Роберт Каплан

Муссон. Индийский океан и будущее американской политики

© Robert D. Kaplan, 2010

© Александровский С., перевод на русский язык, 2015

Maps copyright

©2010 by David Lindroth Inc.

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2015

КоЛибри®

* * *

Посвящается Грэнвиллу Байфорду

Постепенно, неотвратимо, коренным образом… изменяется ныне удельная мощь различных цивилизаций, и могущество Запада сравнительно с могуществом иных цивилизаций будет и в дальнейшем идти на убыль.

Сэмюэл П. Хантингтон. Столкновение цивилизаций и передел миропорядка (1996)

Предисловие Евразийская кайма

Весь ХХ в. определялся очертаниями Европы на географической карте. От сражений близ Ипра в 1915-м до высадки союзников на французском побережье в 1944-м, до Берлинской стены и сожженных косовских деревень; от Долгой Европейской войны, тянувшейся с 1914-го по 1989-й, до последующих кровавых ее отголосков Европа была средоточием всемирной истории. Безусловно, и в иных краях возникали судьбоносные движения, происходили судьбоносные события. И все же великая политическая борьба за власть, которая шла со времени, когда рухнули империи Старого Света, и в течение всего противостояния между Соединенными Штатами и Советским Союзом гораздо больше касалась Европы, чем иных регионов.

Осмелюсь утверждать, что побережья Индийского океана и его северные воды, простирающиеся от Африканского Рога (Сомали) мимо Аравийского полуострова, Иранского нагорья и полуострова Индостан до самого Индонезийского архипелага и далее, способны стать на географической карте века нынешнего не менее влиятельной областью, чем была Европа на карте века минувшего. Будем надеяться, XXI в. не окажется столь же кровопролитным, сколь XX, но в известной степени его география может кое о чем напомнить. На этой евразийской кайме – прибрежной Ойкумене средневекового мусульманского мира, за которой искони и пристально следил Китай, – мы видим напряженный диалог между западной и исламской цивилизациями, узлы всемирных нефтяных путей. А также спокойный и, по-видимому, неотвратимый подъем Индии и Китая, стремящихся властвовать на суше и на море. Ибо, по сути, вмешательство США в дела Ирака и Афганистана лишь подстегнуло и ускорило наступление Азиатского столетия: не только с точки зрения экономической – это известно каждому, – но и с точки зрения военной.

В последнее время кровопролитные сухопутные войны заслонили от нас важность морей и прилегающих к ним побережий, через которые главным образом осуществляется торговля и вдоль которых расселилась бо́льшая часть человечества. Следовательно, дела военные и торговые станут вершиться в грядущем именно там, где вершились они и в прошлом.

Именно в приморских областях всемирно важные вопросы – прирост населения, климатические перемены, подъем уровня моря, нехватка пресной воды, политика экстремизма – а на эту последнюю влияют все прочие перечисленные факторы! – приобретают живое географическое обличье. В XXI в. пространство, которое британский историк Ч. Р. Боксер назвал Муссонной Азией, область, где сливаются Индийский и западный Тихий океаны, демографически и стратегически превратится в своеобразный «пуп земли» [1][1].

Полтысячи лет тому назад вопреки бурям и цинге Васко да Гама обогнул Африку и пересек Индийский океан, чтобы достичь Индостана. Об этом выдающемся историческом событии португальский поэт Луис де Камоэнс (XVI в.) писал: «Вот берег, что сквозь слезы и туман / Сиял вам в ваших грезах просветленных…»[2] [2].

Да Гама прибыл в Индию – и Запад начал утверждаться в Азии. Португальское морское владычество сменилось в последующие эпохи засильем иных западных держав: Голландии, Франции, Великобритании; затем настал черед Соединенных Штатов. Ныне, когда Китай соревнуется с Индией, стремясь обладать портами и удобными магистралями на евразийской береговой кайме, а будущая численность и сила американского военно-морского флота остаются неопределенными из-за экономических затруднений и обременительных расходов на сухопутные войны, возможно, пятисотлетняя глава, повествующая о западном господстве, постепенно близится к концу.

Эта постепенная «смена власти» не могла возникнуть в более смутные времена для земель, сопредельных двум половинам Индийского океана – Аравийскому морю и Бенгальскому заливу: к северу от Аравийского моря тянется Пакистан, к северу от Бенгальского залива расположена Бирма. В этих стратегически важных странах положение неустойчиво, а население многочисленно. Как правило, аналитики не относят Пакистан и Бирму к одной категории, а напрасно. Далее, разумеется, следует подумать о политическом будущем всего исламского мира – от Сомали до Индонезии.

Помимо близости и выхода к Индийскому океану множество подобных земель отличается слабостью государственных учреждений и шаткими инфраструктурами, а их неспокойное молодое население искушается экстремизмом. И все же будущее принадлежит этим народам в гораздо большей степени, чем стареющим народам Запада.

Как заметил однажды бельгийский ученый Шарль Ферлинден, Индийский океан «…окружен по крайней мере тридцатью семью странами, где обитает не менее трети всего человечества». Эти страны тянутся вдоль широт более чем на 80°, а по меридианам – более чем на 100° [3]. Я могу посетить лишь несколько мест на побережье Индийского океана и посмотреть, что там творится сегодня, чтобы в дальнейшем расцветить красками большее полотно и показать, как выглядит при ближайшем рассмотрении мир, в котором нет сверхдержавы.

Регион Индийского океана – не просто наводящая на раздумья географическая область. Это идея, поскольку там наглядно и поучительно является взорам ислам и там же исламский централизм сочетается с глобальной энергетической политикой, делая очевидной важность военно-морского флота как такового, чтобы показать нам многослойный и многополюсный мир, стоящий над газетными заголовками касательно Ирана и Афганистана… Это идея, поскольку там возможно увидеть мир, каков он есть, в его новейших и одновременно очень старых рамках, со всеми исконными традициями и свойствами, – вполне завершенный мир, не имеющий надобности в слабенькой успокоительной пилюле, именуемой «глобализацией».

Наша книга начинается общим стратегическим обзором региона. Затем я двинусь вдоль всего великого побережья. Главной точкой отсчета станет Оман, где я рассмотрю и средневековую историю океана, и наследие первой проникшей туда западной державы – Португалии. Там же я буду размышлять над вековечным родством пустынь и морей, над тем, как воды и пески выводят людей на различные политические тропы. Затем уделю пристальное внимание обширным китайским проектам портового строительства в самых средоточиях пакистанского регионального сепаратизма и этническому соперничеству в Шри-Ланке. В Бангладеш я напишу о взаимосвязи климатических перемен и предельной бедности с исламским радикализмом. В Индии сосредоточусь на экстремизме, который преодолевают экономической и общественной гибкостью и подвижностью. В Бирме составлю отчет о столкновении между Индией и Китаем из-за местности опустошенной, однако по-прежнему богатой природными ресурсами; а также о сложных задачах, возникающих из-за этого конфликта перед западными державами, в частности Соединенными Штатами. В Индонезии я изучу связь демократии с гудящим от напряжения синкретическим исламом, столь отличающимся от ислама в Пакистане или Бангладеш – ибо, как я понял, во многих подобных местах ислам разумнее изучать на фоне окружающего ландшафта и определенных исторических обстоятельств. Наконец, я рассмотрю китайскую морскую экспансию, берущую начало на северо-восточной оконечности Индийского океана, а на северо-западной – осторожно погляжу на африканское обновление сквозь призму Занзибара. Везде и всюду я попытаюсь описать бесконечные потоки исторических изменений и то, как они «обтачивают» нынешний век, меняя его черты. Именно хитросплетение трудностей, преодолеваемых повсеместно: в религии, экономике, политике, охране окружающей среды, – в гораздо большей мере, чем каждая из этих трудностей, взятая отдельно! – и порождает драму.

Муссон, о котором я веду речь, – не просто сезонный штормовой ветер (иногда – скажем, в английском лексиконе – это слово так и толкуется); муссон еще и жизнеутверждающее, благотворное климатическое явление, на протяжении столетий остающееся жизненно необходимым для торговли, глобализации, единства и прогресса. Муссон есть Природа с прописной буквы, зрелище мятущихся стихий. Он вызывает мысли о влиянии природной среды на человечество, обитающее в условиях все усугубляющегося перенаселения и общественной неустойчивости, – возьмите, например, такие страны, как Индонезия и Бангладеш. В мире, где все тесно сплетено и связано, способность США уяснить, что значит «муссон» в широком смысле, и признать его многообразные последствия поможет определить и грядущую участь Америки, и судьбы Запада в целом. Индийский океан, видимо, и есть то самое важнейшее место, где следует помедлить и поразмыслить о будущем американского могущества.

Часть первая

Глава 1

Китай: экспансия «по вертикали»; Индия: экспансия «по горизонтали»

Аль-Бахр-аль-Хинди – так назывался этот океан в древних арабских трактатах о мореходстве. Индийский океан и водные потоки, впадающие в него, поныне хранят привкус той великой, стремившейся поглотить все, исламской волны, что распространилась от Красного моря через меридианы к Индии, достигла Индонезии и Малайзии. Карта этих вод исключительно важна для исторического понимания ислама. Ее география охватывает, если двигаться с запада на восток, Красное море, Аравийское море, Бенгальский залив, Яванское и Южно-Китайское моря. Здесь обитают народы Африканского Рога, изнемогающие от насилия и голода; здесь бросают геополитический вызов Ирак и Иран; здесь трещит по швам Пакистан – кипящий котел фундаментализма; здесь экономически поднимается Индия и шатко стоят на ногах ее соседи – Шри-Ланка и Бангладеш. Здесь и деспотическая Мьянма, известная также как Бирма (из-за нее назревает раздор между Индией и Китаем), и Таиланд – через который китайцы и японцы могут в нынешнем столетии проложить «канал финансирования», чтобы весы азиатской политики склонились в их сторону. Этот канал – всего лишь один из нескольких проектов, набрасываемых начерно. Задумывается постройка виадуков, нефте– и газопроводов, способных связать Индийский и западный Тихий океаны.

На западных берегах Индийского океана мы видим растущие и непредсказуемые восточноафриканские демократии, наравне с анархическим Сомали; а в 6500 км оттуда, на восточных побережьях, являет переменчивый, постфундаменталистский лик Индонезия, самая густонаселенная из мусульманских стран. Присущего нашему безграничному миру духа, где борются различные цивилизации и раздаются нечленораздельные призывы к единству, – этого духа никакой отдельный образ не представит с такой полнотой, как географическая карта Индийского океана.

Вода не хранит исторических следов и ничего не сообщает потомству. Но уже то, что Индийский океан пересекали во всех направлениях вновь и вновь, делает его, по словам Сугаты Бозэ, профессора истории Гарвардского университета, «символом всечеловеческой природы» [1]. Индийские и китайские, арабские и персидские торговые связи создали обширную сеть международных океанских маршрутов, с течением веков упрочившихся благодаря муссонным ветрам и – в случае с арабами, персами и другими мусульманами – странствовавшим паломникам, «хаджи» [2]. Это поистине всемирный океан, чьи берега служат родным домом для множества народов, населяющих быстро развивающийся «третий мир»; однако, в отличие от Атлантического и Тихоокеанского побережий, они не приютили ни одной сверхдержавы [3]. Полезно приглядеться внимательно, пишет Фарид Захария, именно к этим краям – «постамериканскому» миру, возникшему после холодной войны и конфликтов в Ираке и Афганистане [4]. Слова Редьярда Киплинга «За Суэц попасть хочу я» из стихотворения «Мандалай» (1890), где повествование начинается в бирманском Моламьяйне, у вод Бенгальского залива, ныне звучат особенно злободневно, хотя это понимают лишь немногие.

Военные карты времен холодной войны уделяли особое внимание Арктике, учитывая географию Советского Союза и расположение главных его портов. Так называемая война против терроризма, объявленная бывшим президентом США Джорджем Бушем-младшим, заставляла пристально изучать «Большой» Ближний Восток: Иран, Турцию, Афганистан, Пакистан и др. Геополитическая карта мира продолжает меняться. Маятник мирового кризиса имеет неограниченную амплитуду: всемирное потепление может и Арктику превратить в область раздора. Поскольку целая планета чересчур велика, чтобы сделаться предметом внимательного изучения, полезно хранить в памяти «избранные картографические участки», включающие в себя большинство «горячих точек». Не менее важно помнить о средоточиях терроризма, путях энергетических поставок, стихийных бедствиях, подобных цунами 2004 г. Словосочетания могут означать хорошее или плохое: «холодная война», «столкновение цивилизаций». То же самое относится и к географическим картам. Хорошая карта дает нам пространственный обзор всемирной политики, позволяющий делать выводы о грядущих тенденциях в развитии. Хотя финансовые и технологические достижения способствуют «глобальному» мышлению, мы по-прежнему «отданы на милость» географии – чему свидетельством искусственно возникшие Ирак и Пакистан.

Менее всех прочих народов об Индийском океане думают американцы, чье внимание, благодаря их собственным географическим обстоятельствам, сосредоточилось на океанах Атлантическом и Тихом. Вторая мировая и холодная войны утвердили американцев в этом заблуждении, поскольку нацистскую Германию, императорскую Японию, Советский Союз, Корею и коммунистический Китай привлекали атлантическая и тихоокеанская акватории. Это заблуждение отражается картографическими условностями: меркаторская проекция склонна размещать Западное полушарие посередине, так что Индийский океан зачастую «разрывается пополам» на противоположных краях карты. Но именно Индийскому океану посвятил Марко Поло в конце XIII в. почти всю свою книгу, написанную в странствиях от Явы и Суматры до Адена и Дофара (Оман). Здесь находится вся «исламская дуга» – от восточной оконечности Сахары до Индонезийского архипелага; следовательно, всю борьбу с терроризмом и анархией (включая пиратство) следует сосредоточить в этих обширных тропических водах, между Суэцким каналом и Юго-Восточной Азией. Литораль Индийского океана, в пределах которой расположены Сомали, Йемен, Саудовская Аравия, Ирак, Иран и Пакистан, представляет собой истинную схематическую карту действий Аль-Каиды, а также разрозненных шаек, промышляющих поставками гашиша и тому подобной контрабанды. Иран предоставил членам ХАМАС’а удобную возможность добираться морем из Персидского залива до Судана, а затем пересекать Египет.

Здесь тянутся главные маршруты нефтеналивных судов и располагаются геостратегические точки торгового судоходства: Баб-эль-Мандебский пролив, Ормузд и Малакка. 40 % перевозимой по морю сырой нефти движется на одной оконечности океана сквозь Ормузский пролив. А на противоположной оконечности, в Малаккском проливе, сосредоточивается 50 % мирового торгового флота – и таким образом Индийский океан служит оживленнейшей и важнейшей морской магистралью. На протяжении всей истории морские магистрали были важнее сухопутных, пишет Фелипе Фернандес-Арместо, ученый из Тафтского университета (штат Массачусетс), поскольку по ним можно перевозить больше товаров с большей выгодой [5]. Морской шелковый путь, который в Средние века и на заре Нового времени вел из Венеции в Японию через Индийский океан, был так же важен, как и Великий шелковый путь, проложенный через Среднюю Азию. «Кто властвует над Малаккой, тот держит Венецию за горло», – гласила поговорка [6]. Другая поговорка говорила, что если земной шар – яйцо, то Ормузский пролив – желток [7].

И сегодня, в эпоху реактивных самолетов и электроники, 90 % мировой торговли осуществляется по морю; по морю же транспортируют и две трети потребляемой нефти. Глобализация в конечном счете полагается на грузовые трюмы и судовые контейнеры; а половина всех контейнеров переправляется по Индийскому океану. Более того, через побережье Индийского океана – от Среднего Востока до тихоокеанских вод – проходит 70 % нефти и нефтяных продуктов, потребляемых в мире [8]. Пути нефтеналивных судов, идущих по Индийскому океану от Персидского залива до Южной и Восточной Азии, оказываются «забиты», поскольку сотни миллионов индийцев и китайцев вливаются во всемирный «средний класс» и потребляют нефть в изобилии. Мировая потребность в энергии возрастет к 2030 г. на 50 %, и почти половина поставок придется на Индию и Китай [9]. Индия, которая вскоре станет четвертым по величине потребителем энергии после Соединенных Штатов, Китая и Японии, более чем на 90 % удовлетворяет свои энергетические нужды за счет нефти, причем 90 % этой нефти вскоре начнет поставляться из Персидского залива через Аравийское море[3]. К 2025 г. Индия обгонит Японию – третьего крупнейшего (после Соединенных Штатов и Китая) оптового импортера нефти [10]. А поскольку Индия должна удовлетворить нужды населения, которое к середине текущего столетия сделается самым большим в мире, государство собирается резко увеличить ввоз угля из Мозамбика, лежащего на юго-западном берегу Индийского океана, – помимо угля, ныне ввозимого из таких прибрежных стран, как Южная Африка, Индонезия и Австралия. При этом Индия продолжает импорт газа из Катара, Индонезии, Малайзии. Так можно отчасти вывести Африку из нищеты: не столько западными подачками, сколько устойчивой торговлей с богатеющими странами бывшего третьего мира.

Есть еще и Китай, где спрос на сырую нефть удвоился в период между 1995 и 2005 гг. и опять удвоится в следующие 10–20 лет. К 2020 г. Китай будет ежедневно ввозить 7,3 млн баррелей нефти – половину того, что предполагается добывать в Саудовской Аравии[4]. Свыше 85 % нефти, поступающей в Китай, пересечет просторы Индийского океана, минуя Малаккский пролив. Именно поэтому Китай отчаянно ищет иные энергетические пути через Тихий океан, а также сухопутные магистрали, что вели бы в Китай из Средней Азии, Пакистана и Бирмы [11]. Благодаря тому что у Китая, Японии и Южной Кореи разгорелся совокупный аппетит к добываемой в Персидском заливе нефти, через Малаккский пролив ныне движется половина всемирного нефтяного потока и едва ли не четверть объема мировой торговли нефтью [12].

«Никакому другому океану стратегическая устойчивость не требуется больше, чем Индийскому, потому что из всех “семи морей” он, видимо, больше всего отягощен ядерным оружием, – замечает военный аналитик Томас П. М. Барнетт. – Индийский океан бороздят корабли таких ядерных держав, как Соединенные Штаты, Соединенное Королевство, Франция, Россия, Китай, Индия, Пакистан и Израиль» [13].

Именно в Индийском океане тихоокеанское соперничество Соединенных Штатов и Китая переплетается с региональным соперничеством Китая и Индии, а также с американской борьбой против исламского терроризма на Среднем Востоке, включая попытки США обуздать Иран. Сплошь и рядом американские боевые корабли обстреливали Ирак и Афганистан, крейсируя в Индийском океане. Военно-воздушные силы США готовы к налету на Ирак и Афганистан со своих баз в Персидском заливе и с острова Диего-Гарсия, лежащего в самой середине Индийского океана. У каждого американского удара по Ирану, который неминуемо скажется на последующем нефтяном снабжении, будет один и тот же «служебный адрес отправителя»: Индийский океан. То же самое относится и к возможной реакции на общественные потрясения в Саудовской Аравии либо в кишащем людьми, измученном жаждой Йемене – истинной пороховой бочке, где обитает 22 млн человек и имеется 80 млн единиц огнестрельного оружия.

Новая военно-морская стратегия США, обнародованная в октябре 2007 г. в Ньюпортском военно-морском колледже (Род-Айленд), утверждает и подразумевает, что американский флот намерен отныне добиваться устойчивого, целеустремленного присутствия в Индийском и сопредельном Тихом океанах, уделяя Атлантике меньше внимания. Декларация «Видение и стратегия», обнародованная в июне 2008 г. Корпусом морской пехоты США, охватывает период вплоть до 2025 г. и примерно теми же словами объявляет: Индийский океан и сопредельные воды сделаются главным театром столкновений и соперничества. Сохраняя существующее преобладание на Тихом океане, США недвусмысленно намереваются стать самой выдающейся южноазиатской державой. Это свидетельствует о судьбоносном историческом смещении государственных интересов прочь от Северной Атлантики и Европы. Соединенные Штаты могут утратить контроль над «великой песочницей» Среднего Востока, но, как предполагает военный аналитик Ральф Питерс, потерю восполнят попыткой стоять на страже у дверей, ведущих внутрь песочницы и наружу: контролировать Ормузский и Баб-эль-Мандебский проливы, «узкие места», в которых военно-морское присутствие Индии и Китая начнет расширяться наравне с североамериканским.

Индия и Китай стремятся войти в число великих держав и надежно обеспечить себя топливом и энергией. Это вынуждает их «отвести взор от суши и глядеть на море» (Джеймс Р. Холмс и Тоси Йосинара, адъюнкт-профессора Военно-морского колледжа США). В то же время, замечают Холмс и Йосинара, «остаются трудноразрешимые вопросы по поводу надежности американского преобладания на океанах», того преобладания, которое десятилетиями обеспечивало устойчивость морской торговли, а потому и принималось как нечто само собой разумеющееся, тем более что и сама глобализация зависела от него [14]. Если мы вступаем в ту фазу исторического развития, когда преобладать на океанах будут несколько наций одновременно, а не одна-единственная, как было в недавнем прошлом, Индийский океан сделается главной ареной, на которой разместится и примется действовать это новое, более подвижное и нестабильное сообщество.

Если Китай пытается расширять свое влияние «по вертикали», простирая его на юг, до теплых вод Индийского океана, Индия старается распространять свое влияние «горизонтально», к востоку и западу, к самым границам Британской Индии, какой она была в эпоху королевы Виктории, – иными словами, вдоль океанских берегов. Согласно одному из отчетов, китайский лидер Ху Цзиньтао сетовал по поводу уязвимости морских путей, используемых Китаем, отзываясь о ней как о «Малаккской дилемме» – о зависимости от поставок нефти через узкий, плохо поддающийся защите Малаккский пролив. По его словам, Китаю следует каким-нибудь образом изменить положение дел [15]. Это опасение древнее: Китайское государство уже пострадало во времена империи Мин, в 1511 г., когда португальцы захватили Малакку. В XXI в. покончить с «Малаккской дилеммой» означает – использовать индоокеанские гавани, чтобы нефть и прочие энергоносители перемещались оттуда по дорогам или трубопроводам на север, в самое сердце Китая; чтобы не всем без исключения танкерам приходилось миновать Малаккский пролив, следуя к портам назначения. Это всего лишь одна из целого ряда причин, по которым Китай отчаянно стремится присоединить к себе Тайвань и получить возможность «перенаправить» свои военно-морские усилия в пределы Индийского океана [16].

Китайская стратегия, разработанная для Индийского океана, условно зовется «нитью жемчуга». Она предполагает строительство крупного порта и станции прослушивания в пакистанской гавани Гвадар на Аравийском море, откуда китайцы сумели бы следить за судоходством в Ормузском проливе. Может возникнуть и другой используемый китайцами порт, в Пасни (Пакистан), в 120 км к востоку от Гвадара. Оба порта свяжет новое магистральное шоссе. Похоже, что на южном побережье Шри-Ланки, в Хамбантоте, китайцы создают для своих судов современный нефтяной эквивалент устаревших угольных портов. В бангладешской гавани Читтагонг (Бенгальский залив) китайские компании вовсю модернизируют портовые сооружения для работы с контейнерами: возможно, Китай ищет морского доступа и туда. В Бирме, чья правящая хунта уже получила от Китая военную помощь на миллиарды долларов, Пекин строит и модернизирует как торговые, так и военные базы, прокладывает дороги, роет каналы и тянет трубопроводы от Бенгальского залива к китайской провинции Юньнань. Станции слежения работают на Кокосовых островах в самом сердце Бенгальского залива [17]. Многие из перечисленных портов находятся ближе к средне– и западнокитайским городам, чем сами эти города – к Пекину и Шанхаю. Подобные гавани в Индийском океане, обладающие железнодорожным и шоссейным сообщением с землями на юге и севере, помогли бы Внутреннему Китаю, лишенному выхода к морям, получить экономическую свободу. Китай тянется к югу и западу. Свидетельством этому – почти неосуществимый на первый взгляд замысел построить железную дорогу, связывающую западнокитайские провинции (через одно из высочайших плоскогорий в мире!) с медедобывающими афганскими областями к югу от Кабула.

Разумеется, следует быть крайне осторожным, оценивая действия Китая в этом регионе. Истинные китайские намерения касательно Индийского океана пока что далеко не ясны, можно лишь гадать и спорить о них. Кое-кто в Вашингтоне скептически глядит на стратегию «нити жемчуга» как таковую. Открытое строительство баз не сочетается с негегемонистским, добродушным видом нынешнего Китая. Нынче китайцы редко рвутся к открытому господству, предпочитая оставаться в стороне. Таков случай с Гвадаром; администрация Сингапурского порта готовится управлять его делами еще долгие десятилетия. (Хотя один сингапурский чиновник сказал: «Страна-то наша – крошечная, и Гвадар не представляет для Китая никакой угрозы».) Многие магистральные трубопроводы, берущие начало в этих портах, проходят через политически нестабильные регионы, поэтому Китай и не спешит приводить в действие многие из упомянутых планов. Например, отчасти из соображений безопасности китайцы заморозили на побережье Гвадара строительство нефтеочистительных сооружений стоимостью в миллиарды долларов. И все же, учитывая требования, предъявляемые географией, а также исторически обусловленную связь Китая с регионом Индийского океана (я остановлюсь на этом вопросе подробнее), явственно видно: что-то происходит. Не столь существенно важны проекты портового строительства сами по себе – все они порождены требованиями местного развития и лишь косвенно имеют отношение к Китаю. Гораздо любопытнее и поучительнее следить за стремлением Китая получить доступ к современным глубоководным портам в дружественных странах вдоль евразийского побережья. Тут Китай предоставляет существенную экономическую помощь, тут оказывается большая дипломатическая поддержка. Таким образом Пекин расширяет свое присутствие на морских путях сообщения, пересекающих Индийский океан. Охрана этих путей вызывает крупнейшие бюрократически-торгашеские препирательства в китайских правительственных кругах: обсуждаются вопросы, относящиеся к военному флоту, способному действовать в открытых океанских водах [18]. Главный урок здесь таков: окружающий нас мир становится «изощренным», и главное тому свидетельство – Индийский океан. На смену военным базам – твердыням времен холодной войны и более ранних эпох – приходят военно-гражданские сооружения, играющие двоякую роль. Согласно условиям использования, они будут скорее вероятными, чем действительными базами, а существование их окажется всецело зависящим от добрых двусторонних отношений.

Долгие старания Китая проникнуть в Индийский океан и утвердиться в нем, чтобы властвовать над его водами и защищать свои суда – торговые и нефтеналивные, – отражаются, например, в щедро оплаченном всенародном чествовании памяти Чжэн-Хэ, исторической личности, путешественника и флотоводца времен империи Мин. В XV в. он бороздил моря между Китаем и Ост-Индией, Цейлоном, Персидским заливом и Африканским Рогом. Мусульманский евнух, выходец из Монголии, которого еще маленьким мальчиком захватили во время набега и кастрировали для службы в Запретном городе, Чжэн-Хэ сумел впоследствии возвыситься: повел свой груженный сокровищами флот, насчитывавший сотни кораблей и 30 000 моряков – включая врачей, переводчиков и звездочетов, – к побережьям Среднего Востока: торговать, облагать данью народы и развевать над волнами китайское знамя [19]. Оживившийся государственный интерес к этому исследователю Индийского океана и к его жизненному пути свидетельствует, что эти воды всегда входили в сферу китайского влияния.

Пока Китай занимается самоутверждением, Индия хочет увеличить свое региональное влияние от Среднего Востока до Юго-Восточной Азии. Адмирал Суриш Мехта, ранее возглавлявший индийский военно-морской штаб, совершил первую зарубежную поездку на запад именно по странам Персидского залива, ныне ведущим обширную торговлю с Индией. Процветает Индия – процветает и ее торговля с Ираном и поднимающимся на ноги Ираком. Возьмем для примера Индию и Ирак, два литоральных государства, одно из которых доминирует в Южной Азии, а другое – на Среднем Востоке. Американцы не привыкли относить эти страны к одной и той же категории, но по большому счету так оно и есть. Иран, подобно Афганистану, сделался стратегической тыловой базой Индии в борьбе с Пакистаном, а также будущим партнером в производстве энергоносителей. В 2005 г. Индия подписала с Ираном многомиллиардное соглашение, согласно которому Иран обязуется ежегодно поставлять ей 7,5 млн т сжиженного природного газа в течение 25 лет [20]. Так и не ратифицированное окончательно, соглашение все же составлено и вполне может получить законную силу в обозримом будущем. Сходным образом обсуждалась постройка трубопровода из Ирана в Индию через территорию Пакистана – проект, способный содействовать улучшению индо-пакистанских отношений, а заодно «срастить воедино», наподобие сиамских близнецов, Средний Восток и Южную Азию. Кроме того, Индия помогает Ирану реконструировать и расширять порт Чахбехар на Аравийском море. Среди прочего, попытки США изолировать Иран обречены на провал и по этой причине. В былые годы могущество США зависело от евразийской раздробленности; многим государствам приходилось кланяться Вашингтону, чтобы получить нужную поддержку. Теперь положение дел в Евразии движется в сторону все большей интеграции – таким образом, Соединенные Штаты оказываются до некоторой степени «вне игры».

Часто забывают: многие сотни лет Индия имела тесные экономические и культурные связи как с персидским, так и с арабским побережьями Залива. Примерно 3,5 млн индийцев работают в странах – членах Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива, ежегодно отсылая домой денежные переводы на сумму 4 млрд долларов. Одним из главных толчков к нынешнему наращиванию индийской морской мощи в Индийском океане стала унизительная неспособность индийского военного флота эвакуировать индийцев из Ирака и Кувейта во время войны в Персидском заливе (1990–1991) [21].

Из тех же соображений Индия расширяет военные и экономические связи с Бирмой, лежащей к востоку. Демократическая Индия не может позволить себе такой роскоши, как презрение к авторитарной Бирме, поскольку эта соседка, богатая природными ресурсами, грозит полностью передаться Китаю, если Индия будет высокомерно сторониться ее и бездействовать. По сути дела, Индия надеется, что узел шоссейных дорог, связывающих восток и запад, наравне с нефте– и газопроводами в конце концов позволит ей «мягко повелевать» бывшими индийскими землями времен Раджа, то есть Пакистаном, Бангладеш и Бирмой.

Но состязание между Индией и Китаем, порожденное расширением и «перехлестом» их коммерческого и политического влияния, будет менее заметным на суше, чем на морских просторах. Чжао Нан-ки, руководитель службы снабжения при Генеральном штабе китайского военного флота, заявил: «Мы не можем более воспринимать Индийский океан как воды, принадлежащие исключительно Индии» [22]. Это суждение относится, в частности, к Бенгальскому заливу, где обе нации намерены содержать немалые военные силы из-за того, что неподалеку находится Бирма, а также Андаманские и Никобарские острова – индийские владения у входа в Малаккский пролив. Следовательно, обоюдная зависимость Индии и Китая от одних и тех же морских путей может привести к союзничеству, которое при известных обстоятельствах способно сделаться неблагоприятным для Соединенных Штатов. Иными словами, именно в Индийском океане обнаружится динамика всемирной мощи. На этом пространстве совокупно с ему сопредельными Ближним Востоком и Средней Азией начинается новая великая геополитическая игра.

Холодная война неизбежно вызвала искусственную дихотомию в регионоведении: Средний Восток, Индостан и Азиатско-Тихоокеанский регион рассматривались порознь. Но, поскольку Индия и Китай все более неразрывно связываются с Юго-Восточной Азией и Средним Востоком посредством соглашений о торговле, энергетических поставках и безопасности, общая карта Азии создается заново: как некое органическое единство, подобное уже существовавшему в прежние исторические эпохи, – и это всего заметнее на отдельно взятой карте Индийского океана.

Эта карта, с которой исчезают искусственно созданные регионы, включает в себя даже сугубо континентальную Среднюю Азию. Пока китайцы перестраивают и расширяют глубоководный порт Гвадар в пакистанском Белуджистане, индийцы, как я уже упоминал, всего лишь в 160 км к востоку от Гвадара, в Оманском заливе, бок о бок с иранцами и русскими перестраивают и расширяют порт Чахбехар. Порт находится в иранском Белуджистане, и там уже собираются создать иранскую военно-морскую базу. (Индийцы поощряют и прокладку новой дороги из Чахбехара к юго-западной афганской провинции Нимроз.) И Гвадар и Чахбехар, лежащие на крупнейших морских торговых путях поблизости от Персидского залива (следует полагать, что в будущем между этими портами начнется свирепая конкуренция), в один прекрасный день могут связаться посредством шоссейных дорог и трубопроводов с Азербайджаном, Туркменистаном, а также другими бывшими республиками СССР, лежащими в сердце евразийского материка, богатыми нефтью и природным газом. Помогая проложить магистральное шоссе, которое связывает главную афганскую кольцевую дорогу с иранскими гаванями, Индия, вероятно, покончит с афганской зависимостью от Пакистана, дающего афганцам выход к морю. По мнению С. Фредерика Старра, эксперта по среднеазиатским вопросам, работающего в Школе углубленных международных исследований при Университете Джонса Хопкинса (Вашингтон), именно доступ к Индийскому океану поможет определять политику в странах Средней Азии. Вне сомнения, отчасти Иран привлекает Индию как удобный перевалочный пункт при транспортировке среднеазиатского газа. Более того, индийские и пакистанские порты расхваливаются как «сливные отверстия» для каспийской нефти [23]. Соответственно, судьбы государств, лежащих далеко от Индийского океана, таких как Грузия и Казахстан (либо имеющих залежи углеводородного сырья, либо служащих промежуточными станциями при его транспортировке), связаны с этим океаном.

И тут особо важное, решающее значение приобретает Афганистан – страна, сквозь которую может однажды пойти в индийские и пакистанские морские порты поток природного газа из Довлетабадских месторождений в Туркмении. И это – в дополнение к другим трубопроводам, связывающим Среднюю Азию с Индийским полуостровом: Афганистан расположен посередине энергетических магистралей. Поэтому наведение порядка в Афганистане значит гораздо больше, чем антитеррористическая война с Аль-Каидой и Талибаном; речь идет о том, чтобы обеспечить будущее процветание всей Южной Евразии – равно как и мягко подтолкнуть Индию и Пакистан к мирному сосуществованию, давая им возможность пользоваться одними и теми же линиями энергетического снабжения.

Не только азиатское, но и африканское народонаселение продолжает умножаться и становиться зажиточнее по мере того, как численно увеличивается средний класс, – а значит, торговые и энергетические магистрали будут разрастаться во всех направлениях, на суше и на море. Как следствие, возникнут множество новых организаций и разнообразие союзных отношений. Поэтому в XXI столетии карта Индийского океана отнюдь не сходна с картой Европы и Северной Атлантики в ХХ в. Прежняя карта служила иллюстрацией к единственной угрозе и единственному понятию: Советский Союз. Цель была проста: защищать Западную Европу от Красной армии и держать советский военный флот на привязи близ полярных арктических льдов. Поскольку угроза была недвусмысленна и прямолинейна, а Соединенные Штаты считались величайшей державой, возглавляемая ими Организация Североатлантического Договора (НАТО) стала, предположительно, самым успешным союзным объединением в истории. Разумеется, на Индийском океане возможен и некий новый морской союз, созданный по образцу НАТО, членами которого стали бы Южная Африка, Оман, Индия, Пакистан, Сингапур и Австралия – причем Индия и Пакистан спорили бы внутри этого союза точно так же, как Греция и Турция внутри НАТО. Эта идея отражает устарелое мышление, не вполне постигающее, что же, в сущности, являет собой ныне изображенный на географической карте Индийский океан.

Хотя в стратегическом плане Индийский океан и представляет собой историческое и культурное единство, он – подобно всему огромному миру, доставшемуся нам в наследство, – имеет не одно средоточие, а несколько. Африканский Рог, Персидский и Бенгальский заливы обременены определенными угрозами, исходящими от различных игроков на каждой из этих арен. Имеются и транснациональные угрозы: терроризм, стихийные бедствия, распространение ядерного оружия, анархия. Любой грядущий военный союз в пределах Индийского океана станет подобен нынешнему НАТО – более зыбкому и менее сосредоточенному на одной цели, чем в годы холодной войны. Учитывая размеры этого океана – тянущегося через семь часовых поясов и почти половину мировых меридианов – и относительно малую скорость плывущего корабля, – многонациональному флоту было бы трудно даже просто достичь зоны разразившегося кризиса вовремя. В 2004–2005 гг., когда предоставлялась помощь пострадавшим от цунами жителям индонезийских побережий Бенгальского залива, Соединенные Штаты сумели сыграть в этом ведущую роль только потому, что поблизости крейсировала американская авианосная ударная группа кораблей. Если бы эта группа («Авраам Линкольн») уже успела к тому времени достичь Корейского полуострова, к которому направлялась, американская помощь потерпевшим от цунами была бы гораздо менее действенной. Вот почему система единого военного союза – детище устарелого мировоззрения.

Полезнее думать о создании многочисленных регионально-идеологических союзов в различных акваториях Индийского океана и прибрежных государствах. Это уже происходит. Военные флоты Таиланда, Сингапура и Индонезии объединились при содействии ВМС США, чтобы противодействовать пиратству в Малаккском проливе. Флоты Индии, Японии, Австралии, Сингапура и Соединенных Штатов провели совместные учения на траверзе Малабарского побережья (юго-запад Индии), давая Китаю понять, что не следует вынашивать планы господства над этим океаном. В то же время войска Индии и Китая вели совместные учения близ южнокитайского города Куньмин. Соединенная флотская тактическая группа, состоящая из американцев, канадцев, французов, голландцев, британцев, пакистанцев и австралийцев, осуществляет непрерывное патрулирование на траверзе Африканского Рога, сдерживая действия пиратов.

Вице-адмирал Джон Морган, бывший заместитель главнокомандующего военно-морскими операциями, уподобил стратегическую систему Индийского океана системе нью-йоркских такси: она тоже работает без центральной диспетчерской службы – в нашем случае без ООН либо НАТО, – а морская безопасность порождается рыночными силами: там, где пути сообщения следует охранять, возникают коалиции – точно так же, как множество таксомоторов подкатывает к театру перед началом и после окончания спектакля.

Ни одна нация не преобладает, поскольку флот США поныне остается спокойно царствующим владыкой морей. Как сказал один австралийский коммодор, вообразите себе мир, где существует децентрализованная сеть морских баз. Снабжением их ведают Соединенные Штаты, союзные отношения различны в различных условиях; таким образом, фрегаты и миноносцы разных наций могут «включаться в игру», приходя на эти базы – сплошь и рядом напоминающие плавучие нефтяные вышки, разбросанные от Африканского Рога до Индонезийского архипелага.

Вооруженные силы США с их огромной численностью и способностью к быстрому развертыванию остаются незаменимы даже сейчас, когда сами Соединенные Штаты играют более скромную политическую роль, а другие, некогда бедные, нации процветают и поддерживают друг друга. В конце концов, нынешний мир – это мир, где индонезийское сырье становится компьютерными деталями во Вьетнаме, а программное обеспечение, за которое платят Арабские Эмираты, поступает из Сингапура. И весь процесс зависит от безопасности морских путей, охраняемых и защищаемых США и различными военно-морскими коалициями. На Индийском океане, возможно, и нет единой угрозы, подобной угрозе, которую СССР создавал в Атлантике, или той, которую представляет собой Китай, все шире проникающий в Тихий океан, однако здесь мы, безусловно, имеем масштабную модель всемирной системы.

Однако – даже в этом микрокосме переплетающейся корнями своими глобальной системы – национализм станет по иронии судьбы процветать и впредь. «Никому в Азии не хочется властвовать совместно с другими, – пишет Грег Шеридан, редактор иностранного отдела газеты The Australian. – Азиатские политики прошли суровую школу среди задиристых соучеников. Они ценят крепкую власть; положение США в Азии гораздо надежнее, чем в любых иных местах планеты» [24].

Иными словами, не смешивайте этот мир с миром, где правит ООН – уже, кстати, частично устаревшая система, при которой Франция заседает в Совете Безопасности, а Индия – нет. Индия, Япония, Соединенные Штаты и Австралия в декабре 2004-го отправляли суда к берегам Индонезии и Шри-Ланки, не спрашивая предварительного согласия ООН [25]. Встречные переплетения трубопроводных сетей, шоссейных магистралей и морских путей скорее приведут к политике «равновесия мощи», согласно Меттерниху, чем к «постнационализму», согласно Канту. В северных водах и на побережьях Индийского океана плотно складывается некий мир незападного образца – мир поразительной взаимной зависимости, сочетающейся с яростно оберегаемым суверенитетом; мир, в котором милитаризация растет вровень с экономикой. Вот что пишет Мартин Уокер, руководитель Всемирного совета деловой политики A. T. Kearney’s Global Business Policy Council: «Сочетание средневосточной энергии и финансов с африканским сырьем и потенциальными возможностями производить продукты питания, а также с индийскими и китайскими товарами, услугами, инвестициями и рынками предстает чем-то бо́льшим, нежели взаимовыгодное тройное партнерство. За торговлей следует богатство, а богатство позволяет покупать влияние и власть. Великие государства Европы впервые возникли вокруг Средиземного моря, и лишь впоследствии расширенная торговля через атлантические, а затем и тихоокеанские воды породила государства новые, более богатые и более могущественные. Можно с высокой долей вероятности предположить, что и державы Индийского океана в должный срок умножат свое влияние и свое честолюбие» [26].

Получается, этот океан снова становится «всемирным сердцем», которым уже был во времена Античности и Средневековья. Займемся историей, исследуем Индийский океан участок за участком. Начнем с Омана.

Часть вторая

Глава 2

Оман – повсюду

Южное побережье Аравийского полуострова – почти пустыня: огнецветная, с безграничными равнинами и островерхими формациями доломитов, известняков и сланцев. Вдоль моря тянутся в нетронутом величии на сотни километров широкие, пустынные полосы песков. Кажется, будто нога человека не ступала в эти места. Море, хоть и выглядит завораживающе, не хранит ничего, пробуждающего историческую память; сверкающая жидкая бирюза свидетельствует лишь о том, что мы находимся в тропических широтах. Но ветер шепчет нам свою повесть. Муссонные ветры[5], дующие над всем Индийским океаном, преимущественно к северу от экватора, предсказуемы, как часовой механизм; они стремятся от северо-востока на юго-запад и от севера к югу, принимая обратное направление каждые шесть месяцев – в апреле и октябре, – и со времен Античности позволяют парусным кораблям сравнительно быстро покрывать огромные расстояния, а потом – как правило, после продолжительной стоянки в гавани – возвращаться домой почти столь же проворно.

Разумеется, плавание не всегда бывало простым и легким. Северо-восточный муссон, как говорит австралийский шкипер и неутомимый странник по Индийскому океану Алан Вилльерс, «ласков, чист и свеж, подобно пассату… но, когда задует юго-западный, погода портится надолго». Из-за этого парусникам, пересекавшим океан, приходилось иногда использовать северо-восточный муссон для плавания в обе стороны. Но арабские, персидские и индийские фелуки[6] со своими громадными латинскими (треугольными) парусами отлично могли продвигаться навстречу мягкому северо-восточному муссону под углом в 55–60° – иными словами, шли почти прямиком против ветра[7]. Фелуки лишь немногим уступали в мореходном смысле нынешним яхтам и являли собой важное судостроительное достижение. Важность его заключалась в том, что юго-западного Малабарского побережья Индии можно было достичь из Южной Аравии, держа совершенно прямой курс, хотя за эту выгоду расплачивались вышеописанным неудобством: как говорят моряки, следовало «идти круто в бейдевинд».

Невзирая на то что юго-западный ветер, случалось, бывал свиреп, открытие муссонной системы, помогавшей без труда задумывать и рассчитывать путешествия, позволяло мореплавателям не слишком часто бороться с буйством стихий [1]. Поэтому Индийскому океану не пришлось – по крайней мере, пришлось в меньшей степени, чем остальным великим водным зеркалам, – дожидаться эпохи котла и пара, чтобы сделаться единым пространством. С мореходной точки зрения, полная перемена в направлении ветра, случающаяся над столь обширной акваторией дважды в год, уникальна. Везде и всюду сила и отчасти направление ветров изменяются от одного времени года к другому – но не до такой степени, до какой это происходит с муссонами в Индийском океане. Прочие важнейшие воздушные потоки над океанами – северо-восточный и юго-восточный тропический пассат, ветры умеренного и экваториального поясов – остаются более-менее постоянными в течение года.

Итак, не исключено, что именно здесь, в прибрежных водах Южной Аравии, где ночи ясны и многозвездны, рыба изобильна, а впадающих рек, по сути, нет вообще, возникло искусство океанского мореплавания [2]. Если говорить о времени, необходимом для совершаемых путешествий, то и до Восточной Африки, и до Индии было чуть ли не рукой подать. И в самом деле, муссоны позволили Индийскому океану – от Африканского Рога до лежащего в 6500 км Индонезийского архипелага – в определенном смысле оставаться на протяжении долгой истории малым и уютным миром.

А значит, он издавна был миром торговым.

Я побывал в той области Омана, что известна как Дофар и находится близ йеменской границы, почти посередине южного берега Аравии. Дофар – это холст, написанный художником-абстракционистом: совершенная пустыня в сухие зимние месяцы – лишь кое-где одиноко пробивается наружу из почвы неприхотливое ладанное деревце. Я надрезал кору одного из них, наковырял смолы и вдохнул аромат, витающий внутри восточных православных храмов. Но задолго до того, как возникло христианство, ладан (луббан по-арабски) сжигали, чтобы придавать приятный запах одежде и белью, благословлять людей, отпугивать насекомых и врачевать многие недуги. Кусочки этой смолы бросали в питьевую воду, чтобы укрепить человеческое тело – особенно почки; полагали, будто она уничтожает болезнь, укрепляя иммунную систему и прогоняя злых духов. В Античности ладан делал благовонными погребальные костры, его использовали при бальзамировании фараонов. Эту смолу обнаружили в луксорской гробнице Тутанхамона; известно, что ладан хранили под надзором иудейских священнослужителей в особых помещениях Иерусалимского храма.

Неотделимый от повседневного быта и обихода римлян, египтян, персов и сирийцев, ладан был в древности примерно тем же, чем ныне стала нефть – основой экономического существования. Ладан перевозили морем. Дофар и близлежащий Йемен ежегодно вывозили 3000 т благовонной смолы в средиземноморскую Римскую империю [3]. Груженные ладаном, подгоняемые надежными и постоянными ветрами-муссонами, парусник за парусником плыли на юго-запад, к входу в Красное море, откуда открывался путь в Египет и Рим. Другие направлялись к востоку, в Персию либо Индию. Спустя месяцы, когда менялось направление ветра, корабли возвращались в дофарские и йеменские гавани, груженные уже слоновой костью и страусовым пером из Африки, алмазами, сапфирами, ляпис-лазурью и перцем из Индии. Племенные приморские царства Южной и Юго-Западной Аравии – савеяне, гадрамауты, гимиариты – богатели, наживаясь на своих отрезках этого «ладанного пути». Примерно до 100 г. до н. э. здесь, в этой с виду бесплодной южноаравийской пустыне, находилась точка опоры торговли между Востоком и Западом. Арабы, эллины, персы, африканцы и другие народы сообща трудились и перемешивались на этом перевалочном пункте, существовавшем до того, как наладилось прямое парусное сообщение между Египтом и Индией [4].

Летний муссон, дующий с юга, здесь именуют харифом. Он приносит дожди, во время которых голые склоны западнооманских холмов, где я стоял, одеваются чудесной тропической зеленью. В древности здешний климат был еще более влажен, и потому пресной воды имелось больше – оттого и возникла городская цивилизация, культурно утонченная благодаря океанским странствиям. Я сидел за рулем и ехал вдоль берега, пока не наткнулся на каменную хижину. Араб-хозяин, облаченный в просторную дишдашу и вышитую тюбетейку, заварил мне чаю на индийский лад: с молоком, пряностями – и приторный. Несколько раньше, в маленьком ресторане, я отведал кокосовых орехов, сдобренных порошком карри, а также местного супа, приправленного жгучим красным перцем и соевым соусом: снова обиходное влияние Индии и Китая на Аравию – ибо, если плыть морем, от Аравии до устья Инда будет ближе, чем до устья Евфрата.

Я посетил развалины Сумгурама, некогда богатой дофарской гавани в самом сердце ладанного пути. Между IV в. до н. э. и IV в. н. э. Сумгурам был одним из богатейших в мире портов. Надписи в луксорском храме богини Хатшепсуп упоминают о белом ладане «аль-ходжари», привозившемся отсюда и считавшемся лучшим на свете. О нем пишет и Марко Поло в своих путевых заметках [5]. Славился этот ладан даже в Китае.

Была пора, когда китайский порт Цюаньчжоу ежегодно получал почти четыреста фунтов ладана из другого приморского города в Дофаре – Аль-Балида, чья древняя оборонительная стена окружает руины более чем 50 средневековых мечетей. Аль-Балидские развалины еще обширнее сумгурамских; я мысленно воссоздал город таким, каким он был некогда. В Аль-Балиде, крупнейшем поселении, возникшем за 2000 лет до н. э., побывал Марко Поло (1285), дважды посещал его марокканский странник Ибн-Баттута (в 1329 и 1349 гг.). Оба они попали в Аль-Балид и покинули его на кораблях. Через весь Индийский океан дважды приводил китайский флотоводец Чжэн-Хэ в Аль-Балид свои парусники, полные сокровищ, – в 1421-м и 1431-м. Китайца приняли с распростертыми объятиями[8]. Гораздо раньше, на закате X столетия, арабский географ Аль-Мукаддаси, родившийся в Иерусалиме, звал оманские и йеменские гавани «преддверием Китая», а Красное море было известно как Китайское [6]. Плавая в обратном направлении, оманцы из Дофара и других южно-аравийских областей наведывались в Китай начиная с середины VIII в. В более поздние эпохи арабы, населявшие Аравийский полуостров, звали гавань Ачех на северо-западной оконечности Суматры – а это противоположный угол Индийского океана, далекая Ост-Индия, – «вратами, ведущими в Мекку» [7].

Океан и в самом деле казался небольшим.

«Оман – повсюду: в Китае, Индии, в Сингапуре и на Занзибаре», – сказал мне государственный служащий Абдуррахман аль-Салими в оманской столице, Маскате, во время приветственной церемонии. Угощали нас розовой водой, финиками, тягучей липкой халвой и горьким кофе, который сдобрили кардамоном и наливали из бронзового кофейника. На Абдуррахмане были белый тюрбан и дишдаша. Министр религиозных даров и пожертвований, с которым я тоже встретился, носил у пояса кинжал («ханджар»), усыпанный бриллиантами. Это – страна сознательно соблюдаемых традиций – традиций отнюдь не замкнутых, не чуждых окружающей жизни. Напротив: подобные обычаи связаны с мореходным самоощущением целого народа. Оно складывалось тысячелетиями не в отчуждении от всего окружающего мира, но во взаимодействии с ним. Оман служит примером тому, как глобализация наилучшим образом возникает на крепком самобытном фундаменте, способном выстоять под натиском разрушительных коммерческих сил. То, что может с первого взгляда показаться неопытному путешественнику пугающе средневековым, на самом деле отлично вписывается в картину современного мира.

Поездка на северо-восток, из Дофара в Маскат, занимает 12 часов. Ехать нужно по все более плоской местности, безжизненной, усеянной щебнем и обломками лавы, тянущейся вдоль моря и граничащей с южными пустынями Саудовской Аравии[9]. В прошлом – до недавних времен – подобное путешествие совершали под парусом. Как мореходы оманцы во многих отношениях – образцовые арабы. В течение всей обозримой истории они были столь влиятельны, что Аравийское море – северо-западный угол Индийского океана – когда-то именовалось Оманским. Легендарный Синдбад-мореход мог быть оманцем из Сохара, хотя отчаливал от пристани в Басре (Ирак). Поистине сказочные странствия Синдбада, совершенные между VIII и X вв., – еще одно свидетельство тому, насколько малым казался в Средние века великий Индийский океан благодаря ветрам и искусству арабских и персидских корабельщиков. Предполагают, что земли царя аль-Михраджана, обнаруженные Синдбадом во время первого путешествия, – остров Борнео в Южно-Китайском море, а чудовищную птицу Рух, виденную во время второго плавания, сравнивают с ныне вымершим мадагаскарским эпиорнисом. Арабский географ аль-Идриси, живший в XII в., полагал, что обезьяний остров (третье путешествие Синдбада) – это Сокотра, лежащая между Йеменом и Сомали. Есть мнение, что земли, населенные людоедами (четвертое путешествие), – Андаманские острова в Бенгальском заливе, если не еще более далекая Суматра.

Другой великий оманский мореплаватель, Ахмед Ибн-Маджид[10], мог быть лоцманом, который вел судно Васко да Гамы от Кении к Индии в 1498 г. Об этом человеке поговорим позднее. Оманцы заправляли работорговлей и еще в начале XIX в. властвовали над побережьем нынешних Кении, Танзании и Северного Мозамбика (так называемый берег Суахили). До 1958 г. они удерживали за собой на Аравийском море порт Гвадар в Белуджистане (Юго-Западный Пакистан). Оманские общины существуют в Индонезии: предки тамошних оманцев помогали донести ислам до самого Дальнего Востока.

С другой стороны, все страны, где оманцы побывали когда-либо, оставили свою печать и на Омане. Маскатские рынки (souks) изобилуют индийцами из Раджастана и Хайдарабада, чьи предки осели на земле Омана в XIX в. Покрой женского платья и расшитые мужские тюбетейки выдают влияние Занзибара и Белуджистана. Музыка и пляски по духу своему – занзибарские. Везде и всюду – китайский фарфор. Пекари – выходцы из Ирана и Йемена. Многие деловые люди – гуджаратцы из Северо-Западной Индии. Старинные щиты и броня оманских воинов явно походят на доспехи индийцев и зулусов, живших в Южной Африке. Слова, заимствованные из других языков, проникли в оманское наречие, и многие оманцы говорят по-арабски с суахильским акцентом. Глобализация пришла в Оман – как и во все прибрежные страны Индийского океана – в Древности и раннем Средневековье, то есть гораздо раньше, чем в иные края и земли. Этим и вызвано столь необычайное разнообразие.

Арабы известны Западу как обитатели пустынь, порождающих крайности мышления, арабам присущие. Но, как подтверждают торговля ладаном и весь остальной исторический опыт Омана, арабы также были и остаются великой расой мореплавателей, истинными провозвестниками космополитизма, бороздившими океанские воды за тысячи лет до Васко да Гамы. Обозревая весь период исламской экспансии, мы заметим следующее. «Один факт, – как пишет голландско-американский ученый Андрэ Винк в своей серии энциклопедических трудов “Аль-Хинд: становление индо-исламского мира”, – бросается в глаза: рост и развитие мировой экономики в бассейне Индийского океана – где Индия находится посередине, а Средний Восток и Китай служат динамическими полюсами – и вокруг него принимали благодаря непрерывной экономической, общественной и культурной интеграции все более… сложные очертания под эгидой ислама» [8].

«Сарацины, – как звал арабов сто лет тому назад британский географ сэр Хэлфорд Маккиндер, – создали великую империю, пользуясь двумя средствами передвижения, доступными в их землях: с одной стороны, конем и верблюдом, с другой стороны, кораблем. В разное время их флоты господствовали как в Средиземноморье – до самых испанских пределов, – так и на Индийском океане вплоть до Малайского архипелага» [9]. Этому способствовали трапециевидные очертания Аравийского полуострова. С трех сторон Аравия имеет протяженные побережья. Береговая линия тянется от Суэцкого залива до самого Красного моря, к проливу Баб-эль-Мандеб («Врата слез»). Потом она поднимается на 2000 км к северо-востоку, до Оманского залива, вдоль местностей, в минувшие эпохи бывших самыми плодородными и густонаселенными частями полуострова (Йемен, Гадрамауты, Дофар). Наконец, побережье стремится на север, вдоль Персидского залива до реки Шатт-эль-Араб в Ираке. Вверх по течению Шатт-эль-Араба находится река Тигр, на которой стоит Багдад, – поэтому во времена Аббасидского халифата, с VIII по XIII в., до самого монгольского нашествия и разорения, Багдад и Китай были связаны посредством Индийского океана. Исторические связи между народами было гораздо легче установить морским путем, чем пересекая негостеприимные пустыни.

Более того, аравийской торговле способствовала близость африканских берегов на западе и Иранского нагорья на востоке, поскольку в замкнутых, огражденных водах Красного моря и Персидского залива непрерывное мореходство позволяло арабам тесно соприкасаться с двумя высокоразвитыми древними цивилизациями – египетской и персидской. Персы, в частности, поначалу прибрали к рукам дальнюю морскую торговлю с Востоком. В VI в. до н. э. Дарий Первый «повелел разведать моря от Суэца до Инда», ибо между персидской династией Ахеменидов и столь же процветавшей индийской династией Маурьев существовали оживленные морские связи [10]. Вероятно, что позднее, когда Персией правила Сасанидская династия, – перед самым приходом ислама – персидские суда заходили в гавани Китая. Действительно, персы, сделавшиеся при Сасанидах великой державой, имевшей выход к Индийскому океану, упоминаются в китайских документах VII и VIII вв. как владельцы кораблей в Кантоне [11]. К тому времени, когда возникло арабско-персидское культурное единство, установленное в Средние века стараниями эклектического Багдадского халифата Аббасидов, арабские и персидские плавания через Индийский океан – от Африки до Дальнего Востока – становятся почти неотличимы друг от друга: и те и другие проходили под знаменем общей мусульманской торговли и морских исследований.

Залив, справедливо именуемый Персидским, стал для человечества старейшим выходом к океану. Из Персидского залива можно было двинуться вдоль берегов Синдха (Юго-Восточный Пакистан) и Хинда (Индии), не теряя земли из виду – если, конечно, моряк не намеревался пересекать открытый океан от Омана к Индии, целых полгода пользуясь попутным муссоном. А Южная Индия служила «скрепой» между двумя великими бассейнами Индийского океана: Аравийским морем и Бенгальским заливом [12]. Подгоняемый муссоном корабль мог плыть напрямик от Южной Индии либо Цейлона до самого Дальнего Востока, двигаясь преимущественно левыми галсами. От Персидского залива до Суматры в Индонезийском архипелаге было 70 суток пути – сравнительно быстрое путешествие. Средиземноморские парусники ходили вдвое медленнее, но здесь корабли подгонял муссон [13]. А в другом направлении, от Йемена и Омана, лежал относительно краткий и легкий морской путь на юго-запад, к Восточной Африке. После 1200 г. восточноафриканский «берег Суахили» оказался глубоко втянут в сферу исламских морских интересов, а под конец XV в. мусульманские пришельцы из Южной Аравии уже основали там по меньшей мере 30 приморских городов [14]. Похоже, что на берегах Индийского океана присутствовали все народы и племена.

В классические времена города Южной Аравии были, по словам Джорджа Ф. Гурани, «открытыми портами для любых взаимоотношений» между Африкой, Египтом и Индией. Птолемей II Египетский обменивался посольствами с индийской империей Маурьев, где правили в те дни Чандрагупта и Ашока. «Индийские женщины, быки и мраморные изваяния, выставленные [Птолемеем] на обозрение во время триумфального шествия» году в 270 или 271-м до н. э., скорее всего, достигли Египта, минуя земли савеян, то есть через Йеменские гавани [15]. Согласно «Плаванию в Эритрейском (Красном) море» – так назывались записки некоего шкипера, жившего в первой половине I столетия н. э., – древние арабские купцы вели оживленную торговлю на сомалийских землях (Восточная Африка) и в устье Индского поречья (нынешний Пакистан). Пустынная и, казалось бы, отдаленная Аравия находилась в самом сердце связей между цивилизациями – и все благодаря парусному судоходству.

Ислам, возобладавший в VII в., поощрял морскую торговлю. Ислам – вероучение, ставящее общественное и экономическое взаимодействие в некие определенные рамки. Более того, как поясняет исследовательница Патриция Риссо, ислам «вездесущ». Ему «не требуется определенной местности, населенной духами земной природы, или храмов, посвященных отдельным божествам», как это было и есть в случае с индуизмом. Оттого ислам особенно «подходил купцам, которым нужно было вести сложные дела и странствовать». Ислам распространялся и приживался, поскольку он – объединяющая культура, сосредоточенная вокруг таких элементов, как Коран, общая молитва, упорядоченная семейная жизнь и пищевые ограничения (запрет на свинину и вино). Эти элементы сводили правоверных воедино, в общественные группы. Так, на протяжении первых исламских веков паломничество-хадж отчасти становилось и ярмаркой, ибо мусульманские торговцы собирались в Мекке и заключали сделки. Исламское «смешение и сосуществование» с индуизмом и буддизмом, пишет ученый Дженет Л. Абу-Лугход, придавало миру Индийского океана «сплоченность» – качество, которого зачастую недоставало даже гораздо меньшему Средиземноморью, скорее разделенному, чем объединенному тамошними ветрами [16]. Мусульманское торговое сообщество, особенно хорошо приспосабливавшееся к новым правилам и порядкам, распространяло ислам к востоку через южные моря, утвердило его власть на большей части пространства, звавшегося афро-евразийской сушей [17].

Мусульмане торговали жемчугом и золотом в Персидском заливе, ввозили рабов и слоновую кость из Восточной Африки, рис и хлопок из Индии, шелк, чайный лист и фарфор из Китая [18]. Ислам не только поддерживал мусульманские купеческие сообщества, разбросанные по всему Индийскому океану, но и привлекал новообращенных. Тут играла роль и прагматическая сторона дела: приняв ислам, африканский либо азиатский купец вызывал большее доверие у арабов и легче устраивал свои дела. В Бирме, на западное побережье которой арабы проникли впоследствии, туземцы-араканцы зачастую брали себе арабские имена – из чисто коммерческих соображений. Арабские купцы обращали в ислам также индийцев и, вместе с ними странствуя по океану, создавали исламские общины везде – от Могадишо до Малакки, то есть от Сомали до Малайзии (прямая противоположность миссионерам-христианам, которые не занимались торговлей и чьи интересы временами бывали враждебны интересам европейских торговых компаний) [19].

Расширению торговли, которую вели арабы в Индийском океане, способствовало не только развитие ислама, но и подъем Китая. Мусульманское государство в Медине создано в 622 г., а новая династия Тан в Китае основана в 618-м. При этой династии расцвела бюрократия, сложилось сильное центральное правительство, началось агрессивное развитие морских торговых связей на юг, в Индийский океан. Ситуация сложилась аналогичная той, что была в древности, когда Римская империя контролировала западную часть Индийского океана, а династия Хань – восточную. До распространения ислама китайским торговцам было удобно торговать с индийцами – приверженцами индуизма и буддистами, но позже, находясь под покровительством Тан, они нашли более выигрышным вести торговые дела с теми, кто исповедовал ислам (индийцами, арабами и персами) [20].

Торговля между отдаленными азиатскими пределами подстегивалась не только желанием получить нужный повсеместно ладан, но и охотой за предметами роскоши: драгоценными металлами и лекарственными травами. Вдобавок Индия продавала Китаю рис и хлопок, а взамен получала из Китая чайный лист. Васко да Гама, причаливший в Калькутте, был поражен размахом морской торговли. Суда приходили отовсюду, «от Китая и до Нила» [21]. Мусульманская торговая система была стержнем средневековой глобализации – точно тем же, чем сделался ныне капитализм американского образца.

Мусульмане присутствовали повсеместно. Уже через несколько лет после возникновения ислама, в VII в., землепроходец Саад Ибн-Аби Ваккас, отплывший из Эфиопии, воздвиг мечеть в китайском городе Цюаньчжоу. В первой половине XV в. некий индийский мусульманин служил у флотоводца Чжэн-Хэ лоцманом. Он провел китайские корабли из Индии в Дофар, а оттуда в Йемен. И флотоводец – тоже мусульманин! – стал первым китайским сановником, совершившим паломничество на север, в Мекку, – из Йемена [22].

Хотя мусульмане – арабы, персы, индийцы – преобладали, Индийский океан принадлежал не им одним. Торговцы всех стран и вероисповеданий пользовались необычайными возможностями, присущими этому океану. Еще до того, как возник ислам, малайцы – обитатели восточных морей, жители нынешних Малайзии и Индонезии, – доплывали на западе, в противоположном углу Индийского океана, до Мадагаскара и Восточной Африки. Малайцев, привозивших на продажу корицу и другие пряности[11], прозвали «вак-ваками» – ибо так именовались их суденышки-катамараны, на которых эти язычники покрывали расстояние в 5500 км примерно за месяц – благодаря подгонявшим ветрам [23]. Кроме того, на упомянутых побережьях распространяли свои обряды, священные изваяния и язык индийцы. Процветавшая торговля разбрасывала индийских купцов по всему пространству южных морей; некий «санскритский космополис» возникал в раннем Средневековье по всей Южной и Юго-Восточной Азии [24]. На протяжении всей средневековой и в начале Новой истории юго-восточный Коромандельский берег Индии поддерживал тесные связи с Бирмой и Индонезийским архипелагом, так же как и с Персией в противоположном углу океана.

По Индийскому океану раскинулась настоящая паутина торговых путей, отдаленно походившая на ту, что быстро возникает в нынешнем мире, с его коммерческими и культурными переплетениями. Ибо Индийский океан есть сумма отдельных его участков: это водное зеркало разделяется на моря – Аравийское море, Бенгальский залив и другие. Потому, как пишет Абу-Лугход, «естественно… что нескольким державам, владычествовавшим в различных краях, приходилось сосуществовать» [25]. Иными словами, океан был «нейтрален». Никакая держава не господствовала – в отличие от европейских королевств.

В Средние века преобладание Запада оставалось еще делом будущего – так же как ныне американская морская гегемония (в той степени, в которой она вообще существует) – завершающая стадия западного владычества над южными водами – может с течением десятилетий отступать во все более далекое прошлое.

Глава 3

Границы и преграды согласно лорду Керзону

В 1907 г. вице-король Индии лорд Джордж Натаниэль Керзон возвратился в Англию и вскоре после этого прочел в Оксфорде публичную лекцию «Границы». Предмет лекции был выбран не случайно: Керзон имел дело с границами всю жизнь – поначалу как молодой путешественник по азиатским владениям Британской империи, затем как один из дипломатов, занимавшихся определением имперских границ в Туркестане [1]. Керзон говорил о всевозможных естественных границах – морях, пустынях, горах, реках, лесах – и о всевозможных границах, обозначенных человеком. Он упомянул стены и укрепления, прямые астрономические линии на картах, рубежи и порубежные земли, буферные государства, протектораты, прибрежья и сферы влияния. Керзон определил моря (и лишь во вторую очередь пустыни) как самые «неумолимые» и «надежные» границы на свете. По его словам, в конечном счете и Англия потеряла Америку, а Испания – Филиппины и Кубу, и Наполеон лишился Египта, а голландцы и португальцы – приморских колониальных владений в Азии лишь оттого, что между метрополиями и колониями простирались «морские преграды». Что касается пустынь, указал Керзон, то Гоби защищает Китай на северо-западе, Бухару и Самарканд «прикрывают, словно щит, каракумские барханы», Средний Восток бывал, по сути, надолго отрезан от Индии «пространными пустынями» Туркестана и Персии, а Черную Африку отгораживала от остальных цивилизаций лежащая на севере материка Сахара [2].

Конечно, по морю можно плавать, а пустыню пересечь с верблюжьим караваном или проложить через нее железнодорожное полотно – Керзон привел тому немало примеров. Как человечество разобщено морями, очевидно. И все же гораздо важнее понять, как человечество объединено ими, – особенно если мы оцениваем столь стратегически важное и оживленное водное пространство, как Индийский океан. То же самое относится к пустыням: это нечто гораздо большее, чем непроходимые препятствия – даже в отсутствие железных дорог, – что бы ни утверждал по данному поводу Керзон. Пустыни воздействуют на участь и судьбу народов тоньше, чем океаны. И отнюдь не только песчаные просторы к востоку от Месопотамии создали преграду между Средним Востоком и Индостаном. Дело было в различии культур и языков, или наречий, возникшем благодаря многочисленным факторам – отнюдь не только географическим. Да и не стоит преувеличивать роли, которую играет подобное препятствие: история изобилует примерами арабских и персидских миграций через пустыни. По-видимому, пустыня, простирающаяся от Сирии к югу, на Аравийский полуостров, почти не разделяла народы – ибо в тех краях везде и всюду звучит арабский язык. Аравийскую пустыню пересекали и целые племена, и бродячие шайки разбойников – и все они оказывали глубокое влияние на любые местности, в которых побывали.

С этого и начинается рассказ об Омане, микрокосме в мире, именуемом западным Индийским океаном. Ибо, подобно другим государствам, лежащим на побережье Аравийского моря или неподалеку от него, – Сомали, странам Персидского залива, пакистанским провинциям Белуджистан и Синд, северо-западной индийской провинции Гуджарат, – Оман являет собой оживленную, хотя и тонкую, обитаемую полосу земли, что тянется между морем и пустыней, подверженную огромному воздействию как песков, так и соленых вод.

Оман – своего рода остров, хоть и не в буквальном смысле этого слова. Вопреки словам Керзона, считавшего пески лишь вторым по «неумолимости» препятствием, пустыни оказались в истории Омана преградой более «надежной», чем море. Благодаря предсказуемости ветров тысячи километров открытого океана не отделяли Оман от путей остального человечества – напротив, делали страну ближе к заморским соседям. А более 1500 км открытой пустыни, лежащей на севере, отрезали Оман от соседей сухопутных. Море приносило космополитизм, пески – изоляцию и племенную междоусобицу. Поскольку мореходные сообщества существовали и существуют здесь уже свыше двух тысяч лет, Оман – подобно Йемену, Египту и Месопотамии – древний очаг цивилизации. Оман вовсе не молодое порождение истории, подобное государствам Персидского залива, возникшим в основном благодаря тому, что тамошние земли тянулись вдоль торговых и прочих морских путей, которыми в Индийском океане пользовалась Великобритания – крупнейшая морская держава XIX в. «Мелкие арабские странишки, – сказал об этих государствах Керзон, – созданные, чтобы предотвращать работорговые набеги на берега сопредельных морей» [3]. Оман, в отличие от Саудовской Аравии, не возник в XX в. по воле некой семьи. Правящая Оманом династия Аль-бу-Саидов стояла у власти еще тогда, когда никаких Соединенных Штатов Америки не было в помине. И все же, невзирая на долгую историю, враждебность племен, обитавших в пустыне, случалось, делала Оманское государство слабым или не существующим вообще. Тут его подчиняла себе ближайшая великая держава, Иран. Море, морские ветры и удобные гавани приносили Оману богатство и могущество, – а вот пустыня сплошь и рядом ставила эту страну на грань исчезновения.

Говорят, Оман – страна пятисот крепостей. Я странствовал от одного арабского касра (крепости) к другому по пустыне, притаившейся почти у самых берегов, на которых расположены глубоководные гавани. Ветер и сейсмические сдвиги истерзали эту местность в течение долгих геологических эпох, но придали ей своеобразную красоту. Каждая крепость обладает математически четкими очертаниями и возвышается над выветренными вершинами холмов или голыми, лишенными растительности обрывами. Уже само количество этих замков наводит на размышления. Как ни пытаются музейные реставраторы придать им привлекательности, как ни украшают их изнутри коврами, фарфором, местным драгоценным убранством, старинными картинами и резными перегородками, – одно лишь количество оборонительных сооружений, построенных из камня и глины, свидетельствует о беззаконии, долгие века царившем среди тамошних пустынь. Каждый замок принадлежал отдельному, замкнутому людскому сообществу. Все члены сообщества, от повелителя до младенцев, жили в пределах крепости – и буквально все время держали наготове кипящий финиковый сироп, жидкость липкую и жгучую донельзя, чтобы лить его сквозь щели-бойницы на головы непрошеным гостям. Получается, пустыня вовсе не была безлюдной, непроходимой местностью, победить которую, по мнению Керзона, позволяет лишь железная дорога. Скорее, она была местностью, где постоянно обитали пусть немногочисленные, однако предельно опасные кочевые племена. Городское средоточие жизни, в котором оседлая цивилизация способна пустить корни и обеспечить политическую устойчивость, отсутствовало – зато безвластие правило бал повсюду.

Высвобождающее влияние океана оставалось неощутимым за пределами береговой полосы – там бурлил хаос. Поистине: чем шире и глубже пустыня – тем неустойчивее и воинственнее может оказаться государство. Самым вопиющим историческим примером тому – Сахельские царства, располагавшиеся в Африке между Сахарой и Суданом. Долгое время такой же точно страной был и Оман[12].

Что же позволило Оману после десятилетий и веков государственной шаткости – расплаты за соседство с разбойничьей пустыней – превратиться в устойчивую, жизнеспособную прозападную страну, чей собственный отлично оснащенный флот с отлично обученными матросами развернут в исключительно стратегически важном Ормузском заливе? Какой можно извлечь из этого урок, применимый ко всему региону Индийского океана?

Многие факторы влияют на сегодняшнюю сплоченность Омана как государства. Население насчитывает менее трех миллионов. В сочетании со значительными запасами нефти и природного газа это обстоятельство дало и дает возможность прокладывать дороги и создавать иную инфраструктуру, что повышает роль государственного правления. Совсем иначе обстоят дела в сопредельном Йемене, население которого составляет 22 млн при такой же примерно территории, но гораздо чаще изрезанной горными цепями. Йемен – гораздо более слабая политическая единица; его правительство не имеет легкого доступа к отдаленным уголкам страны и вынуждено поддерживать общественное спокойствие, балансируя на хрупкой грани добрососедского сосуществования различных племен – ибо ни одно племя и ни одна религиозная секта не стали в Йеменском государстве преобладающими, определяющими «лицо» Йемена. Тревожная сторона Йеменской жизни – распыление власти вместо ее сосредоточения. С глубокой древности Вади-Гадрамаут, оазис, протянувшийся на 160 км в Юго-Восточном Йемене, окруженный песчаными просторами и каменистыми плоскогорьями, поддерживает – посредством караванных путей и гаваней на Аравийском море – более тесные связи с Индией и Индонезией, чем с остальными областями Йемена[13]. В отличие от Омана Йемен остается обширным и беспокойным сборищем племен, над которыми властвуют мелкие царьки.

Благополучие Омана основывается не столько на западных технологиях и демократических рецептах, сколько на возрождении определенных феодальных обычаев – и на незаурядных личных качествах правящего ныне абсолютного монарха: султана Кабуса бен-Саида. Уже одним своим существованием сегодняшний Оман опровергает вашингтонские представления о том, как следует развиваться Среднему Востоку и всему остальному миру. Оман доказывает: за пределами западного мира пути к прогрессу разнообразны; сплошь и рядом они идут вразрез с идеалами либерального Запада и Просвещения. А еще Оман доказывает: к добру ли, к худу ли, но человеческая личность играет не меньшую роль в истории, чем моря и пустыни. Я убедился в этом, странствуя по Индийскому океану. Из ряда вон выходящим достижением султана Кабуса стало то, что он сумел объединить оба оманских мира: мир Индийского океана и мир Аравийской пустыни. Здесь требуются некоторые исторические разъяснения.

Долгие периоды государственной неустойчивости объясняются тем, что, хотя официальные границы Омана тянутся в глубь полуострова всего на 300 с небольшим километров, эти границы были в большой степени бессмысленны и бесполезны. Вдали от прибрежной полосы пустыни простираются гораздо глубже – в нынешнюю Саудовскую Аравию и за ее пределы. После древней – ныне Саудовской – Аравии Оман, вероятно, сделался второй в арабском мире страной, чье население приняло ислам. Но, поскольку Оман расположен у кромки аравийских пустынь, на побережье Индийского океана, страна сделалась пристанищем для исламских раскольников – особенно ибадитов, последователей Абдаллаха ибн-Ибада, выходца из Басры и наставника хариджитов (VII в.).

Хариджиты (от арабского слова, означающего «уходить, выходить») не признавали первой исламской династии – халифов Омейядов, обосновавшихся в Дамаске. Они считали династию «религиозно оскверненной», поскольку халифы доверяли покоренным немусульманам бразды местного правления. Хариджиты выступали поборниками священной войны, джихада, против любых врагов – как неверных, так и мусульман – и, как пишет ученый Бернард Льюис, являли «самый крайний пример племенной независимости». «Они отказывались, – продолжает Льюис, – признавать какую бы то ни было власть иначе как по собственной – всегда непостоянной – воле» [4]. Оманские ибадиты хариджитского толка отвергали халифов Омейядов и признавали всенародно избираемых имамов. Но все же эти ибадиты были меньшими фанатиками, чем остальные хариджиты: они запрещали убивать прочих мусульман и терпимо глядели на тех, кто ибадитами не был [5]. Оман превратился в своеобразное училище для ибадитских проповедников – особенно после падения Омейядского халифата в 750 г. Впрочем, беда была в том, что, с одной стороны, ибадитский ислам объединял внутренние области Омана, сплачивал местное население в единую секту, а с другой – разделял его, поскольку демократическая природа имамата приводила к множеству кровопролитных недоразумений. Раздираемые происхождением и религиозно-политическими различиями, две с лишним сотни оманских племен постоянно вели междоусобные войны в пустыне, а побережье процветало, торгуя со странами Индийского океана.

Пока в гаванях громоздились груды заморских товаров, обитатели северной пустыни чинили набеги на племена, жившие вдали от моря [6]. Иран, великая держава, находившаяся по другую сторону Персидского залива, пользовался этой слабостью и раздробленностью, вмешивался в оманские дела, налаживал межплеменные перемирия[14]. В 1749 г. Ахмад бен-Саид аль-Бу-Саид, родоначальник нынешней Оманской династии, объединил враждовавшие секты и с их помощью прогнал персов. Но затем начался упадок. В 1829 г. султан Саид бен-Султан даже покинул Маскат и отправился жить в южную свою империю – через Индийский океан, в Занзибар, близ африканских берегов. Эту империю оманцы создавали постепенно, пользуясь надежностью и силой муссонных ветров. В дальнейшем британские владыки Омана использовали слабость прибрежных повелителей, которые, будучи способны править Занзибаром, отстоявшим на три с лишним тысячи километров, и водружать свои стяги в восточноафриканских гаванях Ламу и Момбасы, не могли выдержать и отразить племенных набегов из близлежащей, оманской же, пустыни.

Преследовали Оман и другие невзгоды. Британский Королевский флот силой покончил с работорговлей, чью выгодную африканскую отрасль Оман издавна прибрал к рукам[15]. В эпоху котла и пара оманские парусные суда, известные в Европе под общим названием «фелук», изрядно устарели[16]. А с открытием Суэцкого канала сократилось расстояние от Европы до Индии. Тем самым резко уменьшилась важность Маската и прочих оманских гаваней, служивших перевалочными пунктами при плавании через Индийский океан.

Затем, в 1913 г., священнослужители и вожди племен, обитавших вдали от моря, подняли мятеж против Маската: они твердо намерились возродить ибадитский имамат, лучше и полнее представляющий исламские ценности, как их понимают в пустыне. С помощью британцев прибрежный султанат в 1915 г. отбил нападение, учиненное тремя тысячами кочевников. Переговоры затягивались, бои то прекращались, то возобновлялись. Началась экономическая блокада внутренних областей. Наконец в 1920 г. обе стороны подписали договор, в соответствии с которым султан с имамом согласились не вмешиваться в дела друг друга. По сути, Маскат и Оман – побережье и внутренние части страны – превратились в отдельные государства. Мир воцарился на 35 лет, пока из-за нефтяных месторождений, обнаруженных в глубине страны, между войсками султана и имама не вспыхнули новые сражения. Саудовская Аравия поддержала племена, кочевавшие в пустыне, а Британия взяла сторону султана, правившего побережьем [7]. С британской помощью султан Саид бен-Теймур сумел взять верх, однако победа его оказалась пирровой. Сепаратистское восстание вспыхнуло в Дофаре в 1960-х гг. Вскоре его возглавили и подчинили себе марксисты-радикалы. Это случилось как раз тогда, когда султан отошел от политики, оградив страну от внешнего мира и всемерно избегая развития. Так возобновились древние разногласия между побережьем и внутренними областями страны, между имаматом и султаном. Из-за этого во второй половине XX в. Оман сделался не столько государством, сколько географическим понятием.

Путь к истинной государственности начался только в июле 1970 г., когда, при содействии британцев, реакционного султана Саида сверг его сын Кабус. Переворот обошелся почти без кровопролития: случилась короткая перестрелка, старого султана ранили в ногу, а затем отправили в Лондон как изгнанника. Новый 29-летний султан Кабус объявил всеобщее помилование кочевым племенам Дофара. Он рыл колодцы, прокладывал дороги, наводил мосты в пустынных областях. Кочевников-партизан, добровольно сдавшихся в плен, британцы заново обучили военному делу и сформировали из них иррегулярные части вооруженных сил Омана [8]. Кроме того, новый султан начал напряженную кампанию дружественных встреч – чтобы помимо дофарцев склонить на свою сторону и подчинить новому правлению собственное племя, равно как и членов собственной разветвленной семьи. Это была классическая, хотя в некотором смысле доморощенная, стратегия борьбы с партизанским движением. Через некоторое время она принесла добрые плоды. К 1975 г. восстание в пустыне окончилось, и Оман стал готов развиваться как современное государство.

Подавление анархии всегда следует начинать с кланов и племен, а потом уже подниматься выше этих первичных общественных ячеек. Именно так и поступил Кабус. А уж в пустыне племенным отношениям подчиняется все. Трезво мысливший Блаженный Августин писал в своей книге «О граде Божьем»: племена, связанные скорее тесными узами родства и этнической общности, чем какими-либо вселенскими устремлениями, едва ли могут быть примером того, что зовется высшим добром. Но, содействуя общественной сплоченности, племена все же и сами по себе служат добрым началом. Кабус угадал это и сколотил воедино целую нацию из несхожих племенных элементов. Проклятие вражды между приморьем и пустыней преодолела вдохновляющая сила средневековых традиций.

Султан Кабус создал новосредневековую систему, содержавшую демократические вкрапления. Периодически совещаясь со старейшинами племен, Кабус достиг того, что при абсолютной султанской власти лишь немногие решения владыки бывали спорными. Такой подход к управлению восстановил связующее звено между былой территорией имамата в глубине страны и прибрежным султанатом – звено, столь долго пребывавшее разомкнутым. А еще Кабус был хитроумен. В 1970-х белая дишдаша, древнее длиннополое одеяние, которое мужчины-арабы носили везде и всюду, стала выходить из моды, вытесняемая западными костюмами из синтетических тканей. Тогда Кабус объявил дишдашу почти непременным арабским облачением. Этот шаг, наравне с призывом возводить постройки в исконно арабском архитектурном стиле, укреплял зачаточное культурное единство побережья и пустыни, способствовал созданию нации.

На всем Среднем Востоке нет правителя, вполне сопоставимого с султаном Кабусом. Сегодня он – худой старик на восьмом десятке лет, холостой и живущий одиноко, почти затворником. Ему присуща намеренная отчужденность от окружающего. Он играет на лютне и органе, любит классическую западную музыку – и сочиняет музыку сам. (Султан создал первый на Среднем Востоке симфонический оркестр, где все музыканты – местные арабы.) Он правит на западный лад: создал исправно работающие министерства, дал женщинам немало прав, построил в глубине страны школы, потрудился во благо защиты окружающей природной среды, запретил охоту. Некий западный знаток арабского мира сказал, что в частных беседах этот султан, выпускник Королевской военной академии в Сандхерсте (Великобритания), предстает «самым осведомленным, самым разумным, самым начитанным и грамотно говорящим – и по-арабски, и по-английски – правителем на Среднем Востоке. Во всем регионе лишь он один и может по праву зваться человеком эпохи Возрождения». То есть Кабус олицетворяет собой космополитизм, присущий народам Индийского океана.

Другой человек, прежде бывший высокопоставленным американским чиновником, заметил: что касается широты стратегического мышления, султана Кабуса можно сравнивать лишь с Ли Куан Ю, премьер-министром Республики Сингапур. Миру нашему и в самом деле повезло: на протяжении десятилетий государствами, сопредельными двум важнейшим проливам Индийского океана – Ормузскому на западе и Малаккскому на востоке, – распоряжались два столь просвещенных и одаренных правителя. Можно сказать, Оман слишком невелик, чтобы таланты владыки, подобного султану Кабусу, могли развернуться полностью, – равно как и Сингапур очень мал для способностей такого премьер-министра, как Ли Куан Ю. Рассказывают, будто султан Кабус может обсуждать израильско-палестинский конфликт с точки зрения обеих сторон. А еще он трудился без устали, чтобы наладить добрососедские отношения с иранцами, заключил с Соединенными Штатами соглашение о военном доступе и присутствии, позволившее вытеснить советские войска из Афганистана, а иракскую армию – из Кувейта; впоследствии, перед вторжениями в Афганистан и Ирак, султан разрешил временно разместить на оманской земле 20 тыс. американских солдат и офицеров. В 1979 г. Оман оказался единственным арабским государством, признавшим мирное соглашение Анвара ас-Садата с Израилем. Учитывая, что глубоководные участки Ормузского пролива – фарватер, необходимый для нефтеналивных судов, – целиком и полностью находятся в оманских территориальных водах (а это приравнивает собственные стратегические интересы Омана к интересам остального мира), султан Кабус (да еще при всех его талантах!) может стать несравненным посредником между американцами и иранцами – либо между американцами и арабами, если речь идет об израильско-палестинском конфликте. Но, живя почти отшельником, султан избегает подобной роли, предпочитая уединяться среди книг и музыкальных инструментов, – подобно престарелому викторианскому джентльмену, для которого искать известности значило бы обнаруживать слабость характера.

Он не любит беседовать с репортерами. Редко выходит на люди. Газеты не трубят о нем каждый день, как о прочих диктаторах. Его портреты и фотографии не множатся до неприличия, как это было в Ираке при Саддаме Хусейне или даже в Египте при Хосни Мубараке. Вокруг султана Кабуса нет никакого культа личности. Зато нынешний Оман кажется почти ненастоящим, выглядит страной, сошедшей со страниц фантастической повести. Ни военных, ни полицейских почти не видно – в отличие от Саудовской Аравии, где входы в гостиницы и другие важные здания стерегут охранники и ограждают бетонные барьеры американского образца. Почти всякий взрослый человек носит национальную одежду, улыбается и неизменно поминает правителя страны добром – впрочем, только если о султане спросить напрямую. А если спросить о демократии либо свободах, человек отвечает подобно одному из моих оманских друзей: «Какой же именно из упомянутых вами свобод мы не имеем?» И, учитывая впечатление, произведенное Соединенными Штатами в Ираке, помня о попутно разгулявшемся там насилии, можно понять, отчего недоверчивые оманцы отвечают именно так, а не иначе[17].

В самом деле, американцы склонны толковать демократию слишком «юридически», только в понятиях законодательства и выборов. Возможно, чересчур большое значение придается самому акту голосования – а это способно скорее отвращать от американского примера, чем делать его привлекательным. Для некоторых обществ – и для средневосточного в частности – демократия сводится к дружелюбному совещанию правителя с подданными, а не к официальному процессу. И где была бы Америка на Среднем Востоке, если бы не монархи Омана, Иордании и Марокко, не говоря уже о прочих недемократических правителях, которые все же борются с экстремистами, враждебными Западу? Будущее американского могущества зависит от того, сможем ли мы понимать исторический опыт других народов, а не только свой собственный. Благодаря собственной – в общих чертах счастливой – истории американцы верят в «единение добрых начал» и полагают, будто все хорошее берется из одного и того же источника, будь то демократия, экономическое развитие или общественные реформы [9]. Но вот Оман демонстрирует: монархия, которую американцы считают безусловно скверным общественным устройством, способна приносить добрые плоды.

Оман доказывает: если для Запада главная и самодовлеющая цель – демократия, то на Среднем Востоке главная цель – справедливость, утверждаемая посредством религиозной и племенной власти, сосредоточенной в руках султана. Кроме того, оманцы понимают: слава богу, мы – не Саудовская Аравия, где монархия действует непривлекательно и угнетает подданных; благодарение богу, мы – не Йемен, похожий на Дикий Запад из-за частично демократического племенного безвластия; и, слава создателю, мы – не Дубай, ибо мы действительно существуем.

Любопытно: Оман столь безмятежен еще и потому, что в стране процветает ибадитская разновидность ислама – не суннитская и не шиитская. (Очаги ибадитского вероисповедания существуют также в Северной и Восточной Африке.) Хотя между ибадитами, склонными к «анархической демократии», в предшествующие эпохи царил раздор, само ибадитское вероисповедание, подобно многогранному бриллианту, способно также побуждать к примирению, отвращать от вражды, подчеркивать важность спокойного достоинства. Этой вере в известной степени присуща невозмутимость буддизма, несовместимая с призывами к священной войне, джихаду, – и поэтому не многие ибадиты-«диссиденты» привлекаются на государственную службу. Ибадитское вероисповедание – как и дишдаша, и тюрбаны, и усыпанные алмазами кинжалы, и традиционная архитектура – еще один фактор, помогающий сплотить нацию воедино.

Наличие умеренно обширных нефтяных и недавно открытых газовых месторождений также способствует политическому и общественному спокойствию в Омане. Султан регулирует экономику посредством консервативного финансового и бюджетного планирования: бюджеты рассчитываются в согласии с заниженными ценами на нефть (относительно мировых цен), чем обеспечивается необычайно высокий платежный баланс. Сам же султан живет далеко не так богато, как многие американские чиновники либо деловые люди. Его дворцы достаточно скромны; а за высокопоставленными оманскими чиновниками не тянутся армады лимузинов и реактивных воздушных лайнеров. Избыточной роскоши, присущей прочим богатым нефтью государствам Персидского залива, здесь не водится.

Этот свойственный султану такт, обнаруживающийся в том, что правит он со сдержанностью и не желает играть заметной роли на мировой сцене – напоминая скандинавских премьер-министров, «довольствующихся малым», и составляя прямой контраст напыщенным правителям вроде иранца Махмуда Ахмадинежада и венесуэльца Уго Чавеса, – может свидетельствовать: султан чувствует себя уязвимым. Само невероятное, совершенное спокойствие Омана, вероятно, пойдет на пользу стране уже оттого, что такая страна не привлекает к себе внимания в регионе.

Однако ныне султан стоит перед лицом некой расплывчатой угрозы своему правлению: ускорившимися переменами, способными покончить с относительной изоляцией Омана. Половине местного населения не исполнилось еще 21 года. Все больше и больше молодых людей носят западную одежду и кепки-бейсболки. Страховые взносы за торговое мореплавание в пределах Персидского залива повысились, возить нефть через Ормузский пролив становится невыгодно и небезопасно. Между гаванями Омана и Дубая возникают новые транспортные связи, не ведущие сквозь пролив, – и дерзкая модель развития, свойственная Дубаю, распространяется в Омане быстрее прежнего. И, хотя в этом регионе дубайскую модель развития часто осуждают за излишнее «низкопоклонство перед Западом», она, подобно самой глобализации, обладает коварной притягательной силой. Отчасти для того, чтобы дать работу всей вышеупомянутой молодежи, отчасти для того, чтобы разнообразить экономику, султанат ныне вынужден поощрять массовый туризм, усеивая девственное прежде побережье курортными поселками для отдыхающих европейцев – которые, в свой черед, повлияют на тщательно сберегаемую традиционную культуру Омана.

Эти болезненные перемены станут вполне очевидными, когда султан, по слухам, страдающий диабетом, перешагнет рубеж семидесятилетнего возраста, не имея престолонаследников. Можно лишь надеяться на то, что и султанская семья, и племенная знать обсудят вопрос между собой и назовут подходящего кандидата. Никто в Омане не предлагает общенациональных выборов, хотя весь процесс, посредством которого будет назван следующий султан, по самой природе своей требует совещаний – и оттого демократичен. Оман отнюдь не просто втиснуть в узкие рамки вашингтонских политических дебатов, за которыми кроется власть отдельных личностей в условиях массовой демократии. Но и безоглядно отвергать демократию нельзя. Предельное сосредоточение власти в одних руках, свойственное Оману, благотворно, лишь если руки принадлежат сильному и просвещенному правителю. Но что случится, если – или когда – власть перейдет к человеку менее сильному и просвещенному? Тогда предельная централизация власти обернется бедой. В недемократических государствах, подобных Оману, дела сплошь и рядом обстоят хорошо, пока жизнь движется гладко, – но, когда перед такими государствами встают проблемы, население – особенно молодежь – делается беспокойным. Когда я был в Омане, числясь гостем правительства, то подобно всем знакомым специалистам по Среднему Востоку был приятно удивлен достижениями местного относительно малоизвестного, добродушного правителя. И все же Оман породил во мне беспокойство. Уж больно хорошо выглядело все вокруг – чересчур хорошо. Но я внимательно прислушивался к демократии, зашевелившейся в Иране и Бирме, вернувшейся в Бангладеш, и – несмотря на то что в этом отношении у арабского мира очень скверная слава – почувствовал: продолжающееся экономическое развитие в конце концов породит более свободные общества повсюду. Этого требуют информационные технологии наравне с возникающей глобальной культурой. Как примет Оман эти вынужденные перемены? Следующие несколько десятилетий могут сделаться для страны менее безмятежными, чем текущее.

С правительственной точки зрения, которую изложил мне министр религиозных даров и пожертвований Абдулла бен-Мохаммед аль-Сальми, вопрос коренится в отношениях между племенной и правительственной властью. То есть, объединяя ибадитский имамат, находящийся в пустыне, с прибрежным султанатом, страна ставит великий демократический эксперимент.

Нет лучшего символа для сочетания местной патриархальности с космополитизмом Индийского океана, чем построенная к 2001 г. мечеть султана Кабуса в Маскате. В других странах, управляемых единолично, такая постройка легко могла бы выродиться в памятник не вере и культуре, но гнетущей диктаторской власти. Мечеть воплощала бы не эклектику, но манию величия.

Мне вспоминаются мечеть Саддама Хусейна в Мансурском районе Багдада и Дом республики, возведенный в Бухаресте по приказу румынского диктатора Николае Чаушеску. Строительство обоих зданий было доведено только до середины, когда упомянутых правителей низвергли. Оба здания – архитектурные чудовища исполинских размеров, угнетающие своими громадами все вокруг. По сути, они задумывались как сооружения, фашистские по духу. Мечеть Кабуса – совсем иная. Пусть она по-настоящему велика (периметр ее основания – 1000 × 850 м, а главный минарет возносится на 100 м), но, откуда ни глянь, у мечети правильные, почти уютные пропорции, ненавязчиво излучающие дух изящной монументальности. Двинуться через ее двор и вдоль обходных галерей, пройти под остроконечными сводами арок, вытесанных из песчаника столь изысканно-тонко, что кажется, будто их нарисовали на бумаге росчерками быстрого и верного карандаша, – это значит совершить в своем воображении путешествие из одного конца исламского мира в другой: от Северной Африки до Индостана; это значит мельком заглянуть по дороге в Среднюю Азию, а на Иранском нагорье задержаться надолго. Остроконечные, как бы парящие в воздухе своды напоминают об Ираке. Ярусы и балконы-шерефы на минаретах повествуют о старом Каире; поразительно сложные узоры и крашеные окна заставляют нас мыслить об Иберии и Магрибе, а резные деревянные потолки – о Сирии; керамические плитки приводят на память мечети в Узбекистане и Хиджазе (запад Саудовской Аравии); черно-белые каменные галереи говорят о Египте времен мамелюков; темно-желтый песчаник повествует об Индии (откуда его и привезли); ковры, тканные вручную, и мозаика, изображающая цветы, шепчут нам об Иране. Здесь, под резным и золоченым куполом, который вызывает раздумья о дерзком абстрактном модернизме XXI столетия, сливаются воедино образы греческой Византии, Сефевидского Ирана и Могольской Индии. Здесь прославляется не столько сам Оман, сколько место, занимаемое Оманом в культурном и художественном континууме, простирающемся на тысячи километров отсюда во всех направлениях. Здесь самое главное – красота и соразмерность, а не восхваление владыки-строителя, которого здесь видят лишь изредка. И, хотя перед нами молитвенное сооружение – мечеть! – сам дух этого места явно приветствует каждого: добро пожаловать, весь белый свет! Здесь веет океаном, а не пустыней.

Но и этот благотворный дух, этот плод средневековой исламской торговли и других извечных соприкосновений с иными народами – дух, нашедший себе странное воплощение в XXI столетии в лице султана Кабуса, не способен, разумеется, помешать превращению океана в зону конфликта или соперничества между великими державами. А с точки зрения этих держав Оман приобретает все большее значение.

Хотя влияние Омана и уменьшилось в эпоху котла и пара, он постепенно возвращает его себе при помощи обновленных и расширенных торговых портов. Уже издали, за десятки километров, из безжизненных дофарских песков заметны скопления высоких портовых лебедок в порту Салалы. Старинный городской центр Салалы, с обширными рынками под открытым небом и многочисленными харчевнями, источает пряный полуафриканский аромат, присущий близлежащим йеменским городам по другую сторону границы. Но этот Салала становится крупнейшим, всемирно важным перевалочным пунктом для компании A. P. Moller-Maersk, одной из самых больших фирм, занимающихся перевозкой грузов в контейнерах[18]. Похожее расширение произошло и в Сохаре, на другой оконечности Омана. Сохар был родиной Синдбада-морехода и Ахмеда ибн-Маджида; теперь в Сохаре осуществляется один из величайших всемирных проектов портового развития. А еще Сохар – один из крупнейших морских и промышленных центров с капиталовложениями, превышающими 12 млрд долларов. Сохарский порт способен принимать суда-контейнеровозы, имеющие осадку 18 м. Сохар гордится своими комплексами нефтехимических, металлообрабатывающих и снабженческих предприятий.

Достаточно взглянуть на карту, чтобы понять, почему это происходит. Мировое нефтеносное средоточие, Персидский залив, становится все более оживленным и опасным местом. Ему грозит не только вероятная война между Соединенными Штатами и Ираном, но также множество осуществимых террористических замыслов, которые могут затронуть как одно отдельно взятое грузовое либо нефтеналивное судно, так и несколько. Более того, усиление Индии и Китая значит, что Персидский залив становится «спасательным кругом» не только для Запада, но и для Востока. Если однажды Персидский залив закроют для судоходства, близлежащие порты, соединенные с ним железными дорогами либо нефтепроводами, приобретут еще бо́льшую жизненную важность. Например, порт Сохар в Омане, расположенный у самого Ормузского пролива. Оман, этот образец и пример политической устойчивости, рассматривается странами Персидского залива как вероятное связующее звено между ними и окружающим миром. Хотя в XXI в. Дубай может унаследовать роль, сыгранную в XIX в. Аденом – тогдашним величайшим угольным портом Великобритании в Индийском океане, – все же Дубай, стоящий на берегу Персидского залива, географически уязвим. Поскольку для океанских грузовых судов плавание в Дубай означает плавание кружным путем, этот порт скорее может служить перевалочным пунктом не при морских, а при воздушных перевозках [10]. А пока что порт Салала, расположенный в Дофаре, имеет дополнительное преимущество: он находится почти посередине южной оконечности Аравийского полуострова, практически на одинаковом удалении от Индостана и Красного моря: идеальный перевалочный пункт, как во времена древние, так и в XXI в. Сюда не нужно двигаться кружным путем, и потому Салала, с его ремонтными доками, бункерами, складскими помещениями и причалами для грузовых судов, принимает и обслуживает свыше 1500 судов ежегодно. За минувшее десятилетие портовые доходы постоянно росли. Железные дороги и нефтепроводы, сходящиеся в обширных портовых комплексах, бесповоротно покончили с безвластием, царившим в пустыне. И море – тоже, впрочем, покоренное с незапамятных времен ветрами-муссонами – осталось торжествующим победителем.

Глава 4

«Индийские края»

Маскат, оманская столица, – это череда шелестящих волнами сказочных бухт. Причалы и пристани уходят далеко в воду, которая перед наступлением ночи становится серебристо-синей, завораживающей. Прибрежные дома, построенные во времена Великих Моголов и персов, – белокаменные, с зелеными и золотыми куполами – жмутся к подошвам крутых, зубчатых, меланхолически серых гор. Новейших строений – уродливых и безликих, разрушающих прелесть подобного пейзажа – не видно вовсе. Кажется, от Маската рукой подать до Индии, а вот до недальнего Дубая с его «глобализацией на диснеевский лад» нужно проплыть полсвета.

В главной бухте, где Маскат зародился и откуда пополз вверх по склонам двух каменистых горных отрогов, напоминающих спины допотопных ящеров, высятся изъеденные годами стены двух португальских фортов: Аль-Джалали и Аль-Мирани. Эти укрепления воздвигли в 1587 и 1588 гг. как еще один оплот Португалии в борьбе с турками-оттоманами на берегах Персидского залива. Между фортами белеет дворец Аль-Алам, принадлежащий султану Кабусу. Грозно и симметрично высящиеся над гаванью, оба форта насыщены памятью о прошлом. Задумываешься о циклопических португальских бастионах в Ормузе, Малакке, Макао, Мозамбике – и особенно в Диу, близ северо-западного индийского полуострова Катхиявар (штат Гуджарат) [1]. Оборонительные стены метровой толщины, круглые башни, винтовые лестницы, казематы, похожие на пещеры, запутанные переходы-лабиринты – истинные шедевры фортификационного искусства. И невольно припоминаешь всю невероятную повесть о португальцах. Не только на оманской земле красуются подобные постройки: их довольно много на всем побережье Индийского океана.

Новейшую свою историю Индийский океан начал едва ли не как имперская собственность Португалии. За два десятилетия, миновавшие после плавания Васко да Гамы в 1498 г., португальцы завладели всеми важнейшими судоходными и торговыми путями от Восточной Африки до нынешней Индонезии [2]. Это не значит, что португальцы были в Индийском океане первыми могущественными пришельцами издалека – отнюдь нет! – но только португальцы сумели первыми утвердиться везде и всюду.

Европейцы присутствовали на берегах Индийского океана с глубокой древности. Древние греки забирались далеко на юг, до самой легендарной Рапты, располагавшейся где-то в Восточной Африке, невдалеке от Занзибара. Им был известен и Цейлон, описываемый Клавдием Птолемеем в «Руководстве по географии». Поднимались они вверх по Бенгальскому заливу, до самого устья Ганга неподалеку от Кольката (нынешней Калькутты) [3]. В I в. до н. э. греческий мореплаватель Гиппал, наблюдая за направлением и силой муссонных ветров, вычислил прямой курс от Красного моря до Индии. Впоследствии Гиппал поделился этими сведениями с римлянами[19].

Каждый год – как пишет Эдвард Гиббон, «когда близилось летнее солнцестояние», – римский торговый флот, подгоняемый муссоном, отплывал из Египта к юго-западному Малабарскому берегу Индии, минуя Аравию. Зимой, когда ветры меняли направление, флот возвращался домой, тяжело груженный шелками, драгоценными камнями, деревом, слоновой костью, заморскими животными и благовониями – например ладаном [4]. Христианство могло достичь Малабарского побережья (описанного Птолемеем) на закате Римской империи [5]. А еще дальше, в Юго-Восточной Индии, на Коромандельском берегу, археологи обнаружили римские амфоры и монеты [6].

Полторы тысячи лет спустя турки-оттоманы объявились и на Красном море – в Йемене и в Персидском заливе, – где заняли иракский город Басру. Захватив Йемен, оттоманы смогли преградить своим соперникам, португальцам, доступ в Красное море. Турки совершали набеги на португальцев даже в Восточной Африке. Однако их попытки расширить и упрочить свое присутствие в Аравии и вокруг Персидского залива, а также укрепиться в Индии провалились, хотя на протяжении XVI в. оттоманы, случалось, подолгу контролировали морские торговые пути в северных водах Аравийского моря. Именно португальцы в итоге положили конец притязаниям турков-мусульман [7]. Но, хотя оттоманы отлично сознавали всю важность Индийского океана (повсеместное соперничество с португальцами стало их навязчивой идеей), Турция была чересчур уж сухопутной империей, чтобы вести упорные военные действия в далеких тропических водах. Воюя с венецианцами в Средиземноморье и с австрийскими Габсбургами в Центральной Европе, а источником снабжения имея Константинополь, столь удаленный от Индийского океана, турки чувствовали себя стесненно. Неизбежным образом Индийский океан превратился для них во второстепенный театр военных действий [8].

Сопоставьте неудачи турков с достижениями португальцев, чьи солдаты и моряки в 1510 г. заняли Гоа на западном индийском берегу, в 1511 г. – Малакку (Малайский пролив), в 1515 г. – Ормуз (близ Маската, на побережье Персидского залива) и в 1518 г. – Коломбо на острове Цейлоне. Всего лишь через 23 года после того, как португальцы обогнули мыс Доброй Надежды, они уже достигли Явы. Архитектура всех европейских укреплений, построенных в Азии, следует образцам португальской фортификации. К 1571 г. на северных берегах Индийского океана насчитывалось примерно 40 португальских факторий и фортов, похожих на Аль-Джалали и Аль-Мирани. Эти твердыни грозили судоходству на путях, ведущих к Леванту, Персидскому заливу, Аравийскому морю, Бенгальскому заливу и Восточной Азии, а иногда и контролировали мореплавание [9]. По сравнению с кораблями, которые появятся на Средиземном море в XVII в., тогдашние португальские галеоны и карраки могли выглядеть неуклюже, но, сочетая латинское и прямое парусное вооружение, неся на борту артиллерийские орудия, они намного превосходили суда турецких, египетских и малайских пиратов, использовавших гребные галеры и одномачтовые галиоты. Галеоны и каракки были судоходнее и боеспособнее, чем китайские джонки[20] и арабские фелуки, с которыми португальцы тоже столкнулись в Индийском океане в XVI в.

Одержимые искатели приключений стремились создать всемирную морскую империю. Они были безжалостны в погоне за богатством, бесстрашны до безрассудства, обременены грубым умственным багажом, доставшимся в наследство от Средневековья, и самозабвенно чтили Деву Марию. Вера и алчность шествовали рука об руку. Португальцы грабили – но только тех, кого считали презренными безбожниками. Эта железная вера провела моряков сквозь несметные бури, через долгие месяцы лютой и нескончаемой качки. Солдаты ютились в трюмах – теснясь, точно сельди в бочке, изнывая от цинги и малярии. Между 1629 и 1634 гг. из 5228 солдат, покинувших Лиссабон, только 2495 добрались до Индии живыми. Остальные погибли от болезней, изнеможения и при кораблекрушениях[21]. Повесть о португальских плаваниях в Индию и обратно – рассказ о муках почти неописуемых.

Индийский ученый и государственный деятель К. М. Паниккар зовет португальскую морскую экспансию в Персидском заливе и Южной Азии попыткой «обойти сухопутные пределы, в которых ислам безраздельно властвовал на Среднем Востоке, и тем самым вырваться из “средиземноморского заточения”» [10]. Вместе с этой сухой стратегической логикой играл свою роль и религиозный католический пыл, свойственный людям с горячей кровью. Паниккар напоминает нам, что дух крестовых походов сохранялся в Иберии гораздо дольше, чем в остальной Европе. Ислам был в Иберии не просто «далекой опасностью», но близкой угрозой, благодаря существованию мусульманских царств, по-прежнему процветавших чуть ли не за самым португальским порогом. «Ислам оставался главным врагом, и следовало сражаться с ним повсюду» [11]. Этим обстоятельством, больше чем любым иным, объясняется лютая жестокость, которую столь часто обнаруживали португальцы на северных побережьях Индийского океана. Оправдывая свирепое и массовое истребление туземцев, португальский летописец XVI в. Жуан ди Барруш пишет так:

«Мавры… не признают закона Иисусова, закона истинного, который любой и всякий должен блюсти, чтобы избегнуть проклятия и не быть ввергнутым навеки в геенну огненную. И, коль скоро душа людская уже обречена сему проклятью, то какое же право имеет бренная плоть на блага, даруемые нашими законами?» [12].

Можно с осторожностью утверждать, что действия Португалии в Индийском океане были настоящим Восьмым крестовым походом. Прежние семь сосредоточили свои усилия на Леванте (мусульманские земли, прилегающие к Восточному Средиземноморью) – но этот поход уводил завоевателей гораздо дальше к востоку: в те земли, где из четырех главных держав – Оттоманской Турции, Сефевидского Ирана, Индии и Китая, которым правила династия Мин, – три были мусульманскими [13].

Упомянутые факторы объединились в мифе об инфанте Энрике или принце Генрихе Мореплавателе. «Он еще в отрочестве, – пишет Паниккар, – впитал дух воинствующего христианского мистицизма» в сочетании с «пылкой ненавистью» к исламу. Будучи юношей, в 1415 г. принц Генрих организовал успешную военную экспедицию против марокканского города Сеуты – первый в истории набег португальцев на африканские владения мусульман. Эта вылазка имела огромное символическое значение: именно из Сеуты мусульмане отправились в 711 г. завоевывать и покорять Иберию. С тех пор – по крайней мере согласно легенде – Генрих утратил интерес к ограниченным военным действиям и взялся разрабатывать широкую стратегию, нацеленную на то, чтобы охватить весь исламский мир с флангов и ударить по нему из опорных твердынь, возведенных на берегах Индийского океана. Такая стратегия сулила и дополнительную выгоду: посредническая роль, которую играли арабы в торговле восточными пряностями, существенно уменьшилась бы. Оттого, продолжает легенда, принц Генрих буквально бредил Индией, а это в свой черед породило в нем интерес к мореходству. И в свой замок, и в укрепленный лагерь на мысе Сагреш, который выдается тремя сторонами в продуваемую ветрами Атлантику и является крайней юго-западной точкой как Португалии, так и всей Европы, Генрих, как рассказывают, приглашал «математиков, картографов, астрономов и мавританских пленников, хорошо знавших далекие острова» [14]. Близ бурных волн одного океана португальцы обдумывали, как захватить другой.

Однако на самом деле – пишет, противореча Паниккару и прочим, оксфордский ученый Питер Рассел в своей работе «Генрих Мореплаватель: жизнеописание» – большинство подобных рассказов попросту недостоверно. По его словам, Индия была в представлении Генриха землей, ныне зовущейся Африканским Рогом – и ничем иным. Хоть Генрих и был крестоносцем в душе, но, вероятно, четкого плана, предусматривавшего фланговый охват мусульманского мира, у него не имелось, и в Сагреш он удалился отнюдь не затем, чтобы изучать картографию и навигацию [15]. Но предание о Генрихе Мореплавателе, возникшее после его смерти, правдиво – в том смысле, в котором часто правдивы любые подобные мифы: они обнаруживают истинные побуждения и устремления целого народа. В нашем случае – народа португальского.

Не только зерна, золота и специй искали португальцы: они действительно собирались предпринять фланговый охват ислама – особенно после того, как мусульмане турки захватили в 1453 г. Константинополь[22]. Но, по иронии судьбы, принц Генрих вошел в историю не как запоздалый крестоносец – которым он и был, – а как просвещенный деятель эпохи географических открытий. Его навигационная школа (возможно, вымышленная потомками) положила начало дальнейшим всемирным странствиям португальских моряков и землепроходцев.

Принц Генрих умер в 1460 г. Используя опыт и знания, накопленные во время набегов на марокканские и мавританские берега, Диего Кан отплыл из Португалии в 1483-м и сумел добраться на юге до самого устья африканской реки Конго. Пятью годами позже никому дотоле не известный мореход Бартоломеу Диаш обогнул Африканский континент и впервые открыл Португалии выход в Индийский океан.

По словам одного из тогдашних летописцев, именно Диаш дал название мысу Доброй Надежды, ибо рассчитывал достичь его снова, отправившись в следующее путешествие, и потом добраться до Индии. Однако в следующем путешествии Диаш погиб: его корабль буквально развалился на части, пересекая Южную Атлантику. И лишь Васко да Гама в 1497 г. обогнул мыс Доброй Надежды, а после поднялся вдоль восточноафриканского побережья до Малинди в нынешней Кении.

В Малинди жил человек, в чьей голове хранились все познания об Индийском океане, за несколько сотен лет накопленные арабами, – сведения о ветрах и течениях, о гаванях и береговых угодьях. Этот человек – оманский уроженец, лоцман по имени Ахмед ибн-Маджид, – согласился помочь Васко да Гаме. Маджид плавал по Индийскому океану полстолетия и был истинным кладезем арабской мореходной мудрости[23]. Он знал, как легче всего проникнуть в устья Инда и Тигра, как не сесть на мель у берегов Мозамбика, где лучше высадиться в Индии и по обе стороны Красного моря [16]. Поскольку арабский мир был очень велик и многообразен, в Восточной Африке, на огромном расстоянии от Иберии и Среднего Востока, португальцы могли довериться такому арабу, как Маджид, – хотя и намеревались задать хорошую трепку его единоверцам, обитавшим вдали.

То ли сам ибн-Маджид, то ли другой рекомендованный им арабский лоцман помог Васко да Гаме пересечь Индийский океан от Кении до Калькутты на Малабарском берегу Индии всего лишь за 23 дня. Дело было весной 1498 г., и путешествие оказалось невероятно быстрым благодаря юго-западному ветру – муссону[24]. (Для сравнения: в конце XVI в. довольно короткий путь по Средиземному морю от Венеции до Святой Земли занимал целых два месяца.) Португальцы не «открывали» Индии – задолго до них это сделали греки, римляне и арабы, – но возобновили тесную связь Индии с Европой. Не Индию как таковую открыл Васко да Гама Европе, а систему воздушных потоков, помогавшую добраться до нее.

Не найти случая красноречивее, чем это «открытие», сделанное одной цивилизацией при помощи опыта и знаний, которые накопила другая. В конце концов, португальцам содействовал не только лоцман ибн-Маджид. По сути, арабский и еврейский народы завещали португальцам свои географические карты и астролябии (предшественницы секстантов), но именно иберийские мореплаватели возвели средневековую картографию в ее зенит[25].

Открыв морской путь из Европы на Восток, португальские моряки помогли покончить с разрозненностью человечества. Преодолению разрозненности содействовали, разумеется, и Великий шелковый путь, и другие старинные дороги, пересекавшие азиатскую сушу. В XIV в. пришло общее крушение монгольской мощи, за ним – упадок империи Тимуридов; в начале XVI в. Сефевидская Персия возвысилась, и ее отношения с Оттоманской империей сделались натянутыми. Как следствие, сухопутные дороги, пересекавшие Азию, стали менее безопасны. Вполне предсказуемо, их роль и далее уменьшалась, поскольку португальцы открыли простой морской путь на Восток [17]. Когда судоходное сообщение установилось, весь Восток – невиданным образом и в неслыханной степени – оказался втянут в европейские раздоры. Впервые стало возможным говорить об истории поистине всемирной, а не только взятой отдельно европейской, индийской либо китайской [18]. С тех пор уже нельзя писать об одном отдельно взятом регионе без упоминания о других.

Еще более заметным итогом португальского плавания вокруг мыса Доброй Надежды оказалось уменьшение важности Средиземноморья по сравнению с гораздо более обширным Индийским океаном, где связи между цивилизациями были даже богаче [19]. Как ни велик подвиг Васко да Гамы, все дело сводилось к усердию и выносливости – выносливости, почти невообразимой по нашим временам и меркам. Нынче одна лишь мысль о том, чтобы провести долгие месяцы или целые годы в тесном корабельном трюме, где свирепствует цинга, показалась бы чудовищной. Поистине это было подвигом душевной стойкости. Но португальская империя на Индийском океане возникла не как прямой итог путешествия, совершенного да Гамой, а благодаря настойчивости, уму – и, конечно, выносливости – другого морехода, Афонсу д’Албукерки.

Вслед за Васко да Гамой, также обогнув Африку, д’Албукерки отправился в Индию, где принял стратегически важное решение поддерживать дружелюбных владык, правивших на Малабарском побережье. Он сразу же понял: маленькая и далекая Португалия не сможет непрерывно контролировать необъятный Индийский океан, если помимо опорных пунктов не создаст на его побережьях и особую заморскую цивилизацию. Недостаточно было держать в руках основные пути выхода в океан: мыс Доброй Надежды, Баб-эль-Мандебский, Ормузский и Малаккский проливы. Требовалась португальская столица на индийской земле. Д’Албукерки создал ее в Гоа, к югу от нынешнего Мумбая (бывшего Бомбея), на западном, Конканийском, берегу Индии. Со временем Гоа вырос в большой город, с укреплениями и соборами. Чтобы удерживать и расширять Гоа, д’Албукерки, подстегиваемый своей неукротимой ненавистью к мусульманам, заключил стратегический союз с индуистской Виджаянагарской империей. По приказу д’Албукерки в Гоа поголовно перебили мавров – и навряд ли стоит романтизировать образ этого завоевателя, хотя он был человеком огромных способностей и добился многого.

Этот вице-король, прозванный Цезарем Востока, занял Ормуз и захватил Малакку, откуда отправлял экспедиции – разведывать и при удачных обстоятельствах покорять Ост-Индию. На острове Сокотра он возвел крепость, чтобы частично закрыть Баб-эль-Мандебский пролив и отнять у арабских торговцев возможность добираться до Индии через Красное море [20]. Стремление д’Албукерки закрыть мусульманам всякий доступ к Индийскому океану в конце концов почти истощило силы Португалии. Действуя за тысячи километров от родной страны, мореплаватель никогда не имел в распоряжении более 4000 матросов и располагал довольно малой эскадрой. К тому же д’Албукерки был сравнительно пожилым человеком, давно шагнувшим за пятидесятилетний рубеж [21]. В непрестанной борьбе он силой создал на устрашающе бескрайних океанских просторах зыбкую империю. Нынешняя всемирная система судоходства, кое-как возглавляемая американцами, должна создать нечто стратегически подобное, опираясь на содействие индийцев и – будем надеяться – китайцев. Другого выхода из положения попросту нет.

Несмотря на достижения д’Албукерки, многое осталось как было. Вокруг Индийского океана перемены происходили постепенно даже тогда, когда португальский империализм расцветал пышным цветом. «Туземные империи и торговые государства сохранили свое господство и остались по большей части нетронутыми, хотя европейцы сновали и суетились… у их “опушек”», – пишет ученый Фелипе Фернандес-Арместо [22]. Если на оманских берегах высилось несколько португальских твердынь, то в глубине страны, в пустынях, не было ни единого укрепления. Правда, португальцы сумели закрыть Красное море для мусульманского судоходства – в соответствии со стратегией, нацеленной на фланговый охват ислама. Они также одолели мамелюкский (египетский) флот в Аравийском море [23]. Но если открытое море могло считаться владениями христиан, то значительная часть побережий и все внутренние области оставались мусульманскими.

Как первая из империй, возникших в Новое время, Португалия оказалась не только слабейшей, но и самой средневековой по сути. Ее мореходы взламывали двери в окружающий мир – однако платили за это чудовищную цену. Португальцы не столько открывали для себя Восток, сколько чинили «пиратские набеги» на него, разрывая и разрушая – пусть и медленно – взаимовыгодную и мирную сеть морской торговли, целые столетия связывавшую арабский и персидский мир с дальневосточными странами. Между прочим, враждебная всему остальному миру замкнутость Китая и Японии родилась из горького опыта, полученного при встречах с португальцами. В действительности португальцы представляли жителям Востока не современный им Запад, а Европу, какой она была в позднем Средневековье.

Жесточайшие битвы за обладание Марокко, длившиеся без малого столетие, притупили португальскую чувствительность. Иберийская солдатня почти не отличалась от разбойников с большой дороги [24]. У португальцев изощренное, вполне современное стратегическое планирование шло рука об руку с повадками, которые временами напоминали о самых страшных деяниях инквизиции. Эти моряки считали восточных жителей язычниками, а потому свирепствовали напропалую и повествовали о совершенных злодействах безо всякого стеснения. Британский историк Дж.-Х. Плам писал:

«Они зверски уничтожали экипажи захваченных мусульманских фелук. Некоторых пленников развешивали на реях как живые мишени для учебной стрельбы. Другим отсекали кисти рук и стопы, а затем отправляли шлюпки, наполненные обрубками, к местному властелину, советуя ему приготовить жаркое из человечины. Не щадили ни женщин, ни детей. На заре своих плаваний португальцы грабили и отнимали почти так же часто, как и покупали. <…> Звавшие себя сынами Христовыми, они ходили по колено в крови, но возводили церкви, строили духовные семинарии, поскольку, в конце концов, с их точки зрения, весь этот разбой считался своеобразным крестовым походом, и, сколь ни велико было земное воздаяние, доставшееся Васко да Гаме <…> и ему подобным, посмертное, полагали португальцы, окажется еще бо́льшим» [25].

Да Гама искал «христиан и пряности». Он успел наполнить корабельный трюм перцем, а по дороге домой потопил у индийских берегов судно, везшее из Мекки 700 мусульманских паломников [26]. В 1507 г. д’Албукерки разграбил и сжег Маскат. Португальские флибустьеры обосновались на Цейлоне и в Бирме, после чего продали в рабство десятки тысяч туземцев. Подобные действия наравне с завоеваниями размаха, какого сумели достичь португальцы, говорят о крайней узости религиозных взглядов и фанатизме, не ведающем сомнений. Если «сомнение, – как пишет Т. Э. Лоуренс в книге “Семь столпов мудрости”, – это наш современный терновый венец», то португальцам до наших современников было далеко [27]. Британский ученый Ч. Р. Боксер отмечает: невзирая на мимолетные колебания и опасения, «уверенность в том, что с ними Бог и что Божий Промысел прямо поощряет и направляет их поступки», служила решающим фактором. И не только, как пишет Боксер, при захвате марокканского города Сеуты в 1415 г., но и на всем протяжении XV и XVI вв., пока португальцы нащупывали путь мимо западноафриканского побережья на юг и далее – в Индийский океан[26].

Полагавшие себя избранным народом, которому сама судьба назначила быть мечом истинной веры, португальцы являют пример такого неустрашимого и часто экстремистского религиозного национализма, какой в истории встречается не часто [28]. Впечатляющие и безудержные португальские завоевания на берегах Индийского океана мало чем отличаются от арабских завоеваний в Северной Африке, происходивших девятью веками ранее. Нам, на Западе, где теперь стираются межнациональные границы и стихла межнациональная рознь, стоило бы вспомнить: боевой дух по-прежнему остается ключом к военной победе. В особенности боевой дух, укрепляемый ограниченными и незыблемыми убеждениями, зачастую возникающими на почве религиозной либо националистической. Воинствующее начало, которое воплощали собой средневековые арабы и позднесредневековые португальцы, преследует нас и поныне. Дальнейшее могущество американской державы в значительной степени зависит от того, насколько решительным образом Америка противостанет врагам – фанатикам, верящим в свою правоту крепче, чем Америка – в свою.

Португальская империя была одновременно рабовладельческой и военной. Если у испанцев, завоевавших Новый Свет, покоривших Мексику и Перу, новыми землями правили гражданские чиновники (во всяком случае, поначалу), то подавляющее большинство мужчин-португальцев, отплывавших из Лиссабона к берегам Западной Индии, были солдатами. «Сия земля есть неспокойная область наших завоеваний», – писал францисканский проповедник, следивший за событиями из Гоа, в конце XVI в. [29].

«Неспокойной областью» было все пространство за мысом Доброй Надежды – от Берега Суахили в Восточной Африке до Тимора в Индонезийском архипелаге. Все это пространство звалось у португальцев «Эштаду да Индиа» (Государство Индийское). Собственно, о целом бескрайнем Востоке говорилось «Индия» или «Индийские края», ибо, как мы уже видели, арабы, персы, индусы и другие торговцы превратили земли и воды Востока в своеобразную культурную систему – единую и благодаря предсказуемым ветрам-муссонам легко досягаемую в любой своей точке.

Чтобы яснее понять, каким образом сумели португальцы столь быстро утвердиться во всей этой части света, нужно помнить: если климатическая, культурная и торговая система объединяла берега Индийского океана, то с точки зрения политической этот обширный регион пребывал в разладе – можно сказать, в практически полной неразберихе. Целые скопища маленьких и слабых государств могли быть легко завоеваны решительным пришельцем или подпасть под его влияние. На примере Омана мы убедились: море объединяет людей, а из материковой глубины часто приходит хаос.

Ни одна географическая карта, когда-либо нарисованная человеком, не могла бы превзойти культурным и политическим разнообразием карту Индийского океана, какой она была в начале XVI в. Карта отображала контролируемую анархию. Давайте для начала двинемся с запада на восток. Прибрежная полоса Восточной Африки усыпана суахильскими городами-государствами; важнейшие среди них – Килва, Момбаса, Малинди. Арабский язык, пересыпанный персидскими словами и оборотами, был для них, так сказать, международным. Продвигаясь вдоль берега к северу и далее минуя Аравию, португальцы видели Оман и множество других государств и племен, ряд которых оставался независимым, но большинство находилось под властью мамелюков (чужеземных рабов, обращенных в ислам и правивших Египтом, Сирией и Хиджазом на западе Саудовской Аравии с XIII по XV в.). Еще далее к востоку, близ вод Персидского залива, новая шиитская династия Сефевидов (Иран) распространяла свое владычество на внутренние материковые области. Близилось ее столкновение с оттоманскими турками-суннитами – столкновение, быстро истощившее силы обеих держав. А Индию, которую по-прежнему делили между собой индуисты и мусульмане, вот-вот должны были завоевать и покорить Великие Моголы, шедшие из тюркской Средней Азии. На землях Северной Индии существовали мусульманские княжества Гуджарат, Дели и Бенгалия. Прочие мусульманские султанаты на южном плоскогорье Декан враждовали друг с другом и с индуистской Виджаянагарской империей – той самой, с которой д’Албукерки заключил союз, чтобы легче утвердиться в Гоа. Арабские и персидские торговцы кишели по всем индийским побережьям и на острове Цейлон, в свой черед разделенном буддистами-сингалами и тамилами-индуистами на отдельные области.

Что касается региона, известного в наши дни как Юго-Восточная Азия, то, по словам Боксера, он был «занят множеством враждовавших государств, чьи калейдоскопические взлеты и падения проследить немыслимо – даже в общих чертах». Спускаясь по Малайскому полуострову в сторону Индонезии, мы посетили бы царства Патани, Сингору (Сонгкхлу) и Лигор (Накхонситхаммарат), находившиеся под сиамским политическим влиянием, «но испытавшие также китайское воздействие – культурное и торговое». Малакка, чьи правители приняли ислам в XIV в., но приветствовали в своей гавани купцов-индуистов, была богатейшим султанатом полуострова. Главные острова Индонезийского архипелага делились между крошечными воинственными государствами. Что касается Китая, то, испытывая натиск японских пиратов и кочевников-монголов, он, в сущности, ушел из просторов Индийского океана, где в минувшие времена присутствовал полноправно и широко благодаря плаваниям флотоводца-евнуха Чжэн Хэ [30].

Если читатель уже сбился с толку, то поясняем: в этих обстоятельствах и кроется суть дела. Исламское завоевание произошло тогда, когда в VII в. Аравию и Северную Африку, где существовали полоски чахлых византийских и берберских владений, охватило безвластие. Точно так же и португальское нашествие на индийские моря случилось во времена слабых княжеств и встревоженных империй – например Китая, где правила династия Мин, Персии, где владычествовали Сефевиды, и Оттоманской Турции. Но полное политическое преобладание на Индийском океане было недостижимо в эпоху парусного флота – из-за муссонов. Муссоны делали плавание в одну сторону быстрым, но путешествия в оба конца становились невероятно медленными, поскольку направление ветра не менялось долгие месяцы [31]. Итак, португальцы не столько завоевывали Восток, сколько заполняли на нем великую прореху безвластия – приходили на смену отступавшим китайцам, подводили индийские моря к новой исторической фазе.

Сколь ни были португальцы узколобы и нетерпимы во многих вопросах, они умели являть и широту души. Именно этой стороной их национального характера объясняются самые крупные португальские успехи в имперском строительстве[27]. Со временем дипломаты, купцы, естествоиспытатели и ремесленники-умельцы влились в ряды солдатни, сновавшей между Лиссабоном, Персидским заливом и Индией. Многие путешественники были образованными, любознательными людьми, для которых странствие – отнюдь не единственный и последний способ бежать от невзгоды. «Глубина, широта и разнообразие проводимых исследований составляли приметную особенность португальского мира», – пишет историк А. Дж. Р. Рассел-Вуд, сотрудник Университета Джонса Хопкинса. Как показывает случай с ибн-Маджидом, португальцы полагались на арабских лоцманов, если пересекали ширь Индийского океана, и на арабских, гуджаратских, яванских и малайских лоцманов, если плыли от Малабарского берега Индии к востоку – на Цейлон, в Сиам (Таиланд) или к архипелагам Юго-Восточной Азии. Они брали на службу туземных воинов и выказывали уважение к местным ремеслам и промыслам. Они сделались искушенными знатоками индийских изделий, особенно мебели. «По-видимому, не было ни единого людского занятия, ускользнувшего от рысьего взора и чуткого слуха странствовавших по свету португальцев», – пишет Рассел-Вуд [32]. И хотя они могли быть неописуемо свирепы, но случалось – в Африке, например, – что португальцы применяли силу как самое последнее средство при положениях безвыходных, а обычно возводили форты и строили фактории лишь в результате долгих и терпеливых переговоров [33]. Соединенные Штаты могли бы многое позаимствовать из положительных сторон португальского имперского духа, оставившего глубокий культурный отпечаток в Муссонной Азии, где множество туземцев обратились в католичество, а на Шри-Ланке и Молуккских островах португальский язык звучит и поныне.

Опьянев от новоприобретенного богатства, португальцы бездумно транжирили свое золото. Имперская добыча не отправлялась на родину, для нужд ее развития. Португалия оставалась маленьким – неограненным и тусклым – алмазом; ей недоставало настоящей буржуазии – до самого XX в. Подумаем о нищенстве на склоне лет, которое следует за разгульной юностью, мотовством и поисками бесшабашных приключений. Подумаем о зимнем Лиссабоне – этом, как выразился Фернандо Пессоа, португальский поэт и мыслитель первой половины XX в., «величественном оборванце» [34]. Эпоха Возрождения цвела в Португалии недолго – благодаря природному консерватизму местного населения, Контрреформации в Европе, возвышению иезуитов и инквизиции. Просвещение в маленькой стране, лежащей далеко за Пиренеями, было погашено. В океанской португальской империи высшими учебными заведениями являлись только орден иезуитов и другие религиозные сообщества, боровшиеся против Реформации. А мусульмане держались упорно и стойко, обретя безопасность в своих диаспорах, разбросанных по всем тропическим морям, от Леванта до самого Дальнего Востока. Они просто скоротали время и пережили португальцев, чью империю впоследствии «остругали» голландцы и англичане [35]. Наконец, Восьмой крестовый поход провалился: сказались на нем и туземные особенности, присущие «Эштаду да Индиа», и религиозные войны в Европе, где христианство «разделилось в самом себе».

Что эллины и римляне сделали для Средиземноморья, то португальцы сделали для Индийского океана: придали ему историческое и литературное единство – по крайней мере в глазах Запада. Если Гомерова «Одиссея» и Вергилиева «Энеида» стали мифами, основанными на полузабытых событиях незапамятной давности, то «Лузиады» – эпическая поэма, сложенная Луисом де Камоэнсом о португальских морских завоеваниях в Индийском океане, – опираются на вполне определенное историческое событие: плавание Васко да Гамы в Индию. А состоялось оно лишь за несколько десятилетий до того, как возникла поэма.

Васко да Гама, изображаемый Камоэнсом, отличается от Одиссея либо Энея тем, что перед нами скорее живой человек, а не собирательный образ. Васко да Гама лишен романтических или трагических черт; он даже не слишком интересен. Как уже говорилось, наиболее выдающаяся особенность Васко да Гамы – огромная выносливость, умение целыми годами терпеть неуверенность и одиночество, переносить лишения и тяготы, есть гнилую пищу и мучиться от цинги среди беснующихся океанских волн; способность глядеть, как пушечные ядра буквально разрывают людей на клочья во время прибрежных сражений, – пока соплеменники да Гамы наслаждаются домашним уютом, сидя в Лиссабоне [36]. «Он тысячи опасностей страшился / И лишь на волю вырваться стремился», – как говорится в поэме [37]. В разгаре шторма, когда «пучины разверзаются до преисподней», Васко да Гаме, «истерзанному сомнениями и страхами», некого призывать на помощь, кроме Всевышнего. И он обращается к Богу с проникновенной речью, моля об умиротворении стихии: «Великая, божественная сила! / К тебе я ныне, бедный, припадаю… / Неужто шторм ужасный не уймется / И нам еще придется с ним сражаться? / И разве лучшей доли не найдется / Для тех, кто ныне обречен скитаться, / Кто славит твое имя неустанно / Средь волн неумолимых океана!»

…Пока он говорил, неутомимо

Лихие ветры такелаж крушили.

Подобные быкам неукротимым,

Сменить свой гнев на милость не спешили.

И вереницы молний негасимых

Нахмуренное небо озарили.

Уже стихии меж собой сражались.

На землю небо сбросить собирались [38].

Но моряки пережили бурю и достигли Индии. А поскольку Луис де Камоэнс излагает вполне истинные события, эта повесть о приключениях потомков Луза (мифического основателя Португалии) среди бескрайних и неведомых океанских хлябей кажется читателю невероятнее античных поэм, чьи герои-мореходы «жались поближе к берегам» [39]. Разве Одиссей или Эней, спрашивает Камоэнс, осмеливались выйти в «истинные океаны», разве они «хоть мельком» видали то, что видел да Гама? [40]. Помыслить жутко об одиссеях, длившихся много месяцев или даже лет, о многотрудных скитаниях португальцев по Индийскому океану. До тех пор пока люди не примутся странствовать среди других планет, им не дано больше испытать здесь, на нашей вращающейся Земле, той болезненной, великой и непреодолимой затерянности, которую ощущали португальские мореплаватели.

В поэме великан Адамастор, стоящий на страже у мыса Доброй Надежды (мыса Бурь), пробуждает в этих мореходах страх и неуверенность: не чересчур ли далеко отважились они проникнуть? Но португальцы не поворачивают вспять. «Лузиады» вмещают в себе самую суть португальских свершений в конце XV и на протяжении XVI в.: вытащить Запад за пределы «тесных средиземноморских горизонтов» и, по словам оксфордского ученого Мориса Боуры, открыть ему «вид, охватывавший половину земного шара» [41].

Камоэнс – первый великий мастер европейской литературы, который пересек экватор, увидел тропики и побывал далеко на востоке. На «путях, которых не знают карты», его спасали от гибели «среди волн капризных и коварных» только «хрупкие шпангоуты» [42]. Насыщенные подробностями, красочные описания Индийского океана, оказывающего страшное воздействие на людей, свидетельствуют: Камоэнс хорошо знал, о чем писал.

Грозой нам доводилось любоваться

И видеть молний яркое свеченье,

Которое полнеба зажигало

И в мрачном море вскоре исчезало [43].

Очень живо Камоэнс воспел и Восток – побережья Индийского океана, которые поэт зовет «индийскими краями». Он пишет о мозамбикских парусах, сделанных из пальмовых листьев; о туземцах, которые ходят с голой грудью и носят кинжалы; о лиловых кафтанах жителей Малинди, о позолоченных воротниках и бархатных туфлях тамошнего повелителя. Затем заходит речь о Дофаре, «источнике наших чудеснейших храмовых благовоний». Потом об острове Бахрейн в Персидском заливе, где «…океанское ложе / Усеяно перлами, подобными лучам утренней зари». Камоэнс повествует о «просторных шатрах» и «ласковых рощах» близ индийского дворца, об ароматном бетеле, о черном и жгучем красном перце, об имбире, и о драгоценных камнях, и о «чудовищных индийских божествах, крикливо раскрашенных и многоруких». Он описывает подводные травы у Мальдивских островов, сандаловые деревья Тимора и жителей Бирмы, «препоясывающих чресла свои поясками с бубенчиками» [44]. Поскольку поэт проделал тот же путь, что и Васко да Гама, эпическое повествование изобилует достоверными подробностями. Описание пира в Калькуттском дворце приводит на память описания ацтекской Мексики, сделанное Берналем Диасом дель Кастильо, летописцем экспедиции, которую возглавлял Кортес.

Камоэнс, галисиец по происхождению, появился на свет в 1524 г. Вырос он в самом сердце Португалии, в Коимбре, знаменитой своим средневековым университетом, где Камоэнс учился. Классический дух эпохи Возрождения уже напитывал все вокруг, и поэт погрузился в изучение греческой и латинской литературы. «Основательность полученного им образования, – замечает британский ученый Эдгар Престидж, – видна уже по одному тому, что Камоэнс писал свою эпическую поэму, изобилующую ссылками на античные и другие литературные источники, в африканских и азиатских крепостях, вдали от любых библиотек» [45].

В Страстную пятницу 1544 г. в одной из лиссабонских церквей поэт с первого взгляда полюбил тринадцатилетнюю девушку, Катарину де Атаиде, впоследствии ответившую на его нежное признание резким отказом. Черная тоска охватывала Камоэнса, приходили мысли о самоубийстве. Не исключается, что примерно в это время он дрался на дуэли. Как бы там ни было, поэт безумствовал до такой степени, что ему было отказано от королевского двора. В 1547 г. Камоэнс вступил в армию и два года прослужил в Сеуте, где при стычке с марокканцами лишился правого глаза. Дома, в Лиссабоне, дамы стали насмехаться над его увечьем, и Камоэнс примкнул к бесчинствовавшей шайке «золотой молодежи», по-прежнему не оставляя надежды получить какую-нибудь государственную службу. Но при дворе его не желали замечать. Затем во время уличной потасовки он ранил дворцового слугу и очутился в темнице. Прощение было даровано при условии, что поэт на пять лет пойдет в солдаты и отправится служить в Индию. Условие чуть ли не равнялось смертному приговору, ибо в том же самом году лишь один из четырех отплывших в Индию кораблей благополучно достиг места своего назначения.

В 1553 г., через шесть месяцев после того, как судно покинуло Лиссабон, показался Гоа – португальская твердыня, основанная д’Албукерки и населенная ста тысячами жителей. Оттуда Камоэнс отправлялся в военные походы, чтобы приструнивать мелких прибрежных царьков – индусов и мусульман. Он плавал с армадой, вернувшейся в Аравийское море, чтобы затем подняться по Красному морю и Персидскому заливу, где следовало обуздать пиратов, которые на протяжении всей истории оставались настоящим бичом тамошних вод. А следующая охота на морских разбойников привела Камоэнса к Африканскому Рогу, в Аденский залив и восточноафриканский порт Момбасу. Ненадолго вернувшись в Индию, поэт опять ступил на корабельную палубу: теперь было приказано плыть к востоку, к Молуккским островам и Макао. Жизнеописание Камоэнса можно читать как отчет о полицейских действиях португальцев в незадолго до того созданной океанской империи. Все, что довелось пережить Камоэнсу, вплетается в последнюю песнь «Лузиад», напитанную духом экзотических приключений и глубочайшей тоски по дому – той неповторимой печали, общей всем португальским морякам, что зовется у них saudade.

Значительную часть поэмы Камоэнсу пришлось переписать заново. Текст пострадал в 1559 г., когда поэт, взятый соотечественниками под стражу, возвращался из Китая в Индию. Корабль потерпел крушение в устье реки Меконг (территория нынешней Камбоджи). Камоэнс доплыл до берега, прижимая к груди уцелевшие листы рукописи, все свои пожитки и деньги оставив на борту.

Как и почему он оказался узником, так и не выяснено. Скорее всего, это было итогом какой-то интриги; а возможно, Камоэнс, вынужденный жить среди людей задиристых и неугомонных, допустил какую-нибудь оплошность. Он сумел возвратиться в Гоа через Малакку. Там, оправданный и освобожденный из-под стражи, Камоэнс разжился деньгами взаймы и направился в Мозамбик, где провел еще два года, будучи не в силах возвратить свой долг. И пропитание, и одежду, и деньги на дорогу в Португалию поэту пришлось просить у друзей. Единственным сокровищем, которое он привез домой после семнадцатилетних скитаний, была завершенная рукопись «Лузиад». Покинув лиссабонскую пристань, Камоэнс первым делом отправился посетить могилу Катарины. Рыцарскую верность своей возлюбленной он сохранил до конца.

«Лузиады», напечатанные в 1572 г., принесли Камоэнсу королевскую пенсию, но беды его и невзгоды не закончились. Поэма призывает возродить имперский дух, ибо вторжение короля Себастьяна в Марокко закончилось разгромом португальских войск и последующим их уничтожением. Несколькими годами позднее, в 1580-м, Камоэнс умер в Лиссабоне от чумы – неженатый и одинокий. В доме не нашлось даже простыни, чтобы накрыть покойника. Обернули Камоэнса заемным саваном, а похоронили в общей могиле. Три столетия спустя предполагаемые останки поэта перенесли в португальский национальный пантеон – причудливый, увенчанный многими шпилями монастырь иеронимитов (Белен, западный Лиссабон). Здесь останки Камоэнса покоятся в каменной, украшенной изваяниями гробнице, залитой желтым солнечным светом, струящимся сквозь цветные стекла величественных витражей. Бок о бок с Камоэнсом лежит Васко да Гама, получивший бессмертие благодаря поэту.

Великое воодушевление, с которым написаны «Лузиады», приводит на память и другой великий иберийский эпос – «Дон Кихота», вышедшего в свет спустя три десятка лет, в 1605-м и 1615-м. Оба произведения были выплавлены в тиглях почти невыносимых испытаний и страданий, выпавших на авторскую долю. Мигель де Сервантес, подобно Камоэнсу, вступил в войско и сражался в морской битве при Лепанто (1571), неподалеку от западных берегов Греции. Из битвы Сервантес вышел с навсегда изувеченной левой рукой. Четырьмя годами позднее, по дороге домой, в Испанию, он угодил в лапы берберийским пиратам, стал рабом и собственностью владыки Алжира. Проведя в рабстве пять лет, несколько раз неудачно пытавшись бежать, Сервантес волей-неволей уплатил за себя выкуп, дотла разоривший его семью. Хотя предметы обоих эпосов полностью различны – «Лузиады» страстно воспевают имперские завоевания, а «Дон Кихот» пародирует рыцарские романы и высмеивает странствующее рыцарство, – обе книги являют собой великое и дерзкое, деятельное путешествие по карте земного шара.

В зачине поэмы Камоэнса утверждается, что португальцы намного выше древних греков и римлян, ибо португальцам «поклонились и Марс и Нептун» [46]. Но все же автор отдает должное древним на всем протяжении поэмы уже одним тем, что использует классические античные образы. Древние божества – исполненные красоты, очарования и блистательных противоречий – помогают предрешить исход морского странствия. Вакх пытается помешать португальским корабельщикам, а Венера и Марс благоволят к ним. Эта глубокая связь со средиземноморской мифологией, согласно оксфордскому ученому Боуре, дает возможность отнести поэзию Камоэнса к светской словесности Возрождения – даже при том, что «Лузиады» можно толковать как утверждение христианства после долгого мусульманского засилья на Средиземном море и Леванте.

Камоэнс, как и сама Португальская империя, полон противоречий. Он – первый из новых авторов, последний из средневековых. Вслед Боуре его можно назвать гуманистом, поскольку поэт осуждает злодеяния некоторых португальских завоевателей, хотя и мусульман зачастую изображает красками черными и едкими. Он говорит о «гнусном Магомете» [47]. Ислам для Камоэнса – нечто варварское и растленное, сочетающее в себе «хитрость и притворство» [48]. Добродетельны только те мусульмане, что помогают португальцам, ибо столкновение, изображаемое Камоэнсом, – ни больше ни меньше как борьба света против тьмы [49]. Камоэнс порицает Реформацию за то, что она разделила христиан именно тогда, когда им следовало объединяться против исламской угрозы. Вместо того чтобы сражаться с папой римским, намекает поэт, им следовало бы драться с турками.

Поэма славит имперские португальские захваты, но отношение самого Камоэнса к этим захватам бывает двусмысленно. Он негодует по поводу честолюбия и тщеславия, признаёт, что насильственное насаждение христианской религии может привести к новым ужасам. Как он пишет:

Фантазии бесплодной предаваясь,

Свирепость ты геройством объявило

И, суетой безумной упиваясь,

Подвергнуть жизнь опасности решило.

Сомнительной отвагой отличаясь,

Ты цену жизни, видно, позабыло,

Хоть в смертный час ей свято дорожил

И Тот, Кто жизнью всех нас одарил [50].

В том, как португальцы силой заставили Индийский океан войти в соприкосновение с Европой и Западом, немного прекрасного или романтического. Это были чудовищные и многотрудные деяния, полные мук, потрясений и свирепости. Камоэнсовы «Лузиады» – прекрасная тому иллюстрация. Поэма напоминает: сердца завоевателей почти всегда оказываются надорваны. Чем больше португальцы захватывали, тем меньше они могли удержать за собой. Индийский океан довольно мал в культурном отношении, однако чересчур велик в отношении пространственном, чтобы даже в нынешний век реактивных самолетов одна-единственная держава могла подчинить его себе. Португальские завоевания – подобно последующим голландским и английским – отражают как динамизм, так и безрассудство, присущие всем империям. Португальцы преподают урок, а Соединенным Штатам следовало бы его выучить.

Глава 5

Белуджистан и Синд

Географические карты завораживают по самой своей природе, а поэзия Камоэнса кроме всего прочего прекрасна еще и тем, что властно притягивает читателя к ним. Часто, когда мне требовалось вдохновение или хорошая мысль, я обращался к географической карте. Возьмите карту Макранского побережья в Пакистане, протянувшегося от иранской границы к востоку, вдоль Аравийского моря и до самого Карачи, близ границы с Индией. Слово «Пакистан» указывает, казалось бы, на Индийский полуостров, или субконтинент. Но с точки зрения географической или культурной тут можно и возразить. Собственно субконтинент начинается лишь на берегах реки Хаб, в нескольких километрах западнее Карачи, неподалеку от устья реки Инд. Поэтому, глядя с географической и культурной точек зрения, почти 650-километровое Макранское побережье, тянущееся в пределах Пакистана, составляет обширную «переходную область». Повсюду заметен отчетливый средневосточный отпечаток – особенно аравийский: ибо напротив, на другом берегу Оманского залива, расположен Маскат. Арабы впервые вторглись в Макран в 644 г., всего лишь через 22 года после Хиджры [1]. Эта «переходная область», пограничная с Аль-Хиндом – Индией, – включает в себя Макранский берег, сопредельные внутренние области и зовется Белуджистаном. Именно по этим исхлестанным волнами, щелочным пустошам шагало к западу 18-тысячное войско Александра Македонского, двигаясь от поречья Инда к Персии – во время катастрофического отступления из Индии в 325 г. до н. э.

Белуджистан – особенно южная, прибрежная часть его – дикий и косматый, тюркско-иранский племенной пасынок Среднего Востока. Десятки лет он фыркал и скрежетал зубами под властью более темнокожих, более цивилизованных и (как утверждают) более смекалистых и расторопных пенджабцев, обитающих вблизи индийской границы, на кишащем людьми северо-востоке Пакистана. В сущности, пенджабцы заправляют всем пакистанским государством. Но чудится: до людских муравейников, высящихся на густонаселенном Индийском полуострове, отсюда, из Аравийского Пакистана, отнюдь не близко. Ехать на машине вдоль Макранского побережья – значит вновь оказаться среди овеваемых ветрами, дышащих привольем равнин, похожих на те, что мы уже видали в Омане и Йемене, где исполинские, зубчатые скальные кряжи цвета наждачной бумаги встают прямо из песков, усеянных кустами верблюжьей колючки. Здесь, на берегах столь пустынных, что вам мерещится лязг македонских доспехов, человека всецело поглощают геологические наблюдения. Грохочущее море бьется о безжизненные берега, над которыми высятся оранжевые песчаные дюны. Дальше в глубь суши этот почти неземной ландшафт сменяется черными нагромождениями застывшей лавы. Здешнее побережье мрачнее, чем дофарское; здесь ветры и сейсмические возмущения ведут свою летопись несколько иначе, создавая извилистые складки и выпячивания, порождая глубокие разломы и конические формации.

Проходит час за часом, а единственный признак цивилизации, иногда встречающийся вам на пути, – случайная чайхана: прокопченная каменная хижина, где проезжим, желающим отдохнуть, предлагают джутовые чарпои (коврики-постели), затхлые иранские галеты и крепко заваренный чай. Исторически это более дикое и безлюдное побережье, чем оманское, – и оттого менее затронутое космополитическими влияниями Индийского океана. Сюда, к этим редким постоялым дворам, подъезжают со скрипом и скрежетом на своих старых автомобилях и мотоциклах белуджи, носящие арабские головные платки – куфии. Они говорят резкими гортанными голосами, а рокочущие ритмы их музыки гораздо ближе аравийским напевам, чем задумчивым, отчасти гнусавым песням Индийского полуострова.

Но не обманывайтесь: это Пакистан. Магистральное шоссе, ведущее из Карачи на запад, к иранской границе, вполне современно – лишь кое-где нужно залатать и замостить образовавшиеся выбоины. Часто попадаются правительственные контрольно-пропускные пункты, крупные военные базы – воздушные и морские – расширяются, соответственно, в Пасни и Ормаре: оттуда Пакистан может препятствовать проникновению индийской мощи на океанские просторы. Пакистанское правительство не в состоянии контролировать обширные пустоши и горные твердыни Белуджистана, населенные племенами контрабандистов, мятежников и разбойников (дакойтов). И все же правительство способно оказаться там, где захочет и когда захочет, – чтобы добывать полезные ископаемые, захватывать земли, строить шоссе и военные базы.

По мере того как правительство протягивает дороги и сооружает военные объекты, белуджей с индусами, составляющими национальное меньшинство, насильно сгоняют с облюбованных властями земель: правительство считает, что обе этнические группы втайне сочувствуют Индии. Честно говоря, в глазах индусов и белуджей Индия и в самом деле служит необходимым противовесом пакистанскому государству-угнетателю.

Когда я изучал карту Белуджистана – «грубого и обомшелого», как назвали его первые искатели приключений из Британской Ост-Индской компании, – ничто не поразило воображения моего так, как Гвадар – портовый город, населенный 70 тыс. жителей и расположенный близ иранской границы на дальней оконечности Макранского побережья [2]. Если есть великие географические имена, принадлежащие прошлому – Карфаген, Фивы, Троя, Самарканд, Ангкор Ват – и настоящему – Дубай, Сингапур, Тегеран, Пекин, Вашингтон, – то Гвадар, по-видимому, станет одним из великих географических имен в будущем.

Попасть в Гвадар оказалось непросто. Требовалось особое разрешение от пакистанского Министерства внутренних дел – так называемый сертификат приемлемости. Почти две недели я дожидался этого дозволения – и в итоге оказался «неприемлем». Огорченный до предела, я все же сумел, обратившись за помощью к одному старому другу, обнаружить услужливого бюрократа, каким-то чудом ухитрившегося выправить мне разрешение за два дня. Поэтому благодаря самой своей труднодоступности Гвадар сделался для меня исключительно важен еще до приезда туда.

До 1958 г. Гвадар принадлежал Оману, а затем этот западный угол Макранского побережья уступили новосозданному государству Пакистан. В 1960-е, во время военной диктатуры Аюб-хана, Гвадар завладел воображением пакистанских государственных деятелей. Они рассматривали порт как военно-воздушный и военно-морской оплот, способный заменить Карачи. Также, вместе с Пасни и Ормарой, он вошел бы в состав целой вереницы баз, расположенных вдоль Аравийского моря и способных сделать Пакистан великой океанской державой в масштабах и субконтинента, и всего Ближнего Востока. Исключительно выгодное стратегическое положение Гвадара помогло бы Пакистану преодолеть собственную искусственную географию – по сути, дать целой стране другую судьбу. Но пакистанское государство было юным, бедным, неустойчивым. Инфраструктуры и государственные учреждения оставались еще слабыми. Так что расширения и развития Гвадару еще предстояло дожидаться.

В 1990-е гг. последовательно сменявшие друг друга демократические пакистанские правительства пытались совладать с возраставшим общественным и экономическим брожением внутри страны. Дело ухудшалось еще и тем, что росло население городских трущоб, а пресной воды становилось все меньше. В Карачи и других городах начался разгул насилия. Как ни поглощена была пакистанская политическая элита внутренними делами, проблемы Афганистана и связанные с ними вопросы о путях доставки нефти и газа оставались насущными и животрепещущими. Безвластие, воцарившееся в Афганистане сразу после вывода советских войск, не позволяло Пакистану прокладывать дороги и трубопроводы к новосозданным нефтяным государствам Средней Азии. Наличие таких путей сообщения дало бы Исламабаду возможность расширить и упрочить мусульманский тыл, чтобы изолировать и сдерживать Индию. Конечным распределительным пунктом в подобной сети энергетических поставок стал бы Гвадар. Правительство премьер-министра Беназир Бхутто было столь озабочено обузданием афганского хаоса, что министр внутренних дел, отставной генерал Насрулла Бабар, рассматривал образовавшийся незадолго до того Талибан как ключ к решению пакистанских проблем. Правительство Бхутто снабжало Талибан деньгами, оружием, автомобилями, топливом, наполовину бесплатным продовольствием и добровольцами – выходцами из пакистанских медресе. Все это, вместе взятое, облегчило кабульским экстремистам захват власти в 1996 г. Конечно, Талибан обеспечил стране известную устойчивость и покой, но это был могильный покой – как с ужасом обнаружили Unocal (ныне не существующая калифорнийская нефтяная компания) и другие компании, намеревавшиеся протянуть через Афганистан трубопроводы от Каспийского моря и туркменских газовых месторождений близ Девлетабада в пакистанские гавани, дававшие выход к Индийскому океану.

Затем, в октябре 1999-го, генерал Первез Мушарраф пришел к власти в результате бескровного государственного переворота, который ускорили долгие годы вопиюще бездарного гражданского правления. В 2000-м он предложил китайцам подумать о том, чтобы финансировать строительство глубоководного порта в Гвадаре. Несколькими неделями позднее всемирно известного террористического акта, совершенного 11 сентября, китайцы дали согласие. Без особого шума и похвальбы Гвадар сделался примером того, как начал меняться весь мир после ударов по Всемирному торговому центру. Изменения значительно отличались от тех, что желали бы видеть американцы и администрация президента Джорджа Буша-младшего. Китайцы истратили на портовое развитие 200 млн долларов. Первую стадию строительства завершили согласно графику, в 2006-м. А в 2007 г. подписали договор с ПСП (Правлением Сингапурского порта): ПСП будет заведовать Портом Гвадар в течение 40 лет. Гвадар наконец-то переходил из области мечтаний в действительность XXI в.

Вообразите себе шумный глубоководный порт, имеющий ремонтные доки и заправочные станции. Порт расположен на крайней юго-западной оконечности Пакистана и является скорее частью Среднего Востока, чем Индийского полуострова. К порту ведут магистральное шоссе, нефте– и газопроводы, тянущиеся на север, через весь Пакистан – и при этом прорезающие некоторые из высочайших в мире гор Каракорум. Шоссе и трубопроводы уводят в Китай, оттуда новые дороги и трубопроводы снабжают потребительскими товарами и нефтепродуктами увеселительные заведения, где развлекается зажиточный китайский обыватель, – заведения, работающие дальше к востоку [3]. Те же трубопроводы можно использовать, снабжая и развивая беспокойный, населенный мусульманами дальний китайский запад. Поистине порт Гвадар словно создан для того, чтобы сплачивать стратегические интересы Пакистана и Китая [4]. Тем временем другое ответвление магистральной сети энергетических поставок пошло бы из Гвадара на север, через Афганистан, который в будущем станет спокойным, и далее – в Иран и Среднюю Азию. Гвадарские трубопроводы шли бы к общей сети, раскинувшейся от Тихого океана до Каспийского моря. Таким образом, Гвадар становится пульсирующим средоточием нового «шелкового пути», проложенного по суше и по морю: мегапроект, врата, распахнутые в континентальную, богатую углеводородами Среднюю Азию, – это еще одно экзотическое название на картах XXI в.

История – череда злоключений и неудач наравне и вперемежку с великими свершениями. Когда я попал в Гвадар, тамошние провалившиеся начинания впечатляли ничуть не меньше, чем замыслы. Не столь невероятно выглядели футуристические планы городского развития, сколь повседневная городская действительность. Гвадар полностью оправдал мои ожидания, он предстал величественным городом близ государственной границы, раскинувшимся на обширном, пересохшем от зноя полуострове, меж длинных рядов высоких, пепельно-серых утесов и морем цвета застоявшейся ржавой воды, льющейся из кухонного крана. Утесы – эти останцы плоскогорья, островерхие кряжи – мучат людской взор своей необычайностью. Порт Гвадар, лежащий у их подножий, можно было бы принять издали за обширные прямоугольные развалины древнего ближневосточного города. Низкие, шелушащиеся белокаменные стены осторожно приподнимаются над почвой – среди барханов и мусорных груд. Там и сям, на кухонных стульях со сломанными спинками, под навесами из бамбука и мешковины, восседают люди, потягивая чай. Все одеты в традиционное местное платье – никаких синтетических тканей, завезенных с Запада. Мне припомнилась литография XIX в., выполненная Дэвидом Робертсом. Она изображала то ли Яффу в Палестине, то ли Тир в Ливане. Из водянистого белого тумана выплывали фелуки, доверху полные серебристой рыбой. Рыбу выбрасывали на пристань удачливые ловцы, облаченные в шальвары, камизы[28] и грязные тюрбаны. Из рыбацких карманов свисали наружу молитвенные четки.

И в самом деле Гвадар походил на некий вымышленный город, созданный мечтой – благодаря дымке, сливавшей море и небо, закутывавшей их в общую пелену. Если порт будет расширяться и достраиваться согласно рекламным заявлениям, похоже, что западным гостям, время от времени посещающим Гвадар ныне, повезло: они видят город в те последние дни, когда он еще смотрится почтенным рыболовецким поселением, похожим на Абу-Даби в Дубае и на прочие прославленные гавани Персидского залива – какими застал их британский исследователь Вильфред Тезигер в 1940–1950-е гг., прежде чем нефтяная лихорадка разбушевалась и переменила все вокруг.

«Здесь жизнь идет в ногу с минувшим», – говорит о Дубае Тезигер, описывая нагих малышей, резвящихся на отмелях среди фелук, вооруженных бедуинов и «чернокожих рабов», кочевников-кашкайцев, носящих фески, и сомалийцев, чьи небольшие лодки только что приплыли из Адена. В Дубае Тезигер чувствовал себя неловко, будучи одет по-европейски [5]. Его повествование – урок: посмотрите, как быстро все может измениться.

Глубоководный порт, построенный китайцами, – с опрятными угловатыми сооружениями, новехонькими козловыми кранами и прочим грузоподъемным оборудованием – выглядел затаившимся в ожидании. Гвадар, способный принимать крупнейшие нефтеналивные суда, оставался безмолвным и пустым, ожидая, чтобы кто-то вынес решение в далекой пакистанской столице, Исламабаде. Мне показали макет предполагаемой обширной стройки: по городу протянутся усаженные деревьями бульвары, появится отель Marriott. «Возвращайтесь лет через десять или двадцать: это место будет выглядеть как Дубай. Вы не узнаете Гвадара», – уверял меня приехавший из Карачи бизнесмен. Однако гвадарский аэропорт оставался крошечным: не было даже багажного конвейера.

Казалось, там почти ничего не происходит – жизнь кипит разве что в таких местах, как рыбачья пристань. Я видел, как целые груды пойманной семги, форели, суповых черепах, креветок, обычных и полосатых окуней, сардин и скатов ссыпались в плетеные корзины и отправлялись на берег при помощи сложной системы блоков. Большую, уже уснувшую акулу и меч-рыбу таких же размеров тянули веревками в обширный вонючий сарай – оптовый рыбный рынок, полный сверкающей скользкой добычи, то и дело шлепавшейся на окровавленный цементный пол рядом с ворохами скатов-мант. Терпеливые ослики, запряженные в тележки, стояли наготове, чтобы развозить все эти рыбные горы по всем городским рынкам. Пока строительство порта и трубопроводов не вступило в новую фазу, рыболовство здесь было исконным и главным занятием. А пристань являла собой лишь часть общей картины.

Неподалеку, на песчаном прибрежье, строили и чинили фелуки. Одни рабочие-конопатчики голыми пальцами втирали эпоксидную смолу в деревянные кузова, заделывая швы, а другие отдыхали, неспешно курили, устроившись в тени, бок о бок с облезлыми собаками и кошками. Несмотря на разглагольствования о геополитическом «мозговом центре», нигде не виднелось ни генераторов тока, ни электрических дрелей. Умельцы-корабелы сверлили судовые кузова вручную, своеобразными лучковыми коловоротами – чудилось, человек водит смычком по струнам. Протрудившись два месяца, несколько человек способны построить 12-метровую рыбачью фелуку, служащую примерно 20 лет. Тиковое дерево, идущее на постройку, ввозят из Бирмы и Индонезии. Извне и изнутри в кузов такой фелуки втирают тресковый жир, делающий древесину водостойкой. Новые лодки спускают на воду в первый и пятнадцатый день каждого лунного цикла, пользуясь высокими приливами. Так жила Аравия до недавнего времени.

Седобородый, увенчанный тюрбаном белудж-корабел Ас-Салем Муса поведал, что фелуки строили и его отец, и дед. Он со вздохом вспоминал «вольные» времена оманского правления в Гвадаре, ибо «в те дни мы плавали по всему Персидскому заливу, не зная запретов». Муса глядел в будущее с надеждой и опаской: перемены могли еще больше урезать свободу белуджей, если бы пенджабцы и прочие цивилизованные пакистанцы хлынули в Гвадар и полностью завладели городом. «Им надеяться не на что, – сказал мне пакистанский чиновник из Исламабада. – Современность покончит с их привычной жизнью».

На крытом рынке, среди напрочь обветшавших лавок, где торговали чаем, пряностями и бакалеей и красовались пыльные кувшины, полные лежалых сладостей, я встречал немало бородатых стариков, носивших тюрбаны и сожалевших о старом добром времени, когда Гвадаром правил оманский султан (отец Кабуса, Саид ибн-Теймур) и город процветал под его рукой – каким бы отсталым ни считался Оман. У многих этих стариков двойное оманско-пакистанское подданство. Они проводили меня по сонным улицам, под навесами из мешковины, мимо щербатых и осыпающихся саманных фасадов, мимо костлявых, голодных коров и коз, жавшихся к тени старых развалившихся стен, – проводили к бывшему дворцу, маленькому и круглому, с выступающими деревянными балконами. Там султан останавливался во время редких визитов. Дворец был таким же, как и все прочее в Гвадаре: готовым рухнуть у вас на глазах. И сквозь любой просвет между строениями виднелось послеполуденное море – теперь оно выглядело ярко, почти неестественно зеленым.

На другом прибрежье мне предстало странное зрелище: ослики – мельчайшие изо всех когда-либо мной виданных – топали из воды на песок, волоча скрипучие тележки. Осликов погоняли мальчуганы, а тележки были доверху полны рыбой, выгруженной из лодок, покачивавшихся на волнах. Над каждой лодкой развевался черно-бело-желто-зеленый флаг Белуджистана. Крохотные ослики выходили прямо из моря! Гвадар был местом, где творились чудеса, волшебным зазеркальем, заповедником прошлого.

Словно для сопоставления, в нескольких километрах от городской черты, на просторе окружающих Гвадар пустошей, за оградами строительных площадок возникали новые промышленные зоны. Близ них виднелись поселки приезжих рабочих, ожидавших, когда же начнется строительство. «Только бы создать новый аэропорт! – сказал мне другой бизнесмен из Карачи. – А завершится следующая фаза создания портового комплекса – и вы увидите второе дубайское чудо». Но все, кто предрекал появление делового центра, сравнимого с Дубаем, упускали из виду одно важнейшее обстоятельство. Страны Персидского залива – и, в частности, Дубай – возглавлялись умными, умелыми и совершенно законными правительствами. И, поскольку править было нужно лишь городами-государствами, не вникая в дела внутренних областей, этим правительствам не были свойственны слабости, присущие режимам, владычившим в Пакистане, – военным и гражданским. В течение десятилетий пакистанские правители редко достигали успеха, мало того, население часто считало их настоящими узурпаторами. Вдобавок пакистанским владыкам нужно было управлять обширными горными областями и пустошами, где постоянно шли войны и вспыхивали мятежи.

Государства Персидского залива не появились в одночасье, не возникли ниоткуда. Их породило умелое правление в идеальных условиях – то самое, чего так отчаянно недоставало Пакистану.

Превратится Гвадар в узловую станцию нового «шелкового пути» или нет, всецело зависит от успеха Пакистана в борьбе за то, чтобы не стать государством, потерпевшим крах. Пакистан – «исламская бомба», страна, чьи северо-западные пограничные области кишат боевиками Талибана и Аль-Каиды, чьи города плохо пригодны для обитания, а территориально замкнутые народности – белуджи, синдхи, пенджабцы, пуштуны – вовеки не могли сплотиться на исламской основе. Пакистан уже привычно рассматривали как самое опасное государство мира – зародыш новой Югославии, обладающий ядерным оружием. Поэтому Гвадар сделался лакмусовой бумажкой не только в дорожном строительстве и прокладке трубопроводов; Гвадар – указательная стрелка стабильности во всем регионе Аравийского моря; то есть на половине пространства, занимаемого Индийским океаном и его побережьями. И, если бы Гвадар замедлил свое развитие, оставаясь тем, что западному гостю вроде меня казалось восхитительным рыбачьим городком, это значило бы: пакистанские дела обстоят еще более тревожно, чем предполагалось, и вот-вот скажутся на сопредельных странах.

В мой «сертификат приемлемости» никто и не пытался заглянуть; я вполне мог посетить Гвадар безо всякого сертификата в кармане. Но через несколько дней мной заинтересовалась гвадарская полиция, настаивавшая, чтобы меня повсюду сопровождал грузовик, полный бойцов коммандо, одетых в черные комбинезоны и вооруженных автоматами Калашникова. Беседовать с людьми сделалось почти невозможно: мои полицейские телохранители тотчас окружали каждого, к кому я обращался. Делалось это якобы ради моей же безопасности… но в Гвадаре нет никаких террористов! – лишь бедные рыбаки-белуджи да их домочадцы. Туда непросто попасть, но среди множества мест, которые я посетил в Пакистане за девять долгих визитов, Гвадар был одним из тишайших.

Местное население откровенно недолюбливало полицию. «Мы, белуджи, хотим немногого: жить свободно», – повторяли собеседники всякий раз, когда сопровождающие меня автоматчики стояли поодаль. Казалось бы, само предстоящее экономическое развитие Гвадара должно принести белуджам вожделенную свободу. Но, как мне разъяснили, чем шире будет экономическое развитие, тем больше появится китайцев, сингапурцев, пенджабцев и прочих чужаков – а они превратят город в настоящий международный порт, в перевалочный пункт. Кое-что свидетельствовало: если недвижимая и земельная собственность подорожает, белуджи не только не выиграют от повышения цен, а сплошь и рядом окажутся полностью отлучены от своей родной почвы.

Почтенный журнал The Herald, печатаемый в Карачи, опубликовал редакционную статью «Великий земельный грабеж» (The Great Land Robbery). В ней утверждалось, что гвадарский мегапроект «вылился в одно из самых крупных земельных мошенничеств за всю историю Пакистана» [6]. Журнал подробно изложил, каким образом влиятельные лица из Карачи, Лахора и других главных городов подкупали чиновников налоговой службы, приобретали с их помощью гвадарские земельные участки по бросовой цене, а затем дорого перепродавали компаниям, строившим жилые и промышленные сооружения. Действительно, десятки тысяч гектаров земли были незаконно отписаны гражданским и военным бюрократам, обитавшим вдали от Гвадара. Как следствие, необразованные и бедные гвадарские белуджи оказались отрезаны от грядущего городского процветания. Как еще одно следствие, Гвадар сделался неким громоотводом ненависти белуджей к Пакистану, которым заправляют пенджабцы. Одно то, что Гвадар обещает стать мегасредоточием путей из Индийского океана в Среднюю Азию, грозит еще большей рознью внутри страны.

На Аравийском побережье Пакистана издавна кипят сепаратистские страсти. И белуджи, и синдхи – этнические и географические образования, имеющие историю богатую и почтенную. Внутри этих народов гораздо меньше противоречий, чем внутри государства, существующего на их земле с 1947 г. И для белуджей, и для синдхов независимость от Великобритании обернулась горькой иронией: сопротивляясь пенджабскому засилью долгие столетия, они внезапно очутились под властью пенджабцев, когда возникло новое государство – Пакистан. Если пенджабцы чтили историческую память о древних могольских правителях, то белуджи и синдхи рассматривали Великих Моголов как угнетателей – ибо, исключая периоды владычества Моголов, средневековых арабов и, в качестве краткой интерлюдии, Махмуда Газневи (XI в.), синдхи, например, оставались независимы; их страной, именовавшейся Синдху-Деш, правили местные династии [7].

Возобновились разговоры о грядущей конфедерации белуджей и синдхов. Их ненавязчиво поощряла Индия. Две области как бы дополняют друг друга: Белуджистан обладает природными ресурсами, а Синд – промышленной базой. За последние десятилетия 6 млн белуджей поднимали четыре восстания против пакистанской военщины, экономической и политической дискриминации. Самое страшное из четырех вооруженных столкновений, в котором сражались примерно 80 тыс. пакистанских солдат и 55 тыс. белуджских воинов, длилось с 1973 по 1977 г. Белуджи вспоминают о тех временах со страхом и гневом. Как пишет Зелиг С. Гаррисон, эксперт по южно-азиатским вопросам, в 1974 г. пакистанские войска, «разъяренные неспособностью обнаружить партизанские отряды белуджей, укрывавшиеся в горах, бомбили, расстреливали с воздуха и жгли напалмом поселки, где жило примерно 15 тыс. белуджских семей… пока не вынудили партизан покинуть свои убежища, чтобы встать на защиту женщин и детей» [8].

То, что Гаррисон определяет как «ползучий геноцид», продолжалось и в нынешние дни. Белуджи тысячами бежали в 2006-м из селений, атакованных пакистанскими реактивными истребителями F-16 и боевыми вертолетами «Кобра». Затем начались многочисленные, организованные правительством похищения молодых белуджей, исчезавших без вести. Совсем недавно по меньшей мере 84 тыс. людей стали беженцами в результате продолжающегося конфликта [9]. В том же 2006 г. пакистанские военные убили белуджского предводителя Акбар-хана Бугти. Коль скоро правительственная тактика ужесточилась, белуджские воины сплотились в истинное национально-освободительное движение. Пришло новое, лучше вооруженное поколение – образованных, зажиточных белуджей, выходцев из тамошней столицы, Кветты, и других городов. Средствами их снабжали соплеменники – белуджи, обитающие в странах Персидского залива. Этим бойцам удалось в существенной степени покончить с вековым проклятием белуджей, племенной междоусобицей, которую умели раздувать себе на пользу и пенджабцы из числа пакистанских военных, и другие притеснители.

Как сообщает International Crisis Group, Группа борьбы с международными кризисами, восстание вышло за региональные, племенные и классовые рамки [10]. Согласно заявлениям Пакистана, индийская разведка содействовала и поныне содействует белуджам, поскольку индийцы, безусловно, выигрывают от того, что пакистанские вооруженные силы скованы, противодействуя мятежникам-сепаратистам [11]. В качестве ответной меры пакистанские военные столкнули радикальные исламские партии со светскими националистами-белуджами. В регионе, где фундаменталистские страсти буквально кипят, «Белуджистан предстает, – по словам одного из белуджских деятелей, – единственной светской областью между Афганистаном, Ираном и Пакистаном; землей, где никогда не было религиозного экстремизма» [12].

Белуджи составляют лишь 3,57 % от 172 млн жителей Пакистана, но львиная доля пакистанских полезных ископаемых, включая медь, уран, перспективные нефтяные и газовые месторождения, находится в Белуджистане. Хотя свыше трети пакистанского природного газа добывают именно здесь, Белуджистану достается лишь малая толика – из-за бедности; а ведь пакистанская экономика зависит от природного газа чуть ли не больше любой другой [13]. Вдобавок, поясняет Зелиг Гаррисон, верховное правительство не просто скудно платило провинциям за добытый природный газ, а еще и отказывало им в средствах, нужных для промышленного и общественного развития.

Получается, что скандал с гвадарскими земельными участками и боязнь того, что город приберут к рукам пенджабцы, завершают долгую повесть об угнетении. Желая попробовать происходящее на вкус, я повстречался в Карачи, на противоположной оконечности Макранского побережья, с одним из белуджских вождей-националистов.

Местом первой встречи стала закусочная Kentucky Fried Chicken в Клифтоне, одном из районов Карачи. У входа маячил наемный охранник, вооруженный дробовиком и резиновой дубинкой: в такие заведения фастфуда, от которых так и тянет американским духом, террористы уже бросали бомбы. Внутри сидели молодые люди, одетые как на западный лад, так и в отглаженные белые камизы и шальвары. Одни были свежевыбриты, другие, согласно мусульманским религиозным правилам, отращивали длинные бороды. При этих различиях на всех молодых людях лежал отпечаток цивилизованности. Перед каждым стояла жареная курица и стакан пепси. Молодежь почти не прекращала разговаривать по сотовым телефонам и набирать эсэмэски. Из громкоговорителей дребезжали гитары и гремели барабаны: звучала «бхангра», поп-музыка индо-пакистанских пенджабцев… В этот приют рафинированного общества нежданно ворвались пятеро белуджей, на которых были мятые и грязные камизы, тюрбаны и пробковые шлемы. Под мышками у каждого были зажаты пачки газет, журналов и брошюр – в том числе и выпуск The Herald с редакционной статьей о Гвадаре.

Группу возглавлял генеральный секретарь Белуджского общества благосостояния Низар Белудж. У него были непослушные черные волосы и густые усы, а пальцы выбивали дробь на столешнице, пока Низар просвещал меня.

– Пакистанская армия, – начал он, – самый крупный захватчик земель. Она за гроши отдает пенджабцам все побережье Белуджистана. Пенджабские вояки носят мундиры, а на самом деле они – обычные террористы, – продолжил мой собеседник. – В Гвадаре их армия орудует как мафия: подделывает земельные реестры. Они говорят, будто у белуджей нет бумаг, подтверждающих землевладельческое право, – а мы здесь живем долгие столетия.

Низар добавил: он вовсе не против строительства и расширения, он сторонник диалога с пакистанскими властями, но…

– Но если мы заявляем о своих правах, они твердят: работаете на Талибан! Мы угнетенный народ…

Низар не повышал голоса, но выбиваемая пальцами дробь делалась чаще и громче:

– …Дальше можно только сражаться, другого выхода нет. Весь мир сейчас говорит о Гвадаре. Все высокопоставленные политики этой страны замешаны в совершаемых тут преступлениях.

Затем он заявил:

– Как бы ни пытались они сделать из Гвадара второй Дубай – не получится. Встретят сопротивление. Будущим трубопроводам, протянутым в Китай через белуджские земли, несдобровать. Коль скоро нарушаются наши права, ничему и никому несдобровать.

Это не было случайной, пустой угрозой. Другие националисты говорили, что восставшие белуджи примутся подкарауливать и убивать едущих сюда китайских рабочих – и тогда всей гвадарской затее конец [14].

Наш разговор подготовил меня к встрече с Навабом Хаир-Бакш Марри, вождем белуджского племени марри, без малого 60 лет сражавшимся против правительственных войск. Незадолго до того пакистанские солдаты убили его сына[29]. Марри принял меня в Карачи, на своей роскошной вилле: толстые внешние стены, исполинские растения, богатая и вычурная мебель, слуги и телохранители, отдыхающие на коврах, постеленных в саду. Марри был стар и сморщен, опирался на трость, носил длинное одеяние и бежевый пробковый шлем с широкими выемками, отличавшими его от шлемов, которые носят синдхи. Он угощал меня разнообразными местными лакомствами и говорил на грамматически правильном английском языке, слегка запинаясь и чуть шепелявя. В сочетании с одеждой и обстановкой это придавало Навабу известное величественное обаяние.

– Если мы продолжим сражаться, – мягко сказал он, – вспыхнет интифада, подобная палестинской. Меня ободряет и утешает мысль о том, что молодое поколение белуджей продолжит партизанскую войну. Пакистан не вечен. И вряд ли просуществует долго. Британская империя, Пакистан, Бирма – все это государства преходящие. После того как в 1971-м Бангладеш отделилась от Пакистана, – так же мягко и наставительно продолжил Марри, – единственным живым началом в стране осталась империалистическая мощь пакистанской армии. Восточная Бенгалия [Бангладеш] была важнейшей составной частью Пакистана. Бенгальцев было достаточно много, чтобы противостать пенджабцам, но вместо этого они отпали, зажили самостоятельно. И теперь белуджам осталось только драться.

По словам Наваба, кроме белуджей, он не любил никого в Пакистане и никому не верил. О Беназир Бхутто, синдхийке, возглавлявшей Пакистанскую народную партию, он был невысокого мнения. В конце концов, пояснил Наваб, это при ее отце, Зульфикаре-Али Бхутто, в 1970-х, «белуджей вышвыривали из летящих вертолетов, заживо хоронили в братских могилах, заживо сжигали; белуджам вырывали ногти, ломали кости… я не радовался, увидев ее у власти».

Я спросил: как насчет пенджабских предложений помириться с белуджами? «Мы говорим пенджабцам, – ответил Марри тем же ласковым, величественным голосом, – оставьте нас в покое, проваливайте, не надо нам ни вашего правления, ни ваших братских объятий. Коль скоро здешняя пенджабская оккупация, которой содействуют американские империалисты, не прекратится, наш народ исчезнет с лица земли».

Он пояснил: Белуджистан располагается на землях трех государств – Пакистана, Ирана и Афганистана – и потому в конце концов восторжествует, когда правительства этих стран ослабеют. По мнению Марри, гвадарская затея была всего лишь новейшей пенджабской хитростью – и тоже окажется преходящей. Белуджи попросту начнут минировать новые шоссе и трубопроводы, которые протянутся из Гвадара в будущем.

Он сыпал оскорблениями, отвергал политическую уступчивость – по-видимому, считал ее никчемной. Покидая виллу, я внезапно подумал: развитие Гвадара или его застой совершенно явно зависят от того, как поведет себя исламабадское правительство. Если оно так и не сумеет прийти к великому соглашению с белуджами – соглашению, способному оставить обозленных людей, подобных Низару Белуджу и Марри, то весь мегапроект, намеченный к воплощению близ иранской границы, превратится в очередной поглощенный пустыней город, осаждаемый или захваченный местными бунтарями. Впрочем, если бы к такому соглашению и пришли, позволив Белуджистану сделаться автономной областью в пределах демократического и децентрализованного Пакистана, увиденный мной патриархальный рыбацкий поселок превратился бы в клокочущий Роттердам на Аравийском море и начал расширяться к северу, в Самарканд.

Ни тот ни другой путь не приемлемы.

Если Белуджистан – крайняя восточная полоса на землях Среднего Востока, во многом напоминающая Аравийский полуостров, то Синд и вьющаяся долина реки Инд, служащая территориальным рубежом, означают: здесь начинается настоящий Индостан – хотя, разумеется, история и география привносят дополнительные тонкости. Синд, подобно Макрану – хотя и в меньшей степени, – преддверие, а не четкая граница; земля, которую издавна захватывали всевозможные пришельцы. Например, в VIII и IX вв. его покорили арабы, которые затем повели торговлю по различным городам [15]. Наверное, лучше думать, что Индостан начинается не с некой пограничной черты, а с череды пограничных областей.

Слова «Индия» и «хинди» произошли от слова «Синдху» – так звали реку Инд. Имя реки зазвучало по-персидски как «Хинд», а в греческом и латинском языках, которыми разговаривали эллины и римляне – владыки античного мира, – как «Индус». Инд и прилегающая к нему внутренняя область Синд манили к северу, за сотни километров от обширного города-государства Карачи на берегах Аравийского моря, к плодородному Пенджабу и Каракоруму, что по-тюркски значит «Черные Камни»: головокружительно крутым горным хребтам – отрогам Гималайских гор[30].

Эстетически Карачи раздражает – во всяком случае, для западного взора он малопривлекателен. Если европейским городам, почтенным местам людского обитания, присуща вертикальность, устремленность ввысь на замкнутом и сравнительно малом пространстве, то Карачи горизонтален – эдакий город будущего, с множеством небольших магазинов, обслуживающих отдельные кварталы, и почти отсутствующими признаками городского центра, как его понимают в Европе. Сидя в шашлычной, располагавшейся на крыше одного из домов, я созерцал разливы сточных вод, впадавших в соленую воду гавани, где, подобно динозаврам, высились козловые краны и лебедки. Если обернуться, можно было увидеть ряды обшарпанных, грязных жилых домов – коробок из серого цемента, украшенных фестонами сохнущего на веревках белья. Все окутывала пепельно-маслянистая дымка. Жухлые пальмы и мангровые болота были огорожены грудами шлакоблоков. Городу недоставало сердцевины, он казался безликим. Нагромождения мусора, камней, грязи, кирпичей, автомобильных покрышек и засохших древесных пней помогали размечать внутригородское пространство. Наемные охранники были многочисленны и вездесущи – как и лавки, торгующие спиртным, и радикально-исламские медресе, в которых я уже бывал, приезжая сюда прежде. Впрочем, противоречия этого города делались одним из его положительных свойств. Карачи свободен от оков, налагаемых неизгладимым историческим прошлым на прочие индостанские города. Оттого он имеет лучшие возможности для коренных изменений в следующие десятилетия, может обратить себе на пользу нынешние всемирные тенденции городского быта и архитектуры. Все мы знаем Карачи как рассадник террора – это неоспоримо, но столь большой город всегда многолик. Он скорее интересовал меня, нежели отталкивал.

Карачи стал обширной строительной площадкой, куда текут деньги из государств Персидского залива, но, похоже, ни один проект не согласуется с другими архитектурно. Высокие мраморные стены вокруг вилл, напоминающих крепости, оснащенных системами сигнализации, охраняемых вооруженными людьми, подсказывают: в городе скрываются большие богатства. Крикливо блистательные магазины и ресторанные сети западного образца маячат среди обширных трущоб, по которым поочередно рыщут целые орды бродячих псов и стаи взъерошенных ворон. Женщины, убранные золотом и драгоценными камнями, облаченные в тонкие шелка ядовитой раскраски, движутся по тем же тротуарам, что оборванные калеки: горбуны, безрукие и безногие. Благодаря смешению нищеты и роскоши здешние кварталы бывают лучше или хуже лишь относительно, а не просто хорошими и скверными. Те, что получше, носят пустые, ни о чем не говорящие имена: Клифтон, Дефенс и т. п.

При малом числе вертикальных преград голос муэдзина, призывающего мусульман к молитве, слышен везде: клич разносится по открытым городским пространствам беспрепятственно, как приливная волна. Лишенный традиций, подобных лахорским, зато кипящий межнациональными стычками синдхов и мухаджиров (мусульманских иммигрантов из Индии), пуштунов и белуджей, в грядущем этот порт на Аравийском море окажется открыт воздействию двух динамичных сил: ортодоксального исламского вероучения и бездушного материализма – привносимых соответственно из Саудовской Аравии и Дубая. Впрочем, по сравнению с не столь далеким Маскатом Карачи казался обратной стороной луны. Маскат, четко разграниченный по районам, ослепительно белый, изысканно застроенный в изящном стиле Великих Моголов, говорил – посредством строго традиционной восточной архитектуры – о крепком и просвещенном государстве, оберегающем свои города от темных сторон глобализации. Что до Карачи, то глобализация, казалось, поглотила его. В отличие от Омана, здесь почти не чувствовалось государственной власти. В этом смысле Карачи был чисто пакистанским городом. В отличие от Лахора и громадных индийских городов, построенных Великими Моголами, Карачи оставался замкнутым прибрежным городком с 400 тыс. жителей, а разросся в 16-миллионный мегаполис, не имеющий, однако, ни собственного лица, ни славного прошлого.

Половина горожан ютилась в трущобах, известных под местным названием катчиабаади. Городская потребность в водоснабжении удовлетворялась едва ли на 50 %, к тому же возникали постоянные перебои с подачей электрического тока – в Карачи их отчего-то зовут «передышками» [16]. И все же, подумалось мне, Карачи может выручить сама разношерстность его населения. В конце концов, это морской порт, где обитают деятельные индусы. Кроме того, он имеет зороастрийскую общину, оставляющую своих покойников на съедение стервятникам в «башнях безмолвия», которыми венчаются вершины особых холмов. Никакой религиозный фундаментализм не зайдет в Карачи слишком далеко: его обуздают приверженцы иных верований. Близость моря, привносящего разнообразные противоречивые веяния, присущие Индийскому океану, могла бы надежно защитить Карачи от его же собственных худших особенностей.

Невзирая на привычные межнациональные столкновения, город обычно казался мирным. Однажды я вел машину мимо глубоко врезающихся в сушу морских заливов и прудов, полных соленой воды, мимо старых, шлакоблоковых, заброшенных зданий с шелушащимися вывесками (прежде там были магазины) – мимо воплощенной мерзости запустения – и вдруг увидел целое сборище семей, отдыхавших на пляже мыса Манора. Люди наслаждались могучим аравийским прибоем: гулким, вскипавшим бурой пеной, – причалов и пристаней, способных служить волнорезами, там не существовало. Только что закончился джума-намаз – пятничная мусульманская молитва. Песчаный берег был чист – в отличие от большинства прочих уголков Карачи, – дети разъезжали вдоль берега на верблюдах, устроившись в прихотливо расшитых седлах. Семьи теснились группами, улыбались, фотографировали друг друга. Подростки собирались вокруг заржавленных ларьков, торговавших рыбой и напитками. Некоторые женщины пользовались помадой и румянами, носили модные камизы и шальвары; большинство куталось в длинные черные одежды.

Я припомнил иное зрелище, несколькими годами ранее – в йеменском порту Мукалла, километрах в 600 западнее Дофара. Местный пляж делился надвое: одна половина отводилась для мужчин и мальчиков-подростков, другая – для женщин и малышей. Лицо каждой женщины скрывала чадра, большинство мужчин были бородаты. Безмятежное место общего отдыха, где толпы правоверных пролетариев радовались первому дыханию вечернего бриза [17]. Западу – особенно Соединенным Штатам – не оставалось ничего другого, как только мирно сосуществовать с подобными толпами. Это была сама всемирная мощь, неброская и спокойная, отдыхавшая в лоне глубокой животворной веры.

Обе сцены дышали уютной простотой, хотя в Карачи пляж выглядел несколько более космополитическим. Индуистский храм – бурый, причудливый, разрушающийся – высился на заднем плане, словно часовой. Здесь я мог вообразить себе Карачи как небольшой рыбачий городок, где существует свобода вероисповеданий, как некий спутник Мумбая (Бомбея) и других городов на западном индийском побережье – как нечто, чем Карачи и надлежало бы стать по праву, не подвергнись он архитектурному разгрому. Видно было: едва лишь возник мусульманский Пакистан, и Карачи оказался отрезан от Индии, порт утратил органическую связь со всеми прочими центрами индийской цивилизации. В итоге он превратился в изолированный исламский город-государство, лишенный обогащающего влияния многосторонней индуистской духовности. И оттого, даже раздавшись вширь, Карачи не обрел достаточной вещественности. Не исключено, что глобализация в духе Дубая и других стран Персидского залива в конце концов принесла бы Карачи благо. Потеряв Индию, порт получил бы взамен тесное общение с Персидским заливом.

Саид-Мустафа Камаль, молодой мэр Карачи, говорил о создании центра информационных технологий, который превратил бы город в «перевалочный пункт» при обмене полезными идеями, возникающими на берегах Персидского залива и в Азии [18]. Имелись и другие взгляды на будущее Карачи – не шедшие полностью вразрез с точкой зрения молодого мэра, но скорее соответствовавшие воззрениям белуджей относительно собственной земли. Предполагалось, что Карачи способен сделаться столицей независимого – по крайней мере, автономного – Синда; причем ни Пакистан, ни Индия не рассматривались как последнее слово в политической организации, по-человечески приемлемой для полуострова Индостан.

Мне припомнилось: в минувшие времена Синд оставался под чужеземной властью 6000 лет – и, будучи расовой смесью арабов, персов и прочих приходивших и уходивших завоевателей, сохранил крепкое историческое и культурное своеобразие. Синд числился в составе Бомбейского президентства, оставался провинцией Британской Индии до 1936 г., после чего сделался самоуправляемой областью, подотчетной округу Нью-Дели. К Пакистану Синд присоединился не столько потому, что Пакистан был мусульманским, сколько потому, что новое государство пообещало Синду автономию, которой область дожидается и поныне. «Вместо этого, – дружно повторяли мои собеседники, – мы превратились в пенджабскую колонию». По убеждению националистов-синдхов, побережья Аравийского моря могли бы еще вернуться к своему допортугальскому средневековому прошлому, разделиться на царства и княжества. В минувшем Кабул и Карачи были так же неразрывно связаны с Лахором и Дели, как Дели с Бангалором и остальными районами Южной Индии. В этой среде обитания с помощью глобализации, – говорили собеседники, – синдские сунниты и шииты могли бы вести дела, соответственно, с Саудовской Аравией и Ираном без принудительного исламабадского посредничества.

Как ни яростно звучали некоторые из этих голосов, гнев их был объясним и целенаправлен. Людей сердила крайняя централизация политической власти в государстве. Многолюдный штат Пенджаб, расположенный в глубине страны, заправлял всем, и это высасывало из Пакистана жизненные силы.

Я разговаривал с Али-Гассаном Чандио, вице-председателем Прогрессивной партии Синда, сидя в пустой комнате, где по стенам шныряли ящерки-гекконы. В распахнутые окна веял муссон. Несколько кварталов отделяло нас от места, на котором некая дубайская фирма собиралась выстроить торговый центр и жилое многоэтажное здание. То немногое, что в Карачи оставалось от минувшего, стирали с лица земли. Чандио заговорил со мной о Мохаммеде-Али Джинне, основателе Пакистана, задумывавшем государство, где люди любых национальностей обрели бы права. Однако Джинна умер вскоре после рождения Пакистана, и военные прибрали к рукам всю власть. «В Индии переворотов не приключалось, а в Пакистане то и дело объявляли военное положение. Мы хотим, чтобы пенджабские вояки разошлись по казармам. Синдхи вольются в состав Пакистана, если он станет демократической страной, как Индия. Индия, – подчеркнул Чандио, – невзирая на все тамошние войны, убийства и насилие, и до сих пор являет Южной Азии государственный образец для подражания». Подобно всем белуджским и синдским националистам, которых я встречал на пакистанских берегах Аравийского моря, он с открытым одобрением отзывался об Индии, которую и он, и прочие рассматривали как союзницу в борьбе с государством, где синдхи чувствовали себя узниками. Все националисты высказывались в пользу открытой границы с сопредельным индийским штатом Гуджарат – наиболее экономически подвижной областью Индии, куда притекает четверть частных и государственных капиталовложений. Сама близость и сила Гуджарата напоминали белуджам и синдхам о собственной плачевной участи.

Башир-хан Куреши, руководитель Прогрессивного фронта «Синдхи живы!», принял меня в своем доме на восточной окраине Карачи. Ветер гнал по улице использованные пластиковые пакеты. Всюду летали и шныряли вороны. В наших пепельницах громоздились окурки. Громко гудел вентилятор. Голос Башир-хана, крупного красивого человека, без труда заглушал это гудение.

– Пакистан по природе своей – сущее нарушение договора, – сказал Куреши и поведал государственную историю с точки зрения белуджского и синдхского меньшинства, особое внимание уделяя отделению Бангладеш в 1971 г.: бенгальцы вдохновили своим примером остальные меньшинства, мечтавшие о лучшей жизни. Еще один-единственный переворот в Пакистане, – объявил собеседник, – и на землях Синда и Белуджистана вспыхнет гражданская война.

Возможно, сыграла роль угрюмая, безрадостная обстановка, в которой мы разговаривали, – казалось, комнату вот-вот погребут под собой раскаленные пески пустыни, – однако я не согласился с суждениями Куреши. Они были слишком уж прямолинейны и четки и выглядели осуществимыми, лишь если вы полагали, будто синдхи – преобладающее и сплоченное единство людей, поддающееся аккуратному отделению от Пакистана. Это не так, ибо даже в самом Карачи синдхи составляли меньшинство. Когда страна разделилась, миллионы индийских мусульман (мухаджиров) бежали сюда и создали собственные политические объединения. Кроме них имелись пуштуны, пенджабцы, индусы и другие меньшинства. Стычки, приключавшиеся в прошлом, свидетельствуют: синдхи могли бы настоять на своем только в итоге успешных уличных сражений. Мы еще не учитываем раскола внутри самой синдхской общины, деления на шиитов и суннитов, также время от времени приводившего к свирепым потасовкам. Из-за превратностей миграции в последние десятилетия синдхи стали – по крайней мере, внутри Карачи – неким отвлеченным понятием: подобно белуджам в Кветте, где это произошло из-за притока пуштунов. Со временем Карачи, как и Гвадар, мог бы превратиться в автономный город-государство. Синд и Белуджистан сумели бы получить автономию в демократическом, гораздо менее жестко управляемом Пакистане будущего. Однако я почувствовал: Пакистан, каков он ныне, отнюдь не канет в историю мирно и спокойно. Погромы и резня в государстве Великих Моголов и средневековых княжествах померкнут по сравнению с тем, что может произойти теперь: главным образом оттого, что городское население разноплеменно и перемешано. Чтобы этого не случилось, грядущие десятилетия должны сделаться временем создания особо хитрых и утонченных политических структур.

Мохаммед-Али Джинна, Каид-и-Азам (Отец Народа), создатель государства, которое многие считают самым взрывоопасным на свете, погребен посреди обширного, безукоризненно ухоженного сада в центре Карачи. Сад настолько прекрасен и совершенен, что, зайдя в него, особенно остро чувствуешь, насколько беден и хаотичен окружающий город. Мавзолей увенчан округлым куполом, слегка утопленным в мраморные, склоняющиеся внутрь стены. Геометрия гробницы так сурова, от нее так веет кубизмом, что на ум поневоле приходят всевозможные отвлеченно гладкие понятия, связанные с идеологией и политикой. Почти вызывающе роскошный мраморный интерьер наводит на мысли о супермаркетах или местах беспошлинной торговли в новейших аэропортах Персидского залива. Это строение порождает в человеке смешанное чувство тревоги и странной пустоты. Как неуместно и неподходяще выглядит подобный мавзолей среди обшарпанного, беспорядочного Карачи, так и созданное Джинной образцовое государство по сей день предстает неуместным в условиях нашего беспорядочного мира.

По моим наблюдениям, в Пакистане три школы мысли относительно Джинны. Первая, официальная, провозглашает его великим поборником мусульманских прав, жившим в XX столетии, – кем-то вроде Мустафы-Кемаля Ататюрка. Вторая, которой придерживаются немногие отважные пакистанцы и многие западные умы, утверждает: Мохаммед-Али Джинна был тщеславным человеком, неудачником, бездумно породившим чудовищную нацию, – которая, кстати сказать, в последние десятилетия немало способствовала афганскому разгулу насилия. Третья школа мысли всего любопытнее – и, по-своему, всего опаснее для государства, – ибо наиболее обоснованна.

Согласно ей, Джинна был весьма непростым человеком из Индии, интеллектуалом лондонско-бомбейской закваски, единственным сыном гуджаратского купца и уроженки Карачи – женщины из племени парсов. Подобно Ататюрку – выросшему в питательной космополитичной среде греческих Салоник, а не в узкоисламском анатолийском мире, которым впоследствии правил, – Джинна был продуктом утонченного культурного окружения, присущего Великой Индии, а потому в глубине души оставался человеком светским, неверующим. И все же он считал: мусульманское государство необходимо, чтобы защитить меньшинство от произвола правящего большинства. Сколь бы ни заблуждался Джинна, каким бы ни был политическим оппортунистом, ему удалось создать государство, способное, как Турция времен Ататюрка, сохранить светский дух, будучи населенным преимущественно мусульманами. Оно осознавало бы ценность ислама, не будучи всецело подчинено шариату. Скажем больше: это могло быть государство, где области в огромной степени обладали бы автономией. Тем самым признавался бы замкнутый национализм пуштунов, белуджей и синдхов.

Как я упомянул, эта школа мысли всего опаснее с официальной точки зрения, ибо недвусмысленно ставит под сомнение саму природу государства, построенного исламабадским правящим классом – генералами и политиками. Поскольку Джинна умер в 1948-м, вскоре после возникновения Пакистана, можно лишь гадать о том, как развивалась бы страна, проживи ее создатель подольше. По всей вероятности, ключевые принципы, исповедовавшиеся Каид-и-Азамом, были отринуты. Пакистан сделался не умеренно-терпимым государством, а душной исламской средой, в которой экстремизм вознаграждался политическими уступками и дарованными преимуществами, пока военные и политические партии наперегонки стремились дорваться до власти. Спиртное запретили, сельские школы для девочек сожгли дотла. Что до автономии, она была мифом. Собеседники – белуджи и синдхи – вполне доказали мне это.

Гробница Джинны походит на двухмерную, плоскую театральную декорацию – как походит на нее и весь Пакистан, обладающий только внешними признаками государства. Чего стоит одна лишь могольско-сталинская архитектура правительственных зданий в Исламабаде! А в глазах многих народов, населяющих эту страну, Пакистан существует незаконно.

«Полуостров Индостан дал миру одного-единственного либерального, светского политика: Мохаммеда-Али Джинну. [Махатма] Ганди был обычным британским агентом из Южной Африки, сладкоречивым реакционером. Но после того как Джинна умер, нами правили и правят эти гангстеры, наемники пенджабцев – американские прихвостни. Вы знаете, отчего Инд обмелел: пенджабцы воруют нашу воду в верховьях реки! Синд – единственное древнее и законное государство в Пакистане».

Оратора зовут Расул-Бакш Палиджо. Он синдх, левый националист, которого сажали за решетку и демократические, и военные правители Пакистана. Еще до нашей с ним встречи в 2000 г. несколько человек предупредили меня: Палиджо – самый разумный политический собеседник и спорщик в Хайдарабаде (город, расположенный выше по течению Инда, к северо-востоку от Карачи). Я вернулся в 2008-м снова повидаться с Расулом-Бакшем и узнать, насколько изменились его воззрения. Воззрения пребывали незыблемыми. Дом Расула-Бакша стоял за высокими стенами, у конца дороги, на кромке пустыни. Как и в первый приезд, я ощутил предельную оторванность от мира. Лицо Расула-Бакша по-прежнему было худым и правильно очерченным, волосы так же спадали на плечи густой белоснежной гривой. Дом оставался ветхим, наскоро построенным приютом с расшатанной мебелью и насквозь пропыленными коврами. Один угол гостиной заполняли изображения Карла Маркса, Фридриха Энгельса, Ленина, Хо Ши-Мина и Наджибуллы – просоветского афганского вождя, правившего в 1980-е. Когда я посетил Палиджо десятью годами ранее, он сказал, что постоянно читает все великие марксистские труды. Я полюбопытствовал: а что читаете нынче? Расул-Бакш упомянул книгу, написанную профессорами Стивеном Уолтом и Джоном Мирсгеймером: «Израильское лобби и внешняя политика США» («The Israel Lobby and U. S. Foreign Policy») – спорное сочинение, опубликованное в 2007-м и утверждающее, что избыток деятельного сочувствия Израилю опорочил американскую внешнюю политику.

Затем собеседник прочитал мне лекцию о «разбойничьих шайках», «пенджабских паразитах», «империалистических пигмеях», «американских фашистах» и «жидо-капиталистическом Талибане», дружно сосущих кровь из народа синдхов. Все: и мухаджиры, и пуштуны, и белуджи – были в его глазах «американскими марионетками». Более спокойно он рассказывал о золотом веке – заре нового времени, когда правили Великие Моголы. «Моголы не были ни ханжами, ни мракобесами. Они женились на индусках. У них служили военачальники-индусы. Бездомные, безродные, в душе они оставались кочевыми тюрками». По-видимому, именно эту эпоху желал бы воскресить Палиджо. Если бы только, приговаривал он, Пакистан мог исчезнуть и раствориться в еще более многонациональной Индии!

Палиджо олицетворял собой тупик, в котором очутился этнический национализм. Для Расула-Бакша все земное бытие сводилось к упрощенной и злобной теории заговора. И он, и другие националисты, которых я повстречал, – белуджские и синдские – в конечном счете являлись продуктами долгой военной диктатуры, почти не оставлявшей людям возможности свободно обмениваться мыслями, а приемлемым политическим взглядам и приемам – укореняться и развиваться. Вместо общепринятых политических уступок по правилу «живи и давай жить другим» возникли непримиримые идеологические разногласия и дикие лозунги вроде «либо мы, либо они».

Справедливости ради заметим: военные завладели Пакистаном отнюдь не случайно. Пакистанские земли раскинулись на пустынных рубежах Индийского полуострова. Британское административное правление простиралось только до Лахора, находящегося в плодородном Пенджабе, возле восточной границы Пакистана с Индией. Остальной Пакистан – суровые приграничные области Белуджистана, Северо-Западная Пограничная провинция, щелочные пустоши Синда, лежащие вдали от Индского поречья, горные массивы Гиндукуш и Каракорум, охватывающие Кашмир, – вовеки не покорялись ни Британии, ни какому иному государству. По большей части эти края пребывали вопиюще заброшенными в сравнении с остальной Британской Индией. Когда 7 млн мусульманских беженцев покинули Индию, чтобы осесть на землях нового порубежного государства, роль военных стала решающей. Поскольку в этой глуши все определяется принадлежностью к определенному племени или народу, штатские политики при каждом подходящем случае создавали некий бюрократический форум, чтобы свести счеты либо вступить в неаппетитную сделку с кем-нибудь. Если в прошлом люди выменивали себе колодцы или участки пустыни, то в новом государстве штатские чиновники обменивались мельницами, сетями электроснабжения и транспортными системами. Время от времени перед военными вставала необходимость устраивать «чистку», однако они не делали этого сознательно, ибо армия успела превратиться в могущественное продажное государство внутри государства. Общественное сознание прочно связало армию с одним-единственным народом – пенджабцами; это обстоятельство и подстегивало различные виды национализма, тяготеющего к раздробленности.

Дальнейшего выбора у Пакистана не было. Следовало отвергнуть военную диктатуру, даже если это значило годы и годы жить под властью еще более продажного, неумелого и неустойчивого гражданского правительства. Лишь неизбежность гражданского правления – как бы ни было оно неудовлетворительно – позволила Индии постепенно вырасти в исполина, обеспечивающего разным областям государства должный покой. Пакистану – в отличие от стран Персидского залива, с их просвещенными и хваткими семейными диктатурами, и от Индии, с ее почтенной демократией, – предстояло особо сложное политическое будущее. И, подобно мятущейся Бирме на северо-востоке Бенгальского залива, Пакистан – простирающийся посреди прибрежной суши между Индией и Персидским заливом – владеет ключом к устойчивому спокойствию в регионе Аравийского моря.

Здесь, как и в Омане, побережье не существует само по себе. Проникнешь во внутренние области – узнаешь больше. Карта манила меня к северу, вверх по течению Инда, в самое сердце страны Синд.

Татта, город к востоку от Карачи, – одно из последних мест, откуда можно бросить взгляд на Инд перед тем, как река разветвится широкой дельтой вдоль индо-пакистанской границы. Говорят, что, именно здесь войско Александра Македонского расположилось на отдых перед походом к западу вдоль Макранского берега. Перед самым началом нового муссона поречье Инда представало выжженной местностью с растрескавшейся почвой. Широкие, словно море, воды реки вихрились, минуя отмели, – бурые воды, совершенно мертвенного оттенка: даже более мертвенного на вид, чем пепельно-серый, который обычно именуют мертвенным. Столь безрадостен был великий животворный поток, что и свежестью от него не веяло: царил удушливый зной. Инд сворачивает за Таттой на север и струится в этом направлении сотни километров. Речная долина издавна была густо населена, и местную цивилизацию можно сравнивать с древнеегипетской и ассиро-вавилонской, существовавшими на берегах Нила и в междуречье Тигра и Евфрата.

В Египте пути переселенцев тянулись вдоль Нила и по самой реке, вверх и вниз по течению, придавая политическим единицам устойчивость и долговечность. Реки Месопотамии, как выразилась в своих путевых заметках Фрейя Старк, британская писательница первой половины XX в., «не мирно текли вдоль естественно протоптанных человеком дорог», подобно Нилу, но «вразрез путям, которые предназначила человеку судьба», – то есть переселенческие тропы уходили прочь от Тигра и Евфрата под прямым углом, делая Междуречье уязвимым для завоевателей [19]. То же самое можно сказать и об Инде, повидавшем немало пришельцев. Индом обозначена западная окраина огромного полуострова, откуда политическому единству страны много раз угрожал неприятель, являвшийся из пустынь и с плоскогорий Афганистана, Ирана и Белуджистана. Здесь мы получаем урок: любые границы ненадежны.

Свидетельницей тому – Шах-Джахан, старинная мечеть в Татте. В 1586 г. могольский владыка Акбар обратил внимание на Синд и одолел войско синдхов после упорной и кровопролитной битвы. В 1593-м, потерпев несколько новых поражений, правитель Татты, синдх Джани-Бек, отправился в Лахор, ко двору владыки, и признал себя данником Акбара. Тогда, воодушевленный завоеванием Синда, могол решил вернуть себе Кандагар в Афганистане [20]. Эклектическая природа Могольской империи, простиравшейся от нынешних пределов Ирана в Индию, наглядно отражается мечетью, которую выстроил между 1644 и 1647 гг. Шах-Джахан, внук владыки Акбара. Он же возвел в Агре мавзолей Тадж-Махал. Войдите в молитвенные залы – и вам покажется, будто вы в Исфахане или Ширазе, а то и в Герате или Бухаре. Здесь явно ощущается персидское и турецкое влияние: синие и зеленые фаянсовые плитки, ярко-желтые арабески; а еще – строгая, математически точная каменная кладка и поразительные абсиды, опять же напоминающие Ближний Восток и Среднюю Азию. В этой мечети вы сознаете: Синд – порождение западных пустынь и плоскогорий, земель, из которых сюда приходили захватчики, в конце концов придавшие стране ее неповторимый облик. Возможно, Пакистан и возник как противовес и противодействие Индии, но материальная культура этой порубежной области Индостана делает ее кипящим ближневосточным котлом.

В нескольких минутах ходьбы от мечети Шах-Джахан, на холме Макли, вы увидите некрополь: гробницы, оставленные династиями Саммов, Аргунов, Тарханов и Великих Моголов, выстроенные из песчаника и глазурованного кирпича. В жилах всех перечисленных династий смешивалась кровь тюркская и монгольская. Но гробницы напоминают о множестве подобных индийских построек. Следовательно, то, что мы привыкли считать исконно индийским, на самом деле является смесью ближневосточных культур[31]. Всюду заметны кирпичные цоколи, колонны прямоугольного сечения, впечатляющие своды, растрескавшиеся луковичные купола. Глазурованные кирпичи вспучиваются, отслаиваются и опадают целыми слоями, точно пересохшие румяна с лица – только цвет у них молочно-синий. Эти пустынные памятники прошлого кажутся воспаряющими в небеса: каждый стоит на отдельном возвышении. Некоторые, украшенные причудливой резьбой, являют величие почти византийское. Другим присущи сложные пропорции фараоновских построек в Карнаке. Все мавзолеи стоят на горделивом расстоянии друг от друга, среди унылых и заброшенных пустошей, заваленных мусором, – подобно стольким иным историческим местам в Пакистане. Долгие династические века оставили по себе эти гробницы, которым нынешнее государство не уделяло за последние 60 лет никакого внимания. Некрополь не нужен и не любопытен никому – кроме грабителей.

Инд повернул на север, я последовал за ним, по унылой и блеклой долине, задыхавшейся от пыли, которую порождала сухая, растрескавшаяся почва. Сквозь пыльную мглу чудилось, будто все вокруг движется, точно при замедленной киносъемке. Передо мной простиралась местность, где, как и встарь, обитала истинно приречная цивилизация: пшеничные и рисовые поля, бананы и манговые деревья, обширные рощи финиковых пальм – и все пересекалось каналами. Всюду чернели первобытные фигуры азиатских буйволов, принимавших грязевые ванны. Сердце разрывалось от жалости при виде слабеньких осликов, тащивших чудовищно большие повозки, груженные дровами; а дромадеры волокли за собой повозки с кирпичом. Вдоль дороги стояли шатры обширных цыганских таборов, приходящих в это время года из Белуджистана. Цыгане являлись убирать урожай фиников, из которых среди прочего получают сироп, масло и другие побочные продукты. Грязные с головы до ног, кочевые цыгане вовсе не показались мне беднее оседлых местных обитателей. Рисовые поля светились прозрачными оттенками зелени; женщины в крикливых цветистых сари цепочками бродили вдоль насыпей, разгораживавших заливные поля. Но в целом открывавшееся зрелище было лишено красок – из-за пепельного небосвода, редко проливавшего на землю дождь.

Чем больше я удалялся от Аравийского моря к северу, тем жарче и безветреннее была погода. Температура держалась выше 40 °С. Во всех домах и на постоялых дворах, где я отдыхал, имелись кондиционеры, которые не работали – благодаря «передышкам» в электроснабжении. Лавки и автомашины были заклеены портретами Беназир и Зульфикара-Али Бхутто. Синд оставался твердыней двух уничтоженных премьер-министров: дочь погибла в 2007-м от пуль и взрыва бомбы, отца в 1979-м повесил военный диктатор Зия-уль-Хак. Однако изобилие портретов отнюдь не свидетельствовало о верноподданности населения. По слухам, многие развешивали по стенам изображения покойных правителей, опасаясь, что, если этого не сделать, власти отберут или уничтожат имущество нерадивых. Кроме того, пояснили мне, расклеенные в доме фотографии служили известной защитой от мятежников.

До Хайрпура я добрался ночью. Восточнее Хайрпура не было ничего, кроме пустыни Тар, простирающейся по обе стороны границы с Индией. До того как страны разделились, в Хайрпуре жило множество индусов. Я обнаружил, что местные мусульмане сохранили индийский обычай: приветствуя старшего, касаться его стопы. Этот незначащий жест прибавлял цивилизованности маленькому перенаселенному городу. Представители всех общественных слоев были вежливы и дружелюбны со мной, хотя жара сделала воздух густым и тяжким, словно вода, а правительственная десница не давала чувствовать себя иначе как безликую и ко всему безразличную стихийную силу. В окрестных краях процветали племенная вражда и кровная месть, случались вооруженные стычки, участники которых палили друг в друга из автоматов, а водопровод оставался великой редкостью. Причин этого было немало, но в конечном счете все сводилось к полной заброшенности. Я припомнил Гвадар, сохранявший исконную культуру в идиллической оторванности от алчного государства, живший в покое и достатке благодаря океанской торговле. Но если Гвадар обоснованно опасался новизны и возможного правительственного вмешательства, то Синд – внутренняя область – превратился в истинную упадочную цивилизацию из-за истощения ресурсов. В борьбе с окружающей дикой природой Синду отчаянно требовалась поддержка правительственной руки.

Более наметанному глазу Вильяма Далримпла, журналиста, историка и писателя, занимающегося Индостаном и посетившего Синд вскоре после меня, этот край показался «спокойнее и безопаснее, чем был долгое время» [21]. Как пишет Далримпл, сдержанная суфийская культура Синда позволяет бороться с религиозной непримиримостью, существующей в иных пакистанских областях. Ученый Андрэ Винк соглашается: Синд издавна был прибежищем «раскольников» и «вольнодумцев», таких как измаилиты (исмаилиты) [22]. Вожди белуджских и синдских сепаратистов без устали твердили в беседах: наши движения – светские, по сути, ничем не обязанные твердокаменно-правоверному исламу.

Чистая правда. И все же общее впечатление, оставшееся у меня от этой поездки по Пакистану, предпринятой на закате президентского правления Джорджа Буша-младшего в Соединенных Штатах, было не из лучших: повсеместное запустение и грозящий государственный крах. Я посетил Пакистан, когда Буш еще только пришел к власти, восемью годами ранее, – и с тех пор не произошло никаких положительных перемен. Поскольку во внешней политике Буша уделялось пристальное внимание Пакистану и его государственной устойчивости, отсутствие улучшений свидетельствовало: стратегия Буша порочна. Порочным оказалось и выделение средств на войну с Ираком – войну, которую поначалу одобрял и я сам. Разумеется, мне вовсе не было нужды снова являться в Пакистан, чтобы понять нечто столь очевидное. За истекшие годы я время от времени посещал Ирак и Афганистан – и сообщал о царившем там хаосе. Собственными глазами увидеть подобный политический провал, убедиться в том, что и восемь лет спустя Пакистан остается уязвим в случае мятежа, значило столкнуться с новыми, уже неоспоримыми фактами.

Путешествовать по Пакистану значило понять, почему Соединенные Штаты никогда не могли бы контролировать столь необъятные исторические процессы, как будущее цивилизованного народа, насчитывающего 172 млн человек и обитающего в другом полушарии. Как величайшая держава, Америка обязана хотя бы стараться помочь там, где это возможно. Америка по уши увязла в Афганистане и Пакистане после террористического акта, случившегося 11 сентября 2001 г. Если бы Соединенные Штаты сумели в грядущие годы принести Афганистану достаточное спокойствие, это всего лишь объединило бы регионы Индийского океана и Средней Азии трубопроводами, – и в итоге больше бы выиграл Китай, чем США. Иными словами, в развитии Гвадарского порта облик будущего геополитического мира проступает явственнее, чем в охоте на Усаму бен Ладена.

Развалины города Мохенджо-Даро (буквально «Холм мертвых»), процветавшего в бронзовом веке, высятся неким овеществленным упреком всему окружающему и его обобщенным историческим символом. Некогда Мохенджо-Даро был богат и великолепен. Это лишь снова заставляет думать об угрюмой, полунищей цивилизации, существующей в Индском поречье ныне, – особенно потому, что руины подчеркивают незапамятную древность этой долины и ее способность возрождаться вновь и вновь. Многочисленные квадратные и овальные оттиски на кирпичах поражают геометрической безупречностью. Мохенджо-Даро и расположенная выше по течению Хараппа были двумя крупнейшими городами Индской, или Хараппской, цивилизации. Джозеф А. Тейнтер, американский историк и антрополог, описывает Хараппскую культуру как «централизованное общество, в котором государство контролировало многие стороны повседневной жизни: помол зерна, обжиг кирпичей и гончарных изделий, предназначенных на продажу, заготовку поленьев и хвороста, постройку жилищ» [23]. Несколько иначе считает Бартон Штейн, исследующий южноазиатскую историю: он считает хараппские города, подобные Мохенджо-Даро, своего рода «ядрами сложных племенных объединений, а не единых государств» и полагает, что каждый город служил «вратами», которые вели в сельскохозяйственную глубинку страны [24]. В любом случае жестких государственных границ, подобных нынешним, скорее всего, не существовало – даже когда обширнейший край от Белуджистана до Гуджарата – читайте: от Южного Афганистана до Северной Индии – сделался единой страной.

На протяжении всего XX столетия в Мохенджо-Даро велись раскопки. Обнаружилось около 110 тыс. кв. м замысловатой кирпичной кладки, образовывавшей настоящие лабиринты. Изжелта-бурые и розоватые кирпичи – тонкие, словно сухарики, – легли на свои места 5000 лет тому назад и обозначили очертания домов, улиц, каналов. Раскопки вскрыли только одну десятую площади древнего города на индском берегу – вероятно, в свое время величайшего в мире, занимавшего площадь вдвое большую, чем Лондон, бывший под властью римлян [25]. Лица фигурок, выставленных в местном темном и скромном музее, куда я забрел на несколько минут, спасаясь от зноя, явно похожи на шумерские изображения: коротко подстриженные бороды, узкие раскосые глаза. Часть шумерского народа пересекла Иранское нагорье и пустыни Белуджистана, чтобы переселиться сюда из Междуречья около 4500 г. до н. э. [26].

Я вернулся к руинам, желая снова поглядеть на буддийскую ступу: монументальную постройку, сооруженную в Кушанский период II в. – то есть спустя 16 столетий после падения Мохенджо-Даро. Ступа возносится над развалинами так величественно, словно в мире нет и не было строения выше ее. Подумалось: а кому, собственно говоря, нужны Эмпайр-стейт-билдинг или Дубайская башня, коль скоро можно глядеть на эту чудесную ступу? Не имея отношения к цивилизации бронзового века, ступа выглядит среди останков Мохенджо-Даро совершенно уместно и естественно, похожая на скульптуру, выполненную Генри Муром, подчеркивающая симметрию и опрятную угловатость раскопанных руин, потрясающая откровенной, пронзительной своей человечностью. Ступу воздвигли кушаны – самый восточный из индоевропейских народов. Кушанская династия правила значительной частью Северной Индии, Пакистана, Афганистана и Средней Азии в первые столетия христианской эры; она славилась веротерпимостью и синкретизмом: в кушанский пантеон включались божества эллинские, древнеримские, персидские, индийские. Хороший пример того, что космополитизм, обычно связываемый с Индийским океаном, ни в коем случае не ограничивается просторами вод и пределами побережий.

К северу от Мохенджо-Даро находятся город Ларкана и селение Гари-Худа-Бакш, где высится фамильный мавзолей Бхутто. Это одна из откровенно феодальных пакистанских областей. По словам журналистки Мэри-Энн Уивер, «[богатые] семьи обитают в усадьбах, обнесенных высокими стенами, оберегаемых ружейными стволами; землевладельцы сплошь и рядом – звери, а земледельцы – крепостные; женщины носят чадру и живут на своей, особой половине дома, пока мужчины поглощают виски и стреляют фазанов» [27]. Белые купола мавзолея делают его заметным издалека, через чередующиеся полосы пустошей и крестьянских полей, на которых трудятся терпеливые ослики и могучие азиатские буйволы. По ближайшем рассмотрении цветные узоры на огромной гробнице были неровны, штукатурка и засохшие белила неряшливо пятнали растрескавшийся голубой фаянс. Стены были сплошь заклеены ветхими плакатами, изображавшими отца и дочь, Зульфикара и Беназир; портреты Беназир особенно выделялись; выходило, что усыпальница – священное для мусульман место – усеяна ликами сотворенных кумиров. А от мавзолея и в самом деле веяло суфийским и шиитским духом. Окруженная колоннами могила Зульфикара-Али-Бхутто напоминала гробницу аятоллы Хомейни (Южный Тегеран), куда правоверные приходят пообедать в тишине и провести целый день, сидя на вышитых ковриках. Здесь не замечалось никакой работы садовника или декоратора. Там и сям разбросаны плиты фамильных надгробий. Молитвенный зал казался скромным, захолустным. Беназир Бхутто получила образование в Гарварде и Оксфорде, однако ничего западного в этом мавзолее не ощущалось. Здесь властвовало простонародье, здесь оно было желанно. Вокруг гроба, скрывавшего прах Беназир, восседали бородатые старики, осыпавшие розовыми лепестками крышку, на которую возложили ковер-другой: настоящее надгробие соорудят попозже. Продавались медальоны и плакаты с портретами Беназир; новобрачные приходили к ее гробу, чтобы принести обет супружеской верности.

В душе остававшаяся, невзирая на западное образование, дочерью синдского феодала, Беназир Бхутто была блистательным мыслителем и спорщицей, не способной плодотворно руководить подчиненными. Два срока, в течение которых она оставалась в должности пакистанского премьер-министра, стали передышками, станциями на пути к еще худшей общенациональной коррупции; к хаосу, в итоге вызвавшему возрождение военной диктатуры. Благодаря своему красноречию и щедрым посулам Беназир оказалась мишенью для исламистов, рассматривавших премьер-министра как опасный символ умеренности и демократии. Одних лишь символов было недостаточно, чтобы спасти Пакистан, которому требовался человек, способный править по-настоящему, а этой способностью Беназир не обладала. В любом случае, если Пакистану суждено увидеть светлое будущее, он должен сначала превратиться в децентрализованное государство, а не в то, каким он является издавна и поныне.

Цивилизации – «хрупкие и преходящие явления», пишет антрополог Джозеф Тейнтер [28]. В бронзовом веке Мохенджо-Даро сумел выжить и выстоять, будучи предельно централизованным городом-государством внутри земледельческой и скотоводческой конфедерации – по всей вероятности, слабо сплоченной и слишком обширной. Таким же вполне может оказаться и будущее страны, зовущейся Пакистаном. Она или станет жить как федеративное космополитическое государство – сообразно замыслу своего основателя, Мохаммеда-Али Джинны, – или приходить в дальнейший упадок. А это значит: либо так, либо иначе удельный вес Белуджистана и Синда возрастет. В их пределах – в областях, которые обретут более яркую национальную окраску, – на Макранском побережье появятся аравийские морские порты, чья судьба будет влиять на судьбы городов, расположенных в глубине страны. Путешественник и языковед Ричард Фрэнсис Бартон, живший в XIX в. и проведший на Синдской земле пять лет, писал: подобная цепочка гаваней, тянущаяся вдоль Макранского берега к Ирану, позволила бы «легко и полностью прибрать к рукам среднеазиатскую торговлю». А Бомбей сделался бы «местом, где сойдутся все нити, изначально протянутые в самые разные стороны» [29]. Подобный взгляд – хотя в свое время он был империалистическим – не кажется устарелым ныне, когда существующие государственные границы становятся все ненадежнее.

Глава 6

Тревожное становление Гуджарата

Если у духа, присущего нынешней Индии, есть географическое средоточие – ищите его на западе, в Гуджарате, штате, граничащем с пакистанским Синдом. Там, на гуджаратском берегу Аравийского моря, в портовом городе Порбандаре, в 1869 г. родился Мохандас Карамчанд Ганди – Махатма, что по-санскритски значит «Великая Душа». Важнейшим событием индийской борьбы за независимость, деянием, обретшим черты государственного мифа, сделался почти 400-километровый Соляной поход, совершенный в марте 1930 г. Махатмой, которого сопровождали тысячи единомышленников, через весь Гуджарат: от Сабармати Ашрама – к югу, до маленького поселка Данди на берегу Камбейского залива. Там, бросая вызов британским законам, Ганди собрал пригоршню морской соли – в знак того, что не признаёт запрета на частную добычу и продажу этого съедобного минерала кем бы то ни было, кроме колониальных властей. «Соль необходима для жизни человеческой наравне с воздухом и водой. Соль – единственная приправа к пище, доступная беднякам, – писал Ганди. – Поэтому я рассматриваю налог на соль как самый бесчеловечный с бедняцкой точки зрения. А поскольку движение за независимость в первую очередь заботится об участи обездоленных этой страны, для начала следует покончить именно с этим злом».

Отождествляя себя с бедняками, Ганди закономерно следовал своей вселенской философии, суть которой всего нагляднее вмещается в следующее высказывание – вероятно, самое откровенное из политических заявлений Махатмы: «Я не доверяю доктрине “величайшего возможного блага для величайшего возможного большинства”. По сути, это значит: чтобы 51 % людей получили свое предполагаемое благо, нуждами и потребностями остальных 49 % можно – точнее, даже нужно – пожертвовать. Это бессердечная доктрина, вредившая и поныне вредящая человечеству. Единственно истинное, достойное и гуманное учение говорит: “величайшее возможное благо – всем и каждому”».

Чтобы защитить бедняков от свирепого капитализма, который заботится лишь о благе большинства, а не всякого и каждого, независимой Индии следовало избрать социалистический путь. Скажем определеннее: хотя индусы преобладали численно, права десятков миллионов мусульман никто не стремился бы и не смел бы попирать. Хотя Индию окутывают религиозность и мистицизм, «величайшее возможное благо – всем и каждому» оказалось бы досягаемо лишь при условии, что сознание и новой нации в целом, и правящей партии Индийский национальный конгресс (ИНК) сделается откровенно светским. Невзирая на свой простонародный облик, полуголый Махатма Ганди стал воплощением вселенского духа, присущего Индийскому океану, – и в большой мере наделил этим духом индийскую партию независимости.

Однако дух этот претерпел непростые перемены в наступившую новую эру воинствующего капитализма, а также этнических и религиозных трений, отчасти вызванных яростным протестом против общественной однородности, что порождает глобализация. Гуджарат, подобно горстке других индийских штатов, наиболее связанных с долгой торговой историей и традициями Индийского океана, снова оказался в самом сердце того, что представляет собой взбаламученная и бурлящая Индия, – и на сей раз того, что явно угрожает ее вхождению в число великих мировых держав.

Делаю оговорку: я вполне спокоен за Индию. Полагаю, что ее демократия уже доказательно явила достаточную гибкую прочность и способна выдержать грядущие мятежи и местное безвластие чуть ли не лучше, чем авторитарная система Китая. В конечном счете индийская демократия – сила посредническая и примиряющая. А еще Индия – родина нескольких религий: индуизма, буддизма, джайнизма и сикхизма. Иудеи, зороастрийцы и христиане обитают в Индии сотни и тысячи лет. Тибетский далай-лама жил на индийской земле десятилетиями. Индия трижды избирала президентов-мусульман. Что это, если не свобода и эклектика? Стало быть, читайте нижеследующее как долгую повесть-предупреждение. Я отнюдь не предрекаю гибель Индии – скорее задаюсь вопросом: какой неприятный оборот может принять индийская история, доныне бывшая исключительно многообещающей?

Индия – родина 154 млн мусульман, занимающая по численности мусульманского населения третье место в мире после Индонезии и Пакистана. Межрелигиозная терпимость – неотъемлемо важное условие, conditio sine qua non, для индийской государственной устойчивости и успешного развития, ибо по всей стране, а особенно в торговых штатах, подобных Гуджарату, индусы и мусульмане вынужденно предаются ежедневному деловому общению. Можно предположить, что Индия потеряла бы от исламского экстремизма гораздо больше, чем любое иное государство. Но… в Гуджарате – и не только там! – индусы и мусульмане стали в последнее время жить строго врозь. Дети покинули школы, расположенные по чужую сторону границы между общинами, и растут первым поколением, у которого нет сверстников-друзей среди иноверцев. Множество мусульман отвернулись от богатой полуостровной традиции религиозного синкретизма, отрастили длинные бороды, надели тюбетейки, закутали женщин в паранджу. «Неприязнь между индусами и мусульманами, – сетует гуджаратский историк Двиджендра Трипати, – никогда еще не достигала такой силы со времен отделения Пакистана от Индии». И не случайно это происходит именно тогда, когда Гуджарат процветает экономически, изобилует новехонькими супермаркетами, многозальными кинотеатрами, частными портами и шоссе, выступает живой и полнокровной областью-государством, на чьих берегах сходятся торговые пути, протянувшиеся по Индийскому океану.

Начало гуджаратским религиозным трениям положили причины более серьезные, чем трудности экономического развития. «2002 год». В Гуджарате и по всей остальной Индии эти слова произносят примерно с тем же чувством и выражением, с каким в Соединенных Штатах говорят «11 сентября». Эти слова напоминают о чудовищных преступлениях, глубоко врезавшихся в народную память, вовеки не забываемых, сделавшихся чуть ли не мифическими злодействами. Они явили собой гнуснейший противовес незабвенному Соляному походу, предпринятому Ганди. Глубина впечатления, оставленного этими событиями, поражает – особенно учитывая, что зверские стычки между религиозными группами, кастами и племенами приключаются в Индии регулярно и забываются быстро, как бы растворяясь в общем бурлящем вареве, что зовется восхитительной индийской демократией.

То, что здешние поборники прав человека именуют «погромом», началось 27 февраля 2002 г., когда в городе Годхра, чье мусульманское население многочисленно и через который проходят поезда, следующие из Гуджарата в Уттар-Прадеш, заживо сожгли 58 железнодорожных пассажиров-индусов. Мусульман, учинивших расправу, по всей видимости, разъярили издевательские насмешки других индусов, ранее миновавших Годхру по пути в город Айодхья (штат Уттар-Прадеш): там индусы устраивали демонстрации, требуя, чтобы вместо снесенной мечети, построенной в эпоху Великих Моголов, был возведен индуистский храм. Узнав о злодействе, националист-индус Нарендра Моди, незадолго до того назначенный верховным министром Гуджарата, тотчас объявил 28 февраля днем всеобщего траура. Погребальная церемония состоялась на улицах Ахмадабада, крупнейшего города в Гуджарате. «Это было недвусмысленным призывом к насилию, – пишет Эдуард Люс, индийский корреспондент Financial Times, в своей книге “Богам вопреки: странный расцвет нынешней Индии” [1], – после которого тысячи индусских боевиков учинили кровавую баню в Ахмадабаде и других гуджаратских городах. Мусульманские кварталы стали смертельной западней для обитателей». В разгар погромов верховный министр Моди процитировал третий закон Ньютона: «Действию всегда есть равное и противоположное противодействие».

Это заявление развязало убийцам руки. Целые толпы насиловали женщин-мусульманок; затем в горло жертвам и их детям вливали керосин и подносили пламя. Мужчин-мусульман заставляли смотреть на происходящее и лишь после этого предавали смерти. Цифры и некоторые подробности случившегося выглядят спорными. Некоторые источники говорят о 400 изнасилованных женщинах, 2000 убитых мусульман и 200 тыс. людей, оставшихся бездомными по всему штату.

Убийцы – опять же согласно некоторым источникам – носили ярко-желтые шарфы и шорты цвета хаки: униформу РСС, Раштрия Сваямсевак Сангх, или Организации национальных добровольцев, группы, главенствующей в индусском националистическом движении. Явились они вооруженные саблями и газовыми баллончиками. Погромщики запаслись избирательными списками, чтобы распознавать мусульманские дома. У них имелись даже адреса частных предприятий и заведений, принадлежавших мусульманам, однако скрытности ради записанных на имя индийских деловых партнеров. И Эдуард Люс, и влиятельный писатель Панкадж Мишра, и многие другие замечают: зверства столь основательно подготовленные, столь расторопно и согласованно учиненные, должны были совершаться по указанию и при содействии властей. «Несколькими неделями раньше провели розыски и опросы – установили места жительства мусульман, – говорит Прасад Чакко, заведующий Ахмедабадской неправительственной организацией (НПО) по правам человека. – Полиция была в сговоре с боевиками. Поговаривали: пусть найдется лишь повод, а уж люди дадут волю чувствам. Если не число убитых, то способы расправы свидетельствуют о геноциде, совершаемом по указанию правительства и при его поддержке».

И в самом деле, полицейские стояли поодаль, наблюдая за убийствами, а в некоторых случаях, по сведениям «Стража прав человека» (Human Rights Watch), подсказывали погромщикам, где живут мусульмане. Что до 200 тыс. людей, оставшихся без крова, то в штате Гуджарат власти не сделали ничего или почти ничего, чтобы помочь им или возместить понесенные утраты. Многие светские НПО держались в стороне, опасаясь навлечь на себя гнев индийского правительства. Мусульманские благотворительные учреждения – «Джамиат-э-Ислами», «Джамиат-Таблиг» и «Джамиат-Улема-э-Хинд» – создавали приюты для пострадавших. Эти же учреждения содействовали радикализации молодых мусульман, последовавшей за чудовищной резней. Позднее Моди, чье имя стало притчей во языцех по всей Индии, назвал поселки мусульманских беженцев «фабриками младенцев» [2].

«Эхо случившегося в 2002-м раскатывается годы спустя, поскольку в убийствах были замешаны власти штата Гуджарат и поскольку до сих пор никто публично не заявил, что раскаивается в содеянном», – рассказала в беседе со мной София Хан, руководительница местной исламской НПО. «Угрызений совести не наблюдается», – подтвердил Рамеш Мехта, бывший судья. Как спокойно разъяснил мне один из индусских активистов: «Если бы в Годхре не подожгли поезда, не случилось бы и погромов». Той же точки зрения придерживается, в частности, большинство образованных индусов, жителей Гуджарата. Индийские политические партии целыми десятилетиями использовали национальную и религиозную рознь себе во благо – вспомним хотя бы: партия Индийского национального конгресса разжигала ненависть к сикхам после того, как в 1984-м Индиру Ганди убил ее собственный телохранитель-сикх, – однако гуджаратские власти содействовали мусульманским погромам с особым цинизмом, почти не таясь. Теперь, сказала мне Джоанна Локхэнд, активистка, помогающая уцелевшим жертвам избиения, местные власти «отвергают самую мысль о том, чтобы призвать кого-либо к ответу и восстановить справедливость».

Еще вернее было бы сказать: эхо 2002-го доносится и поныне из-за того, что в годы, миновавшие с дней резни, верховный министр Моди преуспел на политическом поприще. Он не приносил никому соболезнований, ни разу не выразил ни малейшего сожаления о случившемся – и сделался героем индусского националистического движения. Моди неоднократно переизбирали верховным министром. Показная неподкупность Моди, почти механическая гладкость его работы и страсть «активно» руководить местной бюрократией привели к тому, что за последнее время Гуджарат сделался правительственным любимцем: в развитие Гуджарата государство вкладывает больше средств, чем в развитие любой другой индийской области. Посетить Синд, а после него Гуджарат – значит понять, отчего Пакистан остается государством-неудачником, а Индия превратилась в преуспевающую страну, способную простирать экономическую и военную мощь по всему региону Индийского океана. Возможно, это мое впечатление и не безошибочно, однако оно возникло в основном в то время, когда я изучал управленческие методы Моди.

На протяжении последних лет как индусы, так и мусульмане со всех концов страны хлынули в Гуджарат, чтобы получить работу на его расширяющихся фабриках и заводах. Гуджарат при Моди несколько напоминает Сингапур при Ли Куан Ю. Упоминая завораживающие ораторские способности Моди, развитию которых способствовала прошлая театральная карьера, кое-кто сравнивает гуджаратского верховного министра с Адольфом Гитлером. Моди не просто самая зловещая и опасная личность среди политиков сегодняшней Индии – Моди, быть может, единственная привлекательная личность среди них; первая, вышедшая на государственную арену с 1970-х гг., с времен Индиры Ганди.

Разумеется, Нарендра Моди – не Ли Куан Ю и не Адольф Гитлер. Он сам по себе и таков, как есть: новая гибридная разновидность политика – отчасти высокопоставленный чиновник с исключительными управленческими способностями, отчасти подстрекатель отребья, имеющий исступленных идеологических последователей. Он производит впечатление и вызывает беспокойство. Развитие средств массовой информации обернулось развитием стилей управления; и если в наступившем новом веке Барак Обама дает надежду миллионам людей, то предводители, подобные Моди, показывают, каким образом этот век способен расшататься: между представителями разных вероисповеданий возникают непробиваемые психологические преграды, покрытые лаком холодной бюрократической сноровки. Именно поэтому фигура Нарендры Моди столь важна: значительно отличаясь духовно от Махатмы Ганди, он предстает очень серьезным действующим лицом в повести об Индийском океане.

Руководители сплошь и рядом воплощают собой ту географическую, политическую и общественную среду, из которой вышли. Прежде чем пристальнее рассматривать характер Нарендры Моди и передавать содержание моей долгой беседы с верховным министром, разрешите описать Гуджарат, яркое миниатюрное подобие всей нынешней Индии – всего нынешнего мира, называемого Индийским океаном.

Гуджарат, по словам историка Двиджендры Трипати, «расположен исключительно удачно». Он лежит почти в центре индийско-океанского бассейна – и достаточно близко к Ирану и Аравийскому полуострову, чтобы очищать получаемую оттуда нефть и перепродавать ее на дальнейший вывоз. Благодаря двум огромным заливам – Качу и Камбею – Гуджарат имеет самую протяженную береговую линию и лучшие естественные гавани во всей Индии. Это огромное побережье глядит на запад – на Средний Восток и Африку, – а потому с незапамятных времен Гуджарат был землей торговли, куда отовсюду стекались несметные иноземцы [3]. Камоэнс пишет в «Лузиадах»:

Пред нами Кач; волною сокрушительной

Встает вода полуденного моря,

И входит в устье рек она стремительно

И вверх несется, жителям на горе.

А вот Камбея берег восхитительный.

Богатством и красой друг с другом споря,

Здесь города в довольстве процветают

И вашего прибытья поджидают [4].

Гуджаратцы, отличные корабельщики, сделали Камбейский залив самым восточным торговым пунктом западного Индийского океана – и самым западным пунктом торговли с Ост-Индией [5]. Здесь, у западного индийского побережья, можно было увидеть и левантийские фелуки, и китайские джонки [6]. Гуджарат находился там, где несколько торговых систем сливались воедино [7]. Гуджаратские ткани, производившиеся в несметном количестве, находили сбыт везде – от Аравийского полуострова до архипелагов Юго-Восточной Азии, – а порты Гуджарата уже в Средние века сделались международными средоточиями торговли. В эпоху британского империализма гуджаратские дельцы продавали ткани йеменцам, а плату брали тамошней серебряной монетой, которой затем ссужали английских купцов, приобретавших йеменский кофе, – и таким образом получали в итоге двойную прибыль [8]. Эту практическую жилку и пристрастие к новшествам дополняло, а впоследствии вытеснило стремление отправляться на поиски приключений. На заре XIX в. обширные гуджаратские общины, большей частью состоявшие из шиитов-измаилитов, появились в Маскате, Адене, Восточной Африке, на острове Ява и т. д. Особенно много было их в Малакке и Занзибаре [9]. То обстоятельство, что Ганди начал юридическую и политическую карьеру в Южной Африке, а не в Индии, вполне соответствует исконному гуджаратскому обычаю пускать корни по всем побережьям Индийского океана. Позднее, когда из-за горизонта поманили пальцем Соединенные Штаты и визовые ограничения стали менее жесткими, гуджаратцы хлынули к американским берегам. Они становились в США кем угодно – в том числе владельцами мотелей и компьютерными магнатами Кремниевой долины, расположенной к юго-западу от Сан-Франциско. Примерно 40 % индийских иммигрантов, обосновавшихся в Нью-Йорке, – гуджаратцы. Среди них заметен род Патэлей – сельских чиновников, которые в XIX в. приобрели достаточно земли, чтобы стать помещиками, затем отправились в Африку, а позже достигли Соединенных Штатов, ища новые коммерческие возможности.

Вера – индуистская и ислам – обращалась орудием разветвленной торговли, создавала общественные и культурные рамки для совершения выгодных сделок. На самой гуджаратской почве глубоко верующие и всецело различные этнические и религиозные сообщества легко и просто сосуществовали в атмосфере космополитизма. Заметим: хотя государство ведет Индию по пути компьютерного управления делами и растущей экономической свободы, оно также насаждает, например, жесточайшие пищевые ограничения. На родной земле Ганди, в Гуджарате, официально запрещено всякое спиртное, а вегетарианство (один из итогов джайнистского религиозного влияния) распространено здесь больше, чем где-либо еще в Индии. Гуджаратские индусы отрицательно смотрят на употребление мяса, полагая, что этот обычай занесен позднесредневековыми моголами – мусульманскими завоевателями, явившимися из Средней Азии.

Исторический опыт Гуджарата обусловливался не только близостью Аравийского моря и более обширного Индийского океана – сыграло роль и то, что Гуджарат располагается на индостанском порубежье. Он пережил неоднократные мусульманские вторжения с севера и северо-запада – здешние летописи душераздирающи и потрясают гораздо больше, чем исторические записи прочих индийских штатов. Самый крупный разгром случился в дни турецко-персидского правителя Махмуда Газневи, чье войско прошло по Гуджарату, двигаясь из Восточного Афганистана, и в 1026 г. полностью разрушило прибрежный индуистский храм Шивы – Сомнатх. Всякий раз, когда я заговаривал с индусскими националистами о событиях 2002-го, мне читали пространную лекцию о злодеяниях Махмуда Газневи и Великих Моголов. Для националистов это животрепещущий вопрос, как если бы все случилось не без малого тысячу лет назад, а вчера. Исламский архитектурный гений, создавший в Агре мавзолей Тадж-Махал и породивший на здешней земле роскошное смешение персидского, среднеазиатского и североиндийского стилей, националисты рассматривают лишь как досадное веяние, прискорбный исторический эпизод. Один из них, Виджай Чаутайвале, специалист по молекулярной биологии, пояснил мне: «Мусульмане, обитающие в Индии, обязаны отринуть память о [могольских владыках] Бабуре и Акбаре, отказаться от терроризма; они должны стать индийцами до мозга костей».

Индийцами до мозга костей. Многозначительные слова, от них так и тянет преднамеренным искажением истории, набирающим силу в основном благодаря СМИ и школьным учебникам. Даже былые мусульманские нашествия, которые сделали нынешнюю Индию культурно разнообразной, а языкам хинди и гуджарати оставили множество заемных слов, арабских и персидских, – даже они целиком и полностью осуждаются, поскольку (этого отрицать нельзя) вторжения означали безмерное страдание индусов, разграбление городов и осквернение святынь. Заметим в скобках: вероятно, вооруженные столкновения между самими мусульманскими владыками случались в индийской истории гораздо чаще, чем войны между индусами и мусульманами [10]. Могольский властелин Акбар – по-арабски «Великий» – получил почтительное прозвание благодаря своей веротерпимости: исповедуя ислам, он не отвергал индуизма и на склоне лет искал Вселенское Божество, в чьем лоне объединялись бы все вероисповедания. Но даже Акбара индусские националисты числят обыкновенным мусульманским угнетателем.

Индусы уже в значительной степени отказались от светского, беспристрастного взгляда на историю, изначально одобрявшегося Партией конгресса и бытовавшего в эпоху Джавахарлала Неру (1950–1960-е). Этот взгляд коренился в благородном, человеколюбивом стремлении Махатмы Ганди не исключать из рядов индийской нации никого – напротив: по возможности сглаживать исторические разногласия и различия между приверженцами различных вер. Однако ореол законности и романтики, окружавший Партию конгресса, – ведь, что ни говори, а партия боролась за независимость! – развеялся, когда в середине 1970-х Индира Ганди ввела чрезвычайное положение и, по сути, установила диктатуру. Как следствие, потребовалась новая логика, способная сплотить индийские народные массы – в особенности возникавший средний класс: прослойку населения, появившуюся в Гуджарате раньше, чем во многих иных индийских штатах, – сказались века успешной и прибыльной торговли.

Странным образом нужную логику подсказали информационные технологии совместно с высшим образованием. Информационные технологии позволили вывести политизированные, «стандартные» версии индуизма и ислама из множества местных разновидностей: как шииты сплотились на всем Среднем Востоке, точно так же индусы и мусульмане-сунниты сплотились по всей Индии. К индусам это относится в особенности. Пока не началась электронная эпоха, индуистские верования существовали в основном в виде отдельных местных культов – единый индуизм был скорее отвлеченным понятием, чем действительным явлением [11]. Образование впервые приоткрыло народам их собственную историю и подтолкнуло к прежде неведомому стремлению сводить исторические счеты. «Индусские бедняки остаются в блаженном неведении о Махмуде Газневи, – пояснил некий защитник прав человека. – Зато ныне о Махмуде узнали буржуа». Потому индусский национализм всего сильнее не среди невежественных бедняков, а среди интеллектуалов: ученых, программистов, законоведов и т. п. То же явление наблюдается и между исламскими экстремистами, от Аль-Каиды до Мусульманского братства. С точки зрения этих «новых правых», принадлежащих к зажиточным и весьма зажиточным общественным слоям, Индия стала цивилизацией прежде, чем сделалась государством, и если государство поневоле идет на уступки меньшинству, то цивилизация изначально была незапятнанной – чисто индусской. Так они твердят, хотя истина гораздо сложнее.

Стремление возродить былое национальное величие свойственно среднему слою индийской буржуазии; оно также присуще «новой» мусульманской буржуазии в Иране и Пакистане – и оттого все три державы хмелеют при мысли о том, что получат в руки ядерное оружие. Идет ли речь об индийской империи Маурьев или о персидской империи Ахеменидов – миллионы людей, недавно поднятых из бедности и вслед за тем получивших кое-какое образование, рассматривают бомбу как символ мощи, способной возродить эти славные древние царства.

В Индии подобные устремления были подогреты экономическими реформами 1990-х, когда страна и в самом деле очутилась в авангарде глобализации. Поскольку социалистическое национальное государство индусов и мусульман быстро отступает в прошлое, обоим народам требуется обрести углубленное самосознание, чтобы найти себе опору во времена бесцветной и безликой «всемирной цивилизации». Неожиданно пришедший изобильный достаток заставил многих индусов задуматься о собственном положении, сделал их восприимчивыми к идеологии, проповедующей исключительность. Это особенно заметно в среде гуджаратцев, осевших за морем. Став преуспевающими гражданами Запада, они принялись отыскивать свои «корни» – и возложили заботы о поиске на плечи родичей, оставшихся дома, в Индии. Выход в широкий мир заметно сузил поле зрения этих людей. В таком тигле и выплавилось понятие хиндутвы («индусскости»), а исламский экстремизм был ответом на нее.

Слово хиндутва впервые упоминается в брошюре «Кто есть индус?» («Who Is a Hindu?»), написанной борцом за независимость Винаяком Дамодаром Саваркаром и напечатанной в 1923 г. В широкое употребление это слово вошло только на протяжении последних десяти лет, когда преуспевшая индийская экономика начала оказывать такое общественное воздействие, что пышно расцвел Сангх (совокупность индусских националистических организаций). В их числе – РСС, БДП («Бхаратия Джаната Парти» – Индийская народная партия) и ВХП («Вишва Хинду Паришад» – Всемирный совет индусов). РСС, образованная в 1925-м, служит ведущей организацией – обширным, во многих отношениях неофициальным корпусом самопомощи. Там служат главным образом добровольцы. Виджай Чаутайвале, специалист по молекулярной биологии, пояснил: РСС говорит «истинно индусским голосом, которого лишилась партия Индийского национального конгресса, потворствующая мусульманам. В былые годы, – продолжил Чаутайвале, – сюда вторгались мусульмане. Они победили. Мы понесли поражение. Британцы тоже победили. Мы понесли поражение. Мы были обществом побежденных. Следовало сплотиться и вспомнить: мы – индусы».

Сторонники РСС полагают, что она героически спасала от гибели многих пакистанских индусов в 1947 г., после того как Пакистан отделился от Индии. Через год, когда Ганди был убит националистом-индусом Натхурамом Годзе, причастным к РСС, организацию запретили. В 1960-х РСС начала возрождаться, проникая в студенческие объединения и – особенно – примыкая к программам общественного благосостояния, подобно Мусульманскому братству на Среднем Востоке. В областях, населенных индусскими племенами, РСС занималась вопросами развития и социальной помощи, а также призывала упразднить неприкасаемость – чтобы индусы сделались «более равными» друг другу. По мере того как на протяжении 1970-х гг. престиж Индийского национального конгресса исчезал, престиж националистов рос. Чтобы проповедовать идеалы РСС на общенациональном политическом уровне, образовалась БДП. Все защитники прав человека, беседовавшие со мной в Гуджарате, – индусы и мусульмане – звали РСС фашистской организацией, которая под видом гуманитарного содействия собратьям-индусам насаждает и утверждает «культурный национализм». Сообщают, что после землетрясения, случившегося в 2001-м, РСС оказывала помощь исключительно индусским семьям.

Горячее сердце РСС – прачараки (проповедники или пропагандисты). Они распространяют призывы РСС. Обычно прачараки остаются холостыми и целиком посвящают себя организации. Живут они скромно, воодушевляя сотни рабочих, сами пребывают в тени, оставаясь безликими, сознательно стремясь уничтожить собственное «эго». Эти люди чем-то сродни жрецам – с той лишь разницей, что в среднем прачарак занимается своей деятельностью года два-три, а затем женится и возвращается к обычному существованию. Нарендра Моди – необычен. Выходец из касты среднего достоинства, он родился в Гуджарате в 1950 г. и прослужил прачараком без малого десять лет, пока под конец 2001 г. не стал верховным министром. Моди неженат и одинок. Жизнь Моди по-прежнему принадлежит лишь РСС.

Идеолог индуизма, генеральный исполнительный директор Гуджаратской компании, приверженец нововведений, Моди – нынешняя воплощенная кульминация местной истории и географии, олицетворенное свидетельство твердокаменного пристрастия Гуджарата к народной обособленности. Новаторский деловой дух Моди как нельзя лучше соответствует космополитическим стандартам современного Запада. Моди столь честен, что предназначенные ему подарки неизменно отправляются в казначейство штата. Как непохоже на коррупцию и непотизм, царящие в индийской политике! Когда Моди посещает гуджаратские деревни, беременные женщины при любой возможности касаются его ступней – чтобы новорожденные младенцы оказались похожи на верховного министра.

Кабинет Моди находится на верхнем этаже массивного министерского здания, построенного из дешевого камня 40 лет назад. Фасад шелушится. Вокруг высятся не менее массивные и уродливые министерские строения. Это – Гандинагар, строго распланированный город правительственных чиновников, расположенный к северу от Ахмадабада, – обширный памятник некоторым порочным архитектурным течениям, существовавшим в прежней, социалистической Индии. Население Гуджарата составляет лишь 5 % от общей численности индийских граждан, однако равняется 50 млн – столько жителей не насчитается во всей Южной Корее. Чтобы управлять ими, требуется немало бюрократов.

У входа в офис Моди стоял гомон: западные инвесторы и бизнесмены, одетые с иголочки, теснились поближе друг к другу после бесед с верховным министром. Ровно в пять часов вечера меня препроводили в его кабинет. Моди сидел во главе Т-образно составленных письменных столов. Остальные кресла пустовали. Верховный министр был облачен в традиционные пижамные брюки и длинную, элегантную корту коричневого цвета – старинное одеяние индийцев, принесенное на полуостров мусульманами Моголами. Из нагрудного кармана торчали шариковые ручки, на приятном, красивом лице поблескивали очки в тонкой проволочной оправе. Тронутая проседью бородка была коротко и опрятно подстрижена. Перед Моди лежала небольшая стопка бумаг, которую он подвинул ко мне, даже не дожидаясь, пока посетитель заговорит. Человеку явно было некогда заниматься праздной болтовней. «Слышал, что вы интересуетесь развитием Гуджарата. Здесь ответы на возможные вопросы». Бумаги оказались не обычными рекламными брошюрами, а длинными статистическими перечнями, ссылавшимися на источники сведений и собранными воедино кем-то из помощников. С 2002-го ежегодный прирост валового внутреннего продукта в Гуджарате равнялся 10,2 %. В штате появилось восемь новых университетов. Свыше половины рабочих мест, недавно созданных по всей Индии, приходилось на долю Гуджарата, занимающего первые места в борьбе с нищетой и производстве электрической энергии. Я и сам уже заметил: в последнем пункте Гуджарат был не чета сопредельному Синду (Пакистан), где электроснабжение функционирует ежедневно лишь несколько часов. Имелся проект строительства новой плотины и микросистем орошения – опять же Синду, где чувствуется острая нехватка воды, а плотины остаются теми же, что и в эру британского владычества, давали сто очков вперед.

Припомнились Китай и Чили. В первые месяцы своей диктатуры (1973–1974) Аугусто Пиночет замучил и уничтожил несколько тысяч людей, а потом создал своего рода экономическую динамо-машину, ставшую благодеянием для всей страны. В 1989-м Дэн Сяопин перестрелял несколько сотен студентов на площади Тяньаньмэнь, а потом за кратчайший срок улучшил условия жизни стольким китайцам, что побил все известные рекорды экономической истории. В обоих случаях сознательное зверство правителей породило атмосферу ошеломленного страха – и правители воспользовались ею, чтобы провести множество реформ безо всякого постороннего сопротивления переменам. Отвратительно – и вместе с тем действенно. Как ни тяжко это признавать, с 2002-го в Гуджарате не было ни единого столкновения на религиозной либо этнической почве.

Я спросил у Моди: старался ли он сделать Гуджарат новым Сингапуром или Дубаем, который отличался бы от остальной матери-Индии в лучшую сторону?

«Нет, – сказал Моди. – Сингапур и Дубай – города-государства. Здесь может возникнуть немало Сингапуров и Дубаев. Сингапур у нас будет в Каче, – добавил он, пренебрежительно махнув рукой, – и ГИФТ (Гуджаратский интернациональный финансовый технополис, новый ультрасовременный город, который возведут неподалеку) может сделаться вторым Дубаем. А вот весь Гуджарат предстанет подобием Южной Кореи. Всемирная коммерция у нас в крови», – продолжил Моди, выразительности ради вскидывая брови. Говорил верховный министр с умелой и привычной театральностью. Чувствовалось: он способен увлечь за собой толпу – или подчинить своей воле совет директоров. Моди открывал рот – и начинал по-настоящему гипнотизировать вас.

Его честолюбие поразительно – хотя долгое время он был незаметным, безликим пропагандистом-прачараком. Южная Корея обладает тринадцатой по мировому значению экономикой. Я понимал, куда клонит Моди: Южная Корея – обширный полуостров, подобно Гуджарату, открытый главным морским торговым путям. Южная Корея превратилась в промышленную, буржуазную динамо-машину не благодаря демократическому правлению, а под умеренно-авторитарной властью Пак Чон Хи (1960–1970). Я упомянул об этом. Верховный министр ответил, что хочет беседовать лишь о развитии, а политические разговоры ему не интересны. Разумеется: ибо политика подразумевает свободу; оттого мимолетное безразличие Моди к политике не было случайно. Вся манера правления Моди антидемократична – хотя и действенна: человек полагается лишь на крепкую, ничем не прикрытую бюрократию, над которой узурпировал власть. Даже собственную политическую партию Моди почти презрительно отодвинул на задворки действия, на второй план.

Немаловажно то, что и о ГИФТе верховный министр упомянул лишь как об одной из сторон более крупной и сложной игры. Гуджарат стремились сделать экономическим нервным центром индоокеанского бассейна – и в этом начинании ГИФТ являл собой истинный pièce de résistance[32]. Моди положил основу этому средоточию финансовых услуг в июне 2007-го. Технополису предстоит раскинуться на площади около 2 кв. км. Это вдвое больше, чем площадь, которую занимает Лондонская верфь, на 25 % больше, чем деловой парижский квартал Ла Дефанс, – и даже несколько больше, чем земельные участки, отведенные под финансовые центры в Шанхае и Токио. Над ГИФТом должны возвышаться 11 сверхсовременных небоскребов, там предусмотрены зеленые зоны, лучшие нынешние системы городского транспорта; мусор и отходы будут удаляться согласно западным стандартам охраны окружающей среды. «Разумные здания» снабдят надежными электронными системами, включая интеграцию данных и связь; городские дороги защитят от муссонов штормовыми водостоками; 50 тыс. местных жителей и 400 тыс. приезжающих работников смогут легко и быстро добираться до места службы пешком из любой точки города. ГИФТу надлежало стать городом будущего, способным соперничать с любым иным городом. Моди упомянул его как всего лишь некий небольшой Дубай внутри обширного целого, подобного Южной Корее.

Наставительным тоном, изъясняясь точными фразами, верховный министр заговорил со мной о космополитической торговой истории Гуджарата, насчитывающей пять тысячелетий: о том, как парсы и другие народности приплывали к его берегам и становились частью индийской культуры. Я осведомился о мусульманском вкладе в индийскую культуру, ибо численность гуджаратских мусульман составляет 11 % от населения штата. «Мы – духовно богатый, богобоязненный народ, – отозвался Моди. – Мы большей частью вегетарианцы. Джайнизм и буддизм повлияли на нас положительно. Мы намерены возвести в Гуджарате буддийский храм и почтить священные останки Будды». Затем он предложил мне задавать дальнейшие вопросы, ибо добавить к сказанному было нечего. Разумеется, мусульмане плотоядны…

Я спросил: сожалеет ли Моди о чем-либо, сделанном или не сделанном с тех пор, как семью годами ранее он пришел на должность верховного министра. Фразу строил осторожно и тщательно, давая собеседнику возможность выразить раскаяние – хотя бы обиняками – по поводу событий 2002-го. Сказать Моди было нечего. Тогда я полюбопытствовал напрямую: сожалеет ли он о гуджаратской резне 2002-го? Моди ответствовал: «На эти волнения смотрят по-разному. Кто я таков, чтобы судить?» И прибавил: особая комиссия решит, какую роль сыграл верховный министр во время погрома. Впрочем, другая комиссия, состоявшая из подчиненных ему же бюрократов, уже успела к тому времени обелить Моди и очистить его от всех грехов.

«Моди – не царь Ашока», – сказал мне Ханиф Лакдавала, мусульманин, возглавляющий одну из НПО, которые защищают права человека. Лакдавала вел речь о войне, разразившейся в III в. до н. э., когда Ашока, повелитель империи Маурьев, разгромил Калингу – царство, находившееся на восточном индийском побережье. Воины Ашоки уничтожили 100 тыс. мирных жителей Калинги. Это избиение безвинных настолько потрясло Ашоку, что он бесповоротно отказался от любых очередных завоеваний и всю свою дальнейшую жизнь посвятил проповеди миролюбия и заботам о благоденствии подданных.

Моди причиталась польза сомнения. Ведь мог же он, хотя бы втайне, испытывать угрызения совести! Громко признать вину значило пожертвовать своим положением в индусском националистическом движении. Обитая в индийской политической среде, немногие позволяют себе такую роскошь, как ошибки. По единодушному свидетельству разных людей, сразу после мятежа Моди заперся в кабинете и маниакально занялся вопросами экономического развития, позволяя себе спать не более четырех часов в сутки, вставая с постели – по его собственному признанию – в пять утра, чтобы прочитать электронные письма и местные газеты. Он посетил примерно 3000 из 7000 гуджаратских деревень – создавая себе добрую репутацию среди сельчан, проверяя, хорошо ли работает на местах государственная бюрократия, предоставляя рядовому чиновнику – чаще и больше остальных имеющему дело с простыми гражданами – широкую свободу действий под лозунгом: «Управляйте меньше, направляйте больше». Как сказал мне Атул Тандан, ректор Института экономического управления Мудра в Ахмадабаде: «Следует отделять политические взгляды Моди от его управленческих способностей. Моди неподкупен и бескорыстен, а потому добивается успехов: люди уверены, что каждое его решение преследует разумную и выгодную цель». И в самом деле, даже многие мусульмане уважают Моди за его достижения: к примеру, верховный министр покончил в индусских общинах с азартными играми и преступным вымогательством, от которых буквально стонут мусульманские кварталы.

Я по-прежнему полагал, что Моди сумел бы выразить сожаление о злодействах, случившихся в 2002 г., множеством средств – прямых и непрямых, – не признавая своей вины открыто. Но Моди оставался равнодушен к этому вопросу и не использовал ни единой из многих открывавшихся ему возможностей покаяться. Макиавеллизм? Сначала и пальцем не пошевелить, чтобы остановить события 2002 г., которые множество беспристрастных наблюдателей назвали методическим кровавым погромом. И немедленно заняться вопросами развития, когда насилие уже сыграло нужную роль: упрочило существующую власть и сосредоточило на себе все внимание политических противников. Макиавелли, чьи труды либо читаются поверхностно, либо толкуются превратно, отнюдь не одобрил бы этого. Макиавелли утверждал, что во имя положительного общего итога нужно действовать с наименьшей жестокостью, поэтому жестокость избыточную по сравнению с абсолютно необходимой нельзя, как выразился Макиавелли, считать полезной или числить доблестью.

«Я выходец из бедной семьи, – объявил Моди. – Стань я учителем, семья только порадовалась бы. Но я примкнул к национальному патриотическому движению, к РСС, – а там человек приносит многое в жертву общему делу. Я пошел в прачараки, сделался чем-то вроде индусского священнослужителя-аскета, облаченного в белое. Моя индуистская философия: терроризм – враг человеколюбия». Следовало полагать, он говорил об исламском терроризме, ответственном за бо́льшую часть массовых кровопролитий, случающихся в Индии. Моди сравнил себя с Махатмой Ганди: «Пока правили британцы, много людей боролось за независимость, и Ганди превратил их борьбу в массовое движение. А я превратил экономическое развитие в психологию массового движения». Слова Моди эхом раскатывались по безлюдному кабинету. «Есть телефонный номер, по которому звонят бесплатно, слышат запись моего голоса, оставляют жалобы на действия властей, а соответствующий административный отдел обязан выяснить положение вещей и отреагировать в течение недели».

Он перечислил свои достижения: современные шоссе, частные железные дороги с двухъярусными грузовыми платформами в подвижном составе, 50 тыс. км оптоволоконного кабеля, 2200 км газопровода, 1400 км водопровода, снабжающего питьевой водой 7000 деревень; круглосуточное непрерывное электроснабжение в сельской местности; Гуджарат – первый индийский штат, в котором имеются частные морские порты, существуют два тупиковых склада для сжиженного природного газа и строятся еще два. Статистика и перечни звучали ритмически, явно завораживая Моди. Все у него сводилось к цифрам.

Он упомянул о заводе, который построит в Гуджарате компания Tata Motors: несколько тысяч работников будут производить «нано» – самый дешевый автомобиль на свете ценой 2500 долларов. Заманить в Гуджарат компанию Tata Motors – вероятно, почтеннейшую из всех индийских фирм – было со стороны Моди немалым подвигом, и об этом по всему Ахмадабаду кричали доски объявлений. Вокруг Моди складывается культ личности. «Слишком долго целое побережье оставалось под мумбайским игом, – сказал Моди. – Теперь богатство начинает возвращаться в Гуджарат. Гуджарат станет средоточием связей между Западом и Востоком, тянущихся от Африки до Индонезии».

Он предельно увлечен своим делом – насколько я способен судить, личной жизни у Моди нет. Он излучает силу и властность. Да разве мог такой человек оставаться в стороне от погрома, грянувшего в 2002-м?

Многие индусы – все до единого люди просвещенные и по воспитанию космополиты, – многие мусульмане и несколько иностранных писателей говорили мне: в личности Моди различимо фашистское начало. София Хан, защитник прав человека, заявила напрямик: «Это фашист. Мы, мусульмане, для него не существуем. Наши кварталы и общины зовут “маленькими Пакистанами”, а индусы обитают в кварталах, где есть и роскошные магазины, и современные кинотеатры».

Фашист ли Моди? Мне кажется, по тщательном размышлении следует ответить «нет». На нас чересчур влияют образы вождей, появлявшихся в предыдущие исторические эпохи. Но задать этот вопрос не лишне: мы лучше уясним себе опасность, которую может представить собой Моди. Фашизм, по словам ученого Уолтера Лакера, является во многих обликах – правда, классический фашизм, та его разновидность, что возникла в Европе в первой половине XX столетия, зародилась в итоге военного поражения – или в результате пирровой победы [12]. «Фашизм – “антидвижение”: он способен определить себя лишь используя те самые понятия, против которых выступает, – пишет Хуан Х. Линц, бывший профессор политологии при Йельском университете. – В лютой ненависти к “сливкам общества” и космополитам фашизм делается гораздо бо́льшим, чем просто национализм». Моди слишком вяло ненавидит элиту, и его стремление создать развитую инфраструктуру, чтобы привлечь деловых людей, по сути своей положительно. Помимо того, фашизму свойствен определенный стиль – «хоровые песни, церемонии, черные и коричневые рубахи», вскружившие голову стольким молодым людям между двумя мировыми войнами. Фашизму присуща романтическая притягательность, которую нельзя понять, обращаясь лишь к идеологии. Фашисты одержимы стремлением к жестокости и мужественности, они славят воинскую доблесть и ставят действие превыше разума и рассудка. Действуй! – и наплюй на последствия. Между мировыми войнами все фашистское – униформа, походы, марши, сборища, песни – свидетельствовало о почти оргиастической любви к коллективу – или партии – и, как следствие, о ненависти к человеческой личности [13]. Поскольку демократия защищает права каждого отдельного человека, фашизм неизбежно антидемократичен. В самом деле, обычно фашизм приходит, возглавляемый авторитарным предводителем – одновременно беспощадным и мистически обаятельным. Итоги поистине ужасающи. Румынская Железная гвардия, венгерские Скрещенные стрелы, хорватские усташи – все они лицемерно прикрывались православием или католицизмом, а закончили самыми чудовищными злодеяниями по отношению к евреям и сербам. Невзирая на поражение стран Оси, невзирая на технологии, сулящие контроль над обществом, тяга к фашизму не исчезла [14]. Такое явление, как Моди, свидетельствует, что вопреки мыслям, высказанным в блистательной статье Фрэнсиса Фукуямы «Конец истории» (1989), битва идей продолжается – даже если географические соображения, когда-то ее питавшие, развеялись.

Может показаться: в феврале 2002-го Моди на мгновение превратился в оголтелого фашиста, но потом быстро соскользнул к фашизму смирному и умеренному. «Отличие Моди от Гитлера, – пояснил Прасад Чакко, – заключается в том, что Гитлер считал фашизм конечной целью политического развития, а Моди знает: хиндутва – только быстротечная фаза этого развития; оттого сейчас он сосредоточился на вопросах развития, а не международной розни». И правда, недавно Моди ополчился на тех самых индусских националистов, что привели его к власти, арестовал некоторых членов Всемирного совета индусов (ВСИ). Поскольку Моди не может или не желает сожалеть о событиях 2002-го, пишет Ачьют Ягник, историк и журналист, он предпочитает отмежевываться от прочих приверженцев доктрины «Индия превыше всего» иными способами, представая меньшим экстремистом – чтобы сделаться фигурой, приемлемой на всеиндийской политической сцене. Вероятно, Моди загодя готовит почву, намереваясь в один прекрасный день выдвинуть свою кандидатуру на должность премьер-министра [15].

В первые годы нового столетия амбиции Моди подогревались общими трениями между цивилизациями – как во всем мире, так и в регионе. Будь то войны, шедшие в Ираке или Афганистане, иранская угроза или грозящий Пакистану хаос, исламский терроризм в Кашмире или самой Индии – Моди и ему подобные умели извлечь из таких событий немедленную выгоду. Положение в мире напоминало индусам – подавляющему большинству индийских избирателей, – сколь великую угрозу являет мусульманский радикализм и сколь надежным оплотом против него предстает Моди – не потому, что действует неким определенным образом, а потому, что заслуженно стяжал себе славу правителя, не любящего шутить. В грядущие годы по отношению к Индии возникает главный вопрос: породит ли эпоха всемирного мусульманского терроризма ненависть и отчаяние в душах национального большинства – индусов? Итоги всеиндийских выборов 2009 г. пока что, похоже, дают основания ответить «нет».

Сразу же после событий 2002-го Моди получил возможность сложить руки. Он добился своего: преподал урок. Как бы Индия ни страшилась Пакистана, пакистанского краха она страшится еще больше. Угроза исламской анархии в регионе играет на руку индусскому национализму, хотя религиозная и этническая вражда, предположительно, представляет более серьезную опасность, чем отчаянная и все растущая нехватка воды. Беседовавшие со мной мусульмане – жертвы погрома 2002 г. – не столько призывали к радикальным мерам, сколько сетовали на то, что перестали чувствовать себя частью Индии. Они отступили, образовали отдельные общины, боясь обитать среди индусов.

И напротив, индусская боязнь ислама неотделима от менее острой, однако вполне ощутимой жажды порядка. Взлет Индии – ныне экономически крепкой морской державы – заставил призадуматься о ее сходстве с Китаем; а это в свой черед заставило общество – особенно его высшие слои – оплакивать обманутые ожидания. Если в Китае положительные перемены происходят благодаря усилиям авторитарного правительства, то в Индии любое развитие идет вопреки правительству – и лишь изредка благодаря ему. Борец за права человека Ханиф Лаквадала сказал мне, что из-за чудовищного хаоса, объявшего индийские города, «если не все, то многие были бы рады появлению диктатора – или, по крайней мере, человека, правящего твердой рукой».

После 2002-го послужной список Моди отнюдь не безупречен. Из-за событий 2002-го Соединенные Штаты отказались выдать ему въездную визу; эти же события – ставшие для Моди каиновой печатью – отрицательно повлияли на иностранные капиталовложения, по объему которых Гуджарат занимал третье место в Индии (хотя и внутреннее финансирование обеспечивалось этому штату в первую очередь). Несмотря на то что Гуджарат славится инфраструктурными проектами, о людском благе в нем заботятся мало: почти половина детей младше пяти лет хронически недоедает, три четверти женщин страдают малокровием, а грамотных насчитывается всего 67 % – не больше, чем в среднем по всей стране. Ходят слухи, что строительство ГИФТа движется отнюдь не гладко и что иностранные средства, необходимые технополису на первых порах существования, не поступят из-за всемирного финансового спада.

На самом деле Моди не властен осуществить заветную свою мечту по иной причине. Гуджарат не способен превратиться в некий антисептический международный entrepôt[33], где вы, словно в Сингапуре, Дубае или во многих местах Южной Кореи, даже не смогли бы определить, на какой, собственно, почве очутились. Именно почва этой страны, сам индийский ландшафт – поистине каторжного свойства. Возьмите, например, тот же Гандинагар, политическую столицу Гуджарата, задуманную как полностью упорядоченный, образцовый город, отгороженный от окружающей сельской среды. Повсюду буйная зелень. Справиться с нею немыслимо. По улицам бродят коровы и азиатские буйволы, вдоль всех главных дорог, точно грибы, выросли нищенские лачуги. Лишь в одном из небольших гандинагарских кварталов, где обосновались компании, занимающиеся информационными технологиями, кажется, будто вы покинули Индию или, по крайней мере, забрели в «офисный парк» Бангалора.

А вот и Ахмадабад. Он окутан слезоточивым смогом, кишит визжащими мопедами и авторикшами, его предательские тротуары изобилуют выбоинами и трещинами, по нему шляются заблудшие коровы и местные попрошайки. Правда, Ахмадабад ошеломляет приезжего меньше, чем забитые автомобильными пробками и затопленные несметными толпами Мумбай (Бомбей) и Калькутта. Город, основанный в 1411 г. властителем Гуджаратского султаната Ахмед-шахом, уподобился на протяжении 1950-х гг. огромной песочнице. Только забавлялись там не дети, а международно прославленные архитекторы, ибо тогдашняя западная элита вознесла независимую Индию на пьедестал, видя в ней надежду человечества. Ле Корбюзье разработал проект здания ткацкой и швейно-промышленной ассоциации, Луис Кан – Индийского института управления, а Бэкминстер Фуллер создал геодезический купол. Но, за вычетом нескольких жемчужин зодчества, Ахмадабад, чье население составляет 4,5 млн, остается типичным индийским городом: горстка поистине великолепных мусульманских строений, потонувшая в нагромождениях безликой архитектурной безвкусицы. Разнокалиберные и разномастные жилища нуворишей – продуктов экономической свободы, пришедшей в 1990-е, – сооружены из стекла и стали: настоящий Дубай. Поскольку британцы не рассматривали Ахмадабад как политический центр, здесь не видно колониальных зданий, способных скрасить уныние, наводимое дешевым, серым модернизмом. Дома кажутся еще уродливее от несметных заржавевших вывесок, оставшихся на память о долголетнем правлении Джавахарлала Неру, – впрочем, в других отношениях Неру был умелым, хорошим руководителем. И разумеется, в Гандинагаре этот убогий, ветхий модернизм представлен худшими образцами.

37 % индийского населения – городские жители. В грядущие два десятилетия эта цифра достигнет 50 %. Бимал Патель, местный архитектор, заметил: индийскому правительству будет труднее всего сделать города, подобные Ахмадабаду, более привлекательными эстетически, более пригодными к обитанию. Здесь Моди при всей его неуемной энергии придется трудно: следует либо преуспеть вполне, либо доказать окружающим, что изо всех сил стараешься преуспеть. В определенном смысле строительство ГИФТа используется как возможность уклониться от исполнения непосредственных и неизбежных обязанностей – это, кстати, вполне объяснимо, учитывая, что во всем мире возникают новые предместья, а старые городские центры приходят в упадок.

При Моди разбивается новый парк протяженностью 10 км, по проекту Пателя, строятся новые набережные вдоль реки Сабармати, пересекающей Ахмадабад. Но по большей части верховный министр до сих пор уклоняется от вмешательства в местные дела и политику Ахмадабада и прочих гуджаратских городов, не стремится преодолевать нелегкие обстоятельства и осуществлять перемены. Как правило, индийские городские власти, с одной стороны, неисправимы, а с другой – слабы; поскольку истинное могущество почти полностью сосредоточено в руках верховного правительства, по городам не происходит почти ничего. Подобно многим другим руководителям индийских штатов, Моди не заботится сколько-нибудь серьезно о том, чтобы достичь согласия на муниципальном уровне и покончить с внутригородскими неурядицами. Впрочем, не исключено, что в один прекрасный день новая элита городского индийского общества может потребовать от политиков: «Занимайтесь местными делами – как бы неуклюже и неудовлетворительно это у вас ни получалось!» – и тут была бы видна подлинная свобода.

Я уж и не говорю о неофициальных общинах-кантонах, либо возникших, либо укрепившихся под властью Моди. Обнесенные стеной кварталы Ахмадабада – «старый город» – одно из немногих мест, в которых мусульмане, составляющие 9 % ахмадабадского населения, могут вступать в общение с индусами. В остальном же… Одно из самых трогательных зрелищ, виданных более чем за две недели скитаний по ахмадабадским окрестностям, предстало мне возле Саркхей-Розы – мечети, построенной в XV в. и посвященной шейху Ахмеду Хатту, духовному наставнику Ахмед-шаха. В тени средневековых колоннад и балконов, близ облицованного камнем четырехугольного водоема располагались на отдых семьи, шептались юные влюбленные, дети играли в мяч, верующие сходились помолиться. Опрятно оштукатуренные стены, изящно зарешеченные проемы больших окон сочетали в себе признаки исламской и индусской архитектуры – смешение, известное под названием индо-сарацинского стиля. А вот в ахмадабадском обществе подобного сочетания и смешения нет и не будет – по крайней мере, пока не зазеленеет новый парк и не закончится обустройство набережных. Возле Саркхей-Розы отдыхали только мусульмане.

Чтобы повидать больше и узнать Гуджарат лучше, я десять часов ехал на автобусе и автомобиле на юг – от Ахмадабада к Диу, приморскому городу, расположенному на самой южной оконечности Катхияварского полуострова, являющегося частью Гуджарата. Этот край изобилует памятниками португальской старины, имеющими особое отношение к обстоятельному рассказу об Индии, который мне хочется продолжить.

Я миновал нескончаемые россыпи хижин, тянувшиеся вдоль запущенных дорог, обгонял запыленные, скрипящие повозки, видел навесы и лачуги, сооруженные из мешковины и ржавых железных листов – вездесущую примету сельской Индии. Тот индийский ландшафт, который нам известен преимущественно по фотографиям из рекламных брошюр, богат яркими цветами – красным, зеленым, желтым и синим, – однако на деле видишь унылую картину в серых и коричневых тонах. Признаю, часто дороги были вымощены, а электричество и водопровод имелись повсюду. Как ни первобытно выглядела местность, но, если сравнить ее с более бедными землями Бихара и Западной Бенгалии, сравнение будет в пользу Гуджарата. Но заводить речь о второй Южной Корее? По меньшей мере еще несколько десятилетий Индия может оставаться региональной великой державой, исключительно важным государством, но едва ли разовьется до уровня, достигнутого «экономическими тиграми» Восточной Азии. «Моди любит преувеличивать и сыпать обещаниями, – сказал в беседе со мной некий журналист, – но слово у него расходится с делом».

Дав решающее морское сражение, Франсиско де Альмейда отобрал Диу в 1509 г. у турок-оттоманов, и впоследствии город служил важнейшей стратегической базой в индоокеанских владениях Португальской империи. Перед боем де Альмейда убедил местного мусульманского правителя перейти на португальскую сторону и не содействовать единоверцам. Эта победа позволила португальцам еще более хозяйски распоряжаться мореплаванием в тамошних водах. Поэт Камоэнс увековечил и славное завоевание, и постыдное предательство в своих «Лузиадах»:

А юноша, воитель вдохновенный,

Флот Гуджарата к праотцам отправит.

Повсюду славен доблестью военной,

Собой второго Гектора он явит…

Король Камбея, войн страшась губительных

С могучим повелителем моголов,

Отдаст свой Диу, форт оборонительный,

Дружине Луза, к подвигам готовой [16].

Море тихо плескалось у подножия португальских укреплений, чья каменная кладка за несколько столетий приобрела горчично-свинцовый цвет. Крепость – подлинный шедевр оборонительной архитектуры: длинная пристань, двойные ворота, высеченный в диких скалах ров и двойная линия из семи бастионов. Каждый носит имя католического святого. Меж камней пробивалась наружу сорная трава, поблизости паслись дикие свиньи, стайки юных индийцев слонялись там же – начисто безразличные к историческим пояснениям на хинди и гуджарати. Они шумно и бесцельно бродили возле твердыни, по-видимому, не имея понятия о великом значении этой крепости, увенчанной одиноко высящимся белым крестом. Не продавалось никаких путеводителей ни на одном из языков, и входных билетов не продавалось, и даже привратника не было видно. Здешние португальские церкви – белые, массивные, с огромными готическими фасадами – тоже казались напрочь заброшенными: стены поблекли, заплесневели и шелушились. Можно было видеть и слышать, как осыпается штукатурка, если рядом хлопают голубиные крылья. Внутри церквей – если вы проникали внутрь, огибая по пути груды мусора, заросли белых роз и олеандров, – царили прохлада и полумрак. Все еще чувствовался аромат былых курений. Невольно хотелось помолиться о благополучном избавлении близких и любимых от буйства хлябей морских. Этим церквям всего несколько веков – однако, неухоженные и позабытые, храмы кажутся античными руинами: настолько чужды они всему, что их окружает ныне.

Империи возникают и рушатся. Лишь идеи, порожденные ими, способны выжить, видоизмененные и приспособленные к нуждам людей, прежде живших под имперской властью. Португальцы принесли сюда немного идей – не считая католической веры, так неглубоко пустившей корни среди индусов и мусульман. Развалины печальны и по-своему прекрасны. Британцы же, напротив, принесли ощутимое развитие, создали порты и железные дороги, давшие возможность образоваться современному государству. Британцы принесли основные понятия о парламентской демократии, которыми индийцы, уже обладавшие коренной традицией веротерпимости и плюрализма, сумели успешно воспользоваться в собственных целях [17]. И в самом деле, сам индусский пантеон – многобожие – способствует состязанию истин, приводящему к свободе. Получается, что британцы, невзирая на все огрехи и пороки, помогли укрепить идеал индийского величия. А величие это, как вам скажет любой просвещенный индиец, немыслимо без моральной составляющей.

Сегодня влияние экономически расцветающей Индии способно распространяться и к западу, и к востоку только потому, что Индия кажется державой, дающей сосуществовать народам и вероисповеданиям, – является, если употребить избитую фразу, крупнейшей в мире демократической страной. Иными словами, Индия, несмотря на впечатляющий подъем экономики, всего лишь обычная развивающаяся нация, преодолевающая серьезнейшие невзгоды и обладающая минимумом внутренней гармонии. По счастью, силы индийской демократии смогли выжить в течение более чем 60 мятежных лет – свидетельством тому служит устойчивость коалиционных правительств, руководивших страной после того, как закончилась эра Партии конгресса. Похоже, силы эти стоят на ногах достаточно крепко, чтобы или отвергнуть кандидатуру, подобную Моди и жаждущую возглавить государство, или обезвредить его худшие порывы, если кандидат сумеет в один прекрасный день перебраться из Гандинагара в Нью-Дели. Церкви и бастионы Диу обратились руинами не оттого, что воплощали в себе некую идею, а оттого, что никакой идеи нет. Индия же сама превратилась в идею со времен Соляного похода, предпринятого Ганди в 1930 г. И управленческий гений Моди либо пойдет на службу этой идее, либо останется там же, где находится теперь. Во всех остальных областях Индостанского полуострова индусы менее склонны к религиозной и национальной розни, чем в Гуджарате, – и тут перед Моди возникает дилемма. После 28 ноября 2008 г., когда террористы, приплывшие морем из Пакистана, одновременно ударили по гостинице в Мумбае, по мавзолею Тадж-Махал и другим местам, индусы и мусульмане объединились и сплотились. Моди следовало бы рассматривать этот случай как предостережение.

Коль скоро Моди не сделал из этого никаких своевременных выводов, ему наверняка пришлось глубоко задуматься в мае 2009-го, когда коалиция, возглавлявшаяся конгрессом, одержала на всеиндийских выборах полную победу над БДП, к которой принадлежит Моди. Падение шансов Моди, о чем явно свидетельствовали эти выборы, – вернейший знак того, что Индия триумфально вступает в XXI столетие. И наконец, вопреки всем отмеченным выше тенденциям, полагаю, что большинство индусов не поддадутся чувству ненависти – даже ввиду мусульманской угрозы. Благодарить за это нужно дух индийской демократии – дух поистине изумительный, способный преодолеть что угодно. В этом духе – величайшая сила Индии.

Но, по крайней мере в Гуджарате, мир воцарится не сразу и нелегко. Я взял напрокат машину и два часа ехал из Диу на запад, вдоль моря, к Сомнатху, где высится индуистский храм, разрушенный Махмудом Газневи, разорявшийся последующими завоевателями, а после 1947 г. отстроенный заново в седьмой раз.

Его огромная шикара (башня) и множество куполов цвета бледной охры возносятся близ морского простора, осеребренного зноем. Переплетающиеся, перепутанные космические сцены, изваянные на фасаде, столь сложны, что кажутся скульптурным изображением бесконечности. Из громкоговорителей гремела молитва. Было полнолуние; по этому случаю возле храма клокотал бедлам. Сотни верующих сдавали котомки на хранение в гардероб, напоминавший большой чулан, а снятую обувь бросали в общие кучи. Меня осадили нищие; попрошайки сновали повсюду – как оно и водится во многих местах паломничества. Таблички гласили: вносить в храм сотовые телефоны и другие электронные устройства запрещено. Только я был человеком опытным и ученым. Я сунул свой телефон в надежный карман, отнюдь не желая оставлять его на произвол шальной гардеробной судьбы. Я ждал обычного небрежного обыска, принятого в странах третьего мира, и спокойно присоединился к длинной очереди желавших попасть внутрь святилища. При входе меня обыскали беспощадно и обнаружили телефон. Последовала вполне заслуженная громогласная брань. Волей-неволей нужно было возвращаться к гардеробу. «Это из-за мусульманского терроризма», – разъяснил какой-то паломник. Я покорно выстоял еще одну очередь и вступил в храм.

Меня объял полумрак. Паломники прикладывались к убранному цветами идолу, изображавшему корову. Воздух был спертым: густая толпа двигалась в сторону гарбхагрихи – внутреннего святилища. Казалось, будто я вторгнусь туда кощунственно: хотя неверующих и приветствовали формально, я все же знал, что инороден в едином организме паломнической толпы – этим словом философ Элиас Канетти определяет скопище людей, отрекшихся от собственной личности во имя завораживающего общепризнанного символа [18]. Святилище оказалось пульсирующей круговертью истовости. Кое-кто падал на четвереньки и молился, не вставая с каменного пола. Здесь, правда, был не Ватикан, где собрание верующих разбавляется потоком туристов со всего мира и где неверующих стараются приманить и обратить; здесь был не калькуттский храм богини Кали, где иностранцев приглашают войти, а самозваные «проводники» навязывают вам свои услуги, рассчитывая на хорошую плату. Экуменизм, ощутимый в оманской Великой мечети, построенной султаном Кабусом и олицетворяющей всю индоокеанскую цивилизацию, – этот экуменизм здесь не то чтобы отсутствовал, но был попросту чужд. Я испытывал столь же острое чувство стесненности в Польше, близ Ченстоховской иконы Божией Матери, и в Ираке, в Ан-Наджафе, зайдя в мечеть имама Али. Ченстохова и Ан-Наджаф – два города из числа самых священных для католиков и шиитов соответственно. Поскольку неверным строго запрещено посещать мечеть имама Али, я пробрался туда потихоньку, вместе с многочисленной группой турецких бизнесменов.

Очутившись в сомнатхском храме, поневоле понимаешь чувства, испытываемые индусами к мусульманам, которые разгромили это святилище – одно из двенадцати индийских Джьотирлингов, мест, где восставлены символы света, означающие бога Шиву. Индусы и теперь не способны говорить о разорении храма, не теряя самообладания; а мне вспоминается вопрос, почти жалобно заданный борцом за права человека Ханифом Лакдавалой: «Но разве мы, злополучные сегодняшние мусульмане, можем вернуться в прошлое и остановить Махмуда Газневи?»

Глава 7

Взгляд из Дели

Среди всех эпох индоокеанской истории, имеющих отношение и к Гуджарату, и к нашим долгим стратегическим рассуждениям, одной из важнейших предстает эра империи Великих Моголов. Могольский властелин Акбар (Великий) занял Ахмадабад в 1572-м и полностью покорил Гуджарат спустя два года. Впервые моголы стали править развитым береговым государством, которое имело надежный выход в Аравийское море. Гуджарат сделал моголов обладателями не только самых оживленных портов, существовавших в тогдашнем Индостане, а целой морской державы, чьи сельскохозяйственные земли были обширны и плодородны. Вдобавок эта страна в несметном изобилии производила ткани. Двинувшись из Гуджарата в поречье Ганга и вскоре завоевав Бенгалию, Акбар создал на Индийском полуострове империю, простершуюся от Аравийского моря до Бенгальского залива. Подчинив себе Гуджарат, Акбар, по сути дела, избавил Индию от распада и от еще более тяжкого португальского ига, чем прежнее, ибо захват португальцами Гоа грозил благополучию всех остальных аравийских портов.

Немногие империи могли похвастаться таким художественным, религиозным и культурным разнообразием, какое существовало при Великих Моголах, которые правили Индией и отчасти Средней Азией с начала 1500-х по 1720 г. (затем их государство постиг быстрый упадок). Подобно всему индоокеанскому миру, чьей составной частью она была, Могольская империя служит поразительным примером ранней глобализации. Посмотрите на Тадж-Махал, беломраморный мавзолей, возведенный могольским повелителем Шах-Джаханом на берегу реки Джамны в Агре, чтобы увековечить память своей жены Мумтаз-Махал, умершей 17 июня 1631 г. при родах (четырнадцатых по счету). В очертаниях гробницы свободное изящество и симметрия лучших образцов персидской и тюркско-могольской архитектуры сочетаются с непередаваемой легкостью, свойственной индийским зданиям. Чудится, будто купол-полушарие и четыре стройных минарета способны преодолеть силу притяжения и воспарить над землей. Гробница, равно как и рассказ о ее возникновении, дышит романтикой; невольно забываешь о том, что Шах-Джахан был твердокаменным мусульманином, чье царствование, по словам Джона Ф. Ричардса, профессора истории при Университете Дьюка, «ужесточило» отношения между преобладавшими на Индийском полуострове мусульманами и приверженцами иных вер [1].

«Могол» – арабское и персидское произношение слова «монгол». Так арабы и персы называли всех выходцев из Северной и Северо-Западной Индии, исповедовавших ислам. Империю Великих Моголов основал Захир эд-Дин Мухаммед Бабур, чагатайский тюрк, родившийся в 1483 г. в Ферганской долине (нынешний Узбекистан). Молодость он провел в попытках захватить Самарканд, старую столицу Тамерлана (Тимура). Потерпев решающее поражение от Мухаммеда Шейбани-хана, потомка Чингисхана, Бабур и его соратники двинулись на юг и приступом взяли Кабул, после чего рати Бабура хлынули с высоких афганских плоскогорий в Пенджаб. Так Бабур начал завоевывать Индийский полуостров. Империя Великих Моголов, или Тимуридов, приняла очертания при Акбаре, внуке Бабура. Ее знать состояла из раджпутов, афганцев, арабов, персов, узбеков и чагатайских тюрков, а также из индусов, индийских суннитов, шиитов и др. И в том, что касалось верований, Акбар, процарствовавший 49 лет (1556–1605), выказал не меньшую терпимость. Будучи неграмотен (возможно, страдая дислексией), Акбар посвятил зрелые годы сравнительному изучению религиозной мысли. Его уважение к индуизму и христианству росло, а любовь к собственной, исконной вере – исламу суннитского толка – шла на убыль. На склоне лет, как пишет Ричардс в своей сжатой и одновременно богатой истории Великих Моголов, Акбар тяготел к «созданной им самим эклектической религии, звавшей поклоняться свету и солнцу» [2]. Он был поборником «необычайно благожелательной, даже синкретической, политики» – и правил в пышной манере настоящего индийского магараджи, что явствует из живописных миниатюр того времени [3].

Все изменилось при его преемниках Джихангире, Шах-Джахане и в особенности Аурангзебе, вернувших империю к непримиримой суннитской теократии (которая, впрочем, неохотно терпела существование других вероисповеданий и сект). Именно это религиозное непостоянство играло свою роль в натянутости отношений между Могольской Индией и Сефевидской Персией. Самый многочисленный слой могольской знати составляли персидские вельможи, однако Сефевиды, бывшие ревностными шиитами, выказывали презрение к Тимуридам-суннитам, правившим Индией. Острая неприязнь усиливалась тревожным культурным сходством обеих империй, имевших общую границу в нынешнем Западном Афганистане. Могольская империя по-настоящему соединяла Индию с Ближним Востоком.

Это и делает империю Великих Моголов столь неотъемлемо важной для понимания судеб Индии, Пакистана и Афганистана в XXI столетии. Сам термин «Индийский субконтинент» внушает нам понятие о географической логике, о неизбежности существования Индийского государства как отдельной и нерушимой единицы, которую образовала сама природа, с трех сторон обрамившая полуостров океаном, а с четвертой, на севере, – оградившая Гималаями. Но и об Афганистане с Пакистаном мы склонны думать как о более-менее отдельных единицах, правомерно порожденных историей и природой, хотя и не столь явно, как об Индии. А моголы правили нынешним Пакистаном и значительной частью Афганистана из глубины северных индийских земель, одновременно пытаясь обуздать и покорить племена маратхи, обитавшие на юге самой Индии, на плоскогорье Декан.

Похоже, моголы были повсюду. На крайнем севере Афганистана они воевали с узбеками. У них имелись надежные оплоты и на побережье Аравийского моря – в Белуджистане, Синде и Гуджарате, и в двух восточных индийских областях – Ориссе и Бенгалии, а также на клочке Аракана в Западной Бирме[34]. Иными словами, Великие Моголы объединяли Среднюю Азию с Индийским океаном через Аравийское море и Бенгальский залив, откуда уже не так далеко и до Юго-Восточной Азии. Клеем, который скреплял это обширнейшее государство, был ислам.

Кабул и Кандагар служили естественным продолжением владений почтенной Могольской династии, обосновавшейся в Дели. Этого не скажешь без оговорок о преимущественно индусских землях, простиравшихся южнее, вокруг нынешнего Бангалора, ставшего теперь столицей высокоразвитых технологий. Аурангзеб, «завоеватель вселенной», при котором под конец XVII столетия имперская экспансия Великих Моголов достигла высшего размаха, восьмидесятилетним старцем по-прежнему воевал на юге с повстанцами из племени маратхи. Он умер в 1707 г. на Деканском плоскогорье, во время очередного похода против мятежных маратхов, которых так и не сумел покорить. В сущности, именно это нескончаемо долгое и упорное восстание подорвало сплоченность могольской знати, истощило ее силы и боевой дух. Аурангзеб настолько увяз в войне с маратхами, что махнул рукой на прочие имперские нужды – и тем облегчил задачу голландцам, французам и британцам, чьи ост-индские компании утвердились на западном побережье. В конце концов Индией стала править Великобритания [4].

Британцы связали области полуострова железнодорожной сетью и другими средствами современного развития. В итоге возникновение устойчивой, объединенной Индии стало неминуемым, даже если по многим историческим и культурным причинам (как показал опыт Аурангзеба) в этом не было нужды. По тем же причинам нынешние границы между Афганистаном и Пакистаном, а также между Пакистаном и Индией вовсе не обязательно сохранят и впредь значение, свойственное им сегодня. Гарвардский историк Сугата Бозэ подмечает: земли, которые британцы и мы, американцы, зовем Северо-Западной пограничной провинцией Пакистана (теперь там свили себе гнезда Аль-Каида и Талибан), – «вообще не приграничье», но «сердце» индо-персидского и индо-исламского континуума, что уже целые тысячелетия раскидывается от высоких плоскогорий Средней Азии до влажных индостанских низин [5]. Таким образом, если считаться с географией, историей и культурой, то наши старания отделять Афганистан от Пакистана могут оказаться тщетными. Успех в Афганистане достижим, только если политическую устойчивость обретут обе страны, а не лишь одна из них. По причинам отрицательного свойства (террористические удары через границу) или свойства положительного (прокладывание дорог, строительство трубопроводов) этот обширный регион былой империи Великих Моголов способен к новому слиянию, при котором Синд с Гуджаратом – равно как и Средняя Азия с Индостаном – объединятся опять, накрепко сплачивая арабский Ближний Восток, Иран, Турцию, Афганистан, Пакистан, Туркменистан, Кавказ, мусульманские страны Северной Африки и Южную Азию.

Воспоминание об империи Моголов наводит на мысли о ныне возникающем новом мире, не ведающем рубежей, – мире, где принятое прежде, в годы холодной войны, изучение отдельных областей сменится исследованиями, распространяющимися на всю Азию. Напряжение, порождаемое возможными последствиями таких перемен, нигде в Индии не ощущается настолько остро, как в государственной столице, Нью-Дели. При могольских владыках Шах-Джахане и его сыне Аурангзебе Дели был многолюднейшим и богатейшим городом на всем протяжении от Стамбула до Токио; сохранившиеся в нем британские здания позволяют ощутить атмосферу властного высокомерия. Прогулки в административном центре Нью-Дели могут оказаться затруднительны: здесь масштабы городского строительства были гигантскими, открытые площади очень обширны и зачастую лишены достаточной тени, хотя деревья растут в изобилии. Возведенный в 1920-х, после того как столицу перенесли сюда из Калькутты, Нью-Дели вызывает раздумья о зодчестве, создававшем крепости Великих Моголов, потому что правительственные сооружения – сердцевина и стержень столицы – изумляют изяществом и одновременно внушительной мощью. Каждая постройка излучает то же великое спокойствие и обладает теми же внушительными пропорциями, что и возведенная Шах-Джаханом в середине XVII в. Красная Цитадель, расположенная в Старом городе и имеющая периметр 2,5 км. Правительственные здания построены из песчаника всевозможных красновато-охряных оттенков. И длинные стены, и пустынные портики, где обитают голуби, и восточные купола различного диаметра, похожие на парящие в лазури небесные тела, – все говорит о политической силе, нерушимой и уверенной в себе, возносящейся превыше простого честолюбия.

Ученый знаток Индии Вильям Далримпл склонен усматривать в зодчестве Нью-Дели слабые отголоски архитектурных стилей, бытовавших в нацистской Германии и фашистской Италии – государствах, существовавших во времена, когда Британия правила Индией на собственный авторитарный лад. И, подобно обеим упомянутым странам, Британская империя ошибочно полагала себя вечной [6]. Рассказывают, что британский архитектор сэр Эдвин Лютьенс вмуровал в колонны резиденции вице-короля – ныне официальной резиденции индийского президента – настоящие колокола и сказал: как эта медь останется безгласной навеки, так вовеки не кончится здесь британская власть. А несколькими годами ранее лорд Керзон объявил: «Империя зовет – не менее громко, чем встарь… Ее рубежи продолжают манить нас» [7]. Но всего лишь два десятилетия миновало со дней этой строительной лихорадки – и Британия ушла из Индии, покинула ее на произвол судьбы, а в исполинских домах, кричавших о спесивой мощи, размещаются теперь учреждения индийских вооруженных сил и гражданских министерств.

Похоже, что нынешние владельцы зданий усвоили урок: любая государственная власть – понятие зыбкое. Несколько дней подряд я встречался в Нью-Дели с высшими военными и гражданскими чиновниками. Стало понятно: хоть и подумывают они о распространении индийского могущества по всему индоокеанскому миру, а все же глубоко обеспокоены слабостью индийских государственных границ, не говоря уж о трениях, раздорах и беспорядках внутри страны. В речах моих собеседников решительное честолюбие умерялось разумным признанием происходящей трагедии. Британцы были самоуверенны до предела, но их преемники уверены в себе гораздо меньше.

Важно определить географическое положение вышеописанных сооружений. С точек зрения архитектурной, культурной, исторической Дели находится там, где тюркско-персидская Средняя Азия вступает в соприкосновение с Индо-Гангской равниной, где Внутренняя Азия дотягивается до окраин индоокеанского мира. Оттого и сделался этот город столицей великой азиатской державы еще в Средние века. А в XXI столетии, согласно выводам ЦРУ, Индия предстанет важнейшей «козырной» державой, определяющей международную политику. Сто лет тому назад лорд Керзон писал:

«Центральное положение Индии, богатейшие природные ресурсы, несметное население, огромные торговые гавани, запасы военной мощи <…> все это – ценнейшее достояние. На западе Индия должна решающим образом влиять на судьбы Персии и Афганистана; на севере она способна обуздать любого соперника в Тибете; на северо-востоке <…> она может оказывать огромное давление на Китай. К тому же Индия входит в число стран-хранительниц, обеспечивающих самостоятельное существование Сиама [Таиланда]» [8].

Ни завоевателей-британцев, ни могольских владык, царствовавших после Бабура, больше нет; однако сегодняшние индийские правители обитают на тех же географических широтах, что и прежние. И, как выяснилось в ходе наших бесед, мировоззрение власть имущих остается неизменным.

Моголы были сухопутной империей среднеазиатского происхождения, а британцы были империей мореходной. Индия в наши дни развивается преимущественно на британский лад. Как Британский Королевский флот «правил волнами», обеспечивая защиту колониям ее величества, так и развивающаяся Индия… нет, скажем иначе, так и повесть о развивающейся Индии – по крайней мере, с оборонной точки зрения – это повесть о ее военно-морском флоте. Замкнутая на суше Гималайскими горами и плохо устроенными государствами – от Пакистана и Непала до Бангладеш и Бирмы, – Индия может лучше всего расширять свое могущество в океане. Она служит часовым, или стражником, крупнейших морских путей, протянувшихся от Ормузского пролива до Малаккского, где террористическая угроза судоходству и побережьям весьма ощутима. И, хотя страны, подобные Китаю и Малайзии, «испытывают опасения касательно США, преследующих во имя безопасности мореплавания собственные геостратегические цели», Индия на деле способна, даже не объявляя об этом во всеуслышание, служить главным противовесом Китаю [9]. Прославленный политический аналитик Стивен П. Коэн, знаток Индии, доказывает, что правительства, сменявшиеся в Нью-Дели со времен холодной войны, прививали обществу мысли, которые содержит Завещание Джорджа Вашингтона, написанное в 1796-м. Индия, говорили они, подобно Соединенным Штатам, обитает в собственной географической сфере, а именно между Гималаями и широким Индийским океаном, и оттого имеет право одновременно и стоять особняком, и преобладать над остальными тамошними странами [10]. Во время холодной войны это означало политику невмешательства; теперь это значит, что индийцы смотрят на себя как на восходящую державу, наделенную собственным статусом.

Китайские политические интеллектуалы ныне делаются по-настоящему озабоченными становлением полноценного индийского флота [11]. Один из китайских аналитиков беспокоится даже из-за того, что Индия может использовать 244 острова, составляющих Андаманско-Никобарский архипелаг, в качестве «железной цепи», которой наглухо замкнется западный вход в Малаккский пролив, исключительно важный для поставок нефти Китаю. Далее тот же аналитик, Чжан Мин, утверждает: «Когда Индия начнет господствовать на Индийском океане, ей покажется мало; Индия примется непрерывно искать возможности расширить свое влияние; индийская стратегия, направленная к востоку, особо заметно скажется на Китае». Подводя итоги, Мин пишет: «Вероятно, Индия – самый здравомыслящий стратегический противник Китая» [12]. Разумеется, это может быть голосом присяжного паникера – китайского собрата вашингтонских теоретиков. Но политическая элита не склонна паниковать попусту, и, даже если Мин сильно преувеличивает размах индийской угрозы, его озабоченность показывает, насколько серьезно Пекин смотрит на Индию как вполне сложившуюся и очень крупную морскую державу.

Вести подобную игру надо со всей мыслимой осторожностью, ибо Индия никогда не вступит в официальный антикитайский союз с Соединенными Штатами, как во время холодной войны вступила с ними в антисоветский союз Япония. Япония потерпела поражение во Второй мировой и находилась в непосредственной близости от советских портов; а Индия – сильная держава, обладающая развитым чувством независимости, которое «запечатлелось в политике неприсоединения», – обретается вдали от главных гаваней, используемых китайским военным флотом [13]. Не только зодчество Нью-Дели, но и его геополитическое положение заставляют нас глубоко задуматься о потенциале Индии – государства, пережившего засилие Моголов и британцев, а ныне крепко стоящего на ногах.

Хотя речь его звучала спокойно и даже скучновато, адмирал Суриш Мехта, бывший во время нашей беседы начальником индийского Военно-морского штаба, оказался наиболее жизнерадостным человеком из всех чиновников и сановников, с которыми я встречался: Мехту не заботили вопросы, относившиеся к беспокойным сухопутным границам, тревожившие всю Индию и, в частности, индийскую армию после отделения Пакистана. Будущее военного флота выглядело радужно. В ближайшие годы он должен был сделаться третьим или четвертым в мире по численности [14].

Как рассказывали адмирал Мехта и прочие, индийская экономика ежегодно поднималась на 9 %; промышленное производство росло на 10 %. Численность буржуазии – среднего класса – должна была увеличиться к 2020 г. с 200 млн до, вероятно, 500 млн человек. Всемирный экономический кризис чуть замедлил бы, но не остановил этот процесс[35]. К 2050-му Индии предстояло сделаться третьей в мире промышленной страной после Соединенных Штатов и Китая, что позволяло увеличить государственный оборонный бюджет на 10 %, даже если при этом сумма его составила бы менее 2 % от стоимости валового национального продукта. 20 % оборонного бюджета предназначалось флоту, и половина этих средств оплатила бы постройку новых кораблей[36]. Представители флотского командования говорили, что Индия намеревалась к 2015 г. иметь две ударные авианосные группы, а к 2022-му – три. Также строились или приобретались шесть новых подводных лодок и 31 надводный корабль. Рассматривали возможность оснастить семь новых фрегатов интегрированной боевой системой «Эгида», которую используют американский, австралийский, японский, южнокорейский флот и немало европейских. Все это привело бы к появлению нескольких новейших верфей. Уже успела возникнуть новая военно-морская академия на Малабарском побережье, к северу от Кочина. В 2008-м Индия задала «банкет» по случаю своей возросшей морской мощи: в Нью-Дели состоялся флотский симпозиум с участием 27 прибрежных государств Индийского океана – временно образовалось подобие военно-морских коалиций, возглавляемых США. Это лишь отрывок из обширной повести; Индия намеревалась потратить на покупку вооружения 40 млрд долларов, сделаться одним из крупнейших в мире военных рынков [15]. Вероятно, у Китая и в самом деле были веские основания для беспокойства.

Ежегодно сквозь проливы Индийского океана проходит миллион судов. Будущее зависит от безопасности энергетических поставок. Но китайская морская стратегия, именуемая «нитью жемчуга», – составная часть некоего исторически непрерывного развития, при котором Китай (с индийской стратегической точки зрения) пытался замкнуть Индию в геополитическом загоне. Начало этому стремлению положило китайское вторжение в Тибет (1950 г.), искони отгораживавшее Индию от Китая. Был еще и спор об отрезке государственной границы длиной 4000 км – спор возник после китайско-индийской войны, вспыхнувшей в 1962-м. Китайская победа была, с точки зрения индийцев, предельным унижением – и оставила горький след в народной памяти. Китай по-прежнему оккупировал западногималайскую область Аксай-Хин и предъявлял права на индийский штат Аруначал-Прадеш, который в Пекине звали «Нижним Тибетом». На суше Индия оказалась в окружении: главными потребителями экспортируемого китайского оружия стали Пакистан, Бангладеш и Бирма [16]. Мало того, когда непальский повелитель Гьянендра на короткое время (2005 г.) стал диктатором, запретив политические партии и отменив конституцию, западные страны – включая Соединенные Штаты – прекратили военное содействие Непалу или ограничили его. А Пекин содействие усилил – по-видимому, только для того, чтобы создать дополнительный противовес Индии [17].

В Бирме у китайцев имелись порт и система дорог. Китайцы строили хранилища жидкого топлива на Шри-Ланке. Они утвердились на Сейшельских островах и Мадагаскаре, оказывая местным жителям усиленную финансовую и материальную помощь. Они рассчитывали, что Гвадар в Пакистане сделается дружественной гаванью. А индийцы не желали дожидаться, пока Гвадар окрепнет и преуспеет. Защищать Гвадар, находящийся на полуострове и лишь узким перешейком связанный с материком, китайцам было бы непросто [18]. Ответом Индии на китайско-пакистанское сотрудничество стала новая флотская база в Карваре, южнее Гоа, на побережье Аравийского моря. Ее стоимость составила 8 млрд долларов, первая очередь строительства завершилась в 2005-м. Базу назвали ИВК (Индийский военный корабль) Кадамба; ей надлежало стать третьей по счету боеспособной индийской базой – после Мумбайской, расположенной дальше к северу, и Вишакхапатнамской на берегу Бенгальского залива. Карварскую базу проектировали с тем, чтобы в конечном счете она вмещала 42 корабля (огромное число!) – включая подводные лодки. Удалось бы «разгрузить» Мумбай, дать флоту возможность маневрировать быстро и без помех, создаваемых торговым судоходством [19]. Индия не собиралась допускать положения, при котором Китай и Пакистан стерегли бы – в сущности, заграждали – доступ к Оманскому заливу из Гвадара: это поставило бы Индию перед «Ормузской дилеммой» – примерно тем же, чем для Китая сделалась «Малаккская дилемма» [20]. Треугольник Китай – Индия – Пакистан возникал вне пределов американской досягаемости как решающий геостратегический фактор, относящийся к бассейну Аравийского моря [21].

В южных водах этого моря, на западе Индийского океана, ближе к Африке, Индия создавала морские промежуточные пункты сосредоточения, станции радиоперехвата и т. п. Заключались военные соглашения с правительствами Мадагаскара, Маврикия и Сейшельских островов. Китай отвечал собственным, и активным, военным сотрудничеством с упомянутыми странами.

Если китайские боевые корабли орудовали на западе Индийского океана, то индийские объявились теперь в Южно-Китайском море. Индия углубляла военно-морское сотрудничество с Индонезией и Вьетнамом, чтобы поставить заслон перед китайцами на восточных океанских перепутьях, а с юго-восточной стороны противодействием служил фактический индийский контроль над островом Маврикий. По сути дела, и на Маврикии, и на Сейшельских островах береговой обороной ведали индийские флотские офицеры.

Индийские власти отрицали, что военно-морские учения, проведенные в конце 2007 г. пятью демократическими странами – Индией, Соединенными Штатами, Японией, Австралией и Сингапуром – в виду Малабарского побережья, были попыткой «утереть нос» Китаю. Тем не менее в этих учениях участвовали пять западных флотов – «созвучие демократий», как выразился некий индийский чиновник: 20 тыс. матросов и офицеров объединились, выполняя сложные задачи. А в то же самое время Индия и Китай совместно проводили простейшие – поисково-спасательные! – сухопутные маневры; при этом обе союзных стороны тщательно скрывали друг от друга свои современные системы вооружения.

«Индия, – сказал стратег С. Раджа Мохан, подтверждая опасения китайского аналитика, – никогда не ждала американского разрешения противопоставить китайской силе равную». И добавил: Индия противостоит Китаю с того дня, когда китайцы вторглись в Тибет[37].

Индия опасалась Китая из-за его успехов. Китай оказался пугалом, при виде которого Индия и Соединенные Штаты прильнули друг к другу[38]. «Ни одна страна не следила за поистине феерическим взлетом Китая так пристально и ревниво, как Индия», – говорят аналитики Мохан и Параг Ханна [22]. Индия, указывает британский журналист Эдвард Люс, «хочет остаться на равновеликом расстоянии как от Китая, так и от Соединенных Штатов… и, в сущности, это вполне устроило бы Вашингтон», – поскольку, развиваясь экономически и становясь более «уверенной в своих отношениях с окружающим миром», Индия могла бы «служить естественным противовесом Китаю» [23]. Как я писал выше, Индия останется страной вне всяких коалиций, но если в течение холодной войны она склонялась в сторону Советского Союза, то ныне склонится к Соединенным Штатам.

Впрочем, Китай оставался серьезной проблемой только для индийских стратегов – он был проблемой гораздо меньшей для служб государственной безопасности, да и для других в Индии. К ударам и взрывам, сотрясшим Индию, террористы готовились не в Китае, а в Пакистане. После Соединенных Штатов крупнейшим торговым партнером Индии был Китай – поскольку индийская и китайская экономика очень хорошо дополняют друг друга. Благодаря приросту населения Индия и Китай однажды могли бы образовать величайший в мире экономический союз [24]. Складывалось впечатление, что эти два демографических азиатских исполина попросту не могут не сотрудничать на каком-нибудь простейшем и важнейшем уровне, постепенно разветвляя и углубляя свои отношения. Сомнительно, чтобы Китай, превратившийся в союзника, проявил вызывающее безрассудство и начал открыто создавать военные базы в Индийском океане.

Китай или не Китай, а с военно-морской точки зрения Индия уже предстает крупнейшей в регионе державой – и, вероятно, до конца столетия сделается сверхдержавой. Большинство индийских неурядиц приключались на суше, а не на море. Генерал Дипак Капур, во время моего визита бывший начальником генерального штаба индийской армии, сказал: «Бесспорно, Китай вполне способен развязать войну; однако мы с ним соседи, и нужно как-то уживаться». Тем не менее индийская армия взяла на заметку три сооруженных в Тибете аэродрома, чей радиус действия протягивается внутрь Индии. Не оставлены без внимания шоссе и высокогорные рельсовые пути, ведущие на Тибетское нагорье, которое упирается в Индостан из глубины Китая. Еще существует 39 транспортных магистралей, недавно проложенных из той же китайской глубины к спорному участку индийской границы [25].

Как я сказал, Китай был угрозой далекой, смутно маячившей за горизонтом и, как полагали генералы, ничтожной по сравнению с ощутимой угрозой, которую представляло собой Управление Пакистанской межведомственной разведки (МВР). Если о Китае по-прежнему рассуждали отвлеченно, в рамках общей стратегии, то Пакистан заставлял задуматься всерьез и основательно. В Нью-Дели отчаянно желали состязаться с Китаем, а привычной бессонницей страдали только из-за беспокойства, причиняемого Пакистаном. В беседе со мной один из индийских офицеров сказал: Пакистанская межведомственная разведка «сама себе голова и закон». Нью-Дели рассматривает МВР как государственное учреждение, почти превратившееся в шайку террористов. В мире без учета ливанской шиитской организации Хезболла найдется мало подобного. МВР являлась главным подстрекателем и опекуном афганских мятежей, поднятых Талибаном и Аль-Каидой; она содействовала террористам в контролируемом Индией Кашмире. Более того, МВР наладила и обустроила тайную переброску бойцов джихада в Индию. «Радикальные силы продвигаются к востоку от Инда, и в будущем положение дел ухудшится», – сказал мне офицер индийской разведки. Мы беседовали еще до потрясающего террористического удара по Мумбаю, нанесенного в 2008-м. Нападение пришло с моря – это значило, что морские государственные границы также ненадежны, а стало быть, индийскому флоту есть о чем позаботиться и у себя дома, не прекращая при этом тревожиться по китайскому поводу.

Все происходило одновременно с развертыванием пакистанской армии в стороне от индийских границ, в Белуджистане и Северо-Западной пограничной провинции, прямо на афганском пороге: пакистанцы намеревались управиться с мятежниками и террористами внутри собственной страны. Тенденция очевидна: если в предшествовавшие годы и десятилетия Индии грозили преимущественно регулярные войска Пакистана, то ныне бо́льшую угрозу должны были представлять мусульманские террористы, проникающие в Индию тайно. О пакистанской армии, ранее потерпевшей поражение от индийцев, последние отзываются с предельным пренебрежением. Как выразился некий индийский сановник, тамошние войска «не профессиональны, дела своего не знают, ибо чересчур долго занимались политикой». А пакистанские политики, продолжил он, не могут «ни расправиться с собственными террористами, ни обуздать их» – вот и возникло положение, при котором участники джихада проникли в пакистанскую бюрократию и органически приросли к ней. А нападение на Мумбай вызвало кристаллизацию всего этого. То обстоятельство, что, невзирая на страшную угрозу, индийские избиратели отвергли Моди и прочих индусских националистов на выборах 2009 г., свидетельствует: Индия выросла и окрепла еще больше. Итоги выборов подтвердили: возникла нация, достаточно уверенная в себе, чтобы отринуть экстремизм.

Поскольку против Пакистана требовалось тыловое прикрытие, индийская армия рассматривала возникновение очищенного от талибов, прозападного Афганистана как насущную необходимость. С индийской точки зрения, сказал генерал Капур, гораздо важнее, чтобы американцы дольше присутствовали в Афганистане, чем в Ираке. «Индия кровно заинтересована в том, чтобы режим [Хамида] Карзая уцелел», – сказал советник по национальной безопасности М. К. Нараянан во время другой беседы. Афганская война касалась Индии не меньше, чем Соединенных Штатов. Афганистан был добычей, которую Индия и Пакистан стремились вырвать друг у друга на протяжении десятилетий. Пакистан смотрит на Афганистан как на стратегически важные земли. Вместе с мусульманскими народами бывшей советской Средней Азии афганцы образовали бы единый исламский фронт против индусского засилия на полуострове, а заодно и отрезали бы им доступ к областям, богатым нефтяными и газовыми месторождениями. С другой, индийской, точки зрения, дружелюбный к Индии Афганистан давил бы на западные пакистанские рубежи – так же, как Индия ныне давит на рубежи восточные, – и в известной мере это равнялось бы для Пакистана стратегическому поражению.

В 1980-х гг. Индия поддерживала светский и просоветский режим Мохаммеда Наджибуллы, правившего в Кабуле, а Пакистан взял сторону исламских повстанцев, стремившихся Наджибуллу свергнуть. Поскольку в то время интересы американцев совпадали с пакистанскими, Соединенные Штаты поощряли МВР к оказанию помощи восставшим – из которых очень многие стали впоследствии союзниками Аль-Каиды и Талибана. Однако в 1991-м произошел распад Советского Союза, а десятью годами позже – террористический удар 11-го сентября. Интересы Америки изменились, однако афганские земли остались по-прежнему важны для Индии и Пакистана. Если Индии, как и раньше, следовало поддерживать сравнительно светский режим в Кабуле, то Пакистан, полагал необходимым содействовать исламским повстанцам, пытавшимся его сокрушить[39]. Получалось, новые американские интересы более-менее совпадали с былыми интересами Советского Союза.

Генерала Капура заботили помимо Пакистана еще и две пороховые бочки: Джамму и Кашмир – единственный индийский штат, в котором преобладают мусульмане и утрата которого – или дальнейшее смятение – способна породить «цепную реакцию сепаратизма» во всех калейдоскопически пестрых индийских областях, где обитают несчетные народности, говорящие на несметных языках, исповедующие самые разные веры [26]. Кроме того, маоисты вдохновляют брожение в Непале, где половина населения живет неподалеку от индийской границы и – согласно мнению офицеров, обеспечивающих государственную безопасность, – находится под возрастающим влиянием МВР и Китая. Пусть опасность и преувеличивается, но сама настойчивость, с которой о ней говорят, свидетельствует: и говорящие, и все остальное государство чувствуют себя в этом отношении неуверенно. А уж коль скоро маоисты укрепятся в Непале, от маоистов-наксалитов можно ждать новых террористических нападений на Центральную и Восточную Индию.

Небезосновательно тревожась о сухопутных индийских границах, армейские офицеры беспокоятся и по множеству иных поводов. Они говорят о всплесках исламского суннитского фундаментализма на Мальдивских островах, лежащих к юго-западу от полуострова, и о враждебных повстанческих отрядах, совершающих из Бирмы набеги на крайний северо-восток Индии, – здесь явно чувствуется китайская рука. Они говорят о примерно 10–15 млн незаконных иммигрантов из Бангладеш и о войне, шедшей на Шри-Ланке, близ юго-восточного индийского побережья, и окончившейся лишь в 2009-м. Как сказал некий армейский офицер: «Мы не можем позволить себе такую американскую роскошь, как полновесные “силы быстрого реагирования”, поскольку государственные границы ненадежны, и требуется меньше парашютистов и больше людей, крепко стоящих на земле обоими сапогами».

Потом беседа сделалась жизнерадостнее. Говорили о будущих нефте– и газопроводах, которые свяжут Индию с Туркменией и другими странами Средней Азии: этот регион Индия, опасаясь окружения, вовсе не желает уступать Китаю и Пакистану. Кстати, индийцы недавно создали в Таджикистане военную базу. Мы говорили также о том, как важны для индийской безопасности Персидский залив и Юго-Восточная Азия.

Подводя итоги этой и других бесед, можно сказать: хотя Индия и разминает мышцы напоказ поодаль от своих рубежей, поближе к ним она являет слабость. «Пакистан, Афганистан, Бирма, Шри-Ланка, – сетовал индийский чиновник, – неразбериха, смятение, беспорядки… Все ожидают, что Индия поведет суровую политику по отношению к Бирме и Тибету, ведь мы все-таки демократическая страна, но что же делать, если у Индии общие сухопутные границы с этими странами? Невозможно жить в изоляции». А Шившанкар Менон, тогдашний индийский министр иностранных дел, сказал: Индия не может сыпать заявлениями, выдержанными в черно-белых тонах, и становиться в позу обличительницы подобно Соединенным Штатам, защищенным двумя океанами. «Нам совсем не нужно, чтобы все 18 мятежных бирманских клик снова встали на дыбы», – уточнил другой сановник. Индия наиболее крепка в своих южных, приморских областях и наименее устойчива на севере, востоке и западе.

«В Индии живут 155 миллионов мусульман. И в первую очередь нас заботит фундаментализм. Легко ли удержать положение вещей под контролем? – сказал мне еще один государственный служащий. – Аль-Каида как образ мыслей опаснее, чем Аль-Каида как организация». Власти по-настоящему боялись, что беспорядки могут сделаться обыденным явлением. «Общественному спокойствию грозит опасность». И в самом деле, согласно данным Государственного департамента США, Индия держит второе место в мире после Ирака по ежегодному числу террористических актов [27]. Нараянан упомянул о семи взрывах, грянувших в июле 2006-го на мумбайской железной дороге. Погибло более 200 человек, пострадало примерно 700. Схожие удары, сказал Нараянан, «готовились нанести в нескольких странах». Но, продолжил он, по региону «отсутствовал надлежащий обмен разведданными». Индия, страна чрезвычайно уязвимая для терроризма, стала естественным союзником Соединенных Штатов в их борьбе с исламским экстремизмом, чье осиное гнездо располагалось чуть ли не на задворках самой Индии – на афганско-пакистанском рубеже[40].

Беседуя со мной среди сводчатых портиков и могольских живописных миниатюр, украшающих дом для гостей министерства, Менон, министр иностранных дел, использовал выражение ученого Суниля Хильнани. Тот определил Индию как «связующее звено»: нечто среднее между Китаем и Америкой, нечто промежуточное между всемирно важной и регионально важной державой, между суровым и терпеливым государственным устройством. Экономическая и военно-морская сила страны растет, но при этом огромное множество граждан бедствует, а границы остаются слабыми [28]. Индийское культурное влияние всегда распространялось и шире, и глубже, чем следовало бы предполагать, исходя из обычных суждений о силе и слабости, присущих какой-либо державе.

Это был изящный взгляд на вещи – но вот способствовал ли он принятию верных решений? Будь окружающая политическая среда еще менее благоприятна, Индия оказалась бы вынуждена сделать выбор и надолго очутиться либо в одной, либо в другой категории стран. Более того, индийская нация часто обнаруживала известную нерешительность, утверждая свои права. Индия все еще привыкает включать в свои внешнеполитические расчеты и усилившийся флот, и окрепшие военно-воздушные силы [29].

Индия представляет собой яркий парадокс. Она правит полуостровом почти что на британский манер; но британские вице-короли не ломали себе голову насчет государственных рубежей, тянущихся по субконтиненту, где единственной страной, способной существовать полноценно, остается сама Индия. Во всех прочих странах – Пакистане, Непале, Шри-Ланке, Бангладеш и Бирме – царит полнейшая неразбериха. Пакистан и Бангладеш бессмысленны географически. Они были созданы искусственно в местах, где политическая карта коренным образом менялась на протяжении десятилетий и веков. Непал и дюжину обитающих в нем народностей оберегала и скрепляла индусская монархия, растерзанная зверскими убийствами и впоследствии сменившаяся новорожденной хрупкой демократией. Враждующие цейлонские народы воевали веками – и угли вражды пышут жаром доныне. А бирманская топография такова, что труднодоступные области государства обширны и дают прибежище сразу нескольким мятежным племенам, чьи действия служат оправданием существующей военной диктатуре и злоупотреблениям, порождаемым ею. Лишь Индия со всем ее языковым, религиозным и этническим разнообразием доминирует на субконтиненте от Гималаев до Индийского океана, обеспечивая географическую логику. Демократия безмерно помогла делу, отвела каждому народу или племени известную долю в общей системе. И, невзирая на террористов-наксалитов, Индия по самой государственной природе своей устойчива. Иными словами, она не развалилась бы, даже пожелав этого.

Пусть начальник индийского морского штаба обдумывает, как простереть могущество страны до берегов Мозамбика и Индонезии, все равно обитатели громоздких правительственных зданий вынуждены ежедневно бороться с несчетными невзгодами, постигающими Индию. И это наделяет их смирением, которого британцы, при всем своем пресловутом политическом здравом смысле, не ведали. По этой причине индийцы могли бы занимать свое почетное и теплое местечко на слиянии Средней Азии с Индо-Гангской равниной гораздо дольше и в конечном счете плодотворнее, чем это удавалось их предшественникам. Ибо истинное искусство государственного управления сводится к заповеди: следует мыслить трагически, чтобы избежать трагедии.

Индия внушительно высится на географическом «командном пункте» Индийского океана, поблизости от тех мест, куда на свидание с судьбой направляются и Соединенные Штаты, и Китай. Америка, имевшая два флота – Тихоокеанский и Атлантический, – постепенно превращается в державу, по-прежнему имеющую два флота – Тихоокеанский и Индоокеанский. Китай, как мы увидим в одной из нижеследующих глав, тоже способен превратиться в державу, имеющую два флота – Тихоокеанский и Индоокеанский. Индийский океан, соединяющийся с западной частью Тихого, может поистине сделаться стратегическим сердцем всего мира. Но, прежде чем дописывать нашу картину, следует пристально поглядеть на другие прибрежные страны – особенно те, что окаймляют Бенгальский залив. Начнем с индийской соседки, Бангладеш – Бенгалии, тоже некогда входившей в состав империи Великих Моголов.

Глава 8

Бангладеш: борьба за прозябание

Среди величайших в мире водных зеркал только Индийский океан образуется по большей части огромными заливами; Алан Вилльерс в шутку зовет его «заливистым». Если другие океаны тянутся от севера к югу, от арктических льдов к антарктическим, то над Индийским нависает громадный Азиатский континент, а перевернутый треугольник полуострова Индостан рассекает соленые воды на две исполинские бухты: Аравийское море и Бенгальский залив [1]. Аравийское море обращено к Среднему Востоку, Бенгальский залив повернут к Юго-Восточной Азии. На обоих индийских побережьях некогда восседали Моголы. Но по-настоящему их объединяет муссон. Широко веющему ветру безразличны государственные границы. Пакистанцы, обитающие в Карачи, следят за буйным полетом юго-западного муссона вдоль Малабарского берега, над пространствами Аравийского моря; бангладешцы смотрят, как муссон вздымает волны по всему Андаманскому морю, омывающему Бирму, и устремляется к верхней, северной, оконечности Бенгальского залива. На бенгальских побережьях я почти всегда бывал в сезон весенних и летних муссонных ливней, оттого и в памяти моей эти края остались более пасмурными, хотя отнюдь не унылыми, по сравнению с иными приморскими землями, лежащими западнее, близ Аравийских вод.

Юго-западный муссон, проносящийся над Бенгальским заливом в начале лета, придает ливням невероятную силу. Это время тропических циклонов, и чудится, будто на вас без перерыва низвергаются все океанские хляби. День за днем небо предстает низким, гнетущим сводом клубящихся туч. Солнце не светит, а окрестности – изобильные зарослями гибискуса и ярко-оранжевого манго, обычно богатые сочными красками, весело пестрящие женской одеждой, сари, – надолго прячутся в густой туман.

Преобладающим цветом становится грязно-глинистый; впрочем, он не выглядит угрюмо. Вы замечаете прежде всего прохладу, а не окружающую свинцовую мглу. Чувствуете прилив свежих сил. Одежду больше не пропитывает непросыхающий пот, и колени не подгибаются от зноя. Воздух перестает быть удушливой, густой средой, сквозь которую приходится буквально протискиваться.

Муссон – от арабского слова маусим, означающего «время года», – одна из «величайших погодных систем», порождаемых и вращением планеты, и климатическими условиями. Обширная суша на северных берегах Индийского океана, близ Тропика Рака, прогревается летом до поразительно высоких температур. У земной поверхности образуется зона низкого атмосферного давления, и более прохладные воздушные массы начинают притекать со стороны моря. Когда этот прохладный и влажный морской воздух встречается с горячим и сухим воздухом Азиатского континента, морской воздух вихрится восходящими токами, образуя дождевые тучи[41]. В муссоне есть нечто математически точное: два разветвленных воздушных потока достигают мыса Коморин и Бангладеш примерно 1 июня, Гоа и Калькутты пятью днями позже, Мумбая и Бихара спустя еще ровно пять дней; к середине июня муссон является в Дели, а примерно 1 июля – в Карачи. Именно эта надежность муссона так изумляет нас, именно от нее зависят местное сельское хозяйство и вся экономика. Добрый муссон означает процветание, потому любой сдвиг в устоявшихся погодных условиях, вызванный вероятными климатическими переменами, способен принести приморским странам великие бедствия. Согласно статистическим данным, всемирное потепление приводит к непредсказуемым отклонениям от вековой точности, с которой дует муссон [2].

Юго-западный муссон долетел до Бангладеш, когда я находился в небольшой лодчонке, плывшей над селением, уже очутившимся под водой. Вместо селения возник речной рукав шириной примерно в полтора километра: затопленные хижины стояли в огромном овраге, образовавшемся благодаря многолетнему выветриванию почвы. Материковый берег отделялся этим рукавом от чара – илистого острова, намытого в устье реки тем же течением, что в один прекрасный день и размоет его легко и бесследно. Угольно-черные тучи надвигались от Бенгальского залива, словно исполинские воздушные башни. Прогнившую деревянную лодчонку начали колотить и шлепать разгулявшиеся волны. Много дней подряд царила густая влажная жара, и теперь холодные дождевые капли секли нас, точно падающие из поднебесья гвозди. Лодочник, мой переводчик и я сам добрались до чара, прежде чем речная вода, тяжкая от взбаламученного ила, захлестнула утлое суденышко полностью. Мы пустили в ход черпаки – и досадно было тратить столько усилий не дабы что-то приобрести, но дабы от чего-то избавиться.

Несколько дней спустя, желая поглядеть на вереницу прорванных плотин, все дальше и дальше уходившую в глубь страны и повлекшую за собой эвакуацию дюжины деревень, я оседлал мотоцикл и покатил по нескончаемому хитросплетению дамб и насыпей, обрамлявших рисовые поля, что сверкали, точно листовое стекло, даже под струями дождя. Открывшееся в конце пути зрелище – несколько осыпавшихся земляных запруд – не казалось ужасным, если не сравнивать его с картинами, виданными прежде…

Связанный с климатическими переменами подъем морского уровня вряд ли служит убедительным наглядным пособием. Фотоснимки тающих арктических льдов производят сильное впечатление лишь оттого, что сильное впечатление производит сама Арктика. По меркам, принятым у геологов, перемены могут считаться внезапными, но по меркам общепринятым, они все же чрезвычайно медленны. Реки способны в одночасье изменить свое течение вслед за незначительным, но решающим ростом гидравлического давления – да только в подобных случаях, чтобы вполне и по достоинству оценить событие, нужно при нем присутствовать.

В первые недели муссона я проехал через Бангладеш из конца в конец и досыта нагляделся на драматические происшествия, причина которых сводилась к одному: каким бы запущенным и уязвимым для стихий ни выглядело богом забытое захолустье, оно всегда оказывалось перенаселено. Даже на чарах шагу не ступишь, не столкнувшись с человеком, возделывающим каждый крошечный клочок аллювиальной почвы. Люди теснились на этой грязной и мокрой губке, именуемой землями речной дельты, пересекаемой узкими, избитыми дорогами. Они толпились и на прокопченных, переполненных паромах, где попрошайки и торговцы-разносчики, словно сонные мухи, бродили под обломным ливнем среди переправляемых автомобилей.

Я миновал города, формально существующие – как названия на карте, – а в действительности представавшие ничтожными россыпями ларьков и хибарок, сооруженных из бамбука и ржавых железных листов. Ютились эти лачуги под сенью индийских хлебных деревьев, манго и китайских слив. По «городам» целыми толпами сновали мужчины в похожих на юбки национальных одеяниях лонджи и в бейсбольных кепках и женщины, тем усерднее кутавшиеся в мусульманское покрывало, чадру, чем старше они были. Из-под покрывал виднелись только глаза и носы. Между городами тянулись вереницы глубоких ям, наполненных водой. Поверхность воды поросла ряской и гиацинтами. Эти ямы копали, добывая землю, чтобы поднять уровень дороги хоть несколькими десятками сантиметров выше уныло-плоской равнины, подобной заштилевшему океану.

В Бангладеш плодородная почва столь драгоценна, что, пока длится сухой сезон, речные русла осушают и засеивают злаками. Тамошняя почва – имущество постоянно движимое. Когда сносят жилище, почву, на которой оно стояло, смешивают с водой и перебрасывают на новое место по особым «грязепроводам». «Здешний ландшафт текуч, – пояснил мне в столице, Дакке, сотрудник Агентства США по международному развитию. – Где нынче вода, в следующем году может оказаться суша, и наоборот. Человек выкапывает яму, продает вырытую землю, а потом разводит рыбу в полученном новом пруду».

Бангладешцы не упускают ни единого случая выжать из почвы всевозможную пользу – и до последней крохи. Однажды я увидел, как тащат на носилках мужчину, покалеченного крупным бенгальским тигром. Хищник растерзал ему лицо и оторвал ухо. Довольно заурядное происшествие: рыбацкие поселки теснятся все ближе к последнему тигриному прибежищу, мангровым зарослям в болотах близ индо-бенгальской границы. А засоление земель, происходящее из-за того, что повышается уровень моря, приводит к вымиранию оленей, служащих бенгальским тиграм основной пищей. И человеку и тигру делать нечего и бежать некуда.

Земля – окружающая среда – искони была неустойчива. На протяжении всей геологической истории наводнения и выветривание, циклоны и цунами – скорее правило, а не исключение из него. Но никогда в прошлом самые экологически уязвимые области планеты не были до такой степени перенаселены. Ныне численность людей, живущих на земном шаре, увеличивается медленнее, однако уже существующее человечество огромно. И абсолютный прирост населения в наиболее уязвимых и небезопасных для обитания странах вовеки не бывал настолько велик. Это значит: в грядущие десятилетия больше людей, чем когда-либо прежде, на любых сопоставимых отрезках времени, за вычетом немногих периодов, подобных XIV столетию, когда в Европу пришла Черная смерть, чума, будут либо истреблены матерью-природой, либо оставлены без крова. Приливная волна-цунами, прокатившаяся по Индийскому океану в декабре 2004-го, была только первой вестницей грядущих катаклизмов.

Существует расхожая шутка: с точки зрения человека, читающего газету или глядящего в телевизор, несметные тысячи жителей Бангладеш, погибших во время наводнения или обездоленных этим бедствием, равняются горстке погибших или обездоленных где-нибудь поближе к дому. Во-первых, эта шутка бессердечна, во-вторых, слепо безразлична к тому, куда способны повернуть события, происходящие в природе. Возможно, американскому флоту и доведется вести крупную игру в Индийском и Тихом океанах, создавая стратегический противовес Китаю, но еще более вероятно то, что военно-морские силы возьмутся за дело по случаю стихийного бедствия и чрезвычайного положения. Вот почему Бангладеш и ее трудности являют собой столь животрепещущий вопрос.

В Бангладеш, где 150 млн человек теснятся на уровне моря и неподалеку от него, даже ничтожные климатические перемены – уже не говоря о всемирном потеплении – предвещают невзгоды многим миллионам. К 2030 г. водный уровень в Бенгальском заливе может подняться примерно на 20 см – это погубит или обездолит свыше 10 млн человек, замечает Атик Рахман, исполнительный директор Бангладешского центра углубленных исследований. Одно лишь частичное таяние гренландских льдов на протяжении XXI столетия затопило бы половину Бангладеш соленой водой. Хотя ученые горячо спорят по поводу подобных прогнозов и статистических сведений, одного отрицать нельзя: если где-нибудь на Земле грянет величайшее изо всех бедствий, приключавшихся в человеческой истории, то случится это именно в Бангладеш. А судя по тому, что я там повидал, подобная катастрофа поразит почти исключительно беднейших из бедных.

И все же, как свидетельствует пример Бангладеш, грядущее зависит не только от поднимающегося уровня моря. Грядущее зависит от взаимной связи между явлениями природными и политическими – такими, как религиозный экстремизм и демократические недостатки.

На северном побережье Бенгальского залива несметные разветвления Ганга, Брахмапутры и Мегхны образуют обширнейшую в мире, самую юную и самую изменчивую речную дельту. В этой области, площадью равной американскому штату Айова и ежегодно затопляемой на 20–60 %, теснится и ютится население, численно равное половине граждан США и большее, чем все население России. Одних лишь мусульман (83 % жителей) в Бангладеш обитает вдвое больше, чем в Египте либо Иране. Бангладеш привычно считают небольшим государством только потому, что с трех сторон его окружает Индия. На деле, Бангладеш очень обширна; это поистине земноводное царство. Как я выяснил, пересекать страну приходится, чередуя средства передвижения – лодку и автомобиль, а длится путешествие немало дней.

Сперва накатывают наводнения с севера: весной в Гималаях начинают таять снега, и три великих реки набухают. А в июне с юга, от Бенгальского залива, прилетает муссон, продолжающийся три месяца подряд. И несчастье грозит, если потокам воды, изливаемой реками, океаном или небесами, вольно либо невольно содействует человек. Истребление лесов опустошает и уродует Непал, Индию и Китай. Где была почва, остается суглинок либо супесь; вода не впитывается в них, не поступает в крупные реки; земля заболачивается. Хуже того, Индия и Китай берут воду из Ганга и Брахмапутры для сельскохозяйственного орошения – и Бангладеш получает еще меньше пресной воды, что вызывает засуху. Тем временем на юге, в Бенгальском заливе, уровень моря поднимается из-за всемирного потепления. Соленая влага и циклоны, зарождающиеся на океанских просторах, движутся в глубь материка. Засоление почвы – для Бангладеш это главный ощутимый знак всемирного потепления – губит посевы и деревья, делает непригодными колодцы. А недостаточное поступление пресной речной воды из Индии и Китая, этот гидрологический вакуум, лишь ускоряет проникновение соленой влаги на север, в сельские местности.

Впрочем, Бангладеш, терзаемая невзгодами, не столь интересна, как Бангладеш – образец того, как человечество ухитряется выжить в немилосердной природной среде, ибо и погода, и география издавна и успешно стараются отрезать одну деревню от другой. Надежное правительство явилось лишь в XVI в., из Средней Азии, вместе с Моголами. Однако ни Моголы, ни британские их преемники не сумели по-настоящему проникнуть в бенгальское захолустье. Все крупные дороги были проложены уже после обретения независимости. Бенгальское общество никогда не ждало милостей от верховной власти, не рассчитывало на помощь. Сами разобщенность и отчужденность, вызываемые половодьем и муссонными ливнями, способствовали развитию простейшего самоуправления. В сельской Бангладеш оно имеет природу скорее общинную, чем иерархическую, причем женщины играют особо заметную роль.

В четырех часах езды на северо-запад от Дакки, в области, где обитает смешанное индусское и мусульманское население, я обнаружил деревню, где женщины объединились в артели корзинщиц и ткачих. На вырученные деньги они рыли колодцы и строили отхожие места. Мне показали самодельную карту, на которой были обозначены будущие постройки такого рода. Женщинам содействовала одна из местных неправительственных организаций, в свой черед имевшая связи с CARE International. Деньги на первое обзаведение поступили со стороны, однако силу свою артели накопили дома.

В кишащих тиграми мангровых болотах на юго-западе я нашел рыбацкий поселок, чьи обитатели жили в прибрежных, крытых бамбуком хижинах. Там я присутствовал при театральном представлении, устроенном еще одной НПО. Спектакль рассказывал о климатических переменах, о необходимости сберегать дождевую воду в особых емкостях, о том, как важно сажать и выращивать деревья, чтобы предотвращать выветривание. Сотни сельчан собрались на представление, среди них я оказался единственным чужаком. После спектакля мне показали резервуары, созданные, чтобы отводить дождевую воду в колодцы.

Подобными доморощенными, исключительно добровольческими способами удалось добиться того, что прирост населения в Бангладеш за годы независимости уменьшился с ежегодных 7 до 1,5 % – непревзойденное достижение, учитывая, что детей в патриархальном сельском хозяйстве ценят и множат как новых работников. Несколько раз почти удавалось искоренить полиомиелит – не получилось это только потому, что через индийскую границу неизбежно поступала новая инфекция. Невзирая на все трудности, Бангладеш из голодающей нации, какой она была в 1970-х, превратилась в страну, способную себя прокормить.

Главная заслуга здесь принадлежит в конечном счете НПО. Это сокращение сделалось общеизвестным благодаря трудам таких благотворительных организаций, как «Спасем детей», «Врачи без границ» и др. Но в Бангладеш оно обозначает еще и новый организационный образ жизни, при котором тысячи местных НПО помогают заполнить пустоту между далеким, плохо работающим национальным правительством и сельскими советами.

Поскольку эти бесприбыльные предприятия обладают и коммерческими особенностями, возникали этические вопросы, относившиеся к НПО, существующим в Бангладеш. Возьмите, например, Мухаммада Юнуса и основанный им Grameen Bank («Сельский банк» в переводе с бенгали). И основатель и банк удостоились в 2006 г. Нобелевской премии за то, что первыми стали выдавать микрокредиты неимущим женщинам, – но Юнус также ведает службой интернета и сотовой телефонной связи. Существует и Бангладешский комитет сельского развития (BRAC): оказывая щедрую помощь нуждающимся, он владеет молочными, птицеводческими и швейными предприятиями. Его штаб-квартира – как и здание Grameen Bank – располагается в небоскребе, одном из самых дорогостоящих столичных зданий. Однако сосредоточивать внимание на грехах этих НПО значило бы оставлять без внимания их положительную, преобразующую деятельность.

«Одно приводило к другому, – пояснил Муштак Чоудхури, заместитель исполнительного директора BRAC. – Чтобы не зависеть от западной благотворительности, мы создали в 1970-х собственную коммерческую типографию. Затем построили завод, где пастеризовали молоко, поступавшее от скота, который неимущие женщины покупали на денежные ссуды, полученные у нас же. А сейчас мы стали чем-то вроде второго правительства, ибо сотрудничаем с жителями 60 тыс. деревень».

Как сотовые телефоны показали, что страны третьего мира могут благополучно избавиться от необходимости создавать инфраструктуру проводной связи, так и Бангладеш показала, что НПО позволяют добиваться успеха в обход правительства, которое в третьем мире зачастую вообще не способно к действию. А поскольку НПО получают помощь от зарубежных жертвователей, то и международные нормы привились к ним в такой степени, в какой не прививались даже к частным предприятиям Бангладеш.

Служа связующим звеном между мировым сообществом с одной стороны и сельской общиной – с другой, бенгальские НПО чрезвычайно остро ощущают всемирное значение природных бедствий, постигающих страну. «Глядите, глядите, вот они – климатические перемены!» – воскликнул Мохан Мондаль, сотрудник одной из юго-западных НПО, указывая на мост, наполовину обрушившийся под напором волн, шедших от моря вверх по реке. В известном смысле для местных обитателей всякий размытый берег становится частью обвинительного заключения, предъявляемого Соединенным Штатам за отмену Киотского протокола. Но почти во всех остальных вопросах бенгальские мусульмане – приверженцы Соединенных Штатов. Причинами тому – исторически сложившаяся неприязнь к бывшим британским колонизаторам, частые угрозы со стороны сопредельных Индии и Китая, а также возникшая во время войны за независимость (1971) и поныне сохраняющаяся враждебность к Пакистану.

И все же на здешней земле Соединенным Штатам недостаточно просто расхваливать себя напропалую. Будучи величайшей из держав, они должны или действенно возглавить борьбу со всемирным потеплением, или отвечать за то, что потепление пришло по их вине. Бангладеш наглядно показывает, что нищета, присущая третьему миру, ныне – в эпоху «изменений климата» – обрела новый политический масштаб и новое влияние, связанное с простейшим требованием справедливости и понятием о достоинстве. Будущее американской мощи прямо зависит от того, насколько убедительно Америка выразит Бангладеш и другим государствам свою обеспокоенность вопросами, подобными вопросу о климате. Это не менее важно, чем обладать необходимым количеством боевых кораблей, – возможно, даже важнее.

НПО не приобрели бы влияния, которым они пользуются в бенгальских деревнях, если бы страна не исповедовала умеренной, синкретической разновидности ислама. Ислам пришел в Бенгалию поздно, на заре XIII столетия, и принесли его тюркские завоеватели, нагрянувшие из Дели. Это лишь одна из составных частей богатой, смешанной, во многом индусской местной культуры. В мусульманских селениях Бенгалии матборы (сельские старосты) не обладают властью, которой наделены шейхи арабских деревень. Повседневными вопросами общественной жизни могут распоряжаться женщины, чей «артельный» ум оказался восприимчив к наставлениям западных благотворителей и сделался более гибким.

Мягкий и снисходительный ислам ныне уступает гораздо более суровому и гораздо менее терпимому учению ваххабитов. Полунищее государство, не способное сказать «нет», если ему предлагают деньги, а вдобавок выходящее к дикому побережью, изрезанному бухтами, к морю, усеянному островками, Бангладеш сделалась идеальным прибежищем для дочерних ответвлений Аль-Каиды. Подобно созданным по западному образцу НПО, Аль-Каида стала «чем-то вроде второго правительства», заполнив пустоту, возникшую по вине слабой государственной власти. Исламские сиротские приюты, медресе и убежища на случай циклонов – работающие подобно CARE International или «Спасем детей» – растут по стране, словно грибы, существуя главным образом на средства, поступающие из Саудовской Аравии, а также на добровольные пожертвования бенгальских рабочих, возвращающихся домой с нефтеносного Аравийского полуострова.

Радикализация ислама не есть нечто необычное в бенгальской истории; скорее, она свидетельствует: Бенгалия – составная часть глубоко исламской культурной системы, бытующей на побережьях Индийского океана. Если в XIV в. великий марокканский путешественник ибн-Баттута странствовал из Аравии в Бенгалию, чтобы получить духовное благословение прославленного мусульманского святого Шах-Джалала, то ныне, в XXI столетии, Бенгалия получает из Саудовской Аравии идеи и тексты. А рабочие, по морю и воздуху прибывающие на родную землю с Аравийского полуострова, приносят новое мышление [3].

В столице Дакке, в порту Читтагонг, и по всей стране женщины еще десять лет назад щеголяли в джинсах и футболках, а теперь все чаще и плотнее окутываются чадрой, носят шальвары и камизы. Медресе превзошли численностью средние школы, говорит Анупам Сэн, ректор частного университета в Читтагонге. Он же сказал мне: возникает некий новый общественный класс – не «собственно бенгальский», а «всемирно-исламский». Ислам обретает особую идеологическую остроту в городах и пригородах, население которых приезжие сельчане ежегодно увеличивают на 3–4 %: люди бегут из захолустья, поскольку жить в нем становится невыносимо. На юге почву разъедает соль, на северо-западе лютует засуха. Беженцы рвут свои племенные и разветвленные семейные связи, оседая по обширным пригородным трущобам, чьи обитатели безымянны и безлики. Там всемирное потепление и вызванные человеком климатические перемены исподволь и питают исламский экстремизм.

«В деревнях, где общество остается здоровым, анархии не возникнет, чего нельзя сказать о постоянно разрастающихся городах, – предупреждает Атик Рахман. – Уже 15 лет у власти в Бангладеш находятся правительства, избираемые всенародным голосованием, – и вот он, постыдный итог их бездействия».

Вступая во второе десятилетие XXI в., Бангладеш являет собой полное собрание опасностей, которые представляет демократия для развивающихся государств. Это не вопиющий государственный крах, разразившийся в послевоенном Ираке, а заурядный провал, какие случаются где угодно. Как и во многих странах третьего мира, вслух исповедующих демократию, интеллигенты почти не играют роли в политической деятельности, армии верят больше, чем каким бы то ни было политическим партиям, и – хотя многие считают себя поборниками исторического либерализма – все мои собеседники до единого страшились выборов, которые, по их утверждению, привели бы к бандитскому засилью. «У нас лучшая конституция и лучшие законы, да только никто их не соблюдает! – сетовал говоривший со мной бизнесмен. – Для такой страны, как наша, – продолжил он, – самой полезной властью была бы военная диктатура, правящая первый год. Потому что на второй год и у военных опускаются руки…»

Военные стояли за спиной временного правительства осенью 2006 г., когда политическая система оказалась на грани хаоса, начались демонстрации, забастовки, прокатилась волна убийств, наступил экономический застой. Правящая партия загодя обустраивала грядущие выборы в свою пользу, а оппозиция готовилась ответить нападениями вооруженных банд. Перед тем демократия состояла служанкой двух феодальных, династических партий. Первой считалась Лига Авами, возглавлявшаяся шейхом Хасиной Вазед, дочерью шейха Муджибура Рахмана, который основал государство Бангладеш и погиб в 1975-м, во время военного переворота. Второй была Националистическая партия Бангладеш (НПБ или BNP), которой руководила Халеда Зия, вдова другого основателя Бангладеш, генерала Зиаура Рахмана, погибшего при другом военном перевороте, в 1981-м. Обе женщины враждуют с того дня, как ныне покойный муж бегумы Халеды помиловал офицеров, убивших отца бегумы Хасины. Их темная политическая рознь отдавала духом шекспировских трагедий и сильно напоминала творящееся в Пакистане.

Поскольку обе партии слабы, им требуется союзничество с различными исламскими сообществами, а следовательно, обе закрывают глаза на деятельность таких подразделений Аль-Каиды, как Джемаа Исламийя и др., использующих Бангладеш в качестве перевалочного пункта и учебного центра. Когда в начале 2007 г. временное правительство, поддерживаемое военными, повесило шесть боевиков из Джамаат-уль-Моджахеддин – местной исламской организации, повинной в тысячах террористических ударов, нанесенных на протяжении 2005 г., – простой здравый смысл подсказывал: ни одна из двух упомянутых политических партий не могла вынести этого приговора и привести его в исполнение. Слишком глубоко они увязли в союзе со своими исламскими партнерами. Пока я ездил по Бангладеш, везде стояло зловещее затишье. Впервые за много лет воцарился настоящий порядок. Террористы прекратили нападать; морские и речные порты работали без забастовок; повсюду виднелись армейские контрольно-пропускные пункты. Сотни политиков, пойманных на взятках, отправлялись под арест, и на смену им приходили понимающие люди, а не бездарные партийные ставленники. Никто из моих собеседников не испытывал воодушевления при мысли о том, чтобы вернуться к прежней двухпартийной системе, хотя никто и не желал, чтобы военные столь открыто заправляли государственными делами. В конце концов армия уступила власть гражданским лицам, и шейха Хасину избрали премьер-министром – правда, вскоре после избрания ей пришлось утихомирить кровопролитный мятеж, поднятый полувоенными пограничными частями.

Бангладеш наглядно свидетельствует: не то важно, какое правительство стоит во главе страны, а то, в какой степени оно умеет править своей страной. Иными словами: демократия, которая бессильна призвать население к порядку, может оказаться более пагубной для прав человека, чем диктатура, способная должный порядок навести. Чтобы обосновать эту мысль, нет нужды ссылаться на крайний пример, явленный Ираком. Достаточно более умеренного примера: Бангладеш. Работоспособные, а не просто всенародно избранные, учреждения крайне важны, особенно в сложносоставных обществах, ибо чем быстрее общество развивается, тем больше разнообразных учреждений требуется ему [4]. Вот и выходит, что военные перевороты в Бангладеш были, по сути дела, ответом на отсутствие дееспособных государственных учреждений.

Мало того. В далеком будущем демократия, вероятно, явится единственным лекарством от радикального ислама; но что касается Бангладеш, то в обозримом будущем радикальный ислам вполне мог воспользоваться возникшей политической пустотой. Опасаясь именно такого оборота событий, военные отнюдь не торопились разойтись по казармам. Перед нами страна, где 80 % населения живут на 2 доллара в день или меньше, а ежемесячное содержание каждого члена Джамаат-уль-Моджахеддин составляет 1250 долларов. Сделаться боевиком выгодно чисто из финансовых соображений. Кроме того, Бангладеш имеет «пористые» границы с почти неуправляемыми индийскими областями, в которых началась и развивается добрая дюжина мятежей. Предполагается, что военным не удалось уничтожить Джамаат-уль-Моджахеддин полностью и организация временно рассыпалась на мелкие отряды, орудующие в приграничных полосах.

Не исключаю, что Бангладеш суждено оказаться под властью некоего старомодного режима, блюдущего национальную безопасность. В составе правительства окажутся и военные, и штатские – как это было в Турции. Штатские начнут заниматься общегосударственными делами открыто, а за надежно замкнутыми дверьми военные примутся править их распоряжения красным карандашом. «По сути, все мы в заложниках у демократии, – сказал мне Махмудул-Ислам Чоудхури, бывший мэр Читтагонга. – Ибо ваша англо-американская система здесь бессильна. Мы народ бедный, мы просим помощи извне, а взамен от нас требуют: проводите выборы!» Он пояснил: индийская демократия дееспособна, поскольку существует множество штатов и в каждом преобладают различные политические партии; поэтому национальные и муниципальные власти процветают в этой многоярусной системе наравне с федеральными. Однако национальное правительство Бангладеш не может идти на риск, не может позволить, чтобы оппозиция властвовала в любом из немногих крупных городов. Вся государственная мощь накапливается и сберегается в Дакке. В итоге возникает пустота. И если на самом низком уровне управления пустоту заполняют сельские советы, то НПО и мусульманские экстремисты всеми силами стараются заполнить образующуюся прореху – широчайшую и недопустимую.

Барисал, один из крупнейших речных портов на юге Бангладеш, служит вопиющим примером этой пустоты. Не слишком большой город смердит залежавшимся мусором и неочищенными сточными водами: очистительных сооружений нет, отводные каналы глохнут. Положение ухудшается тем, что самовольное строительство высотных домов привлекает в Барисал все больше новых рабочих. Ахмед Кайсеа, директор окружной экологической службы, сказал мне: «Законы-то хороши, да некому следить за их соблюдением». Я пришел к нему в кабинет, не записываясь на прием. Директор не выглядел обремененным заботами. Телефон молчал, компьютера не было и в помине, ибо днем то и дело прекращается электроснабжение и пользоваться интернетом можно лишь от случая к случаю. Кайсеа походил на многих встреченных мной бюрократов: он имел заметную должность, но почти не имел действенной власти.

Поскольку городам нужна более сложная инфраструктура, чем деревням (канализация, уличное освещение, дорожные знаки, светофоры), неуправляемый рост городов, подобных Барисалу, – частично вызванный экологическими невзгодами, постигающими сельскую местность, – делает государственные учреждения в том виде, в каком они существуют, не способными удовлетворять городские нужды.

Если характерный признак бенгальских селений – борьба за каждый клочок сухой земли, то характерный признак бенгальских городов – изобилие рикш. В одной лишь Дакке, где обитает свыше 10 млн горожан, рикши исчисляются сотнями тысяч. Многие из них – бывшие жители деревень, подвергающихся наводнениям. Эти люди платят подать мастанам, главарям чего-то вроде местной мафии, зачастую связанным с политическими партиями и сдающим велосипеды с колясками напрокат за ежедневную сумму, равную 1,35 доллара. В среднем рикша получает с одного пассажира около 30 центов и оставляет себе примерно доллар в день. Его жена зарабатывает столько же, дробя кирпичи в мелкий щебень для дорожного покрытия, а дети роются в мусорных кучах. Вот вам типичная бенгальская семья. Вот вам экономическая среда, безукоризненно питательная для радикального ислама, дающего ответы на мучительные вопросы и обещающего духовную награду за перенесенные страдания. А периодические всенародные выборы не сулят человеку никакого утешения. Не то изумляет, что Бангладеш и многие другие страны третьего мира настолько радикальны, – изумляет то, насколько умеренными и сдержанными они остаются.

Повсеместная общественная сплоченность имеется благодаря отнюдь не демократическому государственному устройству, а языковому национализму. Этнически страна однородна, и – в отличие от Пакистана либо Ирака – ей не требуется клея, именуемого исламом и объединяющего разношерстные племена или секты. Кроме того, национальное самоощущение выросло в ходе жестокой борьбы. В 1947 г. бенгальские мусульмане восстали против индусов и британцев; образовался Восточный Пакистан. Затем, в 1971-м, началась освободительная война против мусульманского же Западного Пакистана. Дакка сделалась местом повальных изнасилований и казней: западно-пакистанская военщина рвала и метала, заставляя бенгальцев заговорить на языке урду. Но все равно Восточный Пакистан (Земля правоверных [мусульман]) превратился в Бангладеш («Землю бенгальцев»). Так язык пришел на смену религии в качестве силы, объединяющей общество.

Эта объединяющая сила не всемогуща. Индия занимает бо́льшую часть исполинского полуострова и потому обладает несомненной географической логикой – чего не скажешь о Бангладеш. Но, сколь бы ни была мала Бангладеш по сравнению с Индией, сама по себе она обширна. «Кто бы ни стоял у власти в Дакке – демократы или военные, – до нас, обитателей Читтагонга, им дела нет, – пожаловался Эмдадул Ислам, адвокат, давая волю чувствам, обычным для этого юго-восточного портового города. – А здесь даже говорят на собственном читтагонгском наречии, смеси португальского, арабского, араканского, бирманского, бенгальского и других языков. Исторически, – продолжил он, – Читтагонг не менее связан с Индией и Бирмой, чем с самой Бангладеш. Кто знает, что будет, когда Бирма станет открытой страной, возникнут новые шоссе и железные дороги, ведущие в Индию и Юго-Западный Китай? Дайте мне основные людские права, наделите меня достоинством – и я полюблю свою землю. А если нет… Поживем – увидим».

Он не призывал к отпадению от Бангладеш, он только намекал на то, что этот искусственно огороженный клочок полуострова Индостан – последовательно именовавшийся Бенгалией, Восточной Бенгалией, Восточным Пакистаном и Бангладеш – может претерпеть новые метаморфозы в бурях, порождаемых региональной политикой, религиозным экстремизмом и самой природой. Достаточно перечислить царства, в разное время владевшие Читтагонгом: Саматата, Харикела, Трипура, Аракан и т. д. Исторически, в течение столетий, Читтагонг и Юго-Восточная Бангладеш были ничуть не менее крепко связаны с Бирмой, чем с Индией.

Адвокат говорил о грядущем новом мини-государстве, включающем в себя Читтагонг и высокогорные области между Бирмой и Великой Индией; причем земли, окружающие города Кхулну и Барисал на юго-западе Бангладеш, сольются с Калькуттой в Индии. Он упомянул тысячи жителей Читтагонга, работающих в близлежащих штатах, как составную часть многообразной мини-диаспоры. Он отнюдь не был подстрекателем, разжигателем страстей; человек всего-навсего размышлял вслух поздней ночью, пока за окном стучал по мостовой ливень. Человек размышлял о вещах, о которых заставляла невольно задумываться сама привычная, хроническая неустойчивость государства, где он жил.

Он потчевал меня рассказом таким же долгим, какими долгими бывают речи, произносимые адвокатом на судебном заседании. Оказалось, что образ Читтагонга определяется Бенгальским заливом и более обширным миром остальных индоокеанских побережий гораздо больше, чем Бенгалией-Бангладеш. В начале XV столетия и несколько раз на протяжении XVI Читтагонг на краткое время делался частью независимого Бенгальского султаната. Но бо́льшую часть времени с XV и до конца XVII в. «город и его окрестности состояли под властью повелителей Аракана» – преимущественно буддийского царства, более тесно связанного с Бирмой, чем с Бенгалией. Для мусульманских паломников, направлявшихся в Мекку и возвращавшихся из нее, Читтагонг сделался главным портом Южной и Юго-Восточной Азии. Также стал он опорным пунктом для португальских ренегатов, пускавшихся на торговые и коммерческие авантюры там, куда не могла дотянуться рука лузитанского короля, владевшего портом Гоа на Малабарском берегу Индии [5]. «Вот Читтагонг, – пишет Камоэнс, – в дворцах его таятся / Сокровищ груды редких и бесценных» [6].

В Средние века из-за Индийского океана однажды прибыли туда 12 суфийских святых – авлий (покровителей), – проповедовавших ислам и помогавших городу. Предводительствовал ими Пир Бадр-Шах. Согласно легенде, он приплыл из Аравии на обломке скалы, чтобы изгнать из города злых духов. Олицетворение всех арабских купцов, которые путешествовали по Индийскому океану между Аравией и Юго-Восточной Азией, привозя пряности, хлопковые ткани, драгоценные камни и минералы, Пир Бадр-Шах был обладателем глиняной лампы, изливавшей свет «на все вокруг, и вблизи, и вдали», расточавшей силы тьмы и помогавшей мореходам [7]. Возможно, это образное описание путеводного пламени, зажженного Бадр-Шахом на вершине прибрежного холма и указывавшего корабельщикам дорогу в гавань. Как бы там ни было, имя Бадр-Шаха доныне священно для моряков на всех восточных берегах Бенгальского залива – и даже на юге, в Малайзии.

Сегодня и глиняный светильник, и скальный обломок хранятся под стеклом, в заржавевшем ящике, близ окутанного покрывалами саркофага с мощами святого, осиянные флюоресцентными лампами, окруженные бронзовой решеткой. Содержатся они в старинной Читтагонгской крепости, под заплесневевшим каменным сводом. Вокруг расстелены ковры фабричной выделки, простые циновки; уложены зеленые кафельные плитки – из тех, что можно увидеть в любой кухне или ванной комнате. Иными словами, этой гробнице не присуще ничего особо впечатляющего с художественной точки зрения; и все же перед закатом ее переполняют верующие. Обнаженные до пояса мужчины в перепачканных лонджи, мокрые от пота и дождевой воды, пляшут вокруг саркофага. Женщины, закутанные в сари, лежат на каменном полу, негромко и терпеливо взывая к святому. Повсюду видны цветы и свечи. Кажется, будто вы очутились в индусском храме. Пир Бадр-Шаха равно чтят индусы и мусульмане. Сама личность его наводит на мысли об индусских богах. Буддисты и китайцы поклоняются ему как низшему божеству. Столь же трогательная неразбериха творится в Читтагонге и у гробниц, где покоятся остальные суфийские святые. Читтагонг – окно в мир гораздо более широкий и космополитический, чем Бангладеш.

Однако архитектурные примеры тому немногочисленны. Сырой и заплесневелый Читтагонг являет нашему взору погонные километры грубо намалеванных вывесок, проржавевших насквозь. Кроме горстки мечетей, ни одно здание не обладает исторически определенным стилем. Говорить следует не об архитектуре, а о скороспелых безликих сооружениях, возникших ради сиюминутной потребности в них. Безусловно, люди, возводящие подобное, просто не могут позволить себе роскоши оставлять потомкам какое-либо наследие, создавать нечто долговечное; а уж нечто прекрасное – и подавно. Деревенские выходцы, обитающие в непрочных, неудобных и уродливых постройках, помнят лачуги, в которых жили прежде, и думают, будто уже сделали огромный шаг вперед. Подобно гробнице Бадр-Шаха, Читтагонг – место некрасивое, однако оживленное. Здешняя история и фольклор творились на огромных земных пространствах; но город настолько лишен собственного лица, что не ждешь от него ничего особого.

Я стоял на крыше и смотрел по сторонам. Читтагонг словно испачкали дегтем и угольной пылью; павший туман скрывал из виду живописную горную панораму, тянувшуюся неподалеку, – те самые «горы, что, казалось, касаются небес»: так написал о них португальский путешественник XVII в. Со мной был Танбир уль-Ислам Сиддики, основатель НПО, именуемого «Творцы перемен». Главная цель этой НПО – напоминать бенгальцам: у вас есть конституция! Конституция в Бангладеш и в самом деле отличная, однако ее столько лет подряд и столь часто нарушали как военные, так и гражданские власти, что само наличие конституции стало своего рода укором для правительства. И конституцию начали считать чем-то вроде государственной тайны. Рядовому гражданину нелегко раздобыть ее текст. Поэтому «Творцы перемен» усердно распространяют среди бенгальцев собственные оттиски конституции. Танбир не обманывается, он понимает, чем это чревато.

Созерцая унылые виды Читтагонга, он говорил: «Для виду здесь нужно вести демократические разговоры, а для жизни – учреждать военное правление. Прежде всего это нужно элите. Вон там, внизу, большинство людей заботится лишь о рисе насущном и вымаливает его у святых. А если при военной власти порт работает исправно, фабрики работают исправно, автобусы ходят исправно – люди всем довольны. Дело не в том, кто правит государством, а в том, что народу все равно, кто правит государством».

Хотя Читтагонг стоит на берегу Бенгальского залива, сам порт, из которого город вырос, находится в 14 км от него, вверх по течению реки Карнапули. Оросительные проекты и заболачивание местности привели к тому, что река несет недостаточно пресной воды и не может растворять соль, все дальше проникающую в глубь суши по мере того, как повышается уровень моря. Та же история, что и на других бенгальских побережьях. Итог: в речном русле растет осадочный слой, река мелеет и способна пропускать все меньше и меньше судов. Вдобавок порту отчаянно требовались и требуются новые шоссейные дороги, ведущие к причалам. Невзирая на превосходное местонахождение прямо в середине пути между Ближним и Дальним Востоком – что на протяжении столетий делало Читтагонг столь заманчивым перевалочным пунктом, – будущее порта выглядит неопределенно.

По соседству, в Бирме, китайцы строят глубоководные гавани. Ближайшие десятилетия, возможно, сделают нас очевидцами того, как снабжение восточной части Бангладеш станут осуществлять грузовики, прибывающие из Бирмы. Всенародно и демократически избираемые уже 15 лет, столичные правительства почти ничем не помогли Читтагонгу. Требуются флотилия речных землечерпалок и сеть новых шоссейных дорог – иначе здесь историческое развитие замрет, а на юго-востоке, в Бирме, продолжится. Еще в недавнем прошлом Читтагонг надеялся на правительственное содействие Дакки, но Дакка не оправдала его надежд.

Порт можно было бы также очистить и обустроить усилиями частных компаний. Например, китайцы засматриваются на Читтагонг, прикладывают руку к строительству контейнерных складов. Однажды утром я наблюдал за тем, как местные работники потоком устремлялись к помещениям, принадлежащим южнокорейской фирме, которая, по сути, владеет и гаванью, и огромными участками земли близ нее. На этих участках предъявляются южнокорейские требования к умению, расторопности, безукоризненному качеству работы и т. д. Отсюда вывозятся в Южную Корею джут, кожа, ткани, чайный лист и мороженая рыба; здесь же бенгальские рабочие, получающие за свой труд гораздо меньше денег, чем корейские, собирают спортивное оборудование и принадлежности на всемирный экспорт. Если правительство беспомощно, вовсе не обязательно изменять государственные границы – даже в своем воображении. Достаточно передать управление делами частному сектору.

Индия и Китай с беспокойством следили и следят за событиями в Бангладеш, поскольку Бангладеш владеет ключом к возобновлению исторически сложившегося, но издавна дремлющего торгового сообщения между двумя выпрямляющимися гигантами XXI в. Как сказал читтагонгский адвокат, пути сообщения должны проходить через Бирму и Восточную Индию, прежде чем пересекать Бангладеш и достигать Калькутты. В этом случае континентальному китайскому юго-западу откроется долгожданный доступ к Бенгальскому заливу и оттуда к Индийскому океану.

Это зависит от взаимоотношений между общественной средой и политиками в Дакке. Устойчивое спокойствие в Бангладеш необходимо для возобновления торгового пути, однако его возобновление способно со временем ослабить национальную сплоченность. В конечном счете именно слияние культур и языков – всемирно объединяющих сил, которым безразличны границы, – делает многие линии, прочерченные на географических картах, понятиями временными, преходящими.

Направляясь на юг, из Читтагонга вдоль узкой прибрежной полосы, принадлежащей Бангладеш и отделяющей воды Бенгальского залива от индийской и бирманской границ, я непрестанно слышал рассказы о беженцах из Бирмы и о том, как от них никому нет житья. Юго-восточная оконечность Бангладеш по уши погрязла в ужасной бирманской действительности, а сама Бирма, раздираемая межнациональной враждой, казалось, уже была готова свести окончательные счеты с диктатурой военных угнетателей. Этот отдаленный бенгальский уголок являлся едва ли не последним рубежом индоевропейской цивилизации, крайним азиатским бастионом на Востоке, где слова, заимствованные из персидского, доныне звучат в местном наречии. И здесь Бангладеш представала уже не полунищим и полуголодным краем, а прибежищем от гораздо худших бедствий, свирепствовавших совсем неподалеку.

Полузатопленная местность напоминала скорее ландшафты Юго-Восточной Азии, чем Индостан. Прямоугольная сетка насыпей, разделяющих рисовые поля, переплетения колючих зарослей, жесткие банановые листья, стремящиеся уколоть затянутое облаками небо… Плоды индийского хлебного дерева свешиваются с ветвей и напоминают зеленые эротические карикатуры. Все казалось процеженным сквозь воду и грязь, все выглядело туманным и темным. Там и сям рисовые поля – жертвы засоления почвы – пустовали.

В пограничном городе Текнафе, окруженном реками, лесами и морем, в загаженных комнатах, освещенных флуоресцентными лампами, начальник полиции и работник разведки попеременно сетовали в беседе со мной на то, что «преступники и люди без подданства – все до единого из Бирмы! – насилуют, грабят и попрошайничают». Местные бенгальцы безработны, ибо приезжие рохинджа – мусульманские беженцы из западно-бирманского штата Аракан – охотно берутся делать ту же работу, а просят за нее меньше. Здесь мусульманская солидарность явно и бесследно испарялась. Некий местный политик пояснил: «Рохинджа торгуют оружием, наркотиками, идут на любые злодеяния. Изловите трех преступников – и будьте уверены: среди них окажется хотя бы один рохинджа».

В Юго-Восточной Бангладеш уже обитает четверть миллиона рохинджа; еще многие тысячи населяют лагеря для беженцев. Ходили слухи: саудовские НПО вербуют рохинджа в террористы. «Если хотите убрать кого-либо чужими руками за ничтожную плату – наймите в убийцы рохинджа», – утверждал местный житель. Из выслушанных рассказов я сделал вывод: не в том дело, что бирманские беженцы – преступники, а в том, что они всем ненавистны.

Прежде рохинджа составляли часть чудесной смешанной цивилизации – буддийско-индусско-мусульманской, – существовавшей в Аракане, где сочетались влияния Персии, Индии, Сиама и стран Юго-Восточной Азии. Ныне Аракан отрезан от мира, утратил космополитизм, свойственный прибрежным индоокеанским странам и расцветавший благодаря старинной морской торговле. Одна из причин тому, пишет Тхань Мьинт-У, бирманский интеллектуал и сотрудник ООН, «нынешняя нищета Бирмы» [8]. Было время, когда араканцы владели Читтагонгом на северо-западе и Пегу на юго-востоке; правда, было и время, когда их самих свирепо завоевывали и угнетали то Бенгальский султанат, то бирманские цари, правившие из Мандалая. Араканская история была богата, а культура напитана санскритской и арабской просвещенностью.

Неподалеку от Текнафа я посетил поселок рохинджа – один из худших лагерей для беженцев, которые я где-либо видел – а я вдоволь навидался их на самых нищих африканских землях. Там жило примерно 10 тыс. человек, лагерь был густо заполнен маленькими детьми. Хибарки из бамбука, покрытые пластиковой пленкой, теснились бок о бок, недавняя тропическая буря сорвала 10 % хлипких крыш. Понос, кожные болезни, инфекция дыхательных путей были, по словам голландского сотрудника благотворительной службы «Врачи без границ», главными местными недугами. Беженцы окружили меня, забросали рассказами о надругательствах и принудительном труде в Бирме – чудилось, будто я попал в конец XVIII в. и слушаю, как повелители Авы – бирманского царства невдалеке от Мандалая – тысячами сгоняют араканцев рыть оросительные каналы и строить дворцы [9]. У рохинджа слегка азиатские черты лиц, но цветом кожи они скорее походят на бенгальцев. Они воплощают собой расовую и культурную связь между Индостаном и Юго-Восточной Азией – в итоге их презирают и в Бирме, и в Бангладеш. Выручит их из беды только иной миропорядок, с более гибкими государственными границами.

По дороге назад, на север, к Читтагонгу, наш автобус то и дело буксовал в недавно образовавшихся болотах. Лишь за неделю до того начался муссон: то есть не циклон и не тропическая буря – обычные ливни да грязевые оползни, за 48 часов погубившие более 120 местных жителей. По бокам дороги, проложенной по верху насыпи, темно-бурая вода поднималась вровень с железными крышами хижин. Кое-где было чуть легче: мужчины просто брели по пояс в воде, придерживая свои лонджи, похожие на юбки. Вздувшиеся реки волокли по течению целые древесные стволы и бурлили лишь в полуметре ниже уровня мостов. На мостах толпились орды юношей, запасшихся веревками и выуживавших дармовые дрова, что проплывали внизу. Добычу сваливали в огромные груды и оставляли сушиться. Как я уже сказал, это было всего-навсего началом муссона; более сильные ливни ожидались в июле и августе.

Общество справлялось с невзгодами как умело – сплошь и рядом, изобретательно. Непрерывно приходившие SMS извещали владельцев сотовых телефонов об опасностях, поджидавших на дороге впереди. По берегам водружались флаги, предупреждавшие о подъеме воды. Кое-где заранее запасали еду, одежду и медикаменты – это было составной частью все более совершенствовавшейся системы раннего противодействия стихии. На случай настоящей беды армию и флот Бангладеш привели в состояние готовности. Но зачастую с разбушевавшейся природой приходилось бороться лишь силами НПО и сельчан.

Глава 9

Калькутта: очередной город мирового значения

Низко нависшие муссонные тучи заволокли небо; казалось, наступил ноябрьский вечер. И снова я ехал в автобусе по насыпи, вдоль которой с обеих сторон вереницами тянулись подернутые ряской и пеной, затхлые водяные ямы. Ровная, точно заштилевшее море, и на его же уровне простиравшаяся местность изобиловала рикшами, рисовыми полями, громадными грудами бревен и кучами собранных плодов хлебного дерева. Все та же знакомая, красноречивая повесть о натуральном земледельческом хозяйстве: сельчане обитают преимущественно в бамбуковых лачугах, а леса нещадно сводятся. И все же не стоило забывать: именно эти земли – да еще китайские – в основном и питали капиталами Британскую Ост-Индскую компанию, пришедшую на смену португальцам и голландцам, прежним владыкам индоокеанских побережий. Бенгальские богатства, обильно производившиеся и запасавшиеся многочисленным трудолюбивым населением, – такие основные товары, как рис, пряности, сахар и растительное масло, – составляли 50 % общего торгового оборота Ост-Индской компании [1]. А ткацкое ремесло сделало Бенгалию истинной сокровищницей и для средневековых индостанских империй. Бенгалия – край, обладающий «богатством несказанным, безграничным», пишет Камоэнс в «Лузиадах» [2]. Там перекрещивалось немало торговых путей, тянувшихся по Аравийскому морю и Бенгальскому заливу. С незапамятных времен здесь вырубались леса и ширилось земледелие, а в Средние века распространился ислам – подобно тому как нынешнее сведение лесов и убогая урбанизация опять ведут к идеологическому и религиозному подъему. Мечети обычно возводили из кирпича: квадратные в основании, с единственным куполом, редкими украшениями из терракоты, напоминавшие, по словам ученого Ричарда М. Итона, о хижинах, крытых бамбуковыми стеблями, и о доисламских буддийских святилищах. Несмотря на то что многие мечети по-настоящему прекрасны, Восточной Бенгалии присуща некая первобытная дикость, нечто исторически связанное с особой силой здешних муссонов, проносящихся над устьем Ганга [3].

Семь часов езды к юго-западу от столицы, Дакки, – и автобус прибыл в город Бенаполь на бенгальско-индийской границе. Пассажиров поджидали толпы носильщиков, нищих и рикш. Начали торговаться о цене. Я нанял рикшу, доставившего меня к самой пограничной черте, до которой было 800 м, за плату, в пересчете равнявшуюся 50 центам. Другой человек отвез туда же мой багаж на скрипучей деревянной двуколке, влекомой быком. Третий человек позаботился о моем паспорте. Дело было в том, что здесь пытались трудоустроить как можно больше местных жителей. Я раздал чаевые полудюжине добровольных помощников, и мне вручили – точнее сказать, продали – бланки для заполнения: в непроницаемой неразберихе имелась некая система. Несколько чиновников осторожно исследовали и паспорт и багаж. Создавалось впечатление, что иностранца, приехавшего в Калькутту (сейчас ее зовут Ко́лкатой) автобусом, а не прилетевшего на самолете, рассматривают как личность в некоторой степени подозрительную. Когда мой паспорт украсили штампом, я получил его назад в какой-то грязной хибарке.

Часом позже, сквозь лязгающие, заржавленные ворота, я прошел в Индию, где ждала другая, столь же загаженная таможня. Наспех сколоченные домишки и тощие, истязаемые блохами дворняги, на которых я старался не наступать. Я заполнил положенные правилами бланки под открытым небом, примостившись на земле, рядом с юнцом, эти бланки выдавшим и деньги мои обменявшим на местные. Ни в той, ни в другой таможне я не видал ни одной женщины.

Сухопутные рубежи рассказывают о странах голую правду. Пересекая границу между Мексикой и Соединенными Штатами, делаешь несколько шагов и попадаешь из мира попрошаек, растрескавшихся тротуаров и заржавленных вывесок в спасительный, хранящий кокон современного градостроительства: то есть из третьего мира – прямиком в изнеженный и утонченный первый. И если здешняя граница не поведала мне ничего нового о Бангладеш – государстве, где власти бездействуют, а нищета лютует, то Индию выдала с головой: Индии предстоял еще долгий-долгий путь во всемирно важные державы. Полнейшее сходство между увиденным по обе стороны границы потрясало – особенно учитывая то, как оглушительно трубят газеты, радио и телевидение о процветающей индийской экономике.

Стоило мне возвратиться в автобус, возобновить путешествие в Калькутту – и окружающую местность будто подменили. Правда, как и на бенгальской земле, все утопало в зелени, и всюду виднелись огромные поленницы, но и сельские, и городские жилища были крыты не железными листами, а черепицей. Во дворах тянулись бельевые веревки, на окнах стояли цветы в горшках, где-то красовался изящный – пусть и слегка обветшалый – балкон, мелькало готическое окно или появлялась настоящая чайная лавка – признаки оседлости и домовитости. По сравнению со здешним краем неухоженные и необжитые бенгальские города казались трущобами. Я приметил женщин в джинсах и майках, обтягивающих тело: страна, где преобладала мусульманская нравственность, осталась позади. Попадались банкоматы и вывески на английском языке. В Бангладеш повсюду говорят по-бенгальски, а в Индии уйма языков и наречий, поэтому английский служит lingua franca[42].

Спустя три часа автобус достиг предместий Калькутты.

«Попрошайничают в Индии повсюду, но нигде не попрошайничают столько, сколько в Калькутте», – замечает британский писатель Джеффри Мурхауз, повествуя о безногих и безруких нищих, словно сошедших с холста, написанного Брейгелем, и взывающих к милосердию вашему на каждом углу этого города, населяемого 14 млн человек, – города, само название которого отдает безнадежностью [4]. Слово «Калькутта» – производное от имени Кали (Каликаты) – индийской богини, приносившей болезни, смерть и разрушение. Роберт Клайв, упрочивший в середине XVIII в. британскую власть над Бенгалией, прозвал Калькутту «самым злодейским уголком Вселенной» [5], а Редьярд Киплинг окрестил ее «городом ужасной ночи». По словам лорда Керзона, сто лет назад бывшего вице-королем Индии, «необъятные и неугомонные» трущобы Калькутты позорят британскую власть [6]. Что такое калькуттская нищета по нынешним временам, достоверно рассказывает Доминик Лапьер в знаменитом романе «Город радости» (1985) [7]. Именно в Калькутте провела мать Тереза почти всю жизнь, помогая тамошним беднякам и убеждаясь: не город, а земной ад.

Однако суждение, составляемое о всяком новом для нас месте, определяется тем, откуда мы в это место прибыли. Приехать в Калькутту из Дакки, столицы сопредельного государства Бангладеш, было все равно, что в годы холодной войны приехать в Западный Берлин из Восточного – я совершал подобное путешествие неоднократно. Исчезла унылая серость. Вместо заржавленных вывесок Дакки – изобилие гигантских, кричащих рекламных щитов, прославляющих «глобальную продукцию», сияющих по ночам, словно гигантские компьютерные экраны. В уличном движении Дакки преобладают рикши-велосипедисты, в Калькутте – новейшие автомобили. По улицам снуют крепко сработанные, прыткие желтые такси. Это «амбассадоры», производимые индийской компанией Maruti и оснащенные каталитическими конвертерами. Встречается много по-настоящему роскошных машин.

Но вот калькуттские рикши – истинный символ изощренной эксплуатации. Подобного не увидите и в Дакке. Человеческое существо едет в коляске, а другое человеческое существо, заставляющее эту коляску двигаться, не устроилось на велосипедном седле и не крутит педалей изо всех сил, но просто бежит – задыхаясь, перебирая босыми ногами во всю прыть, – бежит и влачит за собой коляску, словно лошадь или мул.

Калькутта может выглядеть непристойно. Однажды я покинул весьма изысканную – окна были сплошь залеплены коллекцией отслуживших свое кредитных карточек – городскую харчевню, где кухня была чисто эклектической – индийской и «глобальной» одновременно: там подавали кофейные коктейли «мокко» и местный сыр в маринаде. Я выбрался из помещения с кондиционированным воздухом на знойную и многолюдную улицу, двинулся вперед, стараясь не переступать через целые семьи, спящие вповалку на картонных листах, постеленных вдоль тротуара, чей асфальт преспокойно орошали мочой и мужчины, и женщины. За мной увязался какой-то молодой человек. Я прошагал несколько кварталов – и не сумел избавиться от преследователя. Молодой человек поднес к моей физиономии бумажный лист, перечислявший его успехи в производстве документальных кинофильмов, и принялся умолять: наймите меня! «Понимаю, сэр: это невежливо, – говорил он, – да что же делать? Наверное, вы сердитесь. Я перестану надоедать, но только если дадите мне работу». Он был одет опрятно, хотя и бедно: желал произвести хорошее впечатление. В Соединенных Штатах вам заботливо бросают никчемные рекламные буклеты в почтовый ящик, назойливо звонят по телефону, предлагая покупать всякую всячину, однако там можно порвать подсунутую брошюру или бросить трубку. На улицах Калькутты вас беззастенчиво донимают лицом к лицу – примерно так же в Америке стучатся в дверь непрошеные коммивояжеры. Увернуться от приставаний невозможно.

Калькутта свидетельствует: нищета неприглядна донельзя. О нищем не скажешь избитых слов «беден, да честен». Подобная бедность оглушает человеческую природу; она бессмысленна и однообразна. Бедняки, подобно мертвецам, невидимы, пока не появляются перед нами «во всей мерзости», точно «трупы в разрытой могиле», – так пишет Вильям Т. Фольманн, автор книги «Бедные люди». Намеренными, тонко рассчитанными повторениями книга разъясняет: бедность уродлива и ничем не любопытна. В бедности нет никакой романтики, ее не оправдаешь ничем – бедность ужасна [8].

На особый, извращенный лад кастовое деление дает личности кое-какие права и тем отчасти смягчает злополучье нищеты. «Индиец способен существовать лишь внутри своей касты и лишь благодаря ей. А вне своей касты он – пропащий человек; даже не человек, но изгой, полнейшее ничтожество», – говорит Мадлен Биардо, французский индолог середины XX в. Согласно индийской традиции, поясняет она, «человек ничего не значит сам по себе». Даже зажиточные семьи, владеющие просторными домами, склонны жаться друг к другу, обитать в одной и той же комнате, а остальные комнаты пустуют. «Страх играет значительную роль в этом стремлении сгрудиться вместе… безотчетный, безымянный страх; попросту говоря – боязнь оставаться наедине».

Хотя Биардо писала эти слова без малого 50 лет назад, она предвидела: кастовое деление, сосредоточенное в деревнях, не сможет сохраниться среди людей, выбирающихся оттуда и оседающих по большим городам, где недостаток жилой площади заставит патриархальные семьи «поредеть» [9]. Кастовая система разжижается, становление самодовлеющей личности отнюдь не завершилось – и пройдут еще долгие беспокойные десятилетия, пока новые, более радикальные виды общественного самоощущения – например индусский национализм или твердокаменный ислам – заполнят образовавшуюся пустоту.

Всепроникающая калькуттская нищета заставила хиппи застыть в ужасе. На всем протяжении 1960-х и 1970-х хиппи странствовали по Азии, но их пути пролегали поречьем Ганга на восток, в священный индийский город Бенарес (Варанаси), чтобы затем отклоняться к северу, в Катманду, столицу Непала – подальше от Калькутты. «С первого же взгляда, – пишет Мурхауз в книге “Калькутта без прикрас”, – этот город способен развеять любые романтические заблуждения насчет людского благородства и братской любви» [10].

Правда, мумбайские (бомбейские) трущобы еще хуже калькуттских – ибо там вчетверо больше обитателей, – однако мумбайские трущобы несколько строже отделены от зажиточных кварталов. А топография Калькутты не дает возможности увильнуть от бедноты: нищие и бродяги наводняют весь город равномерно.

Первые дни июньского муссона, когда удушливый зной чередуется с обломными ливнями, – самое подходящее время для того, чтобы сравнить оба разрозненных и неравных калькуттских мирка: в одном из них есть кондиционеры, а в другом – нет. Кондиционированный мирок принадлежит к уверенно идущей в гору всемирной цивилизации, а мирок, лишенный кондиционирования, – к жалкой повседневной действительности калькуттских улиц. Полтора миллиона горожан живут на расстоянии нескольких жалких метров от помещений, полных кондиционированного воздуха, и до конца дней своих не смогут проникнуть ни в одно из них. Порог изысканной кофейни, где угощают эспрессо, или уютного книжного магазина, торгующего недорогими изданиями классики, служит рубежом таким же внушительным, как и государственная граница.

В северных районах Калькутты вдоль тротуаров тянутся погонные километры навесов из мешковины или брезента. Под ними ютятся целыми семействами; старшие дети присматривают за младшими, пока матери идут в услужение, а отцы работают на стройках. Но хоть и безрадостны уличные сцены, а если вы отважитесь бродить среди бездомных, пройдете мимо этой вот приотворенной двери или нырнете под вон ту цепь, натянутую поперек мостовой, то обнаружите иную Калькутту: лабиринт прекрасных запущенных особняков, построенных в XVIII и XIX вв. тогдашними раджами и купцами. Стены поблекли от непогоды и времени, покрылись пятнами. Особняки умело сложены из кирпича в исламском, индусском и неоклассическом стилях; обрамленные колоннадами дворы густо увиты плющом, поросли иной зеленью. Крупнейший особняк – Мраморный дворец. Анфилады плохо освещенных залов, каждый из которых в период муссонов кажется жарко натопленной, изрядно прокоптившейся парильней, полны запыленными бельгийскими зеркалами, античными статуями, китайскими вазами, хрустальными канделябрами, кальянами и литографиями. Есть и четыре картины кисти Рубенса. Чудится, будто все в этом обширном дворце покрыто испариной… и что вся Калькутта являет собой странную свалку, где вопиющая бедность – лишь верхний слой залежалой гнили.

Участь бездомных, обитающих прямо на тротуарах, ужасна – и все же Калькутта становится городом всемирного значения. Эмигранты возвращаются домой, открывают супермаркеты, рестораны – и, разумеется, заставляют своих служащих работать согласно западным правилам и требованиям. В начале 2008-го на юге Калькутты возник торговый центр – один из крупнейших в Индии, общей площадью около 84 тыс. кв. м. Еще 40 центров розничной торговли, таких же и поменьше, будут возведены к 2011 г. – и еще 20 сверхсовременных кинотеатров. Калькутта расширяется, распространяется к востоку. А в старом городе строятся высотные жилые дома – кондоминиумы класса люкс, гордо именуемые «Хайлэнд-Парк», «Сильвер-Спрингс» и т. п. «Если Британская империя и в самом деле начала глобализацию первой в мире, – сказал мне архитектор-градостроитель Сантош Гхош, – значит, Калькутта, столица Британской Индии, с ее музеями и ботаническими садами, была готова сделаться городом всемирного значения, еще когда Сингапур и Куала-Лумпур оставались простыми деревнями. А теперь Калькутта наверстывает упущенное».

Вернувшись в Калькутту зимой, я ощутил дух глобализации во вкусе, с которым Рождество – праздник, принесенный британцами и оставшийся на добрую память, – праздновали в этом индо-мусульманском городе. По улицам тянулись цепочки цветных огней; повсюду стояли Санта-Клаусы, вылепленные из глины и соломы теми же самыми ремесленниками, что производят несметные изваяния индийских божеств. Когда наступает сочельник, тысячи калькуттских обитателей, независимо от вероисповедания, собираются у собора Св. Павла, храма, воздвигнутого британцами в XIX в. Множество памятных досок, привинченных к стенам собора, увековечивают разнообразные военные походы и сражения, состоявшиеся за сотни лет имперского владычества на полуострове Индостан. Рождество сделалось во многом светским событием, и это – в сочетании с легкой ностальгией по временам британского правления – придает космополитический оттенок здешнему празднику.

Перемены в Калькутте поныне происходят медленнее, чем в Китае, но движутся в ту же сторону. Помимо снующей повсюду бедноты здесь всегда имелась и буржуазия – средний класс. Теперь этот средний класс более заметен, ибо сделался исступленно покупающим потребителем. Недавнее исследование, предпринятое McKinsey & Company, свидетельствует: затраты на покупки необязательные, совершенные индийскими потребителями «по усмотрению», составили в 2005 г. 52 % от расходов средней семьи (по сравнению с 39 % в 1995-м), а к 2025 г. цифра может вырасти до 70 %. Шикха Мукерджи, руководитель неправительственной организации, всю свою жизнь проведшая в Калькутте, подмечает: мир богачей, нанимавших себе прислугу и располагавших спокойным досугом, исчез; теперь богатые классы ведут существование гораздо менее привольное, отчаянно суетливое, полное забот. Оттого и приобретается все больше дорогих автомобилей, создающих чуть ли не самые долгие дорожные заторы, в какие мне случалось попадать, разъезжая по развивающимся странам. Только в Джакарте возникают подобные «пробки»; в Каире, Тегеране и Бангкоке дела обстоят легче.

«Истоки перемен – отнюдь не в роскошных торговых центрах, а в людях, независимо ни от кого занимающихся мелкой работой, – продолжила Мукерджи. – Эти люди перешивают чужую одежду, чинят всякую всячину, ищут любых доходов. Я знаю портного, каждый день приходящего из отдаленных трущоб на окраине, ставящего швейную машинку на тротуаре, всегда в одном и том же месте, и ждущего клиентов. Он говорит, что даже скопил кое-какие деньги. Вот вам настоящая сегодняшняя Калькутта». Действительно, существуют даже «бродячие харчевни», торгующие прямо на тротуарах лапшой и острыми индийскими блюдами. Само их умножение в последние годы говорит о том, что численность мелкой буржуазии – «низшего среднего класса» – растет, горожане выбираются из постыдной нищеты, работают, служат – и в обеденный перерыв ищут, где бы поесть подешевле.

«Сеалда была моим детским кошмаром», – сказал профессор Суканта Чаудхури о железнодорожной станции, где в конце 1940-х, после пакистанского отпадения, приютились тысячи беженцев-индусов, прибывших в Калькутту из мусульманской Восточной Бенгалии – разоренными дотла и бездомными. Даже ныне Сеалда производит впечатление гнетущее: узловая конечная станция принимает все поезда из индийского северо-восточного захолустья, несметные орды выплескиваются на платформы и потоками разливаются среди столь же несметных орд, пристроившихся на чемоданах, узлах или прямо на вокзальном полу.

«Видите ли, – сказал другой профессор, седовласый англичанин, – большинство этих людей, не получавших помощи от государства, все-таки худо-бедно устроились, нашли себе пристанище. Они вовсе не вымерли и не пошли побираться. То же самое происходит и теперь». Для рабочего класса, поясняли профессор Чаудхури и другие, калькуттская улица не столько тупик, сколько перевалочный пункт, своего рода «вокзал» – примерное соответствие барачным поселкам в таких странах, как, например, Турция. Индия гораздо беднее Турции, оттого и живется на подобном «вокзале» гораздо хуже. «Если возвращаться сюда каждые десять лет, – замечает профессор Чаудхури, – нищета выглядит неизменной. Вы думаете: все остается по-прежнему. Но люди на улицах будут совсем иными. Они приезжают из Уттар-Прадеша, Бихара, Ориссы и Бангладеш – и даже не ищут крыши над головой: на улицах можно перехватить какой-нибудь заработок, скопить немного денег – и двинуться дальше». Трущобы порождаются открывающимися возможностями не менее, чем нищетой. Если в калькуттских трущобах и налицо какая-либо тенденция, то это стремление лихорадочно переселяться – совершать своеобразное восхождение по общественной лестнице. Люди покидают лачуги, наспех сооруженные из кутчи (глины) и джпури (картона и мешковины), в более приличные дома – пукка: цементные жилища, крытые листовым железом. Целые районы меняют облик, и Калькутта все меньше напоминает индийскую версию мрачнейших страниц, когда-либо написанных Чарльзом Диккенсом. Она превращается в обычный оживленный город, где царит имущественное неравенство.

Однако неуверенность и беспокойство не покидали меня. Слишком легко и просто было рассматривать калькуттскую улицу лишь как некую промежуточную станцию по дороге к достатку и оседлости. Конечно, так оно иногда и бывает, но чересчур уж часто случается и обратное. Улица служила символом всей Индии: вступая в число великих – по крайней мере, полновесных региональных – держав, Индия остается нестабильным государством, где не переводится нищета и нет конца несчастьям.

Во многих отношениях Калькутта всегда была местом сурового и безжалостного общественного взаимодействия. Понятно, что моему западному взгляду любопытны и доступны были преимущественно внешние приметы ужасающей бедности, а вот Суниль Гангопадхьяй, автор книги «Тогдашние дни», исследует Калькутту XIX в. пристально, в манере Марселя Пруста. Он пишет, среди прочего:

«Жилища – большие, малые и средние – выросли повсюду, словно грибы, и дали приют новому поколению рабочих – бабу, которые недавно хлынули сюда из деревень. Ткачи, цирюльники, прачки и маслобои явились следом за бабу, чтобы заботиться об их ежедневных нуждах. Закон о постоянном землеустройстве ограбил многих сельских бедняков, оставил их безземельными не только в Бенгалии, но и в Ориссе, Бихаре – даже в далеком Уттар-Прадеше. Эти обездоленные работники тысячами прибывали в окрестности города и готовы были браться за любую, самую холопскую работу…» [11].

Еще до недавних пор в Калькутте было немыслимо разминуться с беднейшими из бедных. Однако нынешняя «балканизация» – расслоение общественных классов, увеличивающееся по мере того, как возникают богатые пригороды и замкнутые поселки для избранных, – наконец-то делает это возможным. Причем новые зажиточные классы, упорно стремящиеся все выше и выше, отгораживаются отнюдь не от уличного хулиганства: Калькутта – город хоть и нищий, но довольно тихий. Здесь роль играют другие, более глубокие соображения. Прежде богатство были вынуждены скрывать, но теперь нувориши хотят им похвастать – и, естественно, приходится оберегать нажитое, а прежде такой необходимости не замечалось. Поэтому состоятельные люди ускользают в защищенные общины, где можно выставить свой достаток напоказ. Возникли «поселки за семью замками» – и разом появилось множество частных охранников: их наличие само по себе служит нуворишу знаком общественного отличия.

Есть и другая причина, порождающая возникновение поселков для избранных. Беседуя со мной, профессор Чаудхури сказал: «Новые толстосумы боятся столкновений с уродством». Они хотят «освободить себя» от необходимости появляться на обычных улицах, желая встречать лишь им же подобных состоятельных людей. Испокон веку богатые индийцы вели себя так, словно беднота была незрима. Теперь обнаружился способ сделать ее невидимой в буквальном смысле этого слова.

Жизнь калькуттской улицы, от которой недавно разбогатевшие люди хотят отгородиться, – всего лишь сельское существование, перемещенное в самую гущу городского бытия. Женщины строятся в очередь возле уличных водоразборных колонок точно так же, как прежде выстраивались у деревенского колодца. Сельчане живут не дома, а снаружи, у соседей на виду, без малейшего шанса уединиться, без ванных комнат, без уборных, – все естественные потребности отправляются прилюдно. А поскольку бо́льшую часть года царит жара, уличные обитатели часто разгуливают полуголыми, на любые зовы природы отвечая незамедлительно и без малейшего стеснения.

Иными словами, чем меньше у нуворишей становится черт характера, присущих коренным индийцам, тем меньше они склонны терпеть индийскую деревенскую жизнь, какой она является взору на городских улицах. Но, пока уличные обитатели располагают возможностью подниматься по общественной лестнице, они будут по-прежнему стекаться в Калькутту из близлежащих, истерзанных нищетой провинций – Ориссы и Бихара, – тем более что здешнее разворачиваемое строительство нуждается в дешевой рабочей силе.

Живя на улицах и в басти (трущобах), бедняки мозолят глаза правительству, мешают его намерениям создавать роскошные пригороды и охраняемые поселки, а также особые экономические зоны, в которые предположительно польются капиталовложения из юго-восточных азиатских стран: Сингапура, Индонезии и др. Западнобенгальское правительство, пребывающее у власти уже три десятка лет, – самая долговечная в мире коммунистическая администрация, достигшая власти путем демократических выборов. И все же, чтобы склонить на свою сторону избирателей, недовольных государственным засильем в экономике, бенгальские коммунисты вынужденно двинулись по китайскому пути, затеяли приватизацию – и тут едва ли не опередили самих китайцев. Отчуждение земли под строительные участки, начавшееся в Западной Бенгалии, вызвало яростные протесты в Калькутте. Вспыхнул настоящий бунт: летели камни, разбивались ветровые стекла машин, сами машины горели; пришлось вызывать на выручку войска – один из редких случаев, когда военным удалось утихомиривать крупнейший индийский город.

Разумеется, в Китае землю экспроприировали бы гораздо легче. Китайский коммунистический режим способен действовать на оголтело капиталистический лад – там это воспринимается как естественное и должное. А в демократической Индии, особенно в Калькутте, – нет. Если история Дели была долгой и величественной уже к эпохе Великих Моголов, то Калькутта возникла только в конце XVII в., как торговый поселок, основанный британцами среди тропических болот, – и с тех самых пор являет собой рассадник общественных трений и столкновений. Дела ухудшила промышленная революция, для начала породившая изобилие ткацких и канатных фабрик, а в итоге сделавшая Западную Бенгалию неким индийским Руром: там сосредоточилась львиная доля сталеплавильных заводов. За последние десятилетия Калькутта превратилась в оплот и бастион профсоюзного движения и коммунизма. «Продолжающееся безразличие к судьбе калькуттской бедноты, – сказал мне В. Рамасвами, видный бизнесмен, работающий в Калькутте, руководитель и организатор первичных деловых ячеек, – закончится не чем иным, как бунтами, взрывами разрушительного насилия». Калькутта стремится стать городом всемирного значения, да только вся ее история подсказывает: события вряд ли будут развиваться мирно. Когда, например, власти Западной Бенгалии пытались в декабре 2006 г. упразднить рикш, определив этот вид транспорта как «позорный для человеческого достоинства», все городские рикши, а их насчитывалось 18 тыс., учинили яростный протест. Очевидно, Калькутта останется местом беспокойным.

В 2001 г. Калькутту официально переименовали в Колкату, согласно туземному бенгальскому произношению. Для поколений, с детства привыкших говорить и писать «Калькутта», новое имя звучит несуразно. Оно безлико, не вызывает раздумий ни о британском владычестве, ни о прискорбно знаменитой нищете города. Возможно, это к лучшему. Глобализация выплеснула на языковую поверхность множество речений сугубо местных и никому до того не известных. Не исключено, что слово «Колката» еще сможет привиться к иным языкам и наводить на мысли о новом – всемирном и собственно бенгальском – перевалочном пункте для грузов, доставляемых по морю из Восточной Индии, Бангладеш, Бирмы и Юго-Западного Китая или отправляемых туда. Древние и средневековые купеческие пути возобновляются и крепнут. Калькутта медленно возвращает себе территории в глубине страны, утраченные в 1947 г., когда Индийский полуостров политически разделился и возник Восточный Пакистан (впоследствии Бангладеш). Кстати, как уже говорилось, Юго-Западный Китай имеет выход к Индийскому океану только через Бенгальский залив. И, если по многочисленным разветвлениям Великого шелкового пути, шедшего из Китая, в Средние века вывозились на продажу чайный лист, лошади и фарфор, то ныне Бангладеш и Бирма располагают природным газом и способны продавать его Китаю с Индией. Индия может поставлять Китаю железную руду. Китай способен снабжать Индию любыми промышленными товарами. Невзирая на то что между этими двумя странами растет политическая напряженность, вызванная военно-морскими вопросами, в области экономической вероятен союз Индии, Китая, Бангладеш и Бирмы: покупателей и продавцов природного газа.

«Думается, Калькутта снова станет нашими вратами в Юго-Восточную Азию, особенно в Китай», – сказал мне архитектор-градостроитель Монидип Чаттопадхьяй. Это единственный индийский город, где существуют обширные китайские кварталы, а в 2007 г. здесь открылось китайское консульство. Новый аэропорт позволит китайским паломникам-буддистам добираться через Калькутту до Бодх-Гайя, городка в провинции Бихар, – священного места, где Будда обрел Просветление. Возобновленные связи, особенно сухопутные, наконец откроют миру Северо-Восточную Индию, раздираемую восстаниями, – область очень опасную, экономически неразвитую, значительно способствовавшую обнищанию самой Калькутты, которая ныне соседствует не с процветающими сельскими угодьями, а с опустошенным краем, чьи отчаявшиеся обитатели, не имея за душой ни гроша, перебираются на жительство в ближайший крупный город.

«А еще Калькутта могла бы стать индийским Гарвардом», – сказал Кингшук Чаттерджи, научный сотрудник Института азиатских исследований имени Абул-Калам Азада. И пояснил: калькуттское начальное и среднее образование – лучшее в Индии. Бенгальцы занимают заметные должности в самых знаменитых университетах Мумбая и Дели. Нужно лишь одно, добавил мой собеседник: чтобы коммунисты и левые, правящие Западной Бенгалией, прекратили заполнять университетские кафедры своими ставленниками. Высокое качество образования позволяет предположить: в Калькутте со временем образуется еще одно средоточие индийских информационных технологий. Некий местный журналист восторженно воскликнул: «Забудьте о матери Терезе, думайте об информационных технологиях и молодых людях, у которых шелестят по карманам свободные деньги!»

Впрочем, Калькутта может и в самом деле оказаться процветающей, потому что – по крайней мере, сейчас – у нее вдоволь того, чего недостает иным индийским (и не только индийским) городам: пресной воды. Калькутта, подобно Дакке, раскинулась в необъятной речной дельте Бенгалии. Знать об этом понаслышке – одно, а вот увидеть и почувствовать, что это значит, – совсем иное. Если я прибыл в Калькутту из Бангладеш автобусом, то, на время покинув ее, возвратился в город по реке Хугли, крупному притоку Ганга. Приплывая куда-либо на лодке или катере, видишь место своего назначения совершенно в особом свете – особенно Калькутту, чье существование поддерживается рекой, от которой неблагодарная Калькутта небрежно отворачивается. Здесь, в отличие от прочих индийских городов, расположенных на речном берегу, нет мощеных бульваров для прогулок – только гхаты[43]. Нет, разумеется, и всепроникающего, чарующего духа летучей соли и водорослей, как в Мумбае, стоящем близ волн Аравийского моря. Но… если бы не Хугли, не было бы и Калькутты.

При содействии Гаутамы Чакраборти, отлично разбиравшегося во всем относящемся к речным делам, я уплатил сумму, равную в пересчете 340 долларам, и нанял в Утрамских доках, что неподалеку от городского центра, 14-метровое деревянное судно с маленьким экипажем. И ощутил себя путешественником во времени. Калькутту основали на берегу реки, постепенно сужающейся вверх по течению, чуть менее чем в 100 км от Бенгальского залива. Город рос, промышленная революция брала свое, шаг за шагом порт продвигался все ближе к морю, ища все бо́льших речных глубин, позволяющих принимать все более крупные суда. Теперь заброшенные, безлюдные городские набережные дышат запустением, а когда-то на них кипела жизнь. Пальмы и баньяны сплошной зеленой стеной высятся на обоих берегах, резко выделяясь на фоне синего неба, закрывая далекие очертания крыш. Тут, стоя вровень с водным потоком, думаешь о прежней Калькутте, английской фактории – о временах, когда Бенгалия производила шелка больше всех – больше, чем Китай и Персия. Сотни парусников – среди них и американские шхуны, и другие суда, приплывшие за тридевять земель, и китайские джонки – поднимались по Хугли к этим причалам. У этих пристаней швартовались опиумные клиперы, корабли с высокими мачтами и длинными реями. Клиперы строили в XVIII и XIX вв., чтобы доставлять опиум, привозившийся по Гангу из Патны и Бихара, в Кантон и Гонконг, заходя по пути в Сингапур [12].

Первые португальские парусники двинулись вверх по течению Хугли в 1530 г. Промышляли они хлопком и тканями. Впоследствии вдоль реки возникла вереница португальских поселений – главным образом у портов Хугли и Хиджли. К 1628 г. из этих портов отплывало ежегодно до сотни португальских кораблей, груженных рисом, сливочным и растительным маслом, воском. Португальцы обосновались – правда, непрочно – и в приморской Бенгалии, основали факторию в порту Читтагонг, на востоке провинции. Вскоре, соперничая с португальцами, голландцы, датчане, французы и фламандцы начали получать из Дели, от могольских владык, разрешение вести торговлю в поречье Хугли. Потом на сцену вышли англичане, в частности Джоб Чарнок, служивший в этих краях старшим агентом Британской Ост-Индской компании, – человек надежный и опытный, во многом усвоивший индийские обычаи, женившийся на туземной вдове, которую в последнюю минуту избавил от жестокого древнего обряда сати – сожжения на костре вместе с бренными останками мужа [13]. Череда неудач преследовала Джоба в низовьях и верховьях реки, где он пытался основать бенгальский оплот Ост-Индской компании, что мог бы разрастись и в один прекрасный день сравняться с Мадрасом и Бомбеем. Наконец в 1690-м Чарнок сумел создать факторию на речной излучине – там, где ныне стоит Калькутта: на восточном берегу, достаточно высоком и не затоплявшемся в половодье.

Калькутта, по сути, юный город – заметно моложе североамериканских поселений, заложенных европейцами: Квебека, Джеймстауна и Санта-Фе. Она была и остается местом торговли – в чистом и беспримесном виде. Средние века наделили не только Европу, но и Азию – а также Индийский субконтинент – ощутимым, изящным городским величием, изобилием архитектурных и других материальных памятников; но в Калькутте ничего подобного не заметно. Даже противоестественный переизбыток нищеты и богатства отдает грубым духом Нового Света, не свойственным более крупным и древним индийским городам.

История Калькутты написана по берегам реки Хугли: с одной стороны потока находится Калькутта, а с другой – промышленный пригород Ховрах (или Хаура). Из кустарника по обоим берегам выглядывают старинные, заброшенные британские усадьбы. То здесь, то там открывается пасторальное зрелище: люди совершают омовения или стирают белье на ступенях гхатов. Ныне пустующий Суринамский док стоит на калькуттской стороне, точно призрак минувших недобрых времен. Именно там рабочие, шедшие в кабалу по собственной воле – в сущности, рабы, – всходили на суда и отправлялись к северным берегам Южной Америки, в Гвиану. Век был девятнадцатый. С тех пор в Карибском бассейне и существует индийская диаспора. Швартовные буи, напоминающие тюрбаны, покачиваются на волнах: огромные, заржавленные, ныне оставшиеся не у дел. Виднеется потемневшая плавучая пристань Гарден-Джетти: пустая, покинутая, разрушающаяся. В бывшем городском порту есть еще несколько ей подобных развалин. Где высились канатные фабрики, зеленеют молодые рощи: канатное производство переместилось в Бангладеш. Вода выглядит очень спокойной, словно мирный речной пейзаж, написанный в дымчатых тонах. Однако впечатление крайне обманчиво. Бо́льшую часть пути к Бенгальскому заливу, вниз по течению, у штурвала должен стоять лоцман. Двухметровые приливные волны, идущие вверх по течению, от залива, и коварные мели делают плавание опасным. Хотя на отрезке, пересекающем Калькутту, ширина Хугли равняется 1,2 км, судоходная полоса гораздо уже – вдобавок плавание осложняют оставшиеся под водой обломки былых кораблекрушений.

Мы шли, минуя лесовозы, груженные малайскими и бирманскими бревнами. Затем обогнали загрузочное судно, оснащенное обычными гидравлическими подъемниками; судно жалось к ховрахскому берегу, чтобы не врезаться ненароком в песчаную отмель. Транспорты крупнее, те, над которыми высятся козловые краны, столь высоко по течению подниматься не могут: не позволяет глубокая осадка. Контейнеры, которые они везут, передаются на загрузочные суда в нескольких километрах ниже Калькутты. Городской порт существует поныне, однако он сильно сжался, ибо между городом и Бенгальским заливом появились новые гавани. Благодаря этим новым гаваням, разделенным значительными расстояниями, Калькутта считается портом, способным принимать суда различной осадки. Обширной и глубокой гаванью обладает город Халдия, расположенный неподалеку от Бенгальского залива. Калькутта непрерывно расширяется, и ходят слухи о превращении Алмазной Гавани в еще больший портовый комплекс.

Еще несколько километров вниз по течению – и Хугли разливается истинным пресным морем, напоминающим устье Амазонки. Там, среди «тошнотворной зелени», как выразился британский историк Джон Ки, от цивилизации остаются самые слабые следы: ничего, кроме рыбацких деревушек и деревянных лодчонок, обсыхающих на береговом песке близ густых пальмовых зарослей [14]. Единственный признак настоящей цивилизации – вереницы огромных печей, в которых обжигают кирпичи: эти ряды тянутся по обоим берегам почти до самого Бенгальского залива – Калькутта, как уже сказано, расширяется день ото дня, и ее аппетит к строительным материалам ненасытен. Расширяться ей помогает наличие пресной воды – правда, и уровень моря поднимается в итоге всемирного потепления, ставя долголетие Калькутты под вопрос. Балинезийская климатическая конференция 2007 г. назвала Калькутту в числе десяти городов, которым более всего грозит затопление морскими водами – в частности, штормовыми приливами, которые сопутствуют всемирному потеплению. Предполагается, что под конец XXI в. Калькутта, чье население умножается не по дням, а по часам, возглавит упомянутый перечень.

Во второй половине XIX в., прежде чем британцы создали в Индии обширную сеть железных дорог, вы, скорее всего, добрались бы до Калькутты на паруснике или пароходе – вверх по Хугли от Бенгальского залива. За вычетом сушильных печей, появившихся позднее, ландшафт – вода и зелень – был бы тем же, что и ныне. Оттого-то, пока наша ладья скользила к югу по непрерывно расширявшейся реке, чтобы развернуться возле Алмазной Гавани и двинуться вспять, на север, в Калькутту, я невольно размышлял о судьбе самой значительной и, видимо, самой колоритной личности в калькуттской истории – о человеке, впервые достигшем этого города именно по реке Хугли. Я думал о Роберте Клайве.

О Клайве я думал не только оттого, что плавал он по этой же реке. Судьба Клайва служила отличным контрапунктом к основному направлению моих мыслей. Путешествие в лодке – предметный урок, свидетельствующий, как много значит география. Исключительная важность, приобретенная Индийским океаном в XXI в., – урок географического и демографического предопределения. Но, с другой стороны, стоит задаться вопросом: неужто история – всего лишь действие могучих неосязаемых сил, географических, культурных, экономических и технических, с которыми ничего не поделаешь? Или история – также и повесть о людях, заурядных и незаурядных, сплошь и рядом побеждающих в неравной борьбе и успешно одолевающих эти самые силы? Быть может, история – летопись чистейшего везения либо досадных неудач? Макиавелли писал, что может наставлять своего «князя» по части virtù, но не по части fortuna[44], имеющей не меньшее значение. Карьера лорда Роберта Клайва служит драматической иллюстрацией к вопросу о роли отдельной личности в истории. Тут вы найдете и невероятное везение, и отчаянные неудачи, и сопутствующий им нравственный выбор – вся жизнь этого человека опровергает ошибочную веру в то, что наше будущее определяют некие «объективно-исторические» силы [15].

Оглядываясь назад, говоришь: британское владычество в Индии было неизбежно, учитывая рост британской военно-морской мощи на просторах Индийского океана в XVIII и XIX вв. И все же позволено предположить: без лорда Клайва Британия вряд ли добилась бы контроля над Индией подобным образом и в подобной степени. Допустимо даже утверждать: если бы не выдающаяся, завораживающая личность Клайва, Британия вообще не завладела бы Индией. Само существование Клайва – личности необычайной – доказывает: ничто не следует отдавать на волю судьбы, ничто не является неизбежным.

Каноническое изложение жизни и похождений Клайва – обширный очерк, написанный в 1840-м, почти через век после того, как молодой Клайв захватил Калькутту[45], – английским историком Томасом Бабингтоном Маколеем, долго и плодотворно служившим в Индии. Маколеевский очерк захватывает читателя, словно сенсационная передовая статья в нынешнем журнале, – и ни предмет его, ни стремительный, уверенный слог ничуть не кажутся устаревшими.

Роберту Клайву, сообщает Маколей, исполнилось 18 лет, когда он сел на корабль и отправился в Индию, будучи служащим Британской Ост-Индской компании. На индийской земле царило политическое смятение. По всему исполинскому субконтиненту, простирающемуся от севера к югу на 3200 км (это больше расстояния от Гудзонова до Мексиканского залива) и больше чем на 2400 км от запада к востоку (это почти равняется расстоянию между Денвером и Нью-Йорком), государство Великих Моголов трещало по швам, превращаясь в отдельные княжества с наследуемыми престолами. Многие из этих княжеств отбивали натиск маратхи – воинской касты, обитавшей в горах к востоку от Бомбея, опустошавшей все плоскогорье Декан и – плавая под пиратскими флагами – западное индийское побережье. Жителей громадного и повергнутого в хаос Индостана, пишет Маколей, было вдесятеро больше, чем инков и ацтеков, ранее покоренных испанцами, – причем индийское население отнюдь не уступало самим испанцам в культурном и промышленном развитии [16]. Любая мысль о том, что над этими могучими, многочисленными и высокоцивилизованными народами однажды возьмет решительную бюрократическую власть некая иностранная держава, лежащая за тридевять морей и земель, казалась несуразной[46]. И все же именно такой власти сумел положить начало обаятельный, деятельный, капризный, продажный, отважный до самоубийственного безумия сорвиголова Роберт Клайв.

К своему калькуттскому триумфу Клайв пришел из Мадраса, где в возрасте 21 года исполнял обязанности «писаря», занимая низшую служебную ступень в Ост-Индской компании. На военную службу он угодил благодаря вооруженным стычкам, разгоревшимся между Британской и Французской Ост-Индскими компаниями, с одной стороны, и враждебными им туземными князьями, которые правили Юго-Западной Индией, так называемой Карнатакой[47], – с другой. Именно в итоге Карнатакских войн европейские торговые компании и стали полноправными повелительницами тамошних земель. До того единственным человеком, предвидевшим возникновение европейской империи на развалинах Могольской, был не британец, а француз Жозеф-Франсуа маркиз де Дюплеи. Умелые военные действия и политические манипуляции сделали маркиза и его туземных приверженцев хозяевами Южной Индии. Поначалу Дюплеи скромно старался не раздражать местную власть, а несколько лет спустя захватил ее [17]. Тогда-то и обнаружилось превосходство европейского оружия над туземным – ибо в Европе военное дело издавна обратилось наукой, а в странах, подобных Индии, оно оставалось чем-то вроде спорта [18].

Единственной преградой французскому владычеству оставалась крепость Трихинополи (Тируччираппалли), стоявшая в 112 км от Бенгальского залива. Крепостью командовал британский сторонник Мохаммед Али. Летом 1751 г. Чунда-Саиб, союзник Дюплеи, осадил ее. Осаждавшим содействовали вспомогательные французские войска, положение было отчаянным. И, как пишет Маколей, «доблесть и гений никому не ведомого английского юноши [Клайва] внезапно спутали противнику все карты» [19].

Клайв стал во главе 200 британских солдат и 300 сипаев (индийских бойцов, сражавшихся на британской стороне), однако на Трихинополи не двинулся. Дождавшись жестокой грозы и бури, он захватил провинциальную столицу Аркот, вынудив Чунду-Саиба выслать подкрепления из Трихинополи. Это выручило британский гарнизон. Однако французы немедленно взяли в осаду сам Аркот. Роберту Клайву и его людям пришлось несладко. Укрепления были скверными: как повествует Маколей, стены «разрушались от старости», оборонительные рвы «пересохли», слишком «узкие» бойницы не позволяли стрелять из пушек. Когда начались голод и мор, «преданность, которую маленький отряд выказал молодому предводителю [Клайву], затмила все, что нам известно о Десятом легионе Юлия Цезаря или наполеоновской Старой гвардии, славившихся верностью своим полководцам» [20].

Клайв не обучался военному делу, но коль скоро главное в полководческом искусстве – «бесстрашная решительность», умение сплотить и повести солдат за собой, особенно перед лицом смертельной опасности, то можно сказать: командиром он оказался прирожденным. В скоротечных малых войнах победа сплошь и рядом остается за теми, кто умеет импровизировать – и кому вдобавок просто сопутствует удача [21]. Успешно выдержать 53-дневную осаду Аркота помогли Роберту Клайву изобретательность, телесная выносливость и умение во время стычек находиться чуть ли не всюду одновременно. Единоличные усилия 26-летнего Клайва позволили отбить и отбросить французов. Мадрас, а также сопредельные земли, простиравшиеся в глубь страны, были готовы покориться Великобритании.

В 1753 г. Клайв возвратился в Англию триумфатором, а не менее блистательный и одаренный Дюплеи – бывший вдвое старше Клайва – вернулся во Францию годом позже. Подвергшийся опале, потерявший накопленное значительное состояние, Дюплеи скончался в безвестности.

Наступил 1755-й, и Клайв опять направился в Мадрас. Спустя год он принял командование фортом Св. Давида – с тем, чтобы окончательно изгнать французов. Клайву пришлось улаживать бенгальские дела далеко на севере, в процветавших краях, откуда Великие Моголы издавна черпали основную долю своих доходов – из этих денежных поступлений и оплачивались войны, которые Моголы вели на Деканском плоскогорье. Как пишет Маколей своим несравненным слогом:

«Среди провинций, подвластных дому Тамерлана, богатейшей была Бенгалия… Ганг, устремляющийся к морю сотнями рукавов, образовал огромную зеленую равнину, что даже под лучами тропического солнца соперничает плодородием с апрельской почвой Англии. На рисовых полях вызревают неслыханные урожаи. Пряности, сахар и растительное масло производятся в поразительном изобилии. Уловы речной рыбы неистощимы… Великие воды оплодотворяют почву и одновременно служат главным торговым путем для обитателей Востока. По берегам Ганга и впадающих в него рек находятся богатейшие рынки, блистательнейшие столицы, священнейшие индийские храмы. Людская тирания испокон веков тщетно пыталась вычерпать неиссякающую природную сокровищницу. Вопреки мусульманскому деспоту и разбойнику-маратхи Бенгалия славилась по всему Востоку – ее звали Эдемским садом…» [22].

Помимо того Бенгалия была гнусными трясинами и топями, тянувшимися вдоль Тропика Рака, страной «свежей грязи, застарелой грязи и заболоченной почвы», как выразился некий географ, цитируемый британским автором Джеффри Мурхаузом [23]. Коммерческим сердцем этих необъятных краев – плодородных и гнилых – являлась Калькутта, порт на берегах реки Хугли, впадавшей в Бенгальский залив. Там, под покровительством набоба (вице-короля), правившего Бенгалией, Ориссой и Бихаром от имени могольского повелителя, и орудовала Британская Ост-Индская компания. В 1756 г. набоб, Аливерды-Хан, умер; ему наследовал внук, Сирадж уд-Даула. Внуку еще не исполнилось и 20 лет от роду. Маколей отзывается о нем как о жестоком, себялюбивом пропойце и гуляке, ненавидевшем англичан. Мало того, новоиспеченный набоб окружил себя «подонками общества… ничем не отличавшимися, кроме шутовства и холопства» [24].

В конце концов набоб измыслил какой-то предлог, чтобы двинуться со своей ратью на Форт-Вильям, английский оплот в Калькутте. Если мадрасские британцы, не забывавшие о маркизе де Дюплеи и его войсках, вынужденно сделались не только торговцами, но также политиками и солдатами, то англичане, жившие в Калькутте, по-видимому, оставались всего лишь торговцами. Как следствие, они пришли в ужас. Форт-Вильям сдался без особого сопротивления. И случилось то, что Маколей назвал «великим злодейством», а британская история увековечила – возможно, с известными преувеличениями [25].

В 1756 г. муссонные дожди начались только 21 июня. Это значит, что ночь с 20-го на 21-е была убийственно жаркой, а влажность воздуха – непереносимой. Тогда-то и затолкали стражники набоба несколько десятков англичан – мужчин и женщин – в калькуттскую «черную яму»[48]: плохо вентилируемую тюремную камеру площадью 4,3 на 5,5 м. Большинство несчастных погибли, прежде чем стражники отомкнули темницу на следующее утро – когда, по свидетельству Маколея, набоб «уже проспался после попойки» и «дозволил распахнуть дверь» [26]. Принято считать, что в «черную яму» втиснули 146 человек, но вероятнее, что их было всего 64, а уцелел – 21[49].

Когда в августе новости из Калькутты достигли Мадраса, жажда мести вспыхнула неукротимо. Клайва поставили во главе 900 британских пехотинцев и 1500 сипаев – с этими силами он и отправился карать набоба, имевшего, по словам Маколея, «больше подданных, чем Людовик XV или императрица Мария-Терезия» [27]. Пришел октябрь, и отряд поплыл на север по Бенгальскому заливу – но встречные ветры вынудили мореходов повернуть к Цейлону и Бирме. До Бенгалии Клайв добрался только в декабре, однако времени даром не терял.

Он быстро смял туземный гарнизон Форт-Вильяма и отвоевал Калькутту. Набоб запросил мира. Помня о нраве противника и его прежних действиях, Клайв поначалу отказался вести мирные переговоры. Но Калькуттской Ост-Индской компании не терпелось возобновить торговлю, а в Мадрасе тревожно ждали возвращения высланных войск. В итоге Клайв согласился на встречу с набобом. Маколей поясняет:

«Этими переговорами открывается новая глава из жизни Клайва. До того он был простым солдатом, исполнявшим – с исключительной сноровкой и доблестью – чужие приказы. Однако с тех дней его следует рассматривать в основном как государственного деятеля… Несомненно: в новом своем качестве Клайв обнаружил выдающиеся таланты и добился огромных успехов. И также несомненно: дела, в которых Клайв начал тогда участвовать, запятнали его репутацию» [28].

Впрочем, лукавства и хитроумия Клайву недоставало. Согласно Маколею, он «по самой природе своей был полной противоположностью подлецу или плуту». Расторопность Клайва, умение добиваться своего и на поле боя, и за его пределами порождались не скользкой изворотливостью, а невероятной энергией и воодушевлением – особенно если приходилось рисковать. В сущности, он почти никогда не был бесчестен по отношению к соотечественникам-англичанам и «запятнал свою репутацию», только имея дело с индийцами: «Он [Клайв] считал восточную политику борьбой, в которой не существовало запрещенных приемов» [29]. Иными словами, аморальность Клайва была не естественным следствием врожденной испорченности, а скорее, обдуманным – даже скажем иначе: стратегически рассчитанным – образом действий.

«Похоже, он считал – по нашему суждению, глубоко ошибочно, – что с такими противниками [как индийцы] ничего не поделаешь, если налагаешь на себя узы, от которых туземцы вполне свободны: если упорно говоришь правду и в ответ выслушиваешь ложь, если себе же в ущерб выполняешь все обещания, данные союзникам, вовеки не державшим своего слова иначе как выгоды ради. В итоге если этот человек, на других отрезках жизни бывший безупречным английским джентльменом и солдатом, сталкивался с индийским прохвостом, то сразу же становился прохвостом ничуть не меньшим…» [30].

А набоб, Сирадж уд-Даула, был расчетлив и хитер. С Клайвом он заключил мир, а с французами, укрепившимися неподалеку, в Чандернагоре, вступил в тайный сговор и попросил: помогите вышибить англичан из Калькутты. Британцы, до которых дошли слухи о происках набоба, успешно атаковали Чандернагор – прежде чем французы получили подкрепления из Карнатаки, что в Юго-Восточной Индии. «Как следствие, Франция лишилась выгоднейшего торгового и военного оплота, – пишет Ки, – ранее снабжавшего всем необходимым как Пондишерри [в Карнатаке], так и остров Маврикий. Французское могущество на Индийском океане дрогнуло до основания» [31].

Затем выяснилось, что главнокомандующий войсками набоба, Мир-Джафар, намеревается низвергнуть Сираджа уд-Даулу – и вопреки возражениям многих соратников Клайв решил содействовать Мир-Джафару. Один из бенгальцев, участвовавший в заговоре, пригрозил раскрыть его тайну и потребовал за свое молчание больших денег. Тогда Клайв составил два договора: настоящий, в котором ни словом не упоминалось о вымогателе, и фальшивый – где вымогательство описывалось подробно, чтобы устрашить изменника. Некий британский офицер назвал затею бесчестной, отказался подписывать фальшивый текст – и Клайв преспокойно подделал его подпись. Щепетильность Роберта Клайва распространялась только на представителей его собственной расы – оттого, как утверждают самые строгие критики, в конечном счете Клайв заслуживает беспощадного порицания[50].

Хотя задним числом Клайв и бывал подвержен приступам хандры, доводившим даже до попыток наложить на себя руки, он никогда ни о чем не тревожился и не думал подолгу в разгаре военной кампании. Его безудержная отвага явилась во всей красе именно перед битвой, которая – возможно, больше любого из других тогдашних событий – определила судьбы Индийского субконтинента. Армии Сираджа уд-Даулы и Клайва, построившиеся в боевые порядки, разделяло несколько километров. С Мир-Джафаром загодя условились: он покинет своих незадолго до сражения и перейдет на британскую сторону. Однако робость Мир-Джафара взяла верх над его честолюбием: военачальник дрогнул и данного слова не сдержал.

Перед тем как пересечь реку и напасть на двадцатикратно превосходящего численностью неприятеля, следовало хорошенько подумать. Клайв созвал военный совет. Большинство британских офицеров сочли разумным уклониться от боя – и поначалу Клайв согласился с ними. Как пишет Маколей, «еще долгие годы спустя» Клайв любил повторять, что «он лишь однажды в жизни собрал военный совет и… прислушайся он к суждениям этого совета, британцы вовеки не овладели бы Бенгалией» – а стало быть, и всей Индией. По рассказу Маколея, Клайв удалился под сень ближайших деревьев и провел в раздумьях целый час. «Он возвратился, решившись поставить на карту все, и отдал приказ: приготовиться к переправе на рассвете следующего дня» [32]. С той минуты он целиком взял ответственность за любые последствия на себя одного.

Поутру, перейдя реку вброд, бойцы Клайва дождались, пока стемнело снова, и встали бивуаком в манговой роще, возле деревушки Пласси (или Палаши), расположенной к северу от Калькутты, в 1,5 км от вражеских позиций. Ночь напролет британский командующий не смыкал глаз, прислушиваясь к барабанам и цимбалам, гремевшим в неприятельском стане. Остается лишь гадать, в каком он пребывал нервном напряжении, какую тревогу привелось ему пережить.

На следующее утро, 23 июня 1757 г., обе армии сошлись у Пласси. Одной лишь конницы у набоба насчитывалось 15 тыс. сабель. А еще было 40 тыс. пеших воинов: копейщиков, меченосцев и лучников. Но не свыше 12 тыс. индийских бойцов участвовали в сражении. Клайв располагал только 3000 солдат; англичан среди них была одна тысяча. Противники обменялись орудийными залпами. Полевые пушки Сираджа уд-Даулы палили как попало, а британские «оказались весьма действенны»: в войске набоба разом полегло немало самых заметных начальников. Неприятель начал отступать, и кто-то из британских командиров, тут же воспользовавшись этим, велел трубить общую атаку. Битва не продлилась и часа. Как пишет Маколей, «потеряв убитыми всего лишь 22 солдата и лишь 50 ранеными, Клайв рассеял армию, в которой было почти 60 тыс. воинов, – и покорил империю, более обширную и многолюдную, чем Великобритания»[51].

После британской победы Сираджа уд-Даулу сменил на престоле Мир-Джафар. Самого набоба прикончили за его злодеяния – жестокий поступок, даже если жертва вполне заслуживала своей участи. Британцы не прикладывали руки к этой расправе, но, можно сказать, подготовили ее политически.

Британская щепетильность гораздо больше страдала при мысли о деньгах, перешедших в то время из рук в руки. Мир-Джафар послал вниз по реке, в Калькутту, серебра на сумму 800 тыс. фунтов стерлингов. Клайв присвоил из этой дани то ли 200 тыс., то ли 300 тыс. фунтов. Он в буквальном смысле слова «разгуливал по грудам золота и серебра, венчанный рубинами и алмазами». Говоря строго, тут не было ничего противозаконного: Клайв числился не генералом британской короны, а военачальником Ост-Индской компании, – компания же недвусмысленно разрешала своим служащим обогащаться от щедрот местных князей. Маколей даже обмолвился: удивительно, что Клайв не присвоил больше. Впрочем, он сразу добавляет: «…нельзя оправдывать поступок, подававший дурной пример, – хоть сам по себе поступок, возможно, и не был дурным… То есть любое вознаграждение за службу следовало получать либо из рук собственного правительства, либо из иных рук, но с полного правительственного ведома и одобрения» [33].

С Клайвом беда была в том, что он родился величайшим искателем приключений, а орудовал в дикой, беззаконной среде – и сам писал себе соответствующие правила поведения. Душевные и умственные свойства Клайва позволили ему заложить фундамент будущей Британской империи в Индии – и те же черты его характера вынуждают нас неодобрительно морщиться. Но, безусловно, пишет Маколей, негодование, с которым Клайва встретили дома, в Англии, отдавало лицемерием. «Легко было, не покидая Англии, лицемерно рассуждать об алчности Клайва; но вряд ли среди сотни обличителей нашелся бы хоть один, способный, подобно Клайву, очутиться в сокровищницах Муршидабада и сохранить столь же невозмутимое самообладание» [34].

И даже один человек из целой сотни не проявил бы такой дерзостной отваги, столько раз – опять и опять! – охотно ставя свою репутацию на карту. Когда в 1759-м семь голландских кораблей, пришедших с Явы, поднялись по Хугли, Роберт Клайв имел полнейшее право не связываться с ними, пропустить беспрепятственно. Мир-Джафар благоволил голландцам, считая их соперничество с англичанами полезным для себя, а Клайву не хотелось огорчать собственного ставленника, нового набоба. Более того, Лондон уже воевал с французами, и Британия отнюдь не жаждала приобрести нового неприятеля. И все же, понимая, что присутствие голландцев угрожает зарождающемуся британскому господству над Индией, Клайв самовольно приказал напасть на их корабли. Голландцы потерпели поражение.

Настал 1765 г. – и не кому-нибудь, а Клайву британские власти велели возвратиться в Индию, чтобы покончить с вымогательством и с разладом, который настал среди бенгальских правителей в его отсутствие. (Правда, разлад возник и поборы начались благодаря той системе правления, которую отчасти создавал сам Роберт Клайв.) Пробыв на индийской земле всего лишь полтора года, Клайв успел осуществить глубокие реформы в Британской Ост-Индской компании – даже изменить способы, которыми велись дела с туземцами. Реформы Клайва коренились в понимании того, что нельзя наделять людей полномочиями, если уполномоченные остаются бедняками: это значило поощрять вопиющее и безудержное взяточничество. По этой причине реформы начались с повышения жалованья, полагавшегося всем служащим компании: согласно занимаемым должностям, Клайв сделал их пайщиками в прибыли, поступавшей от соляной торговли. В заинтересованных английских кругах этот шаг повредил репутации Клайва чуть ли не больше всего прочего, им содеянного. Главной трагедией Клайва было то, что он часто знал, как надлежало поступать, и не боялся поступать, как надлежало, – хотя благовоспитанные и порядочные особы побрезговали бы подобными неизбежными поступками. Разумеется, вышесказанное применимо ко многим людям – но к Роберту Клайву, стоявшему перед великими соблазнами и принимавшему великие решения, последствия которых были историческими, вышесказанное применимо вдвойне. Слово Маколею: «Человека, торговавшего пивом поутру в воскресенье [это строго воспрещал тогдашний английский закон. – Прим. ред.], не оправдывает то, что он якобы спасал таким образом жизнь ближнего, рискуя собственной… Однако нельзя подходить с теми же мерками к людям, поставленным превыше заурядных условностей, испытанным незаурядными соблазнами, – этим людям причитается незаурядная мера нашей снисходительности» [35].

Иначе сказать, Роберт Клайв подарил Британии целую Индию, а Британия вместо благодарности фыркнула – поскольку подарок преподнесли недостаточно чистыми руками. Уже достигшему зрелости Клайву столь усердно перемывали кости, что на покорителя индийских земель в итоге напал маниакально-депрессивный психоз. Клайв пристрастился к опиуму, а дожив до 49 лет, покончил с собой (или, как полагают некоторые, был убит) [36].

Он скончался в 1774-м – величайший английский генерал, ровня Джеймсу Вулфу, 15 годами ранее выигравшему Квебекское сражение и погибшему при этом (правда, «корыстолюбие Вулфа подверглось бы не меньшему осуждению, как начисто противное британскому духу») [37]. Среди западных полководцев Клайв – едва ли не единственный военачальник-самоучка, никогда не имевший опытных командиров-наставников. В отличие от остальных служащих Британской Ост-Индской компании, он заглядывал за грань коммерческой выгоды, ища политических и географических приобретений. Маколей пишет: «Если память не изменяет нам, единственным человеком, обнаружившим столь же великие военные таланты в столь же раннем возрасте, был Наполеон Бонапарт» [38].

Маколей даже предполагает: не заболей Роберт Клайв, не начнись у него душевное расстройство, не сделайся он курильщиком опиума в расцвете лет – останься Клайв таким, каким он был, когда разгромил голландцев близ Калькутты, – он мог бы возглавить британскую армию в Северной Америке, после чего вся история американской революции, вероятно, пошла бы по иному пути, а независимость отодвинулась бы на долгие годы. И в самом деле: разве угадаешь, как повернулись бы события, доведись Джорджу Вашингтону встретиться в бою с Робертом Клайвом?[52] Ведь история – это не просто география и не только «объективно-исторические» причины.

Возвращаясь в Калькутту вверх по реке, мое судно проплыло под консольным Ховрахским мостом – своего рода городским символом. Построили мост во время Второй мировой войны, чтобы переправлять британские дивизии на Бирманский фронт. С любой стороны мост выглядит громадной игрушкой, собранной из великанского «конструктора» и заслоняющей стальными балками полнеба. И пешеходы, и автомобили движутся по мосту, чуть ли не подталкивая друг друга – уж слишком оживленно движение через Хугли, бурую от взбаламученного ила, несущегося к Бенгальскому заливу. Даже нас, плывших в лодке далеко внизу, оглушали шум толпы и рев машин: казалось, по мосту все время мчатся поезда. Представьте себе, как ревут на холостом ходу новенькие мотоциклы, пропускающие усталых, еле плетущихся рикш. В руках у людей что угодно: от портфелей-дипломатов до птичьих клеток; а ящики и корзины тащат на головах. С калькуттской стороны, чуть пониже въезда на мост, раскинулся шумный цветочный рынок, заваленный грудами роз и розовых лепестков. Разносчики торгуют чем попало: от бритвенных лезвий до текстиля. Нищие непрерывно молят о подаянии, становясь лицом к лицу с прохожими. Никто в этом городе не вешает носа, не прекращает борьбы за существование.

Глава 10

Стратегия и прекрасное

Есть в Калькутте два заметных архитектурных памятника, стоящих неподалеку друг от друга. Они связаны с именами двух великих горожан, создававших идеи и идеалы, которыми ныне, в XXI в., питаются политика и культура, как индоокеанские, так и всемирные. Один из них – британский имперский деятель, другой – индийский поэт и писатель. Один был хладнокровным дипломатом, его заботили маневры в среде государственных и военных сил, интересы его лежали преимущественно в геополитической области; второй жил во имя словесности, считая, что конечное назначение человеческого разума – наслаждаться прекрасным. Один олицетворяет собой британское наследие, оставленное в пределах Индии, второй – наследие собственно индийское: ту его часть, которая воплощает в себе мечты многих людей, обитающих за пределами Индостана. Вспоминая первого, хочется рассуждать об индийской внешней политике; вспоминая второго – о поисках достоинства и справедливости: том самом, о чем необходимо серьезно задуматься и Соединенным Штатам. Оба стали местными символами: Калькутты как имперской столицы в эпоху Британской Индии; Калькутты как многомиллионного города, чьи жители жаждут, чтобы их услышали.

Первый архитектурный памятник зовется Правительственным домом (на хинди «Радж-Бхаван»). Чуть более сотни лет тому назад он был и домом лорда Джорджа-Натаниэля Керзона.

До начала XX в., когда индийскую столицу перенесли в Дели, Калькутта была беспокойно бьющимся сердцем британского империализма на просторах Евразии. Ни с одним человеком этот «индоцентрический» империализм не связан в памяти потомков столь прочно, как с лордом Джорджем Керзоном – вице-королем Индии в период между 1899 и 1905 гг. Скажем с уверенностью: на индийской земле, в Калькутте, лорд Керзон чувствовал себя дома. Чрезвычайно символическое обстоятельство: роскошный Правительственный дом – главная квартира вице-короля – возводился по образцу Кэдлстон-Холла, фамильного дербиширского поместья Керзонов, построенного в XII в.

Невзирая на отвращение к эпохе британского владычества, в индийских сердцах остается теплый уголок, хранящий память о лорде Керзоне, много поработавшем ради того, чтобы спасти местные здания и древности от уничтожения и разрушения. «Пускай прочие вице-короли позабыты, – однажды заметил Джавахарлал Неру, первый индийский премьер-министр, – но Керзона будут помнить: он уберег и воскресил все, что в Индии было прекрасно» [1].

В известных здешних кругах уважение к лорду Керзону особенно выросло после окончания холодной войны – даже вопреки тому обстоятельству, что, будучи вице-королем, он разграничил Бенгалию на восточную и западную половины: тактический принцип «разделяй и властвуй», приведший к тому, что Калькутта лишилась богатых и доходных земель, простирающихся вдали от моря и населенных преимущественно мусульманами. (Вдобавок возник прецедент, за которым последовало сначала отделение Восточного Пакистана от Индии, а впоследствии – Бангладеш от Восточного Пакистана.) Дж. Н. Диксит, бывший в начале 1990-х индийским министром иностранных дел, упомянул Керзона «в числе величайших индийских националистов». К. Раджа Мохан, профессор Делийского университета Джавахарлала Неру, поясняет: все его сограждане, мечтающие возродить Великую Индию – область спокойного неофициального влияния, распространяющуюся на значительную часть Индийского океана и Южной Азии, – находят в Керзоне «источник стратегического вдохновения» [2].

1909 г. Керзон пишет: «Учитывая современные условия, повелевающий Индией должен обладать мощью, величайшей на Азиатском континенте – и, следовательно, во всем мире» [3].

Индия, о которой говорит Керзон (и которой он управлял), разделилась теперь на четыре государства: Индию, Пакистан, Бангладеш и Бирму – занимающих всю материковую сушу от иранских границ до Сиамского залива. Естественно, с керзонской точки зрения, этой Великой Индии требовались «буферные» государства на севере и западе, чтобы защищать ее от Китая и России. В 1901-м, по указанию Керзона, появилась населенная пуштунами Северо-Западная пограничная провинция, позволявшая Британской Индии оказывать давление на Афганистан, контролируя племена, что населяли сопредельные ему области. Ныне Северо-Западная пограничная провинция по-прежнему существует и зовется так же и в тех же целях используется – но уже Пакистаном.

Впрочем, как подмечает Дэвид Гилмор во всеобъемлющем жизнеописании «Керзон: имперский государственный деятель», Керзону требовалась не только уступчивая Средняя Азия, но и уступчивая Персия. Британская Индия в бытность Керзона вице-королем являлась главной державой Аравийского (Персидского) залива, имея исключительно крепкие торговые связи с Персией, Междуречьем и различными арабскими племенами – а те в свой черед облегчали Индии экономический доступ к Восточной Африке. Например, Объединенные Арабские Эмираты (Дубай, Абу-Даби и Шарджа) ранее звались Государствами перемирия (Trucial States), поскольку они подписали с Великобританией «мирный договор» и обязались обуздывать пиратство в Персидском заливе, чтобы корабли из Европы могли безопасно плыть к Индии вдоль побережий Среднего Востока. Тем временем на восточном рубеже Британской Индии, в Бирме, целый класс индийских торговцев и ростовщиков ссужал бирманских крестьян деньгами и оказывал им иные услуги, укрепляя и расширяя влияние вице-короля. Если Персия и Афганистан были британскими «буферными» государствами против России на западе и северо-западе, то бирманские Страны Шанов стали «буферами» против Франции и французской империи в Юго-Восточной Азии.

Вице-король, обретавшийся в Калькутте, отнюдь не просто получал указания из Уайтхолла, ибо вся архитектура Британской империи покоилась на индийской основе [4]. Вице-король был полноправным и самостоятельным владыкой, влиявшим на международные дела от Адена до Малакки – по всему Индийскому океану, от края до края. Коренилась эта власть в размерах и богатстве самой Индии, а укреплялась поддержкой Лондона. Если в наши дни Лондон заменить Вашингтоном, точнее, треугольником Индия – Вашингтон – Пекин, – получим, как выражаются некоторые индийцы, «неокерзонское» положение вещей. Неокерзонство – целая школа мысли среди тех индийских стратегов, что предсказывают своей стране продолжительный экономический рост и внешнюю политику, ему соответствующую. Соблазнительно сопоставить неокерзонство с американским неоконсерватизмом. В конце концов, и там и там господствуют своеобразные имперские взгляды, стремление к национальному величию, основывающееся на великих идеях. Но если неоконсерваторы жаждут навязать американские идеалы и систему управления всему миру, неокерзонцы довольствуются союзничеством с недемократическими системами, отличными от индийской. Неокерзонцы понимают, где следует остановиться. Они хотят вернуть Индии прежнюю выдающуюся роль – но в основном ограничить ее географической сферой индийского влияния.

Идея эта по своему духу менее груба, чем идея Великой Индии (Аханд Бхарат), вынашиваемая индусами-националистами, и отождествлять их не следует. Если взгляды неокерзонцев, желающих расширить индийское влияние на Среднем Востоке, больше устремлены к западным рубежам Индостана, то индусские националисты глядят на восток – Юго-Восточную Азию с Индонезией – на страны, испытывающие огромное воздействие санскритской культуры. И все же имя Керзона было в особой чести, пока государством правили националисты – Индийская народная партия («Бхаратия джаната парти», или БДП). Тогда, в 1990-е, лорда Керзона цитировали часто.

Цитаты из Керзона звучали упреками: индийская внешняя политика во времена холодной войны привела к тому, что Индия (по словам Джасванта Сингха, министра иностранных дел с 1998 по 2002 г.) в значительной степени утратила влияние на отсталые области полуконтинента – поскольку Неру заботили «неприсоединение» и освобождение третьего мира. В итоге многие страны – такие как лежащий западнее Оман или Малайзия, простирающаяся восточнее, – перестали считать Индию серьезным залогом собственной безопасности. Холодная война закончилась, началась повальная глобализация, индийский капитализм сорвался с цепи – и неокерзонцы стараются снабдить Индию новой «передовой» стратегией, нацеленной более на Индийский океан и Азию, чем на весь остальной мир.

Следует отдать должное Джавахарлалу Неру: его внешняя политика вынужденно могла являться только производной величиной от условий, царивших внутри самой Индии. В 1950-х и 1960-х гг. индийцы все еще радовались независимости от Великобритании, а раны, причиненные империализмом, по-прежнему саднили. Как следствие, поясняет Шаши Тарур, биограф Неру, внешняя политика страны отвечала нуждам не государственным, а национально-освободительным [5]. Память о невзгодах британского владычества отступает в прошлое, и теперь можно по достоинству оценить его хорошие стороны. Поэтому точка зрения, присущая неокерзонистам, не столько походит на индийскую разновидность американского неоконсерватизма, сколько означает возврат к дипломатическому хладнокровию вице-королей, которые в эпоху британского правления смотрели на географическую карту в точности так же, как и нынешние повелители Индии. Джайанта К. Рэй, сотрудник калькуттского Института азиатских исследований имени Абул-Калам Азада, сказал в беседе со мной: вице-короли «просто обладали отличным геополитическим здравым смыслом и мягко распространяли свою власть по всей Азии. Временами у них бывало больше разумения, чем у любого нашего правительства, сколько их ни насчитывалось после 1947 г.».

Неокерзонская политика стремится сократить национальные рубежи Пакистана, Бангладеш и Бирмы не посредством завоеваний, а оживленным коммерческим сотрудничеством с этими странами. Дело пойдет быстрее с помощью вновь проложенных шоссейных дорог и трубопроводов регионального значения. В частности, Бирма вполне способна стать яблоком раздора для Индии и Китая. Китай укрепляет свои коммерческие и транспортные связи с Бирмой. Это в конце 1990-х побудило демократическую Индию к участию в проектах бирманского развития. Индийцы обучают бирманские войска и все меньше сожалеют об участи бирманских диссидентов – невзирая на одиозную природу местной военной диктатуры. Если Бирма когда-нибудь сделается свободнее и по-настоящему откроет свои границы, то исторические и географические связи могут пойти на пользу и Китаю, и Индии (даже притом что в начале XX в. бирманцы относились к индийскому купеческому сообществу с явной враждебностью).

«Более тесное сотрудничество» со странами, сопредельными Индии, объявил индийский премьер-министр Манмохан Сингх, способно превратить «любую отдельную область субконтинента» в сеть «взаимной зависимости ради взаимной пользы». Другими словами: Индия настолько сильнее экономически, чем любая сопредельная страна, что всякое развитие экономических отношений закончится однозначно: Индия мягко приобретет первенство и незаметно возьмет верх. В подобном случае утверждать еще и политическое превосходство было бы не просто излишне, но и неразумно.

Впрочем, здесь имеется немалая помеха. Чтобы осуществлять замыслы такого рода, нужна спокойная и благополучная обстановка внутри самой страны, собирающейся целеустремленно распространять свое влияние вовне. Индия далека от этого. Американские СМИ на все лады восхваляют бангалорский «технологический феномен» – а все же Индия остается, по сути, беспокойной и озабоченной страной третьего мира, в которой треть населения живет из расчета лишь один доллар в день на душу упомянутого населения. Как отмечается в главе 7, Индию обуревает политическое насилие: государство противостоит различным недружелюбным группам и кастам – а заодно и периодическим всплескам исламского терроризма. Восемь северо-восточных индийских штатов ныне сделались ареной по меньшей мере 15 мятежей: местные племена рвутся к самоуправлению. Стране недостает внутренней стабильности, позволяющей гостеприимно открыть границы и расширить влияние в ближнем зарубежье.

Возьмем, например, отношения с мусульманской Бангладеш: Индия окружает ее с трех сторон. И людям, и товарам всего легче было бы добираться из одной индийской области в другую, держа путь через Бангладеш. Это ускорило бы экономическое развитие неустойчивого индийского северо-востока и принесло Бангладеш крупные доходы от транзитных сборов. (Кстати, уже решено, что по территории Бангладеш будет проложен газопровод из Бирмы в Индию.) Политическая система Бангладеш являет собой развалины, и вся надежда этой страны – лишь на большее экономическое сотрудничество с Индией. Именно этого страшатся в Калькутте. Старшее поколение – включая беженцев, очутившихся там после раскола страны в 1947-м, – со вздохом вспоминает об утраченных землях, лежащих поодаль от моря; однако многие – и особенно младшее поколение – смотрят на Бангладеш теми же глазами, какими смотрят американцы на Мексику: обнести бы все это место непроницаемой стеной! «Отгородите нас от радикальных мусульман, пусть сидят по свою сторону границы и ведут себя смирно!» – сказал мне известный калькуттский журналист. В Индии живут уже десять с лишним миллионов бенгальцев, попросивших экономического убежища; индийцы не желают новых гостей. К тому же нынешняя граница, тянущаяся близ Калькутты, служит неким историческим утешением: издавна, еще с XIX в., индусские интеллигенты и аристократы, обитавшие в Калькутте и Западной Бенгалии, высокомерно глядели на мусульманское крестьянство, населявшее Бенгалию Восточную. А вот в Пенджабе совсем обратное положение вещей: к собратьям-пенджабцам, очутившимся за индийским западным рубежом после отпадения Пакистана, относятся вполне дружелюбно. Выражаясь короче, Индия до сих пор не может свыкнуться с новыми границами, появившимися после разделения страны.

Великая Индия, желающая распространить свою экономическую динамику к востоку – в Юго-Восточную Азию, к северу – в Китай и к западу – на Средний Восток, для начала должна проделать это у себя дома, на собственных полуконтинентальных задворках. Тут потребуются исключительные смелость и великодушие – то, чего Индии нынче недостает.

Гораздо шире Великой Индии – сухопутной державы – огромная индоокеанская литораль, о которой не стоит забывать. Керзон сосредоточивал внимание на вопросах политики чисто сухопутной лишь оттого, что Британия в его время уже «правила волнами» повсеместно и безраздельно. А вот Индии, как мы убедились, приходится теперь поразмыслить над своей ролью на море – и на суше, лежащей за ним. Индия, пишет Раджа Мохан, отметает сентиментальную заботу о третьем мире, проявлявшуюся когда-то по отношению к Восточной и Западной Африке. Ныне Африку рассматривают лишь как источник сырья и стратегически важную территорию. Сегодня индийский флот крейсирует между Африкой и Мадагаскаром, в Мозамбикском проливе, через который индийскому населению – уже миллиардному и все ненасытнее требующему топлива – поставляют уголь. Если вспомнить, что от случая к случаю индийский флот эскортировал американские боевые корабли в Малаккском проливе, то возникнет завершенный образ державы, обретающей истинное могущество и присутствующей в великом Индийском океане постоянно и повсеместно.

Разумеется, в Индийском океане преобладает пока что флот американский. Поскольку индийский флот (значительная региональная сила) все еще не может равняться с американским, неокерзонцы желают военного союза с Соединенными Штатами де-факто. Обратите внимание: де-факто. И в Калькутте, и в Нью-Дели я слышал вновь и вновь: как была Индия «неприсоединившейся» страной во время холодной войны, так и должна оставаться ею в будущем. Она вынуждена склоняться к Соединенным Штатам, чтобы лучше использовать собственную мощь, – однако без особого стеснения позволяет себе раздражать и сердить Китай: с ним Индия одновременно и спорит за сферы влияния, и ведет активную торговлю.

В конечном счете Индию объединит с Соединенными Штатами не столько некое стратегическое предвидение, сколько наличие у индийцев развитой демократической власти. Оно же постепенно вовлечет в индийскую орбиту окружающие страны, чьи народы стараются воспроизвести у себя индийское государственное правление: свободное от принуждения, однако достаточно действенное. И уж лорд Керзон, по-отечески заботившийся об индийцах, но даже не помышлявший об индийском самоуправлении, вряд ли смог бы представить себе что-либо подобное.

Безусловно, Керзон останется для очень многих и духовным наставником, и вожатым во всем, относящемся к индийской внешней политике в бассейне Индийского океана и за его пределами. Ибо в эпоху Керзона перед империализмом стояли те же стратегические задачи, что стоят перед индийским национализмом сегодня.

«Национализм – ложное божество, чуждое прекрасному», – сказал бенгальский поэт, прозаик и художник Рабиндранат Тагор[53], удостоившийся в 1913 г. Нобелевской премии по литературе. Это изречение висит на стене дома-музея поэта – просторной фамильной усадьбы на севере Калькутты. Дворики музея со вкусом украшены живыми цветами, в комнатах и залах чарующе звучат стихотворения Тагора, положенные на музыку, стены украшены модернистской живописью и портретами. Имение Тагора уютно, ему присуща почти волшебная человечность – чего никак не скажешь об исполинском и холодном Правительственном доме, где работал Керзон.

Безусловно, в облике длинно– и седобородого Тагора есть нечто мистическое. Однако представлять его мистиком – неким восточным мессией, как иногда утверждают, – значило бы умалять поэта, намекать, что его произведения то ли чересчур назидательны, то ли лишены внутренней дисциплины [6]. Ученый из Гарварда Амартия Сэн замечает: смотреть на Тагора теми глазами, какими смотрели многие западные читатели, в известном смысле считать его «гуру, духовным наставником и проповедником» – значит воспринимать его поразительно узко [7]. Если что и придает искусству Тагора мистические свойства – это его изысканный и вместе с тем естественный универсализм, всечеловеческий дух – неразрывно тем не менее связанный именно с индийской, бенгальской почвой. Керзон – законченный прагматик и образец для подражания в эпоху многополюсной азиатской политики силового равновесия; а Рабиндранат Тагор, всю жизнь искавший путей, уводящих прочь от национализма, оказывается среди писателей и мыслителей, наиболее желанных и своевременных в эру глобализации – хотя великого индийца не стало почти семь десятилетий назад.

Произведения Тагора вызывают глубокое восхищение по той же причине, что и работы оксфордского философа сэра Исайи Берлина: оба мыслителя рассматривают свободное и духовно чистое человеческое существо как высшую историческую силу. Тагоровские стихи, 90 с лишним рассказов, повестей и романов – художественный эквивалент гуманистической философии Берлина. Литературное наследие Тагора колоссально. Человеческие слезы льются в его завораживающих рассказах и повестях подобно муссонным дождям. Тагор, так же как и Берлин, вовсе не проповедует; в его книгах нет «ни теории, ни философии» [8]. Всю жизнь Тагор писал в основном проникновенные рассказы и повести о людских устремлениях и душевных порывах, а местом действия зачастую делались идиллические сельские края. Сплошь и рядом читательское сердце щемит. Вот молодой человек, ничего не добившийся в жизни и тщетно тоскующий по женщине, которая могла когда-то его полюбить; а вот скелет, учебное пособие в медицинском училище: некогда он был красавицей, лелеявшей заветные мечты и надежды; бедный писарь, проводящий вечера под крышей вокзала Сеалда, чтобы выгадать немного денег на домашнем освещении; неуклюжий подросток, поселившийся в Калькутте, смертельно заболевший и вспоминающий мать, которая осталась жить в деревне; торговец-разносчик, подружившийся с маленькой девочкой лишь оттого, что она похожа на его собственную дочь – там, в далеком Афганистане; девятилетняя индийская невеста, спасающаяся от одиночества тем, что ведет дневник в дешевой тетради; женщина, влюбившаяся в юношу-бродягу, который постучался к ней в дверь. А вот кашляющий, догола раздетый мальчик: мать отхлестала ребенка, вытолкала за порог, на холод, – и в глазах Тагора мальчик этот воплощает все страдание, сколько ни есть его на белом свете.

Рассказов немало, и каждый напитан милосердным сопереживанием. Человеколюбие Тагора сказывается в том, что автор полностью сосредоточивается на участи маленьких, на первый взгляд ничем не примечательных личностей, чьими надеждами, упованиями, страхами переполнен целый мир. В тагоровских произведениях нет ничего грандиозного, приподнято-преувеличенного; им всегда присуща тихая задушевность. Бенгалец до мозга костей, Рабиндранат Тагор часто пишет о муссонах («Алчно и торопливо Падма[54] принялась поглощать сады, селения, поля») и о гхатах – спускающихся к речной воде ступенях, на которых совершают омовения, стирают белье и судачат о том о сем. Для Тагора гхаты – места, где люди встречаются и расстаются: и буквально, и символически [9].

Тагора вполне можно сравнивать не только с сэром Исайей Берлином, но и с Львом Толстым – богоискателем и просветителем сельчан. Подобно Тагору, Толстой родился в семье поместных дворян. Разочарованный тогдашним начальным образованием, Толстой учредил собственную народную школу в Ясной Поляне; то же самое сделал и Тагор – на западнобенгальской земле, в Сантиникетане, к северу от Калькутты. Оба они принадлежали к аристократии, прославлявшей крестьянство, но гораздо менее сочувственно смотревшей на шедшую в рост городскую буржуазию – «средний класс».

Тагор, умевший гармонически сочетать культуры индусскую, исламскую, персидскую и британскую (то есть западную), являет собой, по мнению Амартии Сэна, противовес мыслителям, воспринимающим нынешний мир как «столкновение цивилизаций» [10]. В одном из стихотворений, составляющих «Книгу песенных жертвоприношений» («Гитанджали»), Тагор пишет, что ищет миропорядка,

Где познание свободно;

Где весь белый свет не раздроблен в осколки

Тесными домашними стенами… [11]

«Тесными домашними стенами» Тагор зовет узколобый национализм. Он любил японскую культуру – и все же вот какие слова Тагора о Японии выведены на стене калькуттской усадьбы:

«Япония одолела Китай в морской битве, однако не сумела понять, каким уродливым варварством было выставлять трофеи этой победы на обозрение по всей стране, точно острые тернии. Обстоятельства часто вынуждают человека творить жестокие дела, но истинная человечность не позволяет ими гордиться. Непреходящее, вечное – то, во имя чего человек возводит святилища и монастыри, ни в коем случае не именуется насилием».

И в этом весь Тагор. Войны бывают необходимы, но они всегда столь отвратительны, что не следовало бы ставить им памятников. Война, боевая слава и тому подобное – не просто неприемлемы: они, как и национализм, «чужды прекрасному». Иными словами, прекрасное всегда нравственно и пронизано всечеловеческим духом. А безнравственное и противное всечеловеческому духу не может быть прекрасным.

Поистине Тагор был ясновидцем: его долгая жизнь (1861–1941) совпала с эпохой повсеместного национализма, но Тагор поднялся над своей эпохой и увидел нечто единое и неразделимое, стоящее превыше государства – всечеловечество. Он был противником не патриотизма и национализма самих по себе, но патриотизма и национализма, представляемых и преподносимых в качестве высшего блага. Он понимал духовную жажду, ведущую к патриотизму, равно как и св. Августин понимал духовную жажду, ведущую к племенному обособлению, которое в поздние античные времена помогало мирно сплачивать людские сообщества. И Тагор, и св. Августин разумели: все это лишь промежуточные ступени, ведущие к союзам более широким.

Обладавший чисто синкретическим душевным и умственным складом, Тагор и в мыслях своих, и в творчестве постоянно соединял разные культуры и народы. Перед взором его – не прекрасный бенгальский ландшафт, а лишь великолепная «Земля» [12]. Оттого, пишет гарвардский ученый Сугата Бозэ, он и был неутомимым путешественником и паломником, странствовавшим по Ирану, Ираку, Юго-Восточной Азии, Японии. Подобно Керзону, Тагор мечтал о более величественной Индии. Но если Керзон и позднейшие индийские националисты руководствовались прямолинейными целями, политическими и стратегическими, то Рабиндранат Тагор был сторонником сложных культурных переплетений. Он предугадывал, например, «очертания всеобщего братства суфийских поэтов, существующего по обе стороны Аравийского моря» [13]. Он мыслил себе азиатскую карту как единое полотно, лишенное швов, где народы и культуры сливаются, где, например, культура великой Индии растворяется в культурах великоперсидской, великомалайской, великобалинезийской – приблизительно так же, как на просторах сельской Бенгалии, столь хорошо ему знакомой, растворились друг в друге индуизм и ислам. В мире, согласно Тагору, не должно быть границ – только «переходные зоны». Он понимающе и снисходительно улыбнулся бы, внемля рассуждениям о грядущем Курдистане, Суннистане, Пуштунистане, Великом Азербайджане – и прочим подобным вариациям на тему нынешней ближневосточной картографии. Тагор смотрел на мир как на целостную, всеобъемлющую, многомерную географическую карту. Для него, скажем, Курдистан существовал искони, простираясь поверх Ирака, Ирана и Турции, а не возник помимо этих стран и вопреки им. Оттого-то слова Тагора о своем индоарийском «кровном родстве» с иранцами лишены всякого этноцентрического либо расистского оттенка [14]. Кровное родство признавать легко и просто, если человек радуется любому кровному родству, а также родству духовному и культурному, настолько же искренне, насколько радовался ему Тагор.

Впрочем, «глобалистом» он отнюдь не был – если понимать под «глобализацией» отказ от национального либо этнического самоощущения. Тагор интуитивно постиг: чтобы по достоинству оценивать иные культуры, человек должен прочно укорениться в культуре собственной. Он понимал: «вселенское» способно прижиться только в среде многообразного и жизнеспособного «местного». Иными словами, по меркам XXI в., он предстает предельно просвещенным человеком, вместившим в себя, по словам Сугаты Бозэ, весь дух индоокеанского мира.

В «стихотворении-картине», под которым проставлено «Багдад. 24 мая 1932 г.», Тагор говорит:

Окончилась ночь.

Задуй же пламя светильника

В твоем собственном узком углу,

Потемневшем от копоти.

Великая заря, сияющая всем и каждому,

Разгорается на Востоке.

Да узрим в ее сиянии

Друг друга —

Мы, идущие

Одной и той же

Тропою паломничества [15].

Историческая ирония заключается в том, что, если не сбудутся мечты Рабиндраната Тагора, то и замыслам неокерзонцев не суждено сбыться. Ибо, лишь выйдя за узкие рамки национализма, сумеет Индия приобрести доверие соседей и естественным образом расширить сферу своего влияния. Здесь политике должны служить вожатыми география и культура. Как заметил в беседе со мной Раджа Мохан: «Калькутта навеки останется для Лхасы ближайшим выходом к морю. Получается, главная наша задача – связывать Индию с Тибетом на деле, а не только на географической карте, мыслить достаточно широко, чтобы преодолеть существующие рубежи». Сегодня Индии – а стало быть, и Западу тоже – требуется трезвый, хладнокровный политик, наделенный умом и совестью, – ибо в развернутом состязании Китая с Индией возьмет конечный верх та держава, чье государственное мировоззрение окажется более добрым и космополитическим.

Глава 11

Шри-Ланка: новая геополитика

Я стоял в огромной пустыне с изрытой и перевернутой почвой. Пустыня простиралась на огромное расстояние, до самого горизонта; длинные колонны грузовиков перевозили рыхлую землю вверх по склонам, с одного строительного участка на другой, а китайские десятники в защитных касках наблюдали за всеми действиями и распоряжались ими. Царил убийственный зной, пыль висела облаками. Передо мной зиял глубокий рукотворный овраг. Его дно выглядело плоской долиной. Там же высились две пристани; одна из них была вдесятеро длиннее футбольного поля. Эти масштабные земляные работы вели, чтобы врезать в глубь суши новую береговую линию: вскоре предстояло возникнуть внутренней гавани в морском порту Хамбантота[55], у южной оконечности Шри-Ланки (Цейлона). Порт находится вблизи всемирно важных торговых путей, по которым ежегодно более 30 тыс. судов перевозят сырье и топливо со Среднего Востока в Восточную Азию.

Намечено, что к 2023 г. Хамбантота будет располагать заводом по очистке и переработке сжиженного природного газа, складами авиационного горючего, тремя отдельными пристанями, обеспечивающими должную перевалочную мощность. Появятся также сухие ремонтные доки и верфи, не говоря уже о бункерных и заправочных сооружениях [1].

Это был тот самый, на 15 лет рассчитанный, строительный проект, пробуждающий в цейлонцах одновременно гордость и смущение. Гордость – ибо их страна, возможно, перестанет быть притчей во языцех как арена этнических столкновений и прославится как стратегически важный узел мировой морской торговли; а смущение – оттого, что строительство морского порта ведут и финансируют не они сами, а китайцы. Доступ на строительные участки строго ограничен. Желая оценить величие затеянного, я тайком пробрался на охраняемую территорию, был задержан и просидел в хамбантотском полицейском околотке семь часов – потом блюстители закона сняли с меня обвинения[56].

Близ Хамбантоты, как и вблизи пакистанского Гвадара, синеет море и грохочет прибой. Изумительно красивые места; они словно создавались для того, чтобы сделаться знаменитыми в XXI в. Кстати, в древности Хамбантота была хорошо известна: город принадлежал Рухунскому царству, через него проходил один из морских шелковых путей. Ныне это небольшой городок с 20 тыс. обитателей, несколькими улицами, вдоль которых выстроились оживленно торгующие магазины, с деревянными рыбачьими лодками, по четыре в ряд стоящими на якоре в маленькой гавани либо сохнущими на песке при полном отливе. (Зачастую эти лодки принадлежат мусульманам, выходцам из Малайи.)

Прибрежная гостиница, где я остановился, в буквальном смысле оказалась позаброшенным приютом на краю земли: кроме меня самого, там насчитывалось только двое постояльцев. Гостиницу отстроили заново на развалинах прежней, разрушенной ударом цунами в 2004 г. Громадная волна уничтожила и все рыбацкие лодки, сохшие на песке, – пришлось при помощи мирового сообщества обзаводиться новыми. На Шри-Ланке цунами погубило 35 тыс. человек, а 400 тыс. остались без крова. И в самом деле, Хамбантота – олицетворение всего индоокеанского мира в нынешнюю историческую эпоху: цунами ее разрушает, а великодержавный Китай благотворит ей.

До того как начали строить порт, Хамбантота была цейлонскими задворками. Она сделалась известна только в начале XX в., когда в ней жил великий английский писатель Леонард Вулф, занимавший должность младшего правительственного чиновника. Позднее ставший мужем Вирджинии Вулф и директором прославленного книжного издательства Hogarth Press, Леонард Вулф собрал в Хамбантоте материалы для блистательного романа об ужасах сельского существования в этом уголке Цейлона. «Деревушка в джунглях» вышла из печати в 1913 г. Сразу же за окраинами Хамбантоты и сегодня простирается засушливая местность, где чахлые пальмовые рощицы растут на бурой вязкой глине, – поневоле вспомнишь написанную Вулфом книгу.

Азми Тассим, заведующий городской торговой палатой, с гордостью рассказывал мне о Леонарде Вулфе и настаивал на том, что новый порт в действительности строят цейлонцы, а не китайцы. Он заметил: стратегически удобное положение Хамбантоты и значительная морская глубина у самых берегов уже давно делали ее идеальным местом для портового строительства. Поначалу над проектом работали канадцы – это было прежде, чем Китай и Шри-Ланка подписали в 2007-м долгосрочный договор. «У нас мало денег и специалистов, оттого мы искали иностранной поддержки». В Хамбантоте, добавил Азми Тассим, намереваются построить центр для проведения конференций и новый аэропорт – в этих начинаниях китайцы, вероятно, участия не примут. А достроят порт – и китайцам, скорее всего, не позволят управлять им.

В одном отношении заведующий торговой палатой прав. Китайское продвижение по Индийскому океану – пример не столько агрессивной имперской политики, сколько изощренной широкомасштабной стратегии, использующей любые законные коммерческие возможности, которые возникают в местах, важных для военных и экономических интересов Китая. В сущности, Китай умело скользит по волне экономической истории, однако сам не прокладывает никакого исторического курса. Если в Гвадаре гаванью, построенной китайцами, предстоит заведовать Правлению Сингапурского порта (ПСП), то и в Хамбантоте обнаружится по меньшей мере одна «прокладка» между китайскими целями и окружающей действительностью. Китаю не нужно управлять никакими гаванями. Китаю требуются лишь современные порты и бункерные сооружения – для торговых судов и, возможно, для военных кораблей, – требуются везде, где Пекин изо всех сил старается устанавливать и поддерживать безукоризненные дипломатические и военные отношения. Хамбантота и ей подобные гавани обратятся «проточными» центрами, где Китай сможет временно и в огромных количествах хранить промышленные товары, производимые для вывоза на рынки Среднего Востока, Южной и Юго-Восточной Азии. Получается, Хамбантота – крохотный образ вырастающей, но при этом поразительно малозаметной китайской империи, которую создают мягко, умело и властно [2].

На закате древней истории Цейлон, расположенный у слияния Бенгальского залива с Аравийским морем, был перевалочным пунктом в торговле между Китаем и Средним Востоком. Как пишет Джордж Хурани, плывшие к западу китайские суда достигали Цейлона, а на Цейлоне дальнейшую западную торговлю брали в свои руки персы и аксумиты (народ, населявший нынешнюю Эфиопию) [3]. Китайский флотоводец Чжэн-Хэ положил этому конец, начав использовать Цейлон как морской оплот, откуда китайцы добирались до самого Африканского Рога – они совершили два плавания к полуострову. В 1410 г. Чжэн-Хэ поставил близ Галле, неподалеку от самой южной оконечности Цейлона и, следовательно, всего Индийского полуконтинента, каменную плиту с высеченной надписью на трех языках – китайском, персидском и тамильском. (Эту плиту раскопали ровно пять веков спустя.) Надпись призывала благословение индусских божеств и молила о миропорядке, основанном на торговле и не знающем войн. Годом ранее Цейлон пережил китайское вторжение: пришельцы достигли буддийской столицы Канди, стоявшей в невысоких горах посреди острова, взяли ее приступом и пленили сингальского царя и царицу, а также большинство придворных. Это было карательной экспедицией: за некоторое время до нашествия сингалы отказались отдать китайцам драгоценную святыню: Зуб Будды [4].

В XV в. китайцы владели Цейлоном 30 лет. Потом начался европейский натиск, и Цейлон последовательно оккупировали Португалия, Голландия и Британия – это была целая историческая эпоха, окончившаяся только в середине XX в. То обстоятельство, что китайцы проникли на Цейлон прежде, чем остров очутился под западной опекой, повлияло на местную историю и учитывается текущей китайской политикой по отношению к Шри-Ланке и всему Индоокеанскому бассейну. Дорогостоящее прославление и увековечение плаваний и подвигов Чжэн-Хэ пекинскими властями говорит о многом и недвусмысленно.

Деятельность китайцев на Шри-Ланке свидетельствует, что, как заметил один флотский офицер-индиец, Китай готов «бросить якорь у южного порога Индии». Китай участвует в миллиардном проекте хамбантотского развития, в создании промышленно-торговой зоны, где появятся глубоководная гавань, строившаяся на моих глазах, заправочные сооружения, склады горючего, нефтеперегонный завод – и другая инфраструктура, о которой заведующий торговой палатой не упоминал [5]. В один прекрасный день этот комплекс может послужить заправочной и ремонтной базой для китайских военных кораблей, которые крейсируют по Индийскому океану, чтобы охранять нефтеналивные суда, плывущие в Китай из Саудовской Аравии. А Хамбантота, лежащая в той же части острова, где шесть веков назад высадился Чжэн-Хэ, находится среди самых важных и оживленных путей индоокеанского судоходства. И если Индия, вынужденная считаться с политическими пристрастиями многочисленных тамилов, живущих в ее пределах, не отваживается предоставлять военную помощь буддистскому сингальскому правительству Шри-Ланки, то Пакистан и Китай охотно приходят ему на выручку. Китай поставляет Шри-Ланке самолеты-истребители, бронетранспортеры, зенитные пулеметы и пушки, ракеты и радары противовоздушной обороны, реактивные гранатометы. Китайская денежная помощь Цейлону подскочила с нескольких миллионов долларов в 2005-м до миллиарда в 2008-м. Для сравнения: Соединенные Штаты раскошелились лишь на 7,4 млн долларов. А военную помощь США приостановили в 2007-м – из-за того, что сингальское правительство попирало права человека, воюя с тамильскими племенами. Китай, разведывающий на юге Шри-Ланки месторождения природного газа и там же строящий угольную электростанцию стоимостью в 455 млн долларов, отнюдь не руководствуется никакими высоконравственными соображениями [6].

Европейский колониализм окончился чуть более 60 лет назад, США заняты иными делами в иных краях – и Китай возвратился на этот остров, на этот «пуп» индоокеанских торговых путей. Военная помощь Китая – в том числе шесть подаренных реактивных самолетов-истребителей F-7 – сыграла решающую роль в затянувшейся борьбе цейлонского правительства с тамильскими повстанцами: правительство взяло верх [7]. США уделяли Шри-Ланке сравнительно мало внимания: остров располагается на индийской географической орбите и далек от Среднего Востока. Китай правильно рассматривает этот остров как ключ ко всем путям судоходного сообщения, ведущим от одного азиатского побережья к другому. Пока американцы пыхтят и надрываются в Афганистане, китайцы спокойно строят порты на индоокеанской литорали. Даже если тяжкие американские усилия увенчаются успехом, это будет означать лишь одно: Среднюю Азию свяжут с Индийским океаном трубопроводы – а стало быть, возникнет новый, экономически оживленный миропорядок, из которого Китай не преминет извлечь выгоды.

И все-таки в итоге Китай столкнется с тем же, с чем и Америка: сколько ни помогай он Шри-Ланке (да и Пакистану тоже), нельзя быть уверенными, что Китай получит легкий доступ к тем самым портовым сооружениям, которые строятся ныне китайскими стараниями. Все будет зависеть от политических отношений между Китаем и страной – владелицей порта. Китай может оказаться в том же досадном положении, что и Соединенные Штаты: потребовался доступ к порту или военной базе – а доступа нет, ибо возникли нежданные политические осложнения. Здесь еще один предметный урок, преподаваемый миром Индийского океана: веди тонкую, изощренную политику, а в открытые союзы лучше не вступай и не подписывай договоров об использовании военных баз. Я веду пространную речь о проникновении Китая на Шри-Ланку потому, что видел это проникновение своими глазами, – но Западу нет нужды особо беспокоиться по данному поводу.

В течение всей гражданской войны, которая шла на острове 26 лет, западные стратеги отчаянно ломали себе головы над моральной стороной дела: как же быть со Шри-Ланкой, где человеческие права уже давным-давно целиком и полностью попраны? Ведь остров – одна из важнейших величин, учитываемых при нынешних геополитических расчетах. И, поскольку он обретает еще бо́льшую важность ныне, в современном мире, центром которого становится Индийский океан, приходит пора извлечь Цейлон из относительного забвения, которому предали его американские средства массовой информации [8].

Само слово «Цейлон», изящное и звонкое – хотя это всего лишь искаженное португальское название, – вызывает мысль об истинном земном рае. А глядя на привольные морские прибрежья, девственные леса, блестящую зелень чайных плантаций, белые буддийские ступы, возносящиеся под облака, человек лишь укрепляется в этой мысли. Цейлон, очертаниями подобный грушевидной слезе, скатившейся с юго-восточной оконечности Индостана, средневековые арабские мореходы звали Серендипом – «островом драгоценностей». От имени, данного Цейлону арабами, один из английских писателей XVIII века образовал новое слово, вошедшее в литературный язык: serendipity – способность набредать на счастливые находки, нимало не стремясь к этому. А Шри-Ланка – сингальское название, официально присвоенное острову в 1972 г., – значит «роскошная земля».

Но Шри-Ланка – подобно Кипру, Косову и Нагорному Карабаху – земля многострадальная. Такими злополучными краями чаще всего становятся развивающиеся государства. Туземная природа сверхъестественно прекрасна, а вот действия живущих на ее лоне людей противоестественно жестоки и отвратительны. В любой из вышеупомянутых земель политический ландшафт испещрен свежими историческими неурядицами, и подыскивать приемлемый выход из положения так же трудно, как выбираться наружу из лабиринта. Цейлонская история была в последние десятилетия столь несуразна, что невольно делаешь вывод: виновата изоляция, обусловленная островной замкнутостью страны. Играет роль и другое обстоятельство: Шри-Ланка изрезана естественными препятствиями, холмами и горами – теми самыми, что делают остров поразительно прекрасным! – и оттого делится на самостоятельные области. Отсюда – узость мышления и паранойя, давно ставшие особой и выдающейся приметой цейлонской политики.

На Цейлоне преобладают сингалы: они составляют более трех четвертей 20-миллионного населения. Сингалы постоянно страшатся тамильского мятежа: местных тамилов насчитывается лишь 18 % от общей численности населения – зато по другую сторону Полкского пролива, отделяющего Шри-Ланку от Юго-Восточной Индии, обитает 60 млн их сородичей и единоверцев, которых теоретически можно призвать на помощь. Повесть о тамильских нашествиях на единственную родную землю, имеющуюся у сингалов, отнюдь не относится к историческим преданиям. Это – повседневная действительность, а из-за нынешнего тамильского терроризма положение сделалось еще хуже прежнего. Слово цейлонскому ученому К.М. де Сильве: «Шри-Ланка лежит неподалеку от берегов Южной Индии – к тому же в непосредственном соседстве с [индийским штатом] Тамилнадом, отделяемая от него только узкой и мелкой полосой воды. Это обстоятельство заставляет сингалов чувствовать себя [не большинством, а] меньшинством. Собственно сингальское этническое самоощущение основывается на вероисповедании – теравадском буддизме – и языке – сингальском. Сингалы горды тем, что буддизм процветает на цейлонской земле, а на своей исконной индийской почве исчез почти полностью. Истоки сингальского языка были в классических языках Индии, однако сейчас это чисто цейлонское наречие, нигде за пределами острова не звучащее» [9].

По словам де Сильвы, сингалы уверены в том, что их историческое предназначение – оставаться хранителями теравадского буддизма под натиском индусских националистов, ибо из Южной Индии уже вторгались на Цейлон десятки раз. Можно подумать, будто сингальские буддисты – позабытое племя, нигде не имеющее соотчичей и отступившее подальше от исполинской Индии – в последний свой оплот, в южные области Шри-Ланки, составляющие две трети общей островной площади. По этой причине сингалы обязаны сражаться за каждый клочок своей родины, сказал мне Брадман Виракун, бывший президентский и министерский советник. Сингальское национальное большинство, исповедующее буддизм, ощущает себя непрерывно осаждаемым тамилами-индуистами – обретающимися в меньшинстве, но более предприимчивыми и расторопными. Помимо того, не выветрилась память о европейском колониальном правлении, о преследованиях за веру, начавшихся еще при португальцах и длившихся – уже под голландской и британской властью – до середины XX в. [10].

И, подобно югославским сербам либо иранским шиитам, сингалы составляют национальное большинство, страдающее опасной манией преследования – обычно свойственной тем, кто находится в меньшинстве. Обобщим: сингалы менее преданы суровой, отрешенной созерцательности, чем прочие буддисты; они скорее воинствующие поборники веры и убежденные «почвенники». Эта почвенность коренится в изумительно прекрасном архитектурном и скульптурном наследии буддизма, накопившемся за 23 века, и в старинных бронзовых изделиях; в ювелирных украшениях, ярких одеждах, восхитительных статуях, окрашенных в багрец и золото; и в художественных традициях, принесенных из Индии проповедниками, явившимися на Цейлон в III в. до н. э. по воле Ашоки, великого властелина из династии Маурьев. Буддизм – а впрочем, и христианство, ислам, иудаизм – любые веры, восточные и западные, взывающие к светлому в человеческой душе и отвергающие насилие, могут при определенных обстоятельствах делаться причинами кровопролитных раздоров и разжигать ненависть – если к вере примешиваются национальная заносчивость, желание отвоевать себе жизненное пространство или политическая идеология. (Повторю: это не чисто восточная особенность, ибо верующие Запада испокон веку грешили тем же самым. И замечу: хоть речь ведется о сингальских буддистах и тамильских индуистах – поскольку война в основном идет между ними, – но в действительности с обеих сторон злодействуют и люди, зовущие себя христианами, исповедующие католичество. Среди таких людей встречаются крупнейшие террористы – в том числе террористы-смертники.)

Сингальское большинство страдает манией преследования, а тамилы-индуисты известны как национальное меньшинство, мающееся манией величия – благодаря тому, что индуизм на протяжении V и VI вв. одержал в Южной Индии полную победу над буддизмом. С индийского юга последовали нашествия на богатый и процветавший буддийский город-государство Анурадхапура в северо-центральной части Цейлона. В итоге к XIII в. на острове сложилось вполне самостоятельное Тамильское царство – и тамилы доныне составляют на островном севере и востоке большинство населения [11].

Опыт, накопленный страной после обретения независимости, – в том числе и длившаяся четверть века гражданская война между сингалами и тамилами – подтвердил худшие опасения обоих народов. Сингалам привелось иметь дело с тамильским партизанским движением – ничуть не менее свирепым и самоубийственным, чем хорошо известные партизанские движения в Ираке и Афганистане. А тамилы натолкнулись на жестокое принуждение, дискриминацию и полнейшее равнодушие государственных учреждений (там работают преимущественно сингалы) к их нуждам и правам. Виракун и другие поясняют: Шри-Ланка служит примером того, как можно в течение долгих десятилетий пользоваться демократией, утверждая права деспотически настроенного национального большинства, а не – как водится на Западе – права отдельного человека.

Уже через несколько лет после провозглашения независимости (1948) сингалы и тамилы вцепились друг другу в глотки. На протяжении 1950-х сингалы устраивали демонстрации по поводу того, что правительство сулило гражданские права тамильскому меньшинству – а тамилы устраивали демонстрации не менее яростные, поскольку правительство отказалось от своих обещаний. Тамильские шайки и целые толпы громили на севере страны принадлежавшие сингалам жилища и магазины, а сингалы вытворяли то же самое в тамильских кварталах на юго-западе. Вдобавок правительственные силы правопорядка становились все беспомощнее, а к 1960-м еще и заметно склонились к сингальскому национализму. Сингальское правительство допускало грубейшие оплошности, а тамилов делало козлами отпущения. Сингальский объявили единственным государственным языком. Во всех сферах общественной жизни сингальцам оказывалось полное предпочтение: не только полиция и органы безопасности, но и все государственные учреждения комплектовались представителями национального большинства. Границы избирательных участков определялись таким образом, что при голосовании сингалы-сельчане составляли заведомое и подавляющее большинство [12].

К середине 1960-х на смену светскому и многонациональному государству пришла сингальская держава. Буддизм провозгласили общегосударственной религией, у тамилов-индусов отняли избирательные и гражданские права. По иронии судьбы, это произошло при попустительстве демократической системы, никогда не опускавшейся до диктаторских замашек. Политики-сингалы, включая Сиримаво Бандаранаике, первую в мире женщину, занявшую в 1960-м должность премьер-министра, оставались привержены идее преобладающего большинства, отнюдь не пытаясь подняться выше этой идеи. Национальную нетерпимость разжигали и поддерживали многие буддийские монахи, наделенные, подобно своим средневековым предшественникам, политической властью и вздыхавшие по минувшим временам, когда священнослужители-буддисты были движущей националистической силой за спиной цейлонских повелителей.

Экономическое положение ухудшилось – в частности, подорожала нефть, – и толпы молодых сингалов остались безработными либо сделались чернорабочими. Тут и возникло еще одно партизанское движение, которое в конце 1960-х и на протяжении 1970-х создало новую идеологию, сочетавшую буддийский национализм с марксизмом. Забастовки и демонстрации привели к межнациональным стычкам и убийствам. В 1971-м разразился марксистско-националистический бунт, унесший 15 тыс. жизней. Другой – вспыхнувший в 1989-м и походивший на восстание перуанской коммунистической партии «Сияющий путь» – погубил 55 тыс. Жертвами преимущественно были женщины, дети, калеки и старики, а зверства, чинившиеся бунтовщиками, не поддаются описанию. Службы правопорядка и государственной безопасности решительно подавили мятеж, а цейлонские войска обрели уверенность в своих силах, позволившую им 20 лет спустя успешно обуздать тамильских повстанцев.

К 1970-м гг. органы цейлонской государственной безопасности превратились в сплоченную и беспощадную банду. Американский ученый Джон Ричардсон описывает в своей книге «Отравленный рай» один из типичных случаев, имевших место на Шри-Ланке. Молодую женщину по имени Премавати Менампери, жившую в сингальской общине близ южной оконечности острова, задержали в 1970-м по подозрению в принадлежности к радикальной марксистской организации. Согласно рассказам свидетелей, полицейские раздели ее, изнасиловали, провели обнаженную по всему городку, где Премавати незадолго до того была королевой красоты во время новогоднего празднества, и убили автоматной очередью. Возможно, Шри-Ланка и возникла как демократическая страна, однако всего лишь через два десятилетия после обретения независимости остров уже нельзя было считать свободным и справедливым государством.

В 1972-м некто Велупиллаи Прабхакаран основал повстанческую организацию «Новые тамильские тигры». Четыре года спустя ее начали именовать иначе – «Тиграми освобождения Тамил-Илама» (ТОТИ/LTTE) – или сокращенно «тамильскими тиграми». Журналисты разнесли это название по миру. Прабхакаран, считавшийся христианином, являет образец того, какую чудовищную роль может сыграть в истории отдельная личность. Невзирая на прискорбную вражду между сингалами и тамилами, гражданская война могла бы или не вспыхнуть вообще, или, по крайней мере, идти иначе – если бы не существовало на земле одного-единственного человека: Прабхакарана. Самого Прабхакарана, ставшего одним из наиболее опасных и повсеместно разыскиваемых террористов – равно как и одним из наиболее умелых и грозных партизанских предводителей, – вылепили два могучих жизненных обстоятельства: омерзительная дискриминация по отношению к тамилам и дикие повадки юнцов, среди которых околачивался этот отпрыск среднебуржуазного семейства. Молодой и неглупый Прабхакаран запоем читал книги о наполеоновских походах; не брезговал и комиксами – а также вместе со своим отцом посещал собрания и внимал политическим пересудам о злосчастной доле соплеменников-тамилов, стонущих под сапогом сингальского правительства. Его кумирами были Клинт Иствуд, легендарный тамильский воин Вирапандия Каттабомман и Субхас Чандра Бос – пресловутый бенгальский националист, который отверг пацифизм Ганди и пошел на службу к германским нацистам и японским фашистам, чтобы воевать против британцев, правивших Индией.

Юный Прабхакаран убивал животных из рогатки либо духового ружья, взрывал маленькие самодельные бомбы. Загонял себе под ногти булавки: приучался переносить боль. Теми же булавками истязал насекомых: загодя готовился пытать врага, захваченного в плен… Поначалу он водил «тамильских тигров» на уголовные дела – руководил грабежами: чтобы создавать и содержать в отдаленных уголках джунглей учебные лагеря, требовались деньги. Будущих партизан проверяли со всей тщательностью. «Вы, интеллигенция, боитесь крови, – с упреком сказал Прабхакаран, обращаясь к университетским преподавателям в Джафне, северном тамильском городе. – Но без убийства никакая борьба невозможна». Его точку зрения вполне разделяла сингальская служба государственной безопасности: несколько пробных убийств, совершенных «тамильскими тиграми», повлекли за собой ужасающие ответные меры – за преступление заплатили ни в чем не повинные тамильские беженцы. Карателям помогали сингальские уголовники. К началу 1980-х давно распалявшаяся межнациональная ненависть и никчемное демократическое правление поставили Шри-Ланку на грань катаклизма [13].

Прабхакаран – я уже упоминал об этом – считался христианином, так же как и другие главари «тамильских тигров». Однако в разыгравшейся трагедии главную роль играла не религиозная, а лишь национальная принадлежность. (Впрочем, «тамильские тигры» – не стоит забывать об этом – терзали собратьев индусов ничуть не меньше, чем супостатов буддистов.)

Гражданская война всерьез началась 23 июля 1983 г., когда Прабхакаран подготовил и самолично возглавил нападение на армейский патруль вблизи Джафнийского университета. Террористы взорвали противопехотную мину и открыли огонь автоматными очередями. Из 15 сингальских солдат уцелело двое. В островной столице Коломбо и других областях, населенных преимущественно сингалами, началась неделя разнузданных тамильских погромов. Жилища и лавки тамилов, долгие годы мирно сосуществовавших со своими сингальскими соседями, беспощадно жгли. Мужчин увечили, женщин зверски насиловали; убивали без разбора – зачастую сжигали заживо. Не исключено, что, как и без малого 20 лет спустя в Гуджарате, бесчинствам способствовали власти, снабдившие погромщиков избирательными списками с адресами тамильских семей.

Индийский премьер-министр Индира Ганди пыталась выступать примирительницей, пока индийская секретная служба – вернее, внешняя разведка, именуемая Отделом исследований и анализа (RAW), – спешно создавала учебные центры, где молодых тамильских бойцов учили драться против сингалов. Под конец 1980-х индийские войска отправились на Шри-Ланку в качестве миротворцев – однако в итоге поневоле стали сражаться с «тамильскими тиграми»: теми бойцами, которых ранее сами же и помогли обучить партизанским навыкам. Потерпев полнейшую неудачу, индийцы покинули остров. В 1991 г. «тамильская тигрица»-смертница взорвала бомбу и уничтожила Раджива Ганди – премьер-министра Индии, сына Индиры Ганди.

С 1983-го, уже четверть века, длится гражданская война, погубившая 70 с лишним тысяч человек. Шри-Ланка стала печальным предметом обсуждения: вершится трагедия огромного масштаба. Впрочем, о ней можно упоминать очень глухо, навек отодвинув неприятные цейлонские новости на последние страницы газет и журналов – что зачастую и случалось. Похоже, чем хуже становились цейлонские дела, тем о них меньше было известно кому бы то ни было в Соединенных Штатах, тем они меньше занимали кого-либо. Мало кто в те дни рассматривал этот остров как стратегически важный.

За время войны Прабхакаран выковал из «тамильских тигров» террористическую группу, походившую на сборище сектантов: Прабхакарану поклонялись как полубогу. «Чтобы составить верное суждение о ТОТИ, – писал американский ученый Майкл Раду, – вообразите, что черная секта вроде “Народного Храма”, основанного Джимом Джонсом, оказалась обладательницей собственных военно-морских и военно-воздушных сил, а кроме того, насчитывает (в лучшие свои дни) примерно 20 тыс. хорошо вооруженных бойцов – безликих и несведущих фанатиков» [14]. Чистая правда: «тамильские тигры» – первые в истории партизаны, которые обзавелись авиацией (одномоторными чешскими самолетами «Злин-143») и, что еще важнее, флотом (в его составе были начиненные взрывчаткой рыболовецкие траулеры и подводные лодки-малютки). Властвуя на севере и востоке острова, Прабхакаран обложил население «кровавой данью» – ввел рекрутскую повинность: каждую семью обязывали отправить одного из сыновей в ряды «тамильских тигров». Партизанская организация создала особый отдел, именовавшийся «черными тиграми». Главной задачей особого отдела были карательные действия и убийства. До начала 1990-х «тигры» держали мировое первенство по количеству взрывов, совершенных террористами-смертниками, – по этой части они во многом числятся «первопроходцами». «Тигры» превращали десятки тысяч мирных граждан в живые заслоны, а дети служили у них подносчиками боеприпасов на поле боя [15]. Вся история «тамильских тигров» доказывает, что свирепствовать и лютовать, прятать воинов за спинами безоружных и беззащитных людей, а также напропалую использовать террористов-смертников склонны и способны отнюдь не только арабы и персы.

«Тигры» олицетворяют тревожное явление: непрерывный, по сути, мятеж равняется отрицанию государственной власти и означает засилье анархии. Началось XXI столетие; нынешние средства связи и современное оружие сообщили неслыханную прежде мощь и придали дерзости сообществам, никак не представленным официально в ООН, почти не имеющим собственных учреждений, а во многих случаях не имеющим земли, которую могли бы уверенно звать своей. Таким образом, и управлять им нечем, и терять нечего. Именно потому подобным группам нет нужды идти на разумные компромиссы – они живут лишь отвлеченными понятиями и абсолютными представлениями [16]. Почти невероятная неистребимость и смертоносность Аль-Каиды, Хезболлы, Талибана, «тамильских тигров» и прочих подобных групп непосредственно коренятся в отсутствии каких-либо официальных обязанностей, налагаемых суверенитетом. И, если война с Аль-Каидой в известной степени сделала правительство Соединенных Штатов бесчеловечным – судя по сведениям о том, что захваченных террористов подвергали пыточному допросу, то война с «тамильскими тиграми» повлияла на власти Шри-Ланки еще больше и хуже: тамошние демократические навыки гораздо слабее американских.

Под конец 2008 г. самые боеспособные части цейлонской армии общей численностью около 50 тыс. человек развернули методическое наступление на севере и западе страны – после того как «тамильские тигры», среди которых началось дезертирство, утратили контроль над восточными областями. Ранее владевшие территорией почти в 2 млн га «тигры» остались обладателями чуть менее 8 га земли и оказались окружены правительственными войсками – замкнуты на суше и с моря. Между вооруженными неприятелями находилось не меньше 200 тыс. мирных тамилов – и, судя по рассказам и отчетам, «тигры» превращали их в живые заслоны, доведя до полнейшего логического завершения тактическую заповедь Аль-Каиды, Талибана и Хамаса: прячься среди неповинных людей. Впрочем, сингальское правительство оказалось превыше любых угрызений совести. Сначала плацдарм очищали минометы и многоствольные ракетные установки; затем уцелевших мирных граждан морили голодом, освобождая дальнейший оперативный простор. Из 70 тыс. убитых в течение всей этой войны, с 1983-го, 10 % – преимущественно штатских лиц – погибло в последние месяцы боев, на исходе 2009 г. [17]. И досадно, что нелегкая победа правительства над «тамильскими тиграми», одной из кровожаднейших и беспощаднейших организаций, возникших после Второй мировой войны, – победа сама по себе полезная и похвальная – приведет лишь к дальнейшему ужесточению политики, проводимой Коломбо. Уже сейчас не только тамильские граждане (тоже отнюдь не благоволящие «тиграм»), но и сингалы, мыслящие независимо, – в особенности журналисты – жестоко страдают по вине правительства. За ними охотятся, их убивают – случается, зверски.

«Убийство сделалось главным орудием везде, где государство ищет способы ограничить свободу», – написал журналист Ласанта Викраматунге в некрологе, сочиненном для себя самого – словно предугадывая собственную смерть в начале 2009-го [18]. Мне рассказывали, что Викраматунге убивали, загоняя в череп отточенные стальные стержни. «Если даже Ласанту, обладавшего такими связями, прикончили средь бела дня, то прикончат кого угодно и когда угодно», – сказал мне другой цейлонский журналист. Он же поведал о том, что репортеров били до полусмерти, что атмосфера в Коломбо пропитана самоцензурой – «наихудшей и наиподлейшей». Еще один журналист говорил: «Участь Ласанты потрясла всех. Люди, подобные мне, решили: лучше оставаться в живых, чем излагать последние новости». Из журналистов, с которыми я беседовал, считаные единицы отваживались преступать положенный предел и критиковать правительство. Обуздывая иракских террористов, американцы ломали себе головы: как же быть с независимыми газетами, с теле– и радиостанциями, разглашающими нежелательные подробности? Цейлонское правительство не знало таких сомнений, шествуя к победе.

Я посетил Шри-Ланку весной 2009-го, перед началом юго-западного муссона. Остров находился на грани великой победы над полудикими элементами, фашиствующими «тамильскими тиграми», оттесненными в глубь северо-восточного округа Муллайтиву, где им еще принадлежали две-три сотни гектаров земли. На этот участок согнали несколько десятков тысяч мирных жителей – заложников. Шри-Ланка изнемогала от страха. Правительство позаботилось о том, чтобы средства массовой информации, эти сторожевые псы любого свободного общества, оказались отделены от народа – ибо население уже терпело надругательства самих властей над человеческими правами лишь постольку, поскольку приближалась победа на поле боя. А противостояние индуистской и буддийской цивилизаций на этом острове, лежащем при слиянии Аравийского моря и Бенгальского залива, обострилось до крайности – хотя и не было изначально порождено религиозными разногласиями.

«С тех пор как в 2005-м у кормила власти встали Раджапаксы, потерян счет похищенным и пропавшим без вести людям», – сказал мне один из иностранных экспертов. Он говорил о трех братьях сингалах, правивших островом в 2009-м, когда я приехал на Шри-Ланку: о всенародно избранном президенте Махинде Раджапаксе, о министре обороны Готабхайе Раджапаксе и о самом доверенном президентском советнике – Базиле Раджапаксе. Их одновременное появление на политической арене означало конец былой правительственной преемственности. Если прежние правители, фамильные династии Сенанайаке и Бандаранаике, принадлежали к просвещенным сливкам столичного общества, то Раджапаксы (тоже сингалы-буддисты) – всего лишь деревенские выходцы, полуграмотные ксенофобы, приверженцы коллективного, «роевого» начала. Из иностранных посольств в Шри-Ланке доходят слухи – а также поступают вполне обоснованные доклады – о тесных связях Раджапаксов с уголовниками, об их участии в торговле наркотиками и работорговле. Согласный приход этих троих братьев к власти послужил исправным демократическим соответствием старому доброму полковничьему путчу.

Не считая самой гражданской войны, еще в 2003 г. в Шри-Ланке было сравнительно мало неурядиц, относившихся к правам человека. А к 2009-му насчитывалось – ежегодно! – около тысячи уничтоженных или пропавших без вести граждан. Убивали и похищали преимущественно молодых тамилов – но исчезали и гибли также правоведы, журналисты и другие представители столичной элиты. Здесь орудовали малозаметные или вовсе неведомые преступные шайки, опекаемые и наставляемые военной разведкой – а та, в свой черед, отчитывалась в содеянном перед высшими государственными руководителями.

Имелись печально знаменитые случаи: например, в 2006-м 16 тамилов и один мусульманин, служившие по найму во французской НПО, были с палаческой сноровкой убиты выстрелами в затылок. Случилось это на восточном побережье, близ портового города Тринкомали. По старому Коломбо – да и по всей стране тоже – в изобилии расставлены полицейские и военные дорожные заслоны, которые задерживают – буквально похищают – молодых тамилов и отправляют их в особые лагеря, переполненные узниками. Поскольку главари нынешнего режима отнюдь не блещут благородным происхождением, поскольку им поступает аморальная китайская помощь, поскольку уголовные повадки правителей отлично соответствуют невероятному зверству боевых и полицейских действий, дипломаты и поборники прав человека опасаются, что в итоге ужасной гражданской войны Шри-Ланкой стала окончательно заправлять беспощадная диктатура, сопоставимая с режимами, существующими на земле Бирмы и Зимбабве. Исчезновения людей напоминают события в Аргентине (1970-е – начало 1980-х): там творилось то же самое – и тоже накануне эпохальной правительственной победы. Братья Раджапаксы, всецело поддерживаемые сингальскими священниками и сингальским населением, напоминают нечто из сингальского прошлого: «почвенные» самодержцы, подобные древним повелителям Канди, пекущиеся о национальном самосохранении, а отчета в своих поступках не дающие никому – ни кабинету министров, ни парламенту. Демократию сменило династическое правление. Повсюду полоскались яркие знамена: героев эпической борьбы с «тамильскими тиграми» славили и превозносили всемерно.

Если не учитывать последнее обстоятельство, можно сказать: Раджапаксы вылепили извращенное подобие давнего буддийского царства Канди – извращенное, ибо Канди было государством не строго буддийским, а скорее синкретическим, веротерпимым. Отбивая натиск португальских, голландских и британских завоевателей, Канди, защищаемое горными лесами посередине острова, оставалось непокоренным до 1815 г. – и лишь тогда наконец его захватили англичане. Правившая династия, Найяккары, происходила из Южной Индии, предками ее были индуисты – и, хотя сами правители исповедовали теравадский буддизм, наследникам своим они подбирали невест-индусок. Когда британцы пресекли эту династию и тем самым расторгли связь между индуизмом и буддизмом, они невольно создали предпосылки национального и политического противоборства, начавшегося в постколониальную эпоху. Честно говоря, теравадский буддизм, столь сосредоточенный на этике и отрешении от земной суеты, был чересчур уж строгим вероисповеданием для простодушных цейлонских сельчан – и оттого требовалось индусское многобожие, более красочное и чарующее. На расстоянии всего лишь нескольких километров от нынешнего города Канди я видел в глубине леса, окруженного блистающей зеленью чайных плантаций, изваяния индийских божеств и Будды, стоящие под одними и теми же крышами, соседствующие в суровом своем великолепии. Это были полутемные каменные храмы, средневековые святилища Гадаладении, Ланкатилаки, Эмбеки.

В Эмбекском храме я отодвинул расшитую индуистскую завесу – и увидел статую Будды, которую завеса укрывала и хранила. В Ланкатилаке Будду везде окружали девале (молельни), посвященные Упулвану[57], Саману, Вибхишане и Сканде – божествам смешанного индусского, буддийского и персидского происхождения. А в Гадаладении, храме Будды, я разглядывал каменную резьбу, стилистически напоминавшую о Виджаянагарском царстве, существовавшем на землях нынешнего южно-индийского штата Андхра-Прадеш. Обломный дождь, порождавшийся юго-западным муссоном, усиливал художественное впечатление и духовное воздействие увиденного. Ливень оглушительно колотил по листве, лесные чащи заволакивало густыми туманами. Мне подумалось: вот оно, истинное лицо Шри-Ланки, по которому кощунственно хлестали сначала «тамильские тигры», а потом Раджапаксы.

Некий дипломат говорил мне, что западным странам следовало бы просто-напросто отвернуться от режима Раджапаксов, подвергнуть его остракизму – и не опасаться, что Шри-Ланка станет козырным тузом в китайской великодержавной стратегии. С точки зрения моего собеседника, те сотни миллиардов долларов, что китайцы вкладывают в американскую экономику, несравненно важнее для США, чем еще один порт, создаваемый китайцами на просторах Индийского океана. В любом случае, сказал дипломат, об этой гавани следует размышлять индийским и японским, а не американским адмиралам. Кроме того, «бирмообразный» цейлонский режим настолько продажен и бестолков, что ему не продержаться долго, невзирая на военные победы.

Со своей стороны, Раджапаксы не удостоивали вниманием ни Запад вообще, ни Соединенные Штаты в частности. Раджапаксы пыжились от оправданного, как они полагали, самомнения. Причины тому были.

В 2006-м, когда новое правительство Раджапаксов прекратило бессмысленное перемирие с «тамильскими тиграми» (во время которого обе стороны исправно продолжали стрельбу), «тигры» контролировали треть цейлонской территории. До той поры Соединенные Штаты непрерывно увеличивали помощь правительству Шри-Ланки: стратегия, порожденная событиями 11 сентября 2001 г., вынуждала рассматривать «тамильских тигров» как террористическую организацию того же калибра, что и Аль-Каида. Махинду Раджапаксу избрали президентом, чтобы он успешно выиграл нескончаемую войну – и в 2006-м президенту повезло: на востоке страны «тигры» отступили, теряя захваченные земли, потому что главный сподвижник Прабхакарана – Винаягамурти Муралитхаран – шире известный под кличкой «полковник Каруна Амман», – предательски покинул своего командира. Пришло время добиваться окончательной победы. Для этого необходимо было официально прервать перемирие – что и случилось. Такое правительственное действие совместно с не прекращавшимся в Коломбо надругательством над правами человека заставило американцев прекратить военную помощь Раджапаксам. Стало неоткуда брать запасные части для радаров, боевых вертолетов «Хьюи» и транспортных самолетов «Локхид С-130». Цейлонский флот нарадоваться не мог своим радарам дальнего кругового слежения – однако американцы и эти приборы оставили без технического обслуживания и запасных частей. Флот полагался на 30-мм скорострельные пушки «Бушмастер», произведенные в США и позволявшие уверенно отражать атаки траулеров-самоубийц, которыми пользовались «тамильские тигры», – но даже орудия со временем ржавеют в морском соленом воздухе, а запасных частей опять же брать было негде. Цейлонцы решили, будто американцы бесстыдно бросили их на произвол судьбы именно тогда, когда пришла возможность покончить с восстанием свирепых нигилистов. Как выразился один из дипломатов, работавших в Коломбо, «близится минута желанного торжества – и вдруг международное сообщество кусает грядущего победителя за пятки!».

Тем временем Китай, учуяв отличный шанс, начал поставлять в Шри-Ланку все больше и больше оружия и боеприпасов. Китайские радары были плохи по сравнению с американскими – зато запасных частей к ним оказывалось вдоволь. И вскоре военная помощь из Пекина стала всеобъемлющей: даже автоматы в руках у солдат, отряженных стоять на дорожных заслонах, – Т-56, китайские копии советских АК-47. Помимо того, Китай принялся поддерживать Шри-Ланку в Совете Безопасности ООН каждый раз, когда западные державы намеревались ее осудить. Для цейлонских офицеров оставляли вакансии в китайских военных училищах и при академии Генерального штаба. Повторялась история с Непалом и Узбекистаном: едва лишь сокращение политических свобод в этих странах заставляло Запад ограничивать свое содействие им, Китай тут же принимался расширять собственное.

Военная и политическая помощь поступала также из Пакистана, Ирана, бывших советских республик, Ливии – даже Израиля, снабжавшего цейлонский флот сторожевиками «Пчела» («Двора»). При содействии незападного мира, менее обеспокоенного соблюдением человеческих прав, успешные боевые действия против «тамильских тигров» набрали новую силу в 2008-м, когда цейлонская армия ввела в действие новые дивизии и воинские части особого назначения. Обоснованно рассчитывая на крепкую китайскую поддержку, армия терпеливо и умело двигалась вперед, не стесняя себя никакими политическими календарями, вверив боевым командирам надлежащие полномочия. Цейлонский военный флот потопил в Индийском океане, к юго-востоку от острова, принадлежавшие «тамильским тиграм» корабли-матки (точнее, плавучие склады). Успехи выглядели впечатляюще – да на беду, солдаты, набранные из беднейших сельчан-сингалов, обитавших в самом глухом цейлонском захолустье, ни в грош не ставили жизнь и благополучие мирных тамилов. Никому не приходило в голову построить тамильскую школу, вырыть в тамильской деревне колодец. Велась тотальная война – и если гражданские лица оказывались между двух огней, они оказывались простыми заложниками. Таких заложников насчитывались десятки и сотни тысяч. Одержанная победа и тысяча с лишним сингальских солдат, погибших в 2008–2009 гг., стали правительственными доводами в пользу непреклонности. Министр обороны Готабхайя Раджапакса побывал с официальными визитами в Китае, Израиле и России. Когда Шри-Ланка получила деньги из Ливии, нефть из Ирана – и вдобавок сверхсовременный порт, построенный Китаем в Хамбантоте, – Запад уже не мог поделать почти ничего.

Отчасти благодаря стратегическому попечению Китая Шри-Ланка сумела выиграть войну, отворачиваясь от Запада. И, хотя поражение такой организации, как «тамильские тигры», можно только приветствовать, победу купили ценой, которая наглядно свидетельствует: укрепление китайских позиций в Африке и Азии чревато тревожными последствиями для государств и режимов, имеющих дело с Китаем. Упадок западного влияния на приморскую Азию – вполне естественный и в определенном историческом смысле даже благотворный, учитывая, что со времен Васко да Гамы приносимые Западом бедствия были неисчислимы, – вряд ли окажется в итоге особо полезен. Как мы убедились, китайская военная помощь не сопровождается лекциями о человеческих правах, подобно помощи западной. Китай не вмешивается во внутреннюю политику других государств и не терпит вмешательства в свою собственную. А внешняя китайская политика, никоим образом не будучи экстремистской либо воинственной, представляет собой самую мрачную разновидность политического реализма. Она означает новое мировое противостояние: между государствами, включающими права человека в свои политические расчеты, и государствами, исключающими человеческие права из этих расчетов.

Хотя Китай и сыграл решающую роль в победе цейлонского правительства над «тамильскими тиграми», особо радоваться китайцам нечего – уже хотя бы потому, что политическая география помещает Шри-Ланку под сенью Индии. Разумеется, было и провалившееся индийское вторжение в 1987-м, когда Индия, по сути, оккупировала остров, чтобы защитить тамильское население – и поневоле ввязалась в бои против «тамильских тигров», не желавших делиться властью ни с кем. И все же сегодня Индия находится в гораздо лучших отношениях со Шри-Ланкой, чем с остальными великими ближайшими соседями – такими, как Пакистан и Бангладеш[58]. Благодаря соглашению о свободной торговле, подписанному в 1998 г., индо-цейлонский товарооборот очень значителен. Львиная доля продукции, ввозимой в Шри-Ланку, поступает из Индии. В свой черед Индия служит Цейлону третьим по величине рынком внешнего сбыта[59]. Индия издавна и естественно смотрит на Шри-Ланку со столь неприкрытым вожделением, что, добившись независимости, остров подписал с Великобританией оборонительный договор, опасаясь индийского вторжения (как это и случилось на материке, в случаях с Гоа и Хайдарабадом). Мы видели: Индии не дают покоя полуникчемные сопредельные государства – и все же упомянутые государства, сколь бы ни были они раздражены подобным соседством, вынуждены включать Индию в свои геополитические расчеты. Например, поддержка, получаемая исламскими экстремистами в Афганистане через пакистанскую границу, вполне объясняется желанием Пакистана создать в глубинах Средней Азии некий «Исламистан», противоборствующий Индии. Потому новый прокитайский уклон Шри-Ланки в конечном счете лишь относителен. Как только морское соперничество Индии с Китаем обострится, Шри-Ланка будет вынуждена умело маневрировать между двумя исполинами, чтобы добиться некоего ощутимого нейтралитета. Шри-Ланка с ее растущим и все более влиятельным мусульманским населением, военно-политическим долгом Китаю, географической близостью к Индии – отличная действующая модель геополитических тенденций, бытующих в бассейне Индийского океана.

Но, указывает Пайкиасотхи Сараванамутту, исполнительный директор Исследовательского центра политических альтернатив (Коломбо), Индия сама увязла в отношениях со Шри-Ланкой – не столько из-за неудачного вторжения в 1987-м, сколько из-за того значительного обстоятельства, что Тамилнад, индийский штат, по сути, примыкающий к островным землям, – историческая родина тамилов, цейлонского национального меньшинства, угнетаемого сингалами. Тамилнад оказывает давление на политиков, побуждая их по мере сил помогать цейлонским тамилам, а Индия соперничает с Китаем и Пакистаном за дружбу с сингальскими властями в Коломбо. Тем не менее, продолжил Сараванамутту, учитывая, до какой степени сложны и запутанны отношения между материком и островом, успешное прекращение сингало-тамильской вражды было бы исключительно выгодно Индии. Настоящее примирение двух народов, населяющих Шри-Ланку, гораздо скорее отвечает индийским, а не китайским интересам.

Весной 2009 г. правительственные войска усилили методичное наступление. Солдатам приказали: пленных не брать! Войну объявили оконченной 18 мая, когда тело убитого Прабхакарана выставили перед объективами телекамер. «Тамильские тигры» лишились последнего клочка захваченной ими территории. Наутро, благополучно выйдя из тюрьмы, затем прокравшись на портовый строительный участок, я проехался на машине по южному приморскому краю, населенному сингалами. Повсюду шли демонстрации, парады; рикши убирали повозки флагами, трубили в сигнальные рожки, ехали целыми процессиями. Юноши – многие из них безработные – вопили и взрывали несметное множество петард. Везде висели портреты президента Раджапаксы. Крестьяне строились вдоль дорог рядами, предлагая прохожим бесплатную закуску – вместо блюд ее выкладывали на пальмовые листья. Чучела, изображавшие Прабхакарана, волочили по пыли, а потом торжественно сжигали. От юнцов так и веяло устрашающей разнузданностью, порождением застарелой скуки. При других обстоятельствах те же самые шайки могли бы громить и жечь тамильские жилища – как оно и случалось в минувшие десятилетия. Примечательно: чем ближе я подъезжал к центру Коломбо, где население смешано, тем реже видел восторженные манифестации.

И все же было что праздновать! Прабхакаран сеял смерть и разрушение гораздо шире и дольше, чем Усама бен Ладен в Соединенных Штатах. Победа оказалась явной и зримой; о подобном успехе любая американская администрация смела бы лишь мечтать – хотя заимствовать приемы и способы, которыми цейлонские власти достигли победы, США никогда не смогут – и не должны.

Тем же утром я задержался в городе Тангалле, чтобы не пропустить специальную передачу национального телевидения: Раджапакса держал победную речь перед парламентом. По торжественному случаю на улице установили огромный экран. Сотни людей размахивали цейлонским флагом: золотой лев на широком коричневом поле является символом сингалов, а две полоски поуже – зеленая и оранжевая – означают мусульманские и тамильские народности. Поначалу поведение Раджапаксы было блистательным, достойным предписаний Макиавелли: явите полную беспощадность в годину войны – и великодушие в день победы. Много лет подряд отнимавший у тамилов и журналистов любые права, президент без устали твердил о национальном примирении. Говорил он первое время не по-сингальски, а по-тамильски об этнически сплоченной стране: «Все мы должны отныне жить единой семьей». Он упомянул об экономическом развитии, образовании, здравоохранении – во благо меньшинству, тамилам. Бывало, он так витийствовал на международных форумах – но вот к согражданам еще ни разу не обращался столь проникновенно и человеколюбиво. Хотя не упоминалось ни о каких определенных планах и замыслах, впервые за долгие годы забрезжила надежда, что Шри-Ланка двинется по пути национального возрождения.

С другой стороны, президент не приносил соболезнований жертвам войны и не выражал никаких сожалений. Спустя несколько дней он посулил буддийским монахам в Канди: «Наша родина вовеки не разобщится [вновь]». Затем поведал: только две человеческие разновидности существуют на Шри-Ланке: люди, любящие родину, и люди, не любящие родины… И все же при всех недостатках демократия способна творить чудеса. Спустя месяцы Раджапакса, желавший победить на общенациональных выборах, оказался вынужден заигрывать с тамильским меньшинством. Затем глава буддийского государства прилюдно помолился в индусском храме. На Шри-Ланке религиозная рознь исторически не была столь острой, как этническая, – и выяснилось, что с этнической враждой можно покончить. Теперь, когда Прабхакаран отправился к праотцам, Шри-Ланка выглядела готовой вступить в новую, плодотворную историческую эпоху. К сожалению, дипломаты и работники НПО, беседовавшие со мной, крайне сомневаются в том, что Раджапакса способен измениться к лучшему. Надеюсь, что их пессимизм безоснователен. И, если так и есть, нужно благодарить за это демократию.

Как мы видели, не будь китайской помощи, не было бы и скорой победы – ибо Запад, к чести его, не считает, будто даже самая благородная цель оправдывает любые средства. Как ни прискорбно это признавать, китайская манера помогать оказалась действенной. Классический труд «О политическом устройстве изменяющихся обществ», опубликованный в 1968 г. гарвардским профессором Сэмюэлом П. Хантингтоном, указывает на то, что ранее подметили Томас Гоббс и Уолтер Липпманн: власть – и даже власть жестокая – предпочтительнее, чем отсутствие всякой власти. О, как мы усвоили этот урок в Ираке! Пока мы, жители Запада, рассматриваем развивающиеся государства с точки зрения моральной чистоты и порицаем коррупцию, царящую в отсталых обществах, китайцы довольствуются политической устойчивостью – даже достигнутой противозаконными способами. Если мы оказываем иностранцам помощь, руководствуясь понятиями о демократии, правах человека и гражданском обществе, то китайцы придают значение лишь масштабным инфраструктурным проектам и наличию власти – любой власти, вовсе не обязательно демократической.

Не следует забывать: наши цели определяются нашим собственным неповторимым историческим опытом – сводящимся, по словам Хантингтона, к ограничению правительственного всемогущества. Государственные учреждения наши легко и просто возникли из английских учреждений XVII в., а большей части остального человечества пришлось двигаться к законопослушной государственной власти ощупью и начинать с нуля [19]. Исторический опыт Америки далеко не всегда оказывается чуждым для многих стран, готовящихся на протяжении текущего века выйти на мировую авансцену. Слабые, ленивые или несуществующие государственные учреждения присущи многим обширным географическим областям. А мы доныне живем – и будем жить еще несколько десятилетий – в условиях, порожденных распадом европейских империй, который заставил евразийские и африканские режимы считаться с суровыми современными требованиями.

Состязание между путями развития американским и китайским всего заметнее, разумеется, в Африке – у западных пределов Индийского океана. А на Бирму, куда мы с вами сейчас направимся, серьезно влияют не только Соединенные Штаты и Китай, но и Индия. Для Бенгальского залива Бирма станет не менее важна, чем Пакистан для Аравийского моря. Если Пакистан подобен балканским странам с их стремлением разделяться и рассыпаться в стороны, то Бирма походит на Бельгию, какой та была в начале XX в., – страну, которую стремились подчинить себе великие сопредельные державы [20].

Глава 12

Бирма: страна, в которой сталкиваются Индия и Китай

Муссонные тучи наваливались на темно-зеленую землю Восточной Бирмы. Влажно блестели крутые склоны холмов, поросшие тиковыми деревьями, кокосовыми пальмами, густыми высокими травами. Обломные ливни превратили почву в черно-рыжую грязь. Когда наступала ночь, оглушительный стрекот цикад и надоедливое кваканье гекконов были слышны даже сквозь шелест и грохот низвергавшегося дождя. Я проковылял по трем бамбуковым стволам – они служили мостиком через проворный поток – и очутился в Бирме. Проводник, каренский боец[60], освещал дорогу фонариком, питавшимся через обнаженные медные провода от старенькой батарейки мощностью в шесть вольт. Батарейка свисала с шеи бойца. Опасаться следовало не столько бирманских, сколько таиландских правительственных войск. В то время лесоповал и другие коммерческие интересы сделали демократически избранное таиландское правительство добрым другом бирманской военной диктатуры. Тайский премьер-министр Самак Сунтхаравет объявил: генеральская хунта, правящая Бирмой, – «добрые буддисты» и приверженцы медитации, а сама Бирма – страна, «живущая мирно». Вероятно, оттого-то и охотились тайские правительственные войска на бойцов-каренов, которые принадлежат к малочисленным племенам горцев, воюющих против последовательно сменявшихся бирманских режимов с 1948 г.

«Во Вьетнаме все уже закончилось, и в Камбодже закончилось. А когда закончится в Бирме?» – спросил карен Со Ро Ки. Я встретил его, едва лишь пересек границу. Карен был одноногим: наступил когда-то на противопехотную мину; ими военный режим усеял все деревенские окрестности в холмах Бирмы – 40 % государственной территории. Землю эту, кроме каренов, населяют еще полдюжины различных народов – и все они давно восстали против правительства. На бирманской стороне границы я сразу же попал на сторожевую партизанскую заставу, где служили два с половиной десятка бойцов. У четверых было по одной ноге: им тоже попались на пути противопехотные мины. Сборище выглядело пестрым. Несколько человек носили армейские маскировочные комбинезоны и были вооружены винтовками М-16 и автоматами АК-47; но большинство щеголяло в футболках и традиционных «юбках» – лонджи. Заставой звалась жавшаяся к склону холма и прятавшаяся под лесным пологом кучка деревянных лачуг, стоявших на сваях и крытых сухими тиковыми листьями. В лачугах кишели жуки, малярийные комары и другие насекомые, однако застава имела солнечную батарею и довольно изобретательно сооруженный водопровод. Вокруг простиралась и манила совершенно дикая, труднопроходимая страна – партизанские края в стратегически важном углу индоокеанских побережий. В этих джунглях сталкиваются не только бирманские повстанцы с бирманским правительством, но и Китай, глядящий на юг, – с Индией, взирающей на восток.

Сабаху Па пятьдесят. Этот маленький, коренастый человек с единственным клочком волос на голом черепе содержит больницу для раненых солдат и людей, лишившихся крова, – нынче в Бирме таких насчитывается 1,5 млн. Только в Каренском национальном округе стерты с лица земли 3000 деревень – это среди прочего побудило газету Washington Post отозваться о Бирме как о «ползучем Дарфуре» [1]. Сабах Па рассказывал ровным, отрешенным голосом: «Отца моего убил ГСМР (SPDC: Государственный совет мира и развития – так зовется бирманская хунта). И дядю убил ГСМР. И двоюродного брата убил ГСМР. Дядя искал чего-нибудь поесть после того, как деревню разрушили. Солдаты выстрелили старику в голову, а потом отрубили ему ногу». Мы подкреплялись лапшой и яичницей, салфетки заменяла туалетная бумага, а застольные рассказы того же рода лились непрерывно – из разных уст. Особенно удручало их ужасающее однообразие.

У майора Ки Хту, командующего батальоном каренских повстанцев, губы пунцовы, а левая щека округлена, точно вздута – майор непрерывно жует бетель. Он видел, как сожгли его деревню, как уничтожили маленькое рисовое поле, принадлежавшее семье. «Женщин солдаты насиловали, буйволов убивали». Каратели были солдатами ГСМР – впрочем, если они пришли ранее 1997 г., то бойцами ГСВЗП (SLORC, Государственный совет восстановления законности и порядка – зловещее имя, которое бирманская хунта носила прежде). Все мои собеседники – включая майора и четверых одноногих партизан – повторяли: войне этой не видать ни конца ни края. А сражались они не только за лучшее бирманское правительство, состоящее из более просвещенных и человечных офицеров, и не за демократическую власть, возглавляемую коренными бирманцами и бирманками вроде Аун Сан Су Чжи, – они воевали за каренскую независимость. Одноногий Ту Лу служит в каренской повстанческой армии 20 лет, а 55-летний Чжи Аун – самый старший в отряде – уже 34 года. Жалованья партизанам не платят. Они получают лишь еду и основные медикаменты. Жизнь их сводится к борьбе за, по-видимому, неосуществимую независимость – несбыточную главным образом оттого, что с 1962 г., когда в Бирме впервые победила военная диктатура, никто ни разу не предложил им ничего, похожего на компромисс.

Когда я очутился на бирманской земле, война развивалась необычайно вяло: военная хунта загнала каренов, шанов и другие народности в маленькие территориальные оплоты близ таиландской границы. У режима хватало иных забот, прогнившая и продажная армия, изнемогающая от массового дезертирства, просто не способна была нанести завершающий удар. А партизаны – крепкие бойцы, наделенные четким национальным самоощущением – исторически сложившимся и очень мало имеющим общего с бирманской государственностью. Повстанцы не сдавались.

Продолжающиеся мучения Бирмы можно объяснить одним-единственным и довольно неожиданным обстоятельством: нескончаемый конфликт и вопиющая отсталость, порожденная режимом, сделали страну достаточно первобытной, чтобы ее окутал романтический ореол. Бирма стоит наравне с Тибетом и Дарфуром – своеобразное трио стран, борющихся за правое дело, – и в каждом из случаев моральную сторону вопроса оттеняет для благожелательно настроенных западных наблюдателей эстетическая привлекательность. В 1952-м британский писатель Норман Льюис издал книгу о своих странствиях по всей Бирме – «Золотую землю», – сжатый и остающийся в читательской памяти шедевр. Мятежные карены, шаны и другие горские племена, по словам автора, забыть о себе не позволяют и делают путешествие опасным – а следовательно, и утомительным. Лишь небольшая область на севере, населенная преимущественно качинами, была «вполне свободна от разбойников и повстанческих войск». Однажды Льюис провел целую ночь, донимаемый крысами, тараканами и даже скорпионом, – но благополучно проснулся поутру под «могучий посвист крыльев: над головой моей проносились птицы-носороги». Впрочем, телесные страдания – малая плата за возможность поглядеть на грозную, одноцветную красоту этих краев, где дороги покрыты выбоинами, нет порядочных гостиниц и «предметом учтивой беседы служит не положение на рынке ценных бумаг, а просветление души человеческой» [2]. Самое потрясающее в этой книге, изданной полвека с лишним назад, – ее исключительно современное звучание. А сколько путевых заметок напрочь устаревают уже десять лет спустя – из-за глобализации!

Бирма – отнюдь не просто земля, которую стоит пожалеть. Ее междоусобицы представляют не только обскурантистский интерес. Треть бирманского населения составляют национальные меньшинства, живущие в беспокойных пограничных областях – а это семь из четырнадцати штатов (точнее, государств, областей и округов), образующих Бирманский Союз. Требования каренов и других национальных меньшинств поневоле придется учитывать, едва лишь падет режим. Демократия не выручит Бирму – истинную этническую мини-империю, – даже если распахнет двери навстречу компромиссам. Горские племена Бирмы – фигуры на обновленной и увеличенной геополитической доске. Бирма обладает выходом в Индийский океан через Бенгальский залив. Она граничит с Индией и Китаем – и та и другая державы алчно смотрят на изобильные бирманские залежи нефти, природного газа, урана, угля, меди, цинка, на россыпи драгоценных камней, лесные и водные угодья. Особенно Китай желал бы сделать Бирму вассальным государством и строить на ее территории глубоководные гавани, шоссейные дороги и трубопроводы, которые откроют Южному и Западному Китаю – области континентальной – доступ к морю, откуда китайская буржуазия, без устали набирающая силы, начнет получать нефть, поступающую из Персидского залива. Упомянутые связующие пути неизбежно должны пролегать по бирманским землям, где издавна бурлят восстания, поднятые национальными меньшинствами.

Говоря коротко, Бирма – это ключ к пониманию грядущего миропорядка. Это добыча, за которую нужно бороться – что и делают Индия и Китай, не слишком стесняясь. Бирма и ее соседи обретают особое значение в эпоху энергетического снабжения по новым путям, неустойчивых расценок на топливо и стихийных бедствий, подобных бирманскому циклону (2008) и индоокеанскому цунами (2004). Поэтому военно-морской флот США предложил: прекратим держать наши силы непрерывно развернутыми в Атлантике, на ближайшие годы и десятилетия следует сосредоточить их в Индийском океане и в западной части океана Тихого. И флоту, и морской пехоте уже приходилось – или непременно придется – при любых стратегических расчетах уделять первоочередное внимание Бирме и ей подобным индоокеанским государствам.

Способная обескуражить и стратега, и романтика, и человеколюбца, Бирма склонна поглощать людей. И ею поглощена занятная группа американцев. Всех я не имею права называть поименно. У одних, временно живущих в Таиланде, сопредельном Бирме, и создавших там свою базу (на тайской земле мы и беседовали), слишком шатко и ненадежно теперешнее положение. Другие заняты чересчур щекотливой работой. Но поведанное ими стоит изложить – ибо говорили знатоки, чьи собственные профессиональные цели неразрывно связаны с бирманской геополитикой.

В последние годы сделалось модным превозносить страноведческий опыт – особенно учитывая, чем обернулся его недостаток во время вторжения в Ирак. Мы забываем, что лучшими американскими страноведами были христианские проповедники-миссионеры. Американская история породила две разновидности миссионеров-страноведов: специалистов по арабским странам и специалистов по Китаю и другим азиатским государствам. Первые были проповедниками-протестантами, отправлявшимися на заре XIX столетия в Ливан и в итоге основавшие там Бейрутский американский университет. Потомками этого племени были арабисты, работавшие во времена холодной войны при Государственном департаменте США. Впечатляющий послужной список китаистов тоже восходит к XIX веку, они также поработали страноведами при американском правительстве, когда началась холодная война. В эпоху сенатора Маккарти, после докладов о китайских происках, эти люди подверглись незаслуженным гонениям и пострадали при «чистках». Американец, снабжавший меня сведениями о Бирме, – потомок нескольких поколений баптистских миссионеров, выходцев со Среднего Запада. На закате XIX в. они проповедовали племенам бирманских горцев: жили и в Шанском государстве, и за пределами Бирмы – в китайской провинции Юньнань. Отец упомянутого американца стал известен как «голубоглазый шан». Едва успев убраться из Бирмы во время Второй мировой войны (японская армия преследовала буквально по пятам), миссионер был призван в Британскую индийскую армию, где возглавил шанский батальон. Собеседник мой, таким образом, вырос в Индии и послевоенной Бирме. Одно из первых его воспоминаний: солдаты-пенджабцы стерегут и подгоняют японских военнопленных, сгребающих щебень с улиц бирманской столицы, Рангуна. Не получив никакого формального образования, он владел шанским, бирманским, хинди, лаосским и тайским языками – а также юньнаньским и мандаринским наречиями китайского. Всю жизнь посвятил он изучению Бирмы; но пришли 1960-е, и, помогая соотечественникам воевать, мой знакомый очутился в ином индокитайском краю – Вьетнаме.

В время первой нашей беседы он сидел на возвышении, выпрямив спину и скрестив ноги, окутанный традиционной бирманской лонджи. Седовласый, с медальным лицом, обладатель звучного и властного голоса, он казался аристократом или умудренным государственным мужем, усвоившим мягкую восточную воспитанность. Вокруг были книги и фотографии: мотыльков, таиландской венценосной четы – и его самого, мускулистого молодого человека с патронташем через плечо и мачете в руке. Вьетнам…

«Китайская разведка, – сказал он, – принимается обрабатывать бирманские повстанческие народности, горцев. Китайцы желают сохранить военную диктатуру в Бирме, но китайцы расчетливы, у них имеются и другие намерения относительно этой страны. Высшие чины разведки предлагают шанам, каренам и другим племенам: просите нашей помощи, не американской – ибо мы живем тут же, за порогом, и никуда отсюда не уйдем».

Одновременно, добавил он, китайцы начинают прощупывать молодых офицеров из таиландской армии. В последние годы тайская королевская чета и тайские военные – например части особого назначения – стали сочувствовать восставшим горцам, которые воюют с бирманскими военными правителями, настроенными прокитайски. А штатские политики Таиланда, находящиеся под влиянием различных дельцов, желающих поживиться в Бирме, богатой полезными ископаемыми, сделались вернейшими союзниками хунты. Короче говоря, таиландская демократия то и дело становится противницей демократии бирманской.

Но китайцам, пояснил он, этого мало. Китай желает привлечь на свою сторону и демократов, и военных Таиланда – точно так же, как стремится сотрудничать и с бирманской хунтой, и с повстанцами. «Юго-Восточную Азию может закрыть новый “бамбуковый занавес”», – не без тревоги сказал мой собеседник. Случись подобное, это не было бы стеной, возникшей в одночасье, подобно «железному занавесу»; не было бы это и составной частью какого-то новейшего азиатского «принципа домино», похожего на творившееся во время вьетнамской войны. Скорее неназойливо появилась бы некая зона китайского влияния – политического и экономического, – существованию которой среди прочих факторов способствовало бы американское равнодушие. В известной степени так и случилось в эпоху президента Джорджа Буша. Китайцы орудовали на всех уровнях в Бирме и Таиланде, а высшие чиновники из бушевского правительства то и дело пренебрегали встречами в верхах, проводившимися Ассоциацией стран Юго-Восточной Азии (АСЕАН). И если только за минувшие 10 лет Китай создал 27 отдельно действующих политических механизмов АСЕАН – Китай, то США за 30 лет создали только семь [3]. Мой друг хочет видеть Америку вернувшейся в игру. И администрация Обамы пока что действует сообразно его желаниям[61].

«Чтобы свергнуть бирманский режим, – пояснил мой консультант, – повстанцам требуются не случайные солдаты удачи, не наемники, а настоящие военные советники. Нужен особый координационный центр, находящийся в пределах Таиланда, надежное пристанище – чтобы все недовольные режимом бирманские военные знали: теперь есть куда бежать и где укрыться». Он говорил не о возврате к ранним стадиям вьетнамской войны, а о более тонкой и скрытной помощи, похожей на поддержку, предоставлявшуюся американцами на протяжении 1980-х афганским моджахеддинам, нападавшим на советскую армию с военных баз, размещенных в Пакистане. Сочувствующие каренам тайские военные могут еще вернуться к власти в Бангкоке. Впрочем, если этого и не случится, то США ясно дадут понять, что намерены оказывать бирманским горцам серьезное содействие в борьбе с режимом, ненавистным всему миру, – служба государственной безопасности Таиланда найдет способы помочь общему делу.

«Шанам и качинам, живущим возле китайских рубежей, – продолжил американец, – досталось от бирманской хунты по первое число, но и грядущее китайское владычество им не по вкусу. Они чувствуют себя затравленными. Единение для бирманских горских племен – дело почти немыслимое. Должен явиться некто извне – и создать надежный, достойный общего доверия политический механизм».

«Бирму не следует сравнивать с Балканами или Ираком, где этнические и религиозные различия незаметно тлели под гнетом авторитарной власти в течение десятков лет, а жарким пламенем вспыхивали только после того, как государство распадалось. Бирманские горные племена издавна и упорно – десятки лет! – воюют со всеми сменяющимися в Бирме диктатурами. От войны уже устали; навряд ли повстанцы начали бы междоусобицу, рухни режим окончательно. Мятежники скорее разобщены, чем враждебны друг другу. Даже в одних и тех же народностях нет полного единства: Шанское государство исторически разделяется на области, подвластные мелким царькам. Следовательно, – сказал собеседник, – для таких американцев, как я, может найтись незаметная организационная работа».

Он припомнил слова сингапурского премьера Ли Куан Ю: США обязаны оставаться в нашем регионе как «противовес китайскому исполину»: поскольку США – единственная посторонняя держава, обладающая силой, достаточной для того, чтобы замедлить китайское продвижение, хотя сами Соединенные Штаты не зарятся на какие бы то ни было азиатские земли. Все народы Юго-Восточной Азии – особенно Вьетнам, с давних пор боящийся Китая, – просят Вашингтон противостать Пекину в Бирме. Таиланд, где грядущая смена монарха способна вызвать эпоху политической нестабильности, не хочет еще больше подпасть под китайское влияние. Даже сама бирманская хунта, сказал мой друг, не желает Бирме сделаться составной частью Великого Китая: жива еще память о долгом, свирепом, кровопролитном нашествии маньчжуров – а это было в XVIII в. Но стремление удержаться у власти может не оставить хунте иного выбора.

В любом случае Бирме суждено быть проводником нефти и газа, поступающих в Китай. Однако стать китайской провинцией де-факто значило бы оказаться под вечной властью одного из наиболее жестоких режимов на свете и лишиться всех природных ресурсов, чтобы генералы могли набить себе карманы. Китайцы использовали бы при строительстве трубопроводов настоящий рабский труд – финансируемый отчасти международными компаниями: такова побочная, темная сторона «глобализации». Многое, впрочем, будет зависеть от того, как поведут себя США. И мой седовласый собеседник, предпочитающий работать незаметно и спокойно, вооружась не столько пулеметами, сколько познаниями, нуждается в людях, способных продолжить дело всей его жизни – особенно в людях, которым он мог бы доверить и вручить разведывательную сеть, созданную им на бирманской земле.

Другого американца, работающего в Бирме, прозвали Та-У-Ва-А-Па – по-бирмански Отец Белой Обезьянки. Белой обезьянкой американец ласково называл свою маленькую дочь – оттуда и пошла его кличка. Он тоже сын христианских миссионеров, выходцев из Техаса. За вычетом девяти лет, проведенных в общевойсковых подразделениях армии США и частях особого назначения, откуда он уволился майором, этот собеседник всю свою взрослую жизнь, подобно родителям, проповедовал слово Божие. Будучи гораздо моложе предыдущего моего знакомца, он тоже говорил на нескольких местных языках и наречиях и, в отличие от седовласого, казался истинным живчиком – крепким, словно стальным, непрестанно движущимся сгустком неугомонности. Если седовласый сосредоточил усилия на работе с шанскими племенами, обитающими близ китайской границы, то Отец Белой Обезьянки большей частью имел дело с каренами и другими племенами, населяющими восточные области, сопредельные таиландским землям, – хотя созданные им разведывательные сети дотягивались до самых индийских рубежей, на противоположной оконечности Бирмы.

В 1996-м он говорил в Рангуне с бирманской демократической предводительницей Аун Сан Су Чжи, когда та освободилась на краткое время из-под домашнего ареста. Встреча побудила его затеять всебирманский «день молитвы» и работать ради сплочения различных народностей Бирмы. Потом пришел 1997 г., очередное армейское наступление оставило сотни тысяч людей без крыши над головой – и мой друг очутился в самых глухих бирманских областях: он странствовал в одиночку, посещая «самые страшные места», бродя от одной сожженной деревни к другой, раздавая медикаменты, которые извлекал из вещевого мешка, висевшего за спиной. Он рассказывал и об этом, и о других наступлениях правительственных войск, о том, как сжигали церкви, потрошили младенцев, уничтожали целые семьи. «Такие вещи меня больше не ужасают, – сообщил мой собеседник. Правда, глаза его были широко распахнуты, а лицевые мышцы напряглись от волнения. – Все эти события очень похожи, к ним привыкаешь. Но я всегда молюсь о том, чтобы справедливость вернулась и восторжествовала».

В 1997-м, возвратясь из похода, он создал службу Свободных бирманских рейнджеров, насчитывавшую более трех сотен добровольцев, разбитых на 43 малых отряда, чьей задачей было оказывать медицинскую помощь каренам, шанам, чинам, качинам и араканцам – по сути, всем племенам, населяющим горы, с трех сторон окружающие поречье Иравади в среднем течении. Там живет подавляющая часть этнических бирманцев[62]. Свободные бирманские рейнджеры – неправительственная организация, неповторимо своеобразная служба выручки и помощи.

«Мы стоим не выше сельчан и не поодаль, а вровень и рядом с ними. Если они не бегут или не могут убежать прочь от солдат, мы тоже не бежим, не спасаемся. У нас имеются врач, фотограф и разведчик-наблюдатель: он пользуется спутниковой системой навигации, определяет позиции бирманских правительственных войск, наносит их на карту, фотографирует изображения – и все публикует на нашем сайте. Мы сотрудничаем и с Пентагоном, и с защитниками прав человека… Вмешиваться в события, выступая на стороне добра, – высочайший нравственный долг, ибо молчание и бездействие – знак согласия. НПО, – продолжил он скороговоркой, – любят повторять: мы выше политики. Неверно. Оказываешь помощь – и, стало быть, помогаешь тем или другим, прямо либо косвенно. НПО неизменно с кем-нибудь в союзе. Недавняя история тому подтверждение. В 1980-х НПО, работавшие в пакистанской Северо-Западной пограничной провинции среди афганских беженцев, по сути, содействовали моджахеддинам в их борьбе против просоветского афганского правительства – точно так же, как неправительственные добровольцы, служившие в тот же период на суданской земле, помогали тамошним эритрейцам и тиграям, воевавшим с марксистским руководством Эфиопии. Здесь, у таиландской границы, еду и медикаменты поставляли открыто, а огнестрельное оружие – потихоньку».

Отец Белой Обезьянки поглядел в глаза суровой жизненной правде еще пристальнее и сделал несколько шагов еще дальше. Поскольку Таиланд содержит на своей земле бирманские беженские лагеря, а повстанцы устроили в самой Бирме такие же лагеря для «внутренних эмигрантов» (карены и другие этнические мятежники создали, например, передвижные госпитали близ передовых позиций – там, где ведутся бои) – получалось, что Свободные бирманские рейнджеры, бродившие по стране со своими рюкзаками, в сущности, работали на вражеской территории, за линией фронта. Равно как и первый мой консультант, Отец Белой Обезьянки – необычный исполнитель особых поручений; американские службы государственной безопасности терпят ему подобных людей лишь поневоле, скрепя сердце. Он берет сторону тех, кого находит нужным поддерживать, и до известной степени усвоил туземные повадки. Именно такие разведчики обладают глубочайшими страноведческими познаниями, в которых американская бюрократия нуждается отчаянно – иначе и думать нечего о действенном и вместе с тем неназойливом влиянии США на отдаленные области земного шара. Тут и заговорил Отец Белой Обезьянки о народности ва. Если с каренами и другими племенами он прожил в джунглях долгие годы, то к народу ва имел отношение гораздо меньшее.

«Ва были бойцами на службе у китайских коммунистов. Китайцы их и вооружали. А в 1989-м, когда произошел расстрел студентов на площади Тяньаньмэнь, ва объявили себя самостоятельными и выгнали китайцев пинками. Предлагали Западу весь выращенный ими опиум в обмен на поставки продовольствия и оружия – чтобы сражаться с бирманской хунтой. Запад, разумеется, отклонил их предложение. Свободные бирманские рейнджеры ныне осуществляют малую программу врачебной помощи, предназначенной ва, которые стали закадычными приятелями Тан Шве [главаря бирманской хунты] лишь оттого, что больше им надеяться было не на кого».

Читатель заподозрит, что Свободные бирманские рейнджеры получают жалованье от Вашингтона. Увы, это не так. «Нас финансируют различные церковные организации всего мира. Ежегодный бюджет составляет 600 тыс. долларов. Однажды в нашей казне осталось ровно 150 долларов. Мы дружно помолились – и, представьте себе, через день получили грант: 70 тыс. долларов. Но, конечно, работаем из чужой милости, на скудные гроши». А в один из походов по Бирме Отец Белой Обезьянки взял и свою жену, и трех маленьких детей. Как и первый мой собеседник, он отнюдь не просто работал в Бирме – он был одержим Бирмой.

«Бирма ведь не Камбоджа, терзаемая “красными кхмерами”, – сказал американец. – О геноциде говорить не приходится. И о катастрофе тоже. Здесь нечто подобное медленному, коварному раковому заболеванию: режим стремится подчинить, поработить и поглотить все национальные меньшинства, населяющие страну». Мне припомнились слова, произнесенные Джеком Данфордом, исполнительным директором Таиландско-Бирманского пограничного консорциума. Говорили мы с ним в Бангкоке. Бирманский военный режим, сказал Джек, действует исправно и бездушно, «точно часовой механизм: строит дамбы, прокладывает дороги, осуществляет громадные сельскохозяйственные проекты, присваивает шахты, протягивает трубопроводы, всасывает деньги, поступающие из сопредельных держав и заграничных деловых компаний, разбазаривает за бесценок природные богатства – исключительно ради того, чтобы укрепиться у власти. Бирма – страна, где целые шайки насилуют женщин, где подростков и детей отдают в солдаты, где напропалую торгуют наркотиками: армии народности ва производят амфетамины в огромных количествах».

Как-то ночью, не столь уж давно, Отец Белой Обезьянки сидел на склоне бирманского холма, в простреливаемой полосе между правительственными войсками и поселком «внутренних беженцев», выгнанных из дома солдатней. Каренские бойцы, находившиеся рядом с американцем, обстреляли позиции противника из гранатометов, а солдаты ответили минометным огнем. Тут и пришло моему собеседнику по беспроводной связи электронное письмо от приятеля из Пентагона: какое, собственно, дело США до Бирмы?

Отец Белой Обезьянки лихорадочно отстучал в ответ уйму доводов: Бирмой правит военный тоталитарный режим, в Бирме истребляют вековые леса, преследуют буддийских монахов, используют узников как живые минные тралы – и еще многое другое. О стратегии либо региональной безопасности не было почти ни слова – ибо Отец Белой Обезьянки в огромной степени остается миссионером, проповедником. Когда я спросил, какого, собственно, вероисповедания он придерживается – католического, протестантского или иного? – разведчик ответил: «Христианского». И, будучи просто христианином, он исполняет Божье поручение, делает Божью работу, вкладывая в нее всю душу, все нравственные силы. Работает он преимущественно среди каренов – а многие карены обратились в христианство благодаря таким людям, как его родители.

Отставной армейский полковник Тимоти Гейнеманн, живущий в калифорнийской Лагуна-Бич, мыслил вполне стратегически. Он был еще одним ветераном войск особого назначения, с которым я повстречался в 2002 г., посещая Колледж командования и генерального штаба в форте Ливенворт, штат Канзас. Полковник числился деканом и руководил научной работой. Также он заведовал НПО, именовавшимся «Всемирное воздействие»: оно помогало различным бирманским народностям – в первую очередь каренам. Существовали проекты, нацеленные на сопредельные страны; повышенное внимание уделяли тому, чтобы направлять в Бирму группы журналистов и получать материалы о местных бедах и страданиях. Обаятельный собеседник, обутый в шлепанцы, Гейнеманн тоже принадлежал к племени разведчиков необычных: он казался олицетворением «косвенного подхода к конфликтам», на котором так настаивало очередное, выпущенное в 2006-м «Оборонное обозрение за четыре года» – один из главнейших пентагоновских документов, относящихся к планированию. Гейнеманн объявил мне, что «приватизировал создание требуемых условий». И пояснил: «Мы создаем работоспособные сети неправительственных организаций с обеих сторон границы. Пытаемся найти возможности более тесного сотрудничества между НПО, оказывающими помощь этническим группам. Я вношу свой вклад в общие труды, создавая условия, при которых Америка сможет умело и по-настоящему действенно защищать национальные, международные и гуманитарные интересы. Наша работа хорошо известна различным правительственным службам США. В отличие от борьбы с Хезболлой, противостояние бирманской военной диктатуре не планируется ни стратегически, ни оперативно. Аун Сан Су Чжи – всего лишь воплощает собой неверный лозунг “Первым делом – демократия!”. Права народностей и равновесие этнической власти – вот предварительные условия для возникновения демократии в Бирме. Прежде всего необходимо уладить эти вопросы, иначе получится, что ни Ирак, ни Афганистан ничему не научили нас». Гейнеманн, подобно Отцу Белой Обезьянки, работает на скудные гроши, из чужой милости, жадно хватая любые гранты и пожертвования. Иногда оплачивает походы из собственного кармана. Считает Бирму «экзотической, чарующей землей».

Бирма, продолжил он, способна превратиться в подобие Северной Кореи, а также сделаться отличнейшей мишенью для «психологических операций», проводимых армией и разведкой США. И Гейнеманн, и другие поясняли: русские помогают бирманцам добывать урановые руды на севере и западе страны, в областях Качин и Чин, а северные корейцы стоят наготове, чтобы предоставить Бирме ядерные технологии. Бирманская хунта попросту алчет получить какое-нибудь оружие массового уничтожения, обрести международный вес и тем вернее удержаться у власти. «А ведь бирманские правители – параноики! – сказал Гейнеманн. – И темные суеверы: всерьез мечут наземь куриные косточки – и, сообразно тому, как эти косточки лягут, решают, как поступать».

«У Бирмы четырехсоттысячная армия [для сравнения: в армии США служит 500 тыс. военных], склонная бунтовать, – продолжил Гейнеманн. – Надежны только высшие чины. Можно распускать нужные слухи, вести информационную войну. Ее, казалось бы, вовсе нетрудно развязать». И в самом деле: по имеющимся сведениям, бирманские солдаты получают неполное денежное довольствие, а в крупнейших воинских частях оружие на ночь прячут под замок. С другой стороны, военные имеют самую надежную в государстве систему социального обеспечения, включая школы и госпитали. За это военные платят режиму известной преданностью и верностью [4]. И все же, как заметил некий источник сведений в рядах каренских повстанцев, «большие армейские шишки не шибко-то доверяют рядовым солдатам». Утверждают, будто главарь хунты, Тан Шве, бывший почтовый служащий, ни разу не посетивший ни единой западной страны, вместе со своей женой пользуется услугами гадателя-звездочета. «Он ведь вовсе не смельчак, он правит и дрожит от страха, – заметил Аун Зо, редактор “Иравади”, журнала, издаваемого бирманскими эмигрантами в северо-западном тайском городе Чиангмай. – Тан Шве редко выступает перед народом, он еще непривлекательнее, чем У Не Вин [диктатор, правивший с 1962 по 1988 г.]».

Оба – и Гейнеманн, и Аун Зо – рассказывали мне, как в 2005-м диктаторы внезапно покинули Рангун и объявили столицей город Нейпьидо («обитель царей»), специально для этого основанный севернее, на полпути между Рангуном и Мандалаем. Возвели Нейпьидо, что называется, на пустом месте, строительство оплатили из денег, полученных за вывоз бирманского природного газа. Новая столица затаилась в лесных чащах, она изобилует подземными бункерами – на случай американского вторжения, которого опасается режим. Благоприятную дату правительственного переезда вычислили звездочеты. По мнению Гейнеманна, Китай, Индия и другие азиатские державы соперничают за добрые отношения с одним из худших, безумнейших, богатейших и наилучшим стратегическим образом угнездившихся режимов во всем мире. Режим этот способен сделаться жертвой переворота или попросту развалиться – даже если США будут вести по отношению к нему политику сдержанную, терпеливую и не сопряженную с большими расходами: именно такую, какую советуют вести Гейнеманн и двое других моих собеседников.

Последней боевой задачей вышедшего в отставку Гейнеманна было планирование оккупационной фазы в иракской войне. Он собственными глазами видел ошибки, совершенные огромной армией, понятия не имевшей об особенностях и обычаях страны, в которую она вторглась. Бирму Гейнеманн рассматривает как некую противоположность Ираку: землю, на которую США сумеют принести немало добра и себе и другим – если, конечно, будут действовать с умом и знанием дела.

Еще один американец, одержимый Бирмой, принял меня в номере одного из роскошнейших отелей Бангкока. Бывший на протяжении 1970-х штаб-сержантом «зеленых беретов», он обосновался теперь в Сингапуре, где ведает некой охранной службой. Мой новый знакомый предпочел выступать под кличкой, полученной в Бирме: Та До Ти – Плавающий Буйвол. Его дорогой черный, по мерке сшитый костюм плохо скрывал устрашающе развитую мускулатуру. Водрузив на нос очки, он раскрыл черную – засаленную и растрепанную – записную книжку с картой Индийского океана. На карте обозначалась линия, тянувшаяся от Эфиопии и Сомали через Аравийское море, мимо Индии, затем уводившая на север по Бенгальскому заливу, сквозь бирманскую глушь – и в китайскую провинцию Юньнань. «Это карта мира – каким видит его КННК [Китайская национальная нефтегазовая корпорация]», – пояснил Буйвол.

Показал Буйвол и другую, уже крупномасштабную карту – Эфиопии и Сомали. Значительные газовые месторождения и нефтяные залежи в Огадене, близ эфиопско-сомалийской границы, были расчерчены квадратами, а Хобьо – сомалийский порт – собеседник мой обвел кружком. В Хобьо на заре XV в. заплывал китайский флотоводец Чжэн-Хэ, чьи груженные сокровищами корабли бороздили Индийский океан по тем же судоходным путям, по которым ныне перевозятся нефть и газ. «Согласно этому замыслу, сырая нефть будет поступать из Хобьо прямиком в Западную Бирму», – сказал Буйвол. Там китайцы строят новую гавань – в Кьок-Фью, на острове Рамри, невдалеке от Араканского берега. Гавань способна принимать крупнейшие контейнеровозы и нефтеналивные суда. Карта, объяснил Буйвол, показывает, насколько легко станет китайцам повсеместно орудовать на просторе Индийского океана, «имея дело с поставщиками топлива в Персидском заливе – Ираном и другими». Величайшей китайской проблемой сделается путь через Бирму. «Китайцам необходимо заполучить во владение Бирму – причем Бирму спокойную и устойчивую», – сказал Буйвол.

Китайское стремление к югу, индийское стремление к востоку и западу – с тем чтобы китайский военный флот не взял Индостан в стратегическое окружение – означает лишь одно: обе державы столкнутся в Бирме. Индия и Китай борются за власть и влияние, а Бирма превращается в поле бесшумного стратегического боя.

До 2001 г. Индия – наиболее многочисленная мировая демократия – во всеуслышание порицала Бирму за политические и этнические репрессии, оказывала моральную поддержку руководительнице бирманской оппозиции Аун Сан Су Чжи, ранее учившейся в Нью-Дели. Но, говорили мне в этом же городе верховные индийские руководители, Индия не могла сидеть сложа руки и наблюдать за тем, как неукротимо растет и расширяется китайское влияние в Бирме. Бирманские джунгли служат базой снабжения для скопища народностей, чинящих междоусобные мятежи на востоке самой Индии. Более того: по мнению Грега Шеридана, заведующего иностранным отделом в журнале «Австралиец», Индия «содрогнулась от ужаса», увидев, что китайцы создали цепочку разведывательных подслушивающих станций вдоль индийско-бирманской границы [5]. В 2001-м Индия решила заняться Бирмой всерьез. Бирманских военных начали обучать в Индии. Бирме стали оказывать военное содействие, включая поставки вертолетов, танков, переносных зенитно-ракетных комплексов (ПЗРК) и ракетных установок.

Индия также решила создать в Бирме собственную трубопроводную сеть. В 2007-м – во время бирманских гонений на монашество – индийский министр нефтяной промышленности подписал договор о разведке глубоководных залежей нефти и газовых месторождений. Напротив западного берега Бирмы – Араканского государства, сопредельного Бангладеш, – находятся месторождения природного газа (имени Шве) – из числа крупнейших в мире. Оттуда, судя по всему, протянутся две трубопроводные системы. Одна из них будет китайской и поведет к недальнему порту Кьок-Фью, который в будущем окажется способен принимать поставки нефти даже из Персидского залива и от Африканского Рога – и, разумеется, из самих месторождений имени Шве. Следует надеяться, что не всякому нефтеналивному судну, идущему курсом на Китай, приведется плыть со Среднего Востока через весь Индийский океан, затем сквозь Малаккский пролив и Индонезийский архипелаг, чтобы достичь городов, населенных средней китайской буржуазией и расположенных угрожающе близко к Тайваньскому проливу и базам военного флота США. Другая трубопроводная система – индийская. Индия тратит 100 млн долларов на то, чтобы расширить и улучшить араканский порт Ситуэ – образно говоря, прорубить торговое окно, выводящее наружу из материкового, раздираемого мятежами северо-востока Индии. Трубопровод пойдет на север сквозь Араканское государство и Чин, а затем разделится надвое: одна ветка дотянется до Калькутты, пересекая Бангладеш, а вторая пойдет к той же Калькутте по индийской земле, огибая рубежи Бангладеш.

Во всем этом пока нет ничего зловещего; это вполне закономерно и происходит оттого, что сотни миллионов людей, населяющих Индию и Китай, испытывают острую потребность в энергии. Эта потребность возрастает по мере того, как увеличивается достаток и улучшается образ жизни.

Однако… зри в корень, ибо вся загвоздка – в мелочах! Самая прямая дорога в сердце Китая лежит через Бирму – не через Пакистан или Бангладеш. А Китай, заметим, глядит на Бирму примерно так же, как и на Северную Корею. Пекин хорошо понимает, что и Тан Шве, и Ким Чен Ир – безумцы. Пекину от этого неуютно: ему, безусловно, хотелось бы иметь союзниками чуть менее отталкивающих правителей. На примере Шри-Ланки мы убедились: Китай не США, чьи руководители – и демократы, и республиканцы – опираются в своей внешней политике на желание морально улучшить целый мир. Китаю нужны Бирма и Северная Корея, причем нужны надолго. Китай даже может предвидеть и допустить возникновение бирманской и корейской демократии – правда, не завтра и не послезавтра. Оттого-то в бирманском случае Китай и заигрывает как с мятежными горцами, так и с демократической оппозицией. Пекин отнюдь не желает опять оказаться застигнутым врасплох – это уже случилось, когда монахи взбунтовались в сентябре 2007-го, – и пока что китайцы заглядывают исключительно в ближайшее будущее: активно содействуют одному из жесточайших режимов на свете.

Впрочем, о нравственности следовало бы задуматься не только Китаю с Индией. Американская корпорация «Шеврон» и ее французский партнер «Тоталь» участвуют в строительстве Яданского трубопровода, по которому природный газ потечет из Бирмы в Таиланд. Загвоздка в том, что бирманская армия, охраняющая упомянутый трубопровод, попросту отняла землю у сельчан, живших вдоль строительного участка, а бывших землевладельцев превратила в рабов: заставила бесплатно перетаскивать войсковые припасы и выращивать правительству дармовой рис. Людей пытали и насиловали. Так сообщают некоторые правозащитные группы. Энергетические расчеты и замыслы, связанные с бассейном Индийского океана, простираются в XXI в. все дальше, а почти 50 млн бирманских обитателей вполне могут оказаться при этом проигравшей стороной – жертвами зловещего сочетания: тоталитаризм, прагматическая политика и прибыль, получаемая корпорациями. В Восточной Бирме вырубаются леса, и целые караваны грузовиков, полных бревнами, непрерывно едут в Китай. В Западной Бирме, как сообщили мне собеседники из бойцов араканского Сопротивления, прокладка трубопроводов окончится исчезновением целых экосистем и несчетных культурных памятников.

Вспомните главу восьмую: на землях Аракана живет множество мусульман – рохинджа, из которых уже более 200 тыс. попросили убежища в Бангладеш, спасаясь от массовых репрессий, чинимых военной хунтой. Каждая из многочисленных бирманских народностей, имеющих собственную историю – обычно отмеченную целыми веками независимости, – пострадала при военной диктатуре: каждая по-своему, но все на тот же примерно лад, что и рохинджа. У всех этих народностей – собственные обычаи, нравы и требования. Получается, рухни военная хунта хоть завтра – Бирма останется бурлящим котлом еще на долгие годы.

Наступило время возвратиться к Плавающему Буйволу. По его словам, он много размышлял о том, какой сделается Бирма после падения режима Тан Шве. Длинные линии на географической карте и планы искушенных стратегов, относящиеся к обширным участкам земного шара, пояснил он, зачастую встречаются с мелкими, однако труднопреодолимыми препятствиями: племенными и этническими различиями, существующими в каком-нибудь отдельно взятом месте. Достаточно поглядеть на бывшую Югославию и нынешний Ирак. Он заговорил о каренских, шанских, араканских и прочих междоусобицах; о том, как они формируют истинный грядущий «театр военных действий», до завершения которых он, Буйвол, может и не дожить. Именно в Бирме, сказал он, Соединенным Штатам следует изучать возможности ведения партизанской войны силами «зеленых беретов» и других частей особого назначения, ибо китайские проблемы, возникающие на бирманской территории, лишь начинаются.

Беседа шла примерно в том же ключе, что и с тремя остальными американскими консультантами. Буйвол говорил о необходимости объединять горские племена в управляемые сети, а управлять ими нужно, возводя школы и больницы, строя оросительные системы и т. д. Такова будет неофициальная сторона американского соревнования с Китаем – и, может быть, в один прекрасный день Китай поневоле смирится, видя, что возникает демократическая, федеральная Бирма, прочно связанная со странами Запада.

Увы, если бывший «зеленый берет» и прочие специалисты по Азии, с которыми я советовался, рассматривают Бирму как страну, первостепенно важную для стратегов США, то командиры войск особого назначения, поныне состоящие на действительной службе, считают иначе – им недвусмысленно велели сосредоточить усилия на борьбе с Аль-Каидой. Если сбросить со счетов мусульман-рохинджа, чьи террористические возможности остаются делом непредсказуемым, в Бирме нет оснований особо опасаться мусульманского терроризма. Командование специальными операциями США заботит главным образом арабо-персидская, западная часть Индийского океана и гораздо меньше – восточная. Это, сказал мой собеседник, хороший пример того, как поголовным американским помешательством на Аль-Каиде извращена способность к широкому стратегическому мышлению. Стратегам следовало бы глубоко задуматься обо всем Индийском океане, от Африки до тихоокеанских вод.

Далее Буйвол заговорил о шанах – крупнейшей горской народности, составляющей 9 % от общего населения и занимающей примерно 20 % государственной территории. Тесные отношения между правительством США и шанами, включая значительные поставки гуманитарной помощи из-за границы, были бы достижимы при сотрудничестве с таиландскими военными и королевской четой. Это сотрудничество позволило бы дополнять американское содействие, оказываемое Северо-Восточной Бирме, еще и тайским. Сотрудничество с шанами, сказал Буйвол, дало бы Америке рычаг, позволяющий остановить опиумную и подобную торговлю в том краю, а заодно создать противовес Китаю на китайских границах. Каким бы демократическим путем ни двинулась Бирма, шанам достанется немало мест в грядущем парламенте. Оказывая целенаправленную мирную помощь горскому племени, продолжил собеседник, США могли бы добиться гораздо лучших результатов, чем посредством дорогостоящих и широкомасштабных военных программ. Та же стратегия при сотрудничестве с Индией была бы применима и к народности чинов, населяющей Западную Бирму. Не только в Ираке, подчеркнул он, но и в Бирме особый смысл обретут на протяжении следующих лет неофициальные дружественные отношения с местными племенами.

Буйвол говорил о Бирме и Юго-Восточной Азии, о роли, которую смогли бы там сыграть ему подобные люди, с неподдельной страстностью. Он принадлежал к поколению «зеленых беретов», лишь чуть опоздавших на вьетнамскую войну и затосковавших оттого, что во времена президента Картера делать за океаном стало нечего. «Аванпост свободы», опубликованный в 1965 г. Роджером Донлоном, был настольной книгой для юного Буйвола и его сверстников: Роджер Донлон стал первым американцем, награжденным во Вьетнаме за доблесть медалью Почета. Позднее, ближе к середине 1970-х, Буйвол служил «зеленым беретом» в Форте-Девенс (штат Массачусетс). Им командовали, его натаскивали и водили на учебные задания не кто-нибудь, а прославленные бойцы, среди которых были, например, несколько участников налета на концлагерь Сон-Тай вблизи Ханоя, «Дик Мэдоуз, Грег Макгайр, Джек Джоплин, Джо Лупяк», – их имена Буйвол произносил с почтением: в 1970-м они вместе с другими «зелеными беретами» напали на Сон-Тай, пытаясь отбить и вызволить американских военнопленных. Рейд окончился неудачно. «Ребята ни слышать, ни говорить не могли ни о чем, кроме Вьетнама», – рассказывал Буйвол.

В 1978 г. адмирал Стэнсфилд Тэрнер, возглавлявший ЦРУ при Джимми Картере, выгнал со службы или отправил в принудительную отставку без малого 200 офицеров, которые «вели» заграничных агентов – иностранных подданных, поставлявших разведывательные данные. Многие из этих агентов жили в Юго-Восточной Азии. Нелегальная ветвь ЦРУ оказалась обезглавлена и опустошена. По словам Буйвола, многие из принудительно уволенных офицеров «не любили подобных шуток» и решили на свой страх и риск создавать собственные, «самодостаточные» агентурные сети – одновременно «вербуя в сотоварищи» себе подобных: молодых людей, только что вышвырнутых из разведки либо «зеленых беретов». Буйвола тоже «завербовали», отправили учиться мореходству и летному делу. Он стал дипломированным капитаном торгового сухогрузного флота и пилотом, получившим свидетельство от Федерального управления гражданской авиации США. Пришли 1980-е; Буйвол выполнял в Юго-Восточной Азии секретные задания. Среди них были поставки оружия в Камбоджу: «красных кхмеров» потихоньку снабжали оружием. Буйвол перестал видеть разницу между тайными, во многом достойными порицания правительственными операциями и абсолютно противозаконными затеями, которыми их иногда прикрывали и обеспечивали. В 1988-м он привел на западное побережье Соединенных Штатов судно, имевшее на борту азиатский экипаж и 70 т марихуаны. Береговая охрана США взяла судно на абордаж. Буйвол провел в американской тюрьме пять лет, затем вернулся в Юго-Восточную Азию, где и поселился навсегда. Теперь он, по его словам, состарился: сказались десятилетия, прожитые в краях, чьи обитатели эксплуатируют себе подобных беспощадно. На визитной карточке значилось «компрадор» – мастер на все руки, мальчик на побегушках, приобретший неизгладимый отпечаток местной культуры. В далеком прошлом люди подобного свойства были неотъемлемо важны для деятельности, осуществлявшейся Британской Ост-Индской компанией. Он полагает: грядущее состязание Америки с Китаем сделается скорее двусмысленным, чем откровенно враждебным. Люди в мундирах будут нужны меньше, чем люди его сорта. И если герои его юности воевали во Вьетнаме, то Бирма и тамошние племена, как считает Буйвол, тоже обеспечат раздолье для его обширных способностей. В случае с шанами, говорит он, понадобится умение действовать незаметно и гуманно.

Я чувствовал себя отчасти неловко, глядя на Буйвола и узнавая кое-какие подробности из его жизни. Можно согласиться: его подход к делу разумен и сдержан; а все же не следует забывать об опасностях, сопутствующих образу действий, который советовали бы избрать и он сам, и трое других американцев. Самыми важными политическими отношениями в XXI в., видимо, станут китайско-американские – и следует позаботиться о том, чтобы эти отношения не дали случайной трещины. Если мы желаем по-настоящему поддержать бирманские племена, нельзя ни на миг забывать о простой истине: Китай следует спокойно и вежливо поощрять к лучшему поведению на бирманской земле, а не спокойно и вежливо доводить до белого каления. Вовсе не требуется пробуждать у китайцев ярость: она способна вылиться в нежданные разрушительные действия, которых Америка не сумеет ни предотвратить, ни сдержать.

Пока я пишу это, Бирма готовится к общенациональным выборам, о чем было объявлено в январе 2010 г. Выше отмечалось: не угадаешь итоги выборов, и – еще важнее – не предскажешь, как они пройдут и какие подспудные политические силы могут в их итоге нежданно сорваться с цепи. Само проведение выборов свидетельствует: разумное взаимодействие Запада с бирманским режимом принесет лучшие плоды, чем любые американские авантюры в партизанских чащобах Бирмы. Безусловно, повстанцев следует принимать в расчет – пусть даже газеты, журналы и телевидение уделяют им сравнительно мало внимания при анализе бирманских событий. Оттого я и пишу о повстанцах столь сосредоточенно и пространно. И все-таки демократия важнее. Если хунта решила проводить выборы – значит, Обама и его администрация не напрасно тратили свое время. Думается, они повлияли на хунту хотя бы отчасти.

Если, как полагают четверо моих американских консультантов, Америке суждено быть вовлеченной в бирманскую политику – а опыт уже имеется: США содействовали афганским племенам в 1980-х и югославским народностям в 1990-х, в 2000-х использовали иракские трения и столкновения между суннитами и шиитами и ныне вновь имеют дело с афганскими племенами, – необходимо пристально взглянуть на бирманское прошлое. «Самая изумительная особенность нынешних словопрений, связанных с Бирмой <…> это полнейшее невнимание к бирманской истории», – пишет историк Тхант Мьинт-У. «И диктатура, и возможное возникновение демократии рассматриваются только сквозь призму десяти-двадцати минувших лет, словно три англо-бирманские войны, столетие колониального владычества, сокрушительное японское вторжение и последующая оккупация, пять десятилетий гражданской войны, иностранная интервенция, коммунистические мятежи – нечто никогда не имевшее места» [6].

Для начала поразмыслите о нижеследующем. Перед вами беглый намек на то, как в грядущие годы могут выглядеть газетные заголовки.

На бирманскую историю, с одной стороны, влияла географическая «текучесть», с другой – религиозно-культурная изоляция. Торговые пути сопрягали Бирму с Китаем и с Индийским полуконтинентом, а теравадский буддизм отсекал ее и от индуистского полуконтинента, и от конфуцианского Китая [7]. Итогом стала история замкнутая, предельно своеобразная, и все же испытавшая воздействия извне.

В Средние века на равнинах и в джунглях между Индией и Сиамом (Таиландом) существовали три главных царства: Аракан, Мон и Мьянма – последним по порядку бирманским словом зовется поречье Иравади в ее среднем течении, а также прилегающие земли. На закате XVIII в. Мьянма наконец покорила два других царства. С тех пор монскую столицу Дагон именовали Янгоном, что по-бирмански значит «Завершение раздора». (Иноземцы произносили и произносят Янгон как Рангун.) Еще существовали горские царства Чин, Качин, Шан, Карен и Каренни, отразившие натиск мьянманских захватчиков и сохранившие независимость. Они тоже не были едины: скажем, в сотрясаемых раздорами Шанских государствах жили еще ва, лаху, пао, кайяны и другие племена, враждебные правителям. Превосходя площадью Англию и Францию, вместе взятые, этот огромный край был не только беспорядочно изрезан зыбкими границами беспокойных царств, а еще и расчленен подковообразным, лесистым горным кряжем и долинами рек Иравади, Чиндуин, Салуин и Меконг. Значительное этническое разнообразие объясняется тем, что многие племена Бирмы восходят корнями к выходцам из Тибета, Китая, Индии, Бенгалии, Сиама и Камбоджи. Например, чины, живущие в Западной Бирме, имеют очень мало общего с каренами, населяющими Бирму Восточную [8]. Между шанами и собственно бирманцами (народом) тоже нет общности – ни языковой, ни культурной, – за вычетом буддийской веры. В сущности, шаны, часто переселявшиеся на протяжении своей истории, гораздо ближе к живущим по другую сторону границы тайцам[63]. Араканцы же, наследники космополитической приморской цивилизации, на которую влияла, в частности, индуистская Бенгалия, чувствуют себя столь чуждыми остальной Бирме, что сравнивают свое горестное положение с участью бесправных народов Среднего Востока и Африки [9]. Лишь карены скорее рассеяны по стране, чем сосредоточены в определенных этнических пределах: каренов много как на восточных нагорьях, так и в низменном устье реки Иравади.

В 1886-м британцы свергли бирманскую монархию и слили Бирму со своей Индийской империей. Колониальное правление продлилось только 62 года – но, как пишет Мартин Смит в исчерпывающе подробном труде «Бирма: восстания и этническая политика», британцы переместили средоточие верховной власти из престольных Авы и Мандалая, находящихся посреди Бирмы, у самого ее сердца, в Рангун и дельту Иравади – а это на сотни километров южнее и ближе к берегам Бенгальского залива, – и лишили Бирму даже той зыбкой и скудной географической логики, что была ей присуща прежде. Хуже того, Британия присоединила к захваченным областям еще и «труднопроходимые горные области, раскинувшиеся на многие сотни тысяч гектаров: земли, занимаемые относительно самостоятельными крохотными государствами» – и населенные разнообразными племенными меньшинствами [10].

Уничтожение монархии лишило Бирму и вековых традиций, искони скреплявших народы Иравадского поречья. «Новая Бирма, Британская Бирма, поплывет по воле волн, – пишет Тхант Мьинт-У, – будучи внезапно вытолкнута в новый миропорядок и лишена якоря, который можно бросить в прошлое». Вероятно, расцветут махровый национализм и экстремизм [11]. Образно говоря, в 1886-м Британия столкнула Бирму с обрыва – и ныне, 124 года спустя, Бирма все еще продолжает падать [12]. Британский подход к делу был классическим: разделяй и властвуй. Британцы пожаловали горским племенам автономию, а в местные войска и полицию начали вербовать каренов, шанов, качинов и представителей других национальных меньшинств – чтобы те непосредственно и сурово правили более многочисленными исконными бирманцами, населявшими долины[64]. Если бы предводитель тори Уинстон Черчилль победил в 1945-м на британских выборах, бирманские горные области могли бы стать независимыми, совершенно самостоятельными государствами – в награду за то, что сражались на британской стороне против бирманцев: те, скрежеща зубами под английским правлением, становились добровольными помощниками Японии. Однако на выборах взял верх кандидат от лейбористской партии, Клемент Эттли, решивший предоставить независимость всей Бирме сразу – как единому государству – и при этом ни малейшего понятия не имевший о путях, способных вести ее враждующие народности к примирению.

Во время Второй мировой войны бирманский предводитель генерал Аун Сан и 30 его соратников отправились в Японию и сформировали националистическую армию, которая приветствовала японское вторжение в Бирму. Вернувшись на родину в разгар войны, Аун Сан убедился: как захватчики японцы даже хуже англичан – и взял английскую сторону. После войны генерал начал переговоры с Эттли, но тут представители племен заявили, что, принадлежа к бирманскому народу, Аун Сан попросту не имеет права представлять их интересы. По их мнению, генерал мог разговаривать только от лица исконных бирманских народов: монов, араканов, мьянмарцев, – но никак не от лица чинов, шанов, каренов и прочих подобных. Аун Сан изменил первоначальный план. Он сделал широкий и мудрый жест: согласился вести с горскими племенами отдельные, сепаратные, переговоры. Генерал поглядывал на соседнюю страну, Индию, и ясно видел: междоусобица, немедленно последовавшая за независимостью, породила миллион беженцев и оставила десятки тысяч жертв по всему Пенджабу и всей Бенгалии. Пока Индия шагала к своему кровопролитному распаду на разные государства, генерал решил: Бирма избежит межнациональных столкновений, сходных с индийскими.

Результатом стало соглашение, подписанное в феврале 1947-го в маленьком шанском городке Панлоне с местными сабвасами (феодальными вожаками) и помогшее возникнуть Бирманскому cоюзу. Основой соглашения стали три принципа: децентрализованное государство, построенное на федеральных началах, полновесная власть вождей, возглавляющих горские племена, и право этих племен отделяться от федерации по истечении определенного срока.

Но в июле того же года Аун Сана убили, попытки межнационального примирения прекратились – и почти одновременно с этим британцы покинули Бирму (январь 1948-го). Обнародовали новую конституцию, предусматривавшую более централизованное государственное управление, – и вследствие этого подняли мятеж карены и другие народности. Как поясняет индийский писатель Панкадж Мишра: «Навязывать столь пестрой стране, как Бирма, европейский образец национального государства, сплоченного общим языком и этнически однородного, было бы трудно всегда и при любых обстоятельствах. А после японской оккупации и яростных сражений японцев с британцами положение сделалось хуже прежнего: былая колониальная власть развеялась, и Бирма захлебнулась в распрях между политическими и национальными сообществами, каждое из которых имело собственные постколониальные амбиции – и собственные винтовки» [13].

Бирманские племена ввязались в клокотавшую по лесным чащобам войну между британцами и японцами – и тут уж этническая неразбериха превратилась в истинный кавардак. Бирма явила собой театр пресловутых полупартизанских военных действий, которые велись с 1943 по 1944 г. Британцы учиняли набеги на Бирму из Северо-Восточной Индии, пользуясь пограничным городком Импхал как тыловым опорным пунктом. В боевых действиях участвовал и легендарный десантник-диверсант – генерал-майор Орд Вингейт, сын миссионерской четы. Он возглавлял штурмовые отряды дальнего действия, чьи бойцы звались чиндитами в честь мифического льва, героя бирманских преданий (верное произношение этого слова искажено английским выговором). Диверсанты-чиндиты пользовались планерами и действовали в глубоком японском тылу, в лесных чащобах. Когда начались отважные вылазки Вингейта, японцы, можно сказать, уже стояли у самых ворот Британской Индии, готовясь ворваться в нее. Но Вингейт помог остановить японское продвижение. Он орудовал в тех же краях, среди тех же племен, которые – если только бирманская диктатура падет – придется усмирять китайцам, желающим уберечь свои трубопроводы. (Отец Белой Обезьянки, сам очень похожий на Орда Вингейта, подарил мне первое издание военных мемуаров, чей автор – один из офицеров, служивших в Бирме под началом Вингейта. Книга вышла в 1946 г. Вместо дарственной надписи мой друг вывел на титульном листе цитату из пророка Исайи [14].)

Холодная война вывела новых актеров на хаотическую бирманскую сцену. Добродушный и обаятельный штатский премьер-министр У Ну пытался – увы, безрезультатно – объединить страну после того, как погиб генерал Аун Сан. В 1950 г. более 10 тыс. чанкайшистов – бойцов Китайской националистической армии (Гоминьдан), вытесненных из Китая победоносной армией коммунистов, которых возглавлял Мао Цзэдун, нашли убежище в Шанских государствах. Тогда маоистский Китай обустроил и развязал антиправительственное восстание партизан-коммунистов, длившееся 10 лет. Партизаны скрывались в горах и оттуда наносили удары. Все это привело Рангун в замешательство: штатское правительство не знало, что делать и как быть. Но армия, где преобладали коренные бирманцы, а представители национальных меньшинств могли дослужиться в лучшем случае до майорского чина, уже насчитывала 100 тыс. офицеров и солдат. В 1961-м эти войска под командованием генерала Не Вина сумели вытеснить гоминьдановцев из Бирмы в сопредельные Лаос и Таиланд.

В том же году в Таунгджи, столице Шанских государств, состоялся съезд представителей небирманских народностей. Делегаты потребовали изменить конституцию согласно букве и духу Панлонского соглашения, подписанного в 1947 г. Вопрос обсуждался парламентом; У Ну с пониманием отнесся к бедственному положению меньшинств – особенно шанов. Ответом на это – и на общее смятение, росшее в стране, – стал военный переворот 1962 г., который привел к власти генерала Не Вина. Переворот, по сути дела, добил из милосердия прежнее штатское правительство – доброжелательное и вместе с тем все более беспомощное. Увы, за переворотом последовали 45 с лишним лет катастрофической диктатуры, которой пока не видать ни конца ни края. Экономику развалили и национализировали, весь государственный аппарат состоит из военных бирманского происхождения, а тем временем свирепствуют межнациональные столкновения.

В 1988-м на улицах Рангуна забурлили беспорядки: Не Вин отошел от власти. Случилось так, что именно в эти дни Аун Сан Су Чжи, дочь генерала Аун Сана, приехала из Англии в Рангун, чтобы ухаживать за больной матерью. А кончилось тем, что Аун Сан Су Чжи возглавила внезапный, стихийный бунт сотен тысяч людей – главным образом студентов-бирманцев, – выросший в политическое свободолюбивое движение. Однако новая военная хунта, ГСВЗП (Государственный совет восстановления законности и порядка), поспешила найти Не Вину преемника и в 1989-м переименовала страну в Мьянму – так по-бирмански зовется поречье Иравади в ее среднем течении. И горские племена, и многие либерально мыслящие бирманцы решительно отвергают новое государственное название. Когда движение борцов за свободу сокрушили, многие студенты-бирманцы бежали в горные области, населенные другими народностями и племенами. Разумеется, им было трудно привыкнуть к жизни среди суровой и дикой природы, а все же возник прецедент сотрудничества между коренными бирманцами и национальными меньшинствами.

В 1990 г. военные разрешили провести всенародные выборы, и Национальная демократическая лига, возглавляемая Аун Сан Су Чжи, победила подавляющим большинством голосов – невзирая на то что глава Лиги оставалась под домашним арестом. Военные объявили итоги выборов недействительными. Хуже того: холодная война окончилась, и вместе с нею окончилось тайное военное содействие, которое Таиланд оказывал прежде горским племенам, сражавшимся против ГСВЗП, ибо от военной хунты слабо, но заметно тянуло социалистическим духом. Как следствие, тайские дельцы принялись подписывать соглашения с хунтой, получать концессии на лесоповал и строительство гидроэлектростанций в пределах земель, населенных национальными меньшинствами. Одновременно и Китай начал выделять хунте щедрую денежную помощь, миллиарды долларов. Этому способствовала торговля опиумом в Золотом Треугольнике. Вскоре с военным режимом стали налаживать отношения Сингапур, Индонезия, Индия: их манили природные богатства Бирмы. Таким образом, пока повсюду рушились военные режимы, Бирма продолжала задыхаться под пятой военщины. В 1992-м у власти очутился нынешний диктатор – Тан Шве.

Многозначительно то, что и «шафрановая революция» 2007 г., вылившаяся в массовые манифестации, и последующее лютое гонение на тысячи монахов в Рангуне, и в Мандалае, и в близлежащем Пакхоуку оставили горцев безучастными. Хотя мятеж и подействовал на западное воображение, сами бирманские жители хранили равнодушие. Бирма остается не только одним из наиболее истерзанных государств – наравне с Зимбабве и Северной Кореей, – но и одним из наиболее раздробленных. Всякий участник «шафрановой революции» ныне либо сидит за решеткой, либо отправлен в изгнание, либо скрывается от властей.

Сегодняшняя Бирма – страна, чье правительство тратит из расчета на душу населения 1 доллар 10 центов на охрану здоровья и 40 центов на образование, имея при этом одну из крупнейших регулярных армий в мире. По собственной земле бирманская армия движется, точно войско Александра Македонского по Ближнему Востоку, – обирая и грабя сельчан, а с народностью ва или мятежными племенами-отщепенцами других народностей заключая краткосрочные перемирия. В областях, где обитают национальные меньшинства, солдатские штыки дырявят крестьянскую посуду и кухонную утварь, чтобы люди не могли варить себе пищу и оставались голодными [15]. Сотни тысяч бирманских солдат рассыпаются по холмистым порубежьям и уничтожают тысячи деревень, а почву усеивают противопехотными минами. Сотни тысяч бирманских граждан остаются без крова и сгоняются с обжитых мест, блуждая по стране; еще сотни тысяч оказываются в таиландских лагерях беженцев. Заразиться малярией, СПИДом или чахоткой здесь проще простого: «степень риска – одна из высочайших в мире» [16]. Несмотря на трубопроводы и гидроэлектростанции, бирманские города стонут от нехватки горючего и перебоев в электроснабжении. Не исключаю, что нынешней Бирме достается больше и хуже, чем Бирме, выносившей на своих плечах все ужасы Второй мировой войны. Режиму, разумеется, недостает леденящего кровь бюрократического зла, присущего правлению Сталина либо Саддама Хусейна, – однако диктатуре свойственны пещерная дикость и хладнокровное равнодушие к народной участи. Бирманский народ – не граждане, а подданные [17].

Политика США по отношению к бирманскому режиму оставалась и остается почти неизменной при нескольких президентах подряд. Барак Обама, Джордж Буш-младший, Билл Клинтон и Джордж Буш-старший единодушно поддерживали идею бирманской демократии, но не обнаруживали особого стремления поддерживать повстанческие племена – даже тайным образом. Можно сделать вывод: американская политика по отношению к Бирме скорее моралистична, чем моральна, более наставительна, чем нравственна. В частности, бывший президент Джордж Буш-отец, невзирая на то, что его жена Лора Буш очень живо интересовалась положением Бирмы, тяготел по этому поводу к такому же точно бесцельному резонерству, в каком (по иным поводам) часто винили бывшего президента Джимми Картера. Согласно их логике, США должны вступить в открытые переговоры с хунтой (что и сделал недавно, уже при Обаме, Государственный департамент), а не рисковать тем, что Индия и Китай напрочь вытолкнут США из Бенгальского залива и оставят Бирму беззащитной жертвой массовой эксплуатации. Согласно их логике, США не должны поддерживать бирманских повстанцев действенным и спокойным образом, как советовали мои американские консультанты. «Сейчас мы получаем от США сущие крохи», – сказал в беседе со мной Лиан Сакхонг, генеральный секретарь Бирманского совета племен и национальностей.

Американские чиновники ответили: да, верно – им приходится говорить и действовать очень осторожно. С 1997-го любые капиталовложения в бирманские дела запрещены (впрочем, решение это не имеет обратной силы, и «Шеврон», перекупивший свою нынешнюю концессию у распавшейся корпорации «ЮНОКАЛ», по-прежнему волен строить в Бирме трубопровод). В 2003-м и 2007-м обрели силу новые запреты, и теперь гуманитарная помощь поступает лишь от неких НПО, работающих на таиландской почве. С точки зрения политиков-реалистов, США не следует слишком уж глубоко увязать в Бирме – оттого и приятно видеть, как наши союзники, Индия и Сингапур, косвенно блюдут американские интересы перед лицом Китая. Что до любой помощи повстанцам – каренам и шанам, – поступающей от американцев через бирманские границы, то – по уверениям тех же чиновников, – если нечто подобное случится и обнаружится, дипломатическим отношениям придет конец, а сотрудников американского посольства в Бирме выпотрошат живьем.

По мнению Джека Данфорда, исполнительного директора Таиландско-Бирманского пограничного консорциума, Соединенные Штаты – единственная крупная держава, способная «сурово и недвусмысленно порицать хунту, – а это идет на пользу: МВФ и Всемирный банк отказываются иметь дело с Бирмой», чтобы не давать ей дальнейшей возможности возводить новые плотины, создавать новую инфраструктуру – то есть беспощадно терзать и уничтожать природу. Кроме того, продолжил Данфорд, политика США «сосредоточивает западное и международное давление на Бирму в нужных точках – и на броне бирманских вояк появляются трещины». Согласно такой школе мысли, рано или поздно диктатура должна рухнуть – следует надеяться, что рано. И тогда у Америки будет превосходная репутация в глазах бирманского народа.

Рухнуть диктатура может по-разному. Западное воображение подогревается призраком нового массового востания, однако вероятнее, что случится очередной военный переворот – или затеется более тонкая комбинация: простая смена вождя, при которой больного 70-летнего Тан Шве деликатно отодвинут в сторону. Новые правители-генералы начнут переговоры с Аун Сан Су Чжи, предварительно выпустив ее из-под домашнего ареста. Разумеется, само по себе все это – даже если состоятся всенародные выборы – не избавит Бирму от коренных, основных неурядиц. Аун Сан Су Чжи, лауреат Нобелевской премии, звезда мировой прессы, может послужить олицетворенным, общеприемлемым объединяющим началом – объединяющим на основах нравственности и приемлемым даже для повстанцев-горцев. Но страна по-прежнему останется без инфраструктуры, без учреждений, с возникающим, но все еще хрупким гражданским обществом и сообществом НПО; с разнообразными племенами и народностями, ждущими своего часа за кулисами и ни на грош не доверяющими бирманцам, что превосходят их численностью. Согласно суждению иностранных обозревателей, Национальная демократическая лига не имеет никаких управленческих навыков, а народности и племена слабы и разобщены. В этом смысле Бирму можно сравнивать с Ираком и Румынией после того, как тамошние режимы рассыпались прахом. Ирак на долгие годы оказался ввергнут в хаос, а Румыния пережила только две хаотические недели – поскольку другая фракция коммунистической партии, более либеральная, чем предшественница, вырвала власть из рук у демонстрантов и, прежде чем окончательно сойти со сцены, пять лет вела страну сквозь переходный период. Из этого, как сказал мне один международный посредник, можно извлечь следующий урок: «Выбора не имеется; некоторое время необходимо будет удерживать военных у верховной власти: поскольку без военных Бирма – пустое и бесплодное место». Простояв у державного кормила столько времени, военные – даже если они явили себя сквернейшими правителями – сделались незаменимы: решения пока что способны принимать лишь они.

«Все гораздо серьезнее, чем полагает кое-кто на Западе, – сказал мне Лиан Сакхонг. – Это не современная сказка о Белоснежке и семи генералах: Аун Сан Су Чжи против бывшей злодейской хунты. Для начала следует остановить гражданскую войну, длящуюся уже 60 лет».

Бирме следует искать пути назад – в 1947-й, к букве и духу Панлонского соглашения, предусматривавшего создание децентрализованного Бирманского союза. К несчастью, условий соглашения никто никогда не соблюдал – это и было единственной причиной всех дальнейших невзгод.

Даже в долине и в устье Иравади, вдали от нагорья, многочисленные общины каренов и монов требуют тех же прав, которыми наделены коренные бирманцы, – того самого, что обещал им незадолго до своей трагической гибели Аун Сан. Пока весь мир настаивал на том, чтобы предоставить немедленную помощь тем жителям дельты Иравади, которые больше всех пострадали в мае 2008 г. от циклона «Наргис», генералы-диктаторы, которым в любом случае нет дела до каренов, больше заботились о том, как поддержать общественный порядок в близлежащем Рангуне. Для международного сообщества циклон равнялся великому кризису, истинной трагедии; для генералов он был лишь угрозой государственной безопасности.

Укрывшись в глубине джунглей, в столице Нейпьидо, хунта, вероятно, являет собой последний по-настоящему централизованный режим в постколониальной бирманской истории. То ли умело и мирно придя к новому государственному строю, то ли создав его путем кровавого – даже анархического – мятежа, обитатели Восточной Бирмы – карены и шаны – и Западной Бирмы – араканы и чины, – по-видимому, обретут существенную власть в Бирме демократической, постдиктаторской. Это значит: соглашения о постройке трубопроводов нужно будет или пересмотреть, или заново заключить с народностями и племенами, через чьи земли эти трубопроводы потянутся. Борьбу за Индийский океан – по крайней мере, за его восточную часть, на севере Бенгальского залива – может решить единственный верный шаг. Его сделает тот, кто сумеет лучше и мудрее остальных договориться и поладить с племенами бирманских горцев.

Глава 13

Индонезия: тропический ислам

В начале 2005-го я очутился на борту американского эскадренного миноносца, который оказывал помощь пострадавшим от цунами, прокатившегося по Индийскому океану 26 декабря 2004-го, когда море на траверзе города Банда-Ачех, расположенного там, где северная оконечность Суматры вытягивается в Бенгальский залив, было, по словам одного из моряков, схоже с «плавучим кладбищем». Обувь, одежда, обломки домов усеивали воду – «казалось, мимо проплывало несметное количество загубленных жизней». Цунами вынудило офицеров и рядовых матросов впервые увидеть останки людей, не встретивших естественной кончины, а погибших. Весной 2003-го многие члены экипажа служили на других кораблях, стреляли по Ираку тактическими ракетами «Томагавк», а потом спешили к телевизору, чтобы узнать из программы новостей CNN, во что же они, собственно, попали. Для них война в Ираке оставалась понятием отвлеченным. А сходя на берег близ Банда-Ачеха, эти американцы видели деревья, мосты и дома, поваленные в одну сторону – прочь от линии прибоя. Все выглядело так, будто там поработали струи гигантских брандспойтов. Молодые люди во флотской форме возмужали не во время войны, а во время стихийного бедствия [1].

Если бывшие офицеры-диверсанты и разведчики, беседовавшие со мной на таиландско-бирманской границе, представляли чуждую условностям, тайную сторону американской мощи, простирающейся по Бенгальскому заливу, и американской помощи, оказываемой жителям побережий, то экипаж эсминца представлял сторону явную и общеприемлемую. Мы снова убедились: влияние Соединенных Штатов ограничено хитросплетениями природных, религиозных и общественных сил, властвующих в этом регионе.

Землетрясение мощностью 9,3 балла по шкале Рихтера породило приливную волну, мчавшуюся со скоростью около 320 км/ч. Высота цунами составляла около 18 м. На берегах Индийского океана погибло в общей сложности почти 250 тыс. человек – это сопоставимо с числом убитых в Ираке после американского вторжения. Лишь на северной оконечности острова Суматра цунами смело 126 тыс. домов. Не меньшие разрушения волна причинила в радиусе нескольких тысяч километров: пострадали Индонезия, Малайзия, Таиланд, Бирма, Бангладеш, Шри-Ланка, Индия, Мальдивские и Сейшельские острова, Мадагаскар, Сомали, Кения, Танзания, Южная Африка и другие страны. Удар цунами показал, насколько уязвима наша планета и каковы стихийные силы, способные в одночасье повлиять на ход истории.

Четыре года спустя я возвратился в это средоточие разрушений: к окрестностям Банда-Ачеха, где во рвах-могильниках, под почвой немых опустелых полей, покоились десятки тысяч мертвецов, к новехоньким мечетям, к свежеасфальтированным дорогам, к скоплениям недавно выстроенных опрятных домиков, крытых кровельным железом, – и к неповрежденным судам, поныне лежащим на боку или стоящим на ровном киле далеко в глубине острова: там, куда занесла их исполинская волна. Примерно в 5 км от линии берега, посередине поля, где куры и петухи копошатся среди высоких трав, нам является невероятное зрелище: «Бапунг», судно водоизмещением 2600 т. Прежде им пользовались как плавучей электростанцией мощностью 10,5 мегаватт. Длина «Бапунга» – более 60 м, заржавевший красный корпус высится более чем на 18 м, а там еще и палубные надстройки, и прокопченная дымовая труба – ни дать ни взять небольшая фабрика времен промышленной революции. Неподалеку, как случайный довесок, 22-метровая рыбацкая посудина покоится на крышах двух соседних домов – туда ее определило цунами.

Я видел небольшую мечеть со сместившимися и покосившимися колоннами – словно между ними стоял могучий Самсон и расталкивал каменные столпы в стороны. Мечеть не рухнула только чудом. Другим чудом было то, что клокочущие воды неудержимо катились до самых ступеней блистательной Великой Мечети, но замерли возле них и двинулись вспять. Это отнюдь не местная выдумка и побасенка. Чудо подтверждается фотографиями. В тех краях громадным приливным волнам – природным явлениям истинно библейского размаха – издавна придавали глубокое религиозное, а стало быть, и политическое, значение. Это цунами прояснило исторически неповторимые и крайне напряженные отношения Северной Суматры с индонезийским государственным руководством, пребывающим на главном острове архипелага – Яве. А заодно повлияло на предельно запутанную борьбу за самую душу и суть ислама, идущую в Индонезии – наиболее густонаселенной мусульманской стране, четвертой в мире по численности населения.

Грядущая судьба ислама в огромной степени определится событиями в Индонезии, где разные средневосточные силы – от архиправоверных саудовских ваххабитов до модно-глобальной телевизионной компании Al Jazeera – наперебой стараются завоевать умы и сердца, преодолеть остатки многобожия и веру в лесных духов. Ничто не влияет на религию так сильно, как непостижимые и разрушительные природные явления. Религия и возникла как своего рода ответ окружающей природе. Все 240 млн человек, населяющих Индонезию, пребывают в огненном кольце: среди континентальных геологических разломов, смещающихся тектонических плит и действующих вулканов. Обширные лесные угодья истребляются нещадно. Из всех людей на свете, живущих примерно в десятке километров от действующего вулкана или еще ближе, половина – индонезийцы. «После цунами здешний ислам сделался более чутким по отношению к себе самому – я бы сказала, он углубился в самоизучение», – заметила Риа Фитри, борец за женские права и профессор правоведения.

Цунами – не первый случай в новейшей индонезийской истории, когда стихийное бедствие коренным образом повлияло на религию и политику. Писатель Саймон Винчестер свидетельствует: в 1883 г. извержение Кракатау, вулкана, высившегося в Зондском проливе между Явой и Суматрой, породило приливную волну, погубившую многие десятки тысяч людей. Общественные последствия оказались ужасающи: на Яве вспыхнули мусульманские восстания против европейцев – и это во многом предвосхитило события, грянувшие в следующем веке [2]. Опасен отнюдь не фундаментализм как таковой, но – мы убедились в этом на примере Бангладеш – опасно сочетание и взаимодействие фундаментализма с природными бедами и демографическими невзгодами.

Долгое время область Ачех на севере Суматры была независимым султанатом, поддерживавшим более тесные отношения с Малайзией и благодаря надежным, устойчивым муссонным ветрам со Средним Востоком, чем с остальными островами Индонезийского архипелага. Множество ачехских мечетей и органическая связь Ачеха с Аравийским полуостровом – связь, основывавшаяся на торговле перцем и паломничестве-хадже, – стяжали этой области прозвище «Преддверие Мекки». Ачех – единственная часть Индонезии, живущая согласно законам шариата, но в гостиницах подают пиво, телесные наказания ограничиваются беззлобными порками. Никому никогда не отсекают, как в Саудовской Аравии, кисти рук. Мальчики и девочки играют вместе на школьных дворах. Чарующе улыбающиеся женщины скрывают волосы под легкими шарфами-джибабами, носят обтягивающие джинсы и туфли на шпильках, водят мотоциклы. В других краях Индонезии женщины, обмотавшие волосы прозрачным шарфиком, облаченные в легкие блузки и вызывающе тесные, тугие брючки, сшитые по последнему крику западной моды, – повседневное зрелище. Говорят – хотя сам я такого не видывал, – будто в Джакарте женщина может повязать голову джибабом, натянуть коротенькую рубашку, едва прикрывающую грудь, и разгуливать с обнаженным животом. Требования индонезийской скромности заставляют женщину лишь кое-как прятать волосы – около шеи эта скромность и заканчивается.

Да и положенный приличиями шарфик-джибаб – добрый признак современности. Он указывает на то, что женщина изучала вопросы веры, посещая школу. Женщина, закутавшая голову шарфиком, защитилась броней символической стыдливости и может безбоязненно вступать в профессиональный мир, населенный мужчинами. «Строгих предписаний насчет женской одежды не существует. Тело должно быть прикрыто, остальное – дело вкуса, – поясняет борец за женские права Риа Фитри. – Суровые требования, предъявляемые к женской одежде кое-где на Среднем Востоке и в Малайзии, оказались бы на здешней почве просто неприемлемыми». Индонезийская женская одежда отражает воздействие не столько окружающего ханжества, сколько чудесного религиозного разнообразия: ислам – даже в истово, глубоко верующем Ачехе – мирно и все же непреклонно борется с подспудными влияниями индуизма и буддизма, упорствующих там и поныне.

Поскольку свыше 200 млн из 240 млн индонезийцев – мусульмане, Индонезию можно считать одним из государств, наиболее успешно обращавших свое население в ислам [3]. Особенно привлекательно то, что ислам принесло на индонезийскую землю не острие завоевательского меча, как это было почти везде – от Иберии до Индийского субконтинента, – а торговое мореплавание. Первым обратился в ислам средневековый Ачех. Зачастую ислам проповедовали купцы, люди космополитического склада, которые отнюдь не стремились насаждать однородность или уничтожать иные веры и культуры. Самые первые мусульманские посланцы-проповедники, приплывшие на Яву, известны как девять святых (вали санга). Предание о них схоже со сказанием о 12 суфийских праведниках (аулья), которые принесли ислам в бенгальский Читтагонг. Вполне вероятно, что на востоке Индийского океана, куда не простиралось арабское владычество, праведниками и святыми звали проповедников-купцов.

Ислам утвердился рано и пустил глубокие корни в тех землях, что лежали всего ближе к международным торговым путям – на Малайском полуострове и на суматранских берегах Малаккского пролива [4]. И чем дальше вы забираетесь в глубь страны, к отрогам темно-бурых гор, по склонам которых стекают к долинам зеленые леса, тем самобытнее становится местный ислам. Не быстро навязанный и насаженный клинками захватчиков, а неспешно, постепенно проникавший в Индонезию многие сотни лет посредством торговых и культурных связей, тамошний ислам пропитан языческим суфийским учением. Многие мусульмане, прибывшие сюда с Великого Среднего Востока, – персы, гуджаратцы, гадрамауты – на себе испытали, что значат гнет и притеснение, а потому отличались веротерпимостью, поясняет Юсни Саби, ректор Государственного института исламских исследований в Банда-Ачехе.

«В Индонезии, – писал антрополог Клиффорд Гиртц, – ислам не строил новой цивилизации: он усвоил туземную». Иными словами, ислам сделался просто верхним слоем богатой и сложной культуры. Когда ислам, поясняет Гиртц, победоносно шел по Аравии и Северной Африке, он вступал «в девственные, по сути, края – если говорить о высокоразвитой культуре», но в Индонезии начиная с XIII в. ислам столкнулся с «одним из величайших творений азиатской цивилизации – творений одновременно политических, эстетических, религиозных и общественных – с индо-буддийским Яванским государством». Ислам распространился по всей Индонезии. Укрепившись на северной суматранской оконечности – Ачехе, он достиг Островов пряностей, лежащих далеко на востоке, примерно в 5000 км от Суматры, – но все же индусская традиция, хоть и «лишенная… почти всей своей внешней обрядности», сберегалась нетронутой, храня свой «внутренний жар». За немногими исключениями, продолжает Гиртц, индо-малайские «подпочвенные пласты» – все эти «местные духи, домашние обряды, семейные талисманы» продолжали властно присутствовать в повседневной жизни крестьянства. Хотя под конец XIX в. ислам и считали по всей Индонезии общепринятой верой, он не был «каноническим учением и… сводом соблюдаемых обрядов». Далее Гиртц определяет индонезийский ислам как «гибкий, пластичный, синкретический… многоголосый» и «фабианский по духу» [5]. Сегодня только треть индонезийцев-мусульман вполне правоверны (сантри), остальные исповедуют ислам на синкретический лад (абанганы) [6]. Следовательно, индонезийский ислам представляет собой завершенные, слитые воедино ответы южного и южноазиатского духа на вопрос о мусульманском самоощущении. Достигнут идеал, оставшийся недостижимым для большей части арабского мира[65].

Я видел стайки индонезийских школьников-мусульман – девочки повязывали волосы джибабами, – дружно сходящиеся к Боробудуру, исполинскому многоярусному буддистскому храму – точнее, храмовому комплексу, – высящемуся в самом сердце Явы: строению, сравнимому только с храмами Ангкор-Ват в Камбодже. Двенадцать миновавших веков покрыли серые каменные глыбы пятнами – черными и рыжими. От самой симметрии этого храма веет чем-то мистическим, всецело потусторонним. Совершенство и сложность боробудурских барельефов свидетельствуют о богатстве культуры, существовавшей тут задолго до ислама, – культуры, с которой исламу приходилось и приходится соперничать изо всех сил. Точно такие же мусульманские школьники такими же стайками посещали индусские святилища в Прамбанане, вблизи Боробудура. Религиозную историю Яванской империи не перечеркнуть – к ней можно только прибавить.

Ачех – самая «арабская» из индонезийских областей – совершенно лишен суровости, свойственной Среднему Востоку. Этому способствует еще и то, что вопреки сотням лет голландского правления (часто державшегося на волоске) в Ачехе почти нет чувства ненависти к Западу, нет злобы на былых завоевателей-иноземцев, попиравших местную историю и культуру. Над Суматрой и прилегающей цепочкой островов искони властвовала больше Ява, чем Европа. Империализм яванский послужил хорошей защитой от европейской разновидности империализма.

«Это может быть началом конца для нашей свободы», – волновался Агусванди, пылкий и подвижный интеллигент, программист, работающий в одной из банда-ачехских неправительственных организаций. Агусванди – 31, и, подобно многим индонезийцам, носит он лишь имя, а фамилии нет вообще. «Поборники шариата пошли в наступление, хотят прибрать к рукам Ачех, пострадавший от цунами, – сказал Агусванди и разъяснил: – Отчего пришло цунами? Вероучители задавались этим вопросом и заключили: оттого, что ачины пренебрегали должной обрядностью. Женщины дерзко разгуливали без надлежащих покровов, иностранцы хлебали пиво… После цунами воспрянули реакционеры. Хотя, конечно, цунами привело сюда и западные НПО с их космополитическими влияниями.

Поначалу мне казалось, – продолжил Агусванди, – что всемирные влияния одержат победу. В конце концов, когда цунами откатилось, Ачех являл собой полную противоположность Ираку. О каком столкновении цивилизаций можно вести речь, если христианские благотворительные общества получают еврейские деньги, чтобы строить новые школы в мусульманском городе? Я думал: вот оно, будущее! И вот он, дружелюбный ислам! Тропический, а потому добродушный ислам – ибо, к примеру, в здешнем климате, влажном и знойном, не больно-то побродишь закутанным с головы до пят».

Продолжая в том же ключе, Агусванди поведал мне, что в разногласиях касательно международной помощи отражается вся сущность исторического конфликта между Ачехом и столицей – Джакартой, – расположенной на острове Ява. «Эта неприязнь отнюдь не связана с вопросами веры. Все проще: колониализм закончился, и центр невзлюбил периферию – а сам по себе конфликт лишь идет во вред радикальному, строго правоверному исламу. Географическое положение Ачеха на северной оконечности острова Суматра – вдающейся в Бенгальский залив там, где находится устье Малаккского пролива, и устремленной к Индии и Шри-Ланке, – то, что Ачех зажат между морем и диким нагорьем, делает его четко очерченной областью, отличной от остальной Индонезии, повернутой к Юго-Восточной Азии и Южным морям. Долгое историческое время Ачех был процветавшим султанатом, погруженным в торговую систему Индийского океана. Партизанская война, которую Ачех повел против яванского засилия, когда Индонезией правили из Джакарты президенты Сукарно и Сухарто, напоминала войну, которая ранее велась против Голландской Батавии (так в колониальную эпоху звалась Джакарта)».

Цунами положило конец этой извечной борьбе. Явились новые силы, способные защитить и уберечь. Пиратство в Малаккском проливе почти сошло на нет. Цунами «погубило множество негодяев», заметил в беседе со мной один западный обозреватель. А Юсни Саби разъяснил: учитывая количество жертв и то, что повседневную жизнь Ачеха изменило прибытие международных служб содействия и помощи, теперь – по крайней мере, временно – и драться больше не из-за чего. Положение походило на библейские тексты о Всемирном потопе и Ноевом ковчеге. Приливная волна просто смела весь ранее существовавший мир.

Ачинские партизаны противостояли правительству Джакарты без малого три десятка лет, а мир заключили в Хельсинки – лишь через восемь месяцев после цунами. Ныне былые бойцы Свободного Ачеха (Движение «Свободный Ачех», или ДСА/GAM) избираются на должности во многих округах Ачеха посредством демократических процедур, утвержденных и осуществляемых государственной индонезийской властью. Это тем примечательнее, что в 1998-м, когда президента Сухарто свергли после азиатского финансового кризиса, разразившегося годом ранее, многие аналитики предполагали: Индонезийское государство рассыплется – и Ачех окажется первой из отпавших областей. Невероятно: широко раскинувшийся по морским просторам архипелаг сохранил единство, и затем цунами положило конец войне, а усиленной централизации – начало.

«Индонезия не искусственно созданное, никчемное государство, подобное Ираку или Пакистану, – сказал Агусванди. – Скорее это “безалаберная империя” 17 тыс. островов, где исламские партии вливаются в слабую демократическую систему – почти что на турецкий лад, – а сама система старается ощупью доползти до упорядоченной децентрализации. В таких областях, как мусульманский Ачех на западе или христианский и одновременно языческий, анимистский Папуа, лежащий на растоянии тысяч километров к востоку, бытует самоуправление – а Джакарта, по сути, просто считается имперской столицей. Испокон веку все привычно вращалось вокруг Явы, ибо там живет половина индонезийцев, – пояснил Агусванди, – но сейчас обрели самостоятельное значение Ачех, Папуа, Калимантан [индонезийская часть острова Борнео] и так далее».

Десять лет назад Индонезия скатывалась к тому, чтобы сделаться никчемным государством, но цунами – катастрофа-катализатор – ускорило окончание войны между Ачехом и Джакартой. Некогда напряженная атмосфера в Банда-Ачехе ныне почти разрядилась. Горожане перестали хранить оружие дома. Агусванди внезапно помрачнел и сказал: «Здешние НПО – экономический мыльный пузырь, он вот-вот лопнет, и возникнет опасная пустота, а пустоту заполнят исламский радикализм и хаос».

После цунами на Суматру хлынули деньги из ООН, Всемирного банка и Американского агентства международного развития. Цены резко подскочили. В Банда-Ачехе, широко раскинувшемся городе грязных домишек, лавок и почти 300 тыс. обитателей, началась настоящая строительная лихорадка. К 2008-му инфляция достигла 42 %. «НПО помогали пострадавшим от стихийного бедствия, строили новые жилые дома, – поясняет Виратмадината, представитель Ачехского форума НПО, – но мало делали по части инфраструктурного развития. Неотложную-то помощь оказывали, а вот “строительных кирпичей” для местной экономики нет по-прежнему». Доходы, приносимые туризмом, не выручат: помешают законы шариата. Численность работников НПО стремительно сокращалась в 2009 и 2010 гг. Вся область (а большинство ее жителей – рыболовы и земледельцы) может обнищать.

Область Пиди, лежащая в трех часах езды на юг от Банда-Ачеха, в тени вулканов, – сельскохозяйственный край, обильный бананами и жгучим перцем. Там я встретил бывшего бойца ДСА, 30-летнего Суади Сулеймана, поразительно похожего чертами лица на Барака Обаму. Сулейман пригласил меня в свое скромное жилище – боковые комнаты принадлежавшей ему лавки – и, не дожидаясь наводящих вопросов, объявил: осуждаю терроризм; обвешанные взрывчаткой иракские самоубийцы – харам (нечто противное исламу и потому воспрещенное). А почему, спросил я, Сулейман бросил школу в 1999-м и примкнул к ДСА? Собеседник заговорил о славных независимых Ачехских султанатах былого, о войнах с португальцами и голландцами. Упомянул бедность, царящую в Ачехе, несмотря на залежи нефти и других полезных ископаемых, о несправедливости правительства, сидящего в Джакарте. Я не отступался – и выяснилось: гнев Сулеймана был изначально порожден, по сути дела, не ущемлением политической и экономической свободы, а тем, что юноша дожил до скверных дней, бедствовал и мыкался, не зная, где найти работу. И тогда Сулейман влился в ряды ачехских борцов за правое дело. Теперь экономическое положение улучшилось, и он готовился выставлять свою кандидатуру на должность в местных органах законодательной власти: близились выборы. Сулейман стоял «за самоуправление, но против независимости». Его беспокоило, что с уходом НПО весь край снова очутится в том же положении, в каком был, когда юный Сулейман тщетно искал себе заработка.

Агусванди говорил верно: первоначальный расцвет космополитизма, наступивший сразу же после цунами, минует вместе с эпохой НПО, – а радикальные приверженцы ислама уже пользуются плодами политических перемен. Это же обстоятельство тревожит и Фуада Джабали, проректора по учебной части в Джакартском государственном исламском университете. «Бедность распахивает окошко навстречу радикализму», – пояснил Джабали; особенно в местах, подобных Ачеху: успевших отведать изобилия – и утратить его, не вкусив досыта. Радикалы пользуются демократией, но рассматривают ее лишь как орудие западной гегемонии. «С точки зрения радикалов, правом голоса обладают не все – ибо нельзя, например, допускать продажного человека к управлению государственными делами. Поскольку общество, по мнению радикалов, кишит людьми нравственно растленными, только чистые сердцем должны управлять государством или голосовать».

Джабали поторопился сделать оговорку: столь избирательный взгляд на человечество скорее присущ мышлению жителей Среднего Востока, чем обитателей Юго-Восточной Азии. Снова вспоминается вопиющее различие, отмеченное антропологом Гиртцем: ислам, поглощающий в бурых пустынях Среднего Востока целую чужую культуру, – и тропический ислам, существующий на лоне пышной, благодатной природы, – культурный слой, не составивший насильственной замены индуизму и буддизму, но мирно легший поверх обоих – или рядом. Пускай Средний Восток имеет некую особую важность в глазах западной печати – хотя он и в самом деле исключительно важен: это родина пророка Мухаммеда и арабского языка, на котором написан Коран, – да только, рассуждая с точки зрения демографии, сердце ислама находится нынче на Индийском полуконтиненте и архипелагах Юго-Восточной Азии. Если демократия западного образца остается на Среднем Востоке крайне спорным вопросом и камнем преткновения – поскольку само слово «демократия» непроизвольно связывают с разгромленным Ираком и президентом Джорджем Бушем-старшим, то для таких южно– и юго-восточно-азиатских государств, как Индия и Индонезия, где живет полмиллиарда мусульман (арабский мир населяют лишь 300 млн мусульман), западная демократия – вне подозрений и превыше упреков. «В Индонезии, – сказал Джабали, выпускник медресе, – никакой политический деятель, ставящий исламское государство превыше демократического, заметной поддержки на выборах не найдет. Но, конечно, процентов пять избирателей поддерживают радикальные партии вроде Меджлиса индонезийских моджахеддинов [Собрания священных воинов] и Хизбут-Тахрира [Партии свободы], желающих создать халифат. Еще 10 % голосуют за то, чтобы ворам отсекали кисти рук». Демократия, которую Буш пытался навязать Ираку силой, мирно возникла и развивается в Индонезии без помощи Буша.

В Индонезии поразительно то, что мусульманские богословы без посторонних подсказок и намеков стали поборниками веротерпимости. Особенно это изумляет в Ачехе – наименее синкретической и оттого наиболее правоверной области архипелага. «Мы довольны своей жизнью, – сказал Саби. – Тут не Средний Восток, тут не воюют исключительно ради удовольствия воевать во имя Божие. Вера не должна выискивать себе врагов. У нас добрые отношения с индусами, буддистами, христианами и прочими. Просвещение, образование и благосостояние – не идеология! – вот что укрепляет веру. Саби посетовал: песантрен[66] (особо строгие медресе) сосредоточивают внимание на отличиях мусульман от иноверцев». Путешествуя по Индонезии поколение с лишним назад, В. С. Найпауль писал именно о таких школах: они всего лишь «учат нищих оставаться нищими». Находясь в Индонезии – год был 1981-й, – он замечает: исламу «…присущ исконный недостаток – недостаток, сказавшийся на всей исламской истории: это вероучение ставило политические вопросы, не предлагая никаких возможных решений – ни политических, ни практических. Оно предлагало только веру, и ничего иного. Оно предлагало только Пророка, способного уладить все, – однако Пророка уже не было на свете. Такой политический ислам порождал ярость и безвластие» [7].

Слова Найпауля бесспорно применимы к политическому исламу, процветающему на Среднем Востоке, – но в Индонезии после того, как Найпауль ее покинул, произошли заметные перемены. Песантрен, которые посещал Найпауль, существуют по-прежнему – однако в стране ныне имеется гораздо больше медресе, преподающих вероучение шире и мягче. «В Индонезии, – сказал мне Саби, – религия не бывает черно-белой, здесь у нее множество полутонов». Али-Аса Абу-Бакар, еще один исламский богослов, коллега Саби, работающий в том же учебном заведении, сообщил мне: Коран и Хадис, вне сомнения, остаются священными, однако «география позволяет Индонезии толковать веру на особый лад. Мусульмане Среднего Востока, – продолжил он, – одержимы воспоминаниями о славном прошлом – наше минувшее было иным, и нас не гнетет бремя подобной памяти». Он бегло перечислил имена женщин, обладавших немалой властью и общественным весом в эпоху Ачехского султаната – в XVII и XVIII вв.: Сафиат уд-Дин, Камалатсия, Инайятсия и т. д.

Можно вспомнить и бывшего индонезийского президента Абдуррахмана Вахида, известного как Гэс-Дур, – старейшину исламского плюрализма. Он родился в 1940 г. «Гэс» – почтительное мусульманское обращение, а «Дур» – ласковое уменьшительное имя от полного «Абдуррахман». Я беседовал с Гэс-Дуром в Джакарте. Офис его был анфиладой угрюмых темных комнат. На стульях, выстроившихся вдоль стен, сидели и спокойно курили посетители, ожидавшие приема. Безмолвными взмахами рук они указывали мне путь во внутреннее святилище. Гэс-Дур уже почти ослеп. Он сидел в полумраке, прикрыв глаза, облаченный в национальную расписную рубаху, и отрывисто барабанил пальцами по столу, точно по клавишам рояля. На Среднем Востоке, в очень похожей, столь же угрюмой обстановке, среди людей, куривших сигарету за сигаретой, я выслушал за долгие годы немало ругани, адресовавшейся Израилю и Западу. Но здесь была Индонезия, а Индонезия – совсем иное дело.

«Наши радикалы немногочисленны и слабы, – сказал Гэс-Дур. – Здешний радикализм испускает предсмертный вздох, – продолжил он, приподнимая веки для пущей выразительности. – Воинствующий ислам в чести на Среднем Востоке, но отнюдь не у нас. Только на Среднем Востоке религию обратили политикой. Хамас умеет лишь надрывать глотку. А дело делают евреи: они согласно и упорно трудятся, создавая будущее. – Гэс-Дур помолчал и продолжил: – Мы сродни туркам, а не арабам и не пакистанцам. В Пакистане ислам работает против национализма. Здесь же исламом утверждается и подтверждается национализм [светский], что, в свой черед, опирается на индусское и буддийское прошлое. Угроза государственного распада миновала. Индонезия – множество островов, составляющих единое государство. Ислам в Индонезии гибок и подвижен. Разумеется, Коран – священное писание, он незыблем; но ислам еще не завершил своего развития, он, если угодно, поныне беседует и сам с собою, и с другими религиями…» Так своеобразно говорил Гэс-Дур; так, вероятно, говорят передовые мыслители, проповедники и провидцы[67].

Его наблюдения не были общими местами, хотя удивительно, как часто в течение месяца, что я провел на индонезийской земле, самые разные люди внезапно заявляли: нужны добрые отношения и с евреями, и с последователями других вероисповеданий. Индонезийцы задержали, судили и казнили террористов, которые взорвали дискотеку на острове Бали в 2002-м (погибло более 200 человек): это лишь укрепило индонезийскую демократическую систему, общество ничуть не возражало против того, чтобы трое негодяев получили по заслугам. Во время первого своего президентства Джордж Буш-отец объявлял войну терроризму, во время второго – призывал распространять свободу и демократию. Индонезия лучшим образом воплотила призывы Буша в жизнь – причем в той же последовательности. Правда, и Бушу, и его правительству оказалось некогда обратить на это внимание…

Сложная история индонезийского ислама – не менее запутанная, чем узоры на яванской ткани-батике, – не заканчивается человеколюбивыми словами Гэс-Дура. Великая мечеть в Банда-Ачехе (Месджид Райя Байтуррахман) как бы намекает на множество противоречий, присущих здешнему исламу. От шести ее поразительных, угольно-черных куполов и блистательно-белого фасада веет и Средним Востоком, и Юго-Восточной Азией. Мне припомнились царственные мечети Северной Индии, изукрашенные радостными цветочными узорами, прихотливыми орнаментами, сочетающими географически различные местные традиции. Суровая, воинственная мужественность мечетей, высящихся, например, в Египте и Северной Африке, – храмов, похожих на бастионы, – отсутствует начисто. В этом святилище шумно резвились дети, щебетали тропические птицы, а коленопреклоненные женщины в джибабах и белых, свободно ниспадающих мукеннах молились. Женщин было столько же, сколько и мужчин. В мечети окрестные обитатели могли собраться вместе. Фотографии документально подтверждают: во время стихийного бедствия усеянные обломками волны докатились до самых ступеней мечети. Все окружающие храм постройки и сооружения, включая водоем, в который глядятся верующие, чтобы настроить душу на молитвенный лад, восстановлены: деньгами помогла Саудовская Аравия. Консервативные и даже радикальные тенденции, свойственные Среднему Востоку, постепенно берут здесь верх – а мягкость и добросердечие, которыми отличается ислам Юго-Восточной Азии, упрямо не желают отступать.

Бесспорно, саудовские деньги и могущество впечатляют. Еще больше Индонезию впечатляют глобальные телевизионные сети, чьи центры находятся на Среднем Востоке, – Al Jazeera и другие. Их высокопрофессиональные, по-настоящему занимательные программы знакомят Индонезию со всеми главными течениями левоцентристской политической мысли – арабской и европейской – и со всеми больными политическими вопросами. Al Jazeera помогла кристаллизовать острую и длительную индонезийскую неприязнь к Бушу, а в начале 2009-го разжечь гнев, порожденный воздушным ударом, который Израиль нанес по сектору Газа. «В Индонезии, – сказал мне Агусванди, – Израиль проиграл словесную войну, идущую вокруг Газы», – благодаря тому, как эту войну представили на телевидении. Это нечто новое – поскольку Индонезия никогда не чувствовала себя униженной Израилем, подобно Египту или Сирии.

Сравните со всеобщим здешним безразличием к отчаянному положению мусульман-рохинджа, люто притесняемых военным режимом Бирмы – десятки тысяч рохинджа пересекли бенгальскую границу, ища убежища в Бангладеш, и ныне ютятся в грязнейших и беднейших беженских лагерях на свете. В феврале 2009-го, когда безжалостные таиландские военные отправили целые суда, набитые рохинджа, в открытое море, почти не снабдив изгнанников ни пищей, ни водой, и эти рохинджа добрались до ачинских берегов, мало кто счел нужным возмутиться – хотя нет ни малейшего сомнения в том, что мусульманам-рохинджа из араканских областей в Бирме пришлось неизмеримо тяжелее, чем палестинцам. Этому парадоксу значительно способствовали глобальные теле– и радиостанции, расположенные по берегам Персидского залива: радио и телевидение пришли ныне даже в самые глухие индонезийские деревушки. Они будут казаться населению все нужнее и важнее – и помогут сблизить индонезийские взгляