и продолжил путь.

Школа стояла на своем месте. Хотя занятий не было, главный вход был открыт, и у широкой лестницы стоял, как обычно, Большой Иван, всемогущий школьный дворник.

– Здравствуйте, пан Иван, – обратился к нему Ху го.

– Ты кто? – уставился на него Иван.

– Меня зовут Хуго Мансфельд, вы меня не помните?

– Вижу, евреи возвращаются. – Трудно было понять, какое значение он вкладывал в эти слова.

– Я возвращаюсь домой посмотреть, не вернулись ли мои родители. Когда начинаются занятия?

– Я дворник, а не правительство. Об открытии школы правительство объявит.

– Я был рад вас видеть, – произнес Хуго, и он действительно рад был встретить знакомого.

Дворник улыбнулся и сказал:

– Тут слухи ходили, что евреев поубивали. Выходит, врали слухи. Ты где был?

– Прятался.

– Ну, я рад.

Его жена показалась в дверях, и Иван поспешил сообщить ей:

– Евреи-то возвращаются.

– Кто тебе сказал?

– Да вот Хуго, не узнаешь его? Он здорово вырос. Странно было видеть школу такой тихой. Так это здание выглядело и после летних каникул, но тогда он возвращался, соскучившись по друзьям и по городу. А теперь он каждого угла боится.

Хуго пошел дальше. В этом районе он мог идти с закрытыми глазами. Увидев Ивана, стоявшего с внушительным видом возле лестницы, он снова убедился, что город не изменился. Раз пан Иван на месте – значит, школа скоро откроется.

Но когда он увидел аптеку, от этого чувства не осталось и следа. Изящное и всегда ухоженное здание превратилось в продуктовую лавку. Высокие сверкающие шкафы, мраморный прилавок, вазы с цветами – все это исчезло. У входа стояли ящики с картошкой, красной капустой, чесноком и луком. В воздухе пахло копченой рыбой вперемешку с ароматом подгнившей капусты.

Аптека была для Хуго одним из любимых мест. Его родители были здесь на своем месте. Здесь расцветала их любовь. Здесь одни им говорили: „Хуго так похож на свою мать“, а другие клали руку на сердце и клялись: „Хуго – вылитая копия своего отца“. Только теперь, стоя на этом пепелище, он понял: то, что было, уже не вернется.

Он тащился теперь тяжелым, шаркающим шагом. Хуго вспомнил: иногда мама возвращалась пораньше, чтобы приготовить передачи для бедняков. Возвращаясь из школы, Хуго узнавал ее издалека, одетую в цветастое платье, похожую скорее на молодую девушку, чем на его мать.

Как по мановению ока вернулись к нему волшебные моменты его детства и предстали такими же, как он когда-то видел их впервые. Каждый раз, когда мама узнавала его издали, она радостно окликала его по имени, как будто он не шел ей навстречу, а внезапно возникал перед нею.

Маму могли взволновать и такие вещи, которые не бросались в глаза. Папа говорил:

– У Юлии нужно учиться удивляться.

Мамин ответ не заставлял себя ждать:

– Не заблуждайтесь, по мнению Ганса, чувствительность – не очень-то похвальное качество.

– Ты ошибаешься, дорогая.

Тем временем ноги принесли его к их дому. Дом стоял на своем месте. На широком удобном балконе, с которого открывался вид на город, сушилось синее белье. Окна по сторонам балкона были не занавешены, и можно было видеть людей внутри. В гостиной висела все та же большая люстра. Он долгое время стоял на месте и смотрел, и то чувство, которое он ощущал с тех пор, как вошел в центр города, выявилось сейчас со всей силой: душа покинула это дорогое ему место.

Опустился вечер, окутав все пеленой мрака, и Хуго решил вернуться туда, откуда он отправился утром. Чтобы сократить путь, он пошел через украинский квартал. Там не было электричества, в домах горели большие керосиновые лампы. Люди сидели за столами и ужинали. На улицах и в домах царил вечерний покой. Так здесь было всегда, подумал Хуго. Ничего не изменилось.

Он уже собирался идти дальше, но тут его окликнул кто-то из стариков:

– Ты кто такой?

– Меня зовут Хуго Мансфельд, – ответил он.

– Что ты здесь делаешь?

– Пришел посмотреть на наш дом.

– Проваливай отсюда, чтоб я тебя больше тут не видел! – сказал старик и замахнулся на него своей палкой.

Хуго ускорил шаг, и не прошло и нескольких минут, как он оказался на площади среди беженцев.

67

Когда он добрался до площади, была уже ночь. Возле котла и сооруженных за время его отсутствия прилавков шел пар от кастрюль с кофе и слышалось бормотание занятых самими собой людей. Высокий мужчина в потрепанной военной форме подал Хуго бутерброд и кружку кофе. Он сделал это осторожно, как будто зная, что уже несколько часов во рту у Хуго не было ни капли. Хуго уселся на некотором расстоянии от костра. Бутерброд был вкусным, а горячий кофе согрел его изнутри. Печаль, накопившаяся в нем за день, немножко отступила, и он был рад, что вернулся сюда.

Какая-то женщина подошла к нему и спросила:

– Как тебя звать, паренек?

Хуго взглянул ей в глаза и ответил.

– Ты ведь сын Ганса и Юлии, да?

– Верно.

– Они были чудесные щедрые люди, не было в городе бедняка, с которым бы они ни поделились.

Она хотела еще что-то добавить, но голос ее дрогнул. Хуго хотел спросить, где они и когда придут сюда, но ее лицо внезапно приобрело замкнутое выражение, и он не стал ничего спрашивать.

– У тебя есть теплая одежда? – сменила женщина тему. – Я принесу тебе пальто, здесь ночью холодно.

Она подошла к высившейся в стороне куче одежды, вытащила из нее пальто, подала его Хуго и сказала:

– Надень это, здесь ночью холодно.

Хуго надел пальто и, к своему удивлению, сразу почувствовал себя в нем удобно.

– Спасибо. А как вас зовут, можно спросить?

– Меня зовут Дора, я иногда заходила в вашу аптеку. Это была образцовая аптека. Там каждого встречали приветливо.

С каждой минутой становилось все шумнее, но порядок не нарушался. Заметно было, что люди настороженно относятся друг к другу. Тихие разговоры напомнили Хуго обстановку в доме, где соблюдают траур. Когда умер дедушка Яков, к ним домой приходило много людей, и все они молчали. Хуго было тогда пять лет. Безмолвная скорбь запечатлелась в нем, и долгими ночами ему снились люди, сосредоточенно сидевшие и не произносившие ни слова.

– Почему эти люди молчат? – спросил он тогда маму.

– А о чем говорить? – только и сказала она.

Хуго огляделся вокруг, и ему стало ясно, что некоторые из этих людей хранят тайну. Другие обращаются к ним и просят открыть им эту тайну, но те отчего-то упрямо отказываются. Была среди них взволнованная женщина крепкого сложения с растрепанными волосами, которая набросилась на одного из хранителей тайны и яростно требовала от него открыть ей, что произошло в том лагере, что назывался „Лагерь 33“.

– Я не знаю, я не был в том лагере, – защищался хранитель тайны.

– По твоему лицу видно, что ты в точности все знаешь, но решил никому об этом не рассказывать.

– Никто этого не знает.

– Но ты был там, и ты знаешь. Почему ты отказываешься прямо сказать об этом мне и другим вроде меня, просто сказать прямо?

– Я не могу, – ответил мужчина задыхающимся голосом.

– Так значит, ты знаешь, – не оставляла его женщина. – Чуяла я, что знаешь, ведь не сможешь же ты навеки оставить нас в неведении. Расскажи хоть что-нибудь!

– Я не могу, – и мужчина разразился рыданиями.

– Ну к чему ты его мучаешь? – вмешался другой, стоявший рядом.

– Потому что я хочу знать. Там были мои отец и мать, два брата, мой муж и двое наших детей. И я не имею права знать? Я обязана узнать, хотя бы только узнать.

– Но он уже сказал тебе, что не может, – продолжал мужчина защищать рыдающего человека.

– Это не ответ, а отговорка, пусть расскажет мне что знает, я тоже имею право знать это.

Мужчина рыдал все громче, но женщина не отставала от него, как будто в силах этого человека было оживить ее близких, а тот по какой-то тайной причине отказывал ей в этом.

В конце концов их развели в разные стороны.

Той ночью открылись многие тайны, но плача не было слышно. С каждой минутой тишина становилось все более давящей. Люди пили кофе, выпивали стаканчик за стаканчиком коньяку и тем приглушали гложущую их тоску. Хуго ощущал страх. Он боялся, что Марьяна придет и не найдет его возле ворот, а потому решил вернуться и там сидеть, только сейчас возле ворот стояло много солдат. Время от времени ворота открывались, и один из офицеров объявлял что-то. Солдаты стояли тихо и не выказывали никакого недовольства.

Попозже один из беженцев, человек неприятной наружности, рассказал, что вот уже несколько дней заседает военный трибунал и судит сотрудничавших с немцами и доносчиков. Что же касается проституток, то в отношении них у трибунала не было никаких сомнений, их приговорили и в тот же день расстреляли.

Хуго услышал это, свернулся под своим длинным пальто и зажмурил глаза. Перед его взором предстала Марьяна во весь свой рост, в цветастом платье, она стояла в дверях чулана и говорила:

– Почему бы тебе не почитать мне Библию?

Но когда она приблизилась к нему, он сразу заметил зияющую дыру в ее шее, без следов крови. Кожа вокруг дыры была серая и обожженная.

Он проснулся. Костер горел вовсю, вокруг, закутавшись в свои пальто, спали люди. Картофелины и куски мяса, которые они жарили на костре, совсем обуглились.

68

Хуго больше не уснул. И эту ночь я тоже запомню, сказал он себе. Минувшие часы заполнили его до предела, но он ощущал пустоту, как будто его вычистили изнутри.

Он раскрыл чемодан, и ему в глаза бросились два цветастых Марьяниных платья, одно темно-красное, а второе голубое. Оба они шли ей, оба выявляли свет, который излучало ее лицо, подчеркивали ее шею и длинные руки. Еще там были две пары туфель, обе на каблуках, прибавлявшие ей роста. Иногда она говорила:

– Ничто не сравнится с туфлями на каблуках, они словно созданы для Марьяны.

Были в чемодане и два корсета. К корсетам она относилась со смешанным чувством. Иногда жаловалась, что они давят и мешают ей дышать, но когда была в хорошем настроении, то признавалась, что корсет формирует ее фигуру. О своей груди она говорила с жалостью:

– Бедненькие мои грудки, чего только с вами не проделывали.

Еще были там шелковые чулки, несколько комбинаций, флаконы духов, губная помада, пудра и полторы бутылки коньяка. Из немногих этих предметов вырисовывалась Марьяна, как будто повторявшая:

– Мне многого не надо, пусть только оставят меня в покое.

Он и сейчас не забывал, что Марьяна была погружена в себя, и случались дни, когда она забывала о нем, и он корчился от голода. Но свет, которым лучилось ее лицо, делал все эти мелкие прегрешения незаметными.

Минут годы, а Хуго продолжит поражаться тому, что она влила в его душу, и тому, когда и при каких обстоятельствах ее отняли у него. И еще он будет говорить: „Если до сих пор она еще внутри меня – значит, еще встретимся когда-нибудь“.

Он осторожно закрыл чемодан и огляделся. В тихо горевшем костре было достаточно поленьев. Кто-то лежал с открытыми глазами, кто-то спал. Растрепанная женщина, требовавшая немедленных известий о своих родных, тоже крепко спала.

Костер разгорелся сильнее, и тут один из беженцев встал на колени и стал что-то шептать. Сначала казалось, что он молится, но быстро стало понятно, что человек пришел к выводу: тот, кто до сих пор не вернулся, уже не придет. Напрасно он тешил себя и других иллюзиями.

Никто не откликался на его шепот. Люди лежали, скрючившись под своими пальто, и поэтому казались маленькими, будто дети. Хуго пришло в голову, что шепот обращен не к бодрствующим людям вокруг, а к спящим – так им во сне раскрывается секрет. Внезапно из темноты вышла низенькая женщина, она несла бутерброды, кувшин с кофе и несколько кружек. Она подошла к одному из тех беженцев, что не спали, и предложила ему бутерброд и кофе.

– Почему вы не спите? – удивленно спросил ее мужчина.

– Мне сон не требуется, – ответила женщина извиняющимся тоном.

– Так вас надолго не хватит, человек должен отдыхать.

– Я хоть женщина и невысокая и худая, а очень сильная. Вы даже представить себе не можете, какая я сильная. Другая на моем месте уже свалилась бы. А я нисколько не чувствую слабости. У меня достаточно сил, чтобы трудиться дальше.

– И так вы собираетесь все время трудиться?

– Это то, что я делаю с тех пор, как вышла из укрытия и узнала то, что мне довелось узнать.

– И другого будущего вы для себя не видите?

– Я это делаю с охотой и рада бы делать больше. Берите, пожалуйста.

И мужчина одной рукой взял бутерброд, другой кружку и тут же принялся пить.

Через пару минут она уже стояла рядом с Хуго и предлагала ему бутерброд и кофе. Хуго без слов принял это подношение, а женщина сказала:

– Ты кажешься мне знакомым, сынок.

– Я Хуго Мансфельд.

– Боже милостивый! – воскликнула она и опустилась рядом с ним на колени. – Ты ведь сын Юлии и Ганса, как тебя занесло сюда?

– Я жду своих родителей.

– Не надо их ждать. – Ее шепот стал погромче. – Сейчас нужно уходить отсюда. Кто до сих пор не пришел, тот, судя по всему, в скором будущем не придет. Нам необходимо уходить отсюда, всем вместе, и так мы сумеем позаботиться друг о друге.

– И родители не придут?

– Не теперь. Теперь нам нужно уходить.

– Куда? – нерешительно спросил Хуго.

– Нам всем надо уйти отсюда и заботиться друг о друге. Братья не говорят: „Я уже дал“, братья дают еще и еще, а у нас, благодарение Всевышнему, есть много, что можно дать. Один подаст кружку с кофе, а другой поможет женщине перевязать ее рану. Один даст одеяло, а другой поправит подушку тому, кому трудно дышать. Мы многое способны дать. Мы даже еще не знаем, сколько всего у нас есть.

Ее речь лилась все нарастающим потоком. Хуго не все понимал из того, что выходило у нее из сердца, но ее слова проникали в него вместе с горячим кофе. По прошествии времени он скажет себе: „Это было вроде полевого госпиталя: люди, одеяла и жгучая боль“. Маленькая женщина переходила с места на место, перевязывала раны, разгоняла дурные мысли и раздавала кофе с бутербродами.

Один показал ей культю своей руки и с надеждой спросил:

– Ну как, лучше?

– Гораздо лучше, – ответила женщина и поцеловала его в лоб.

Content

Аарон Аппельфельд
Цветы тьмы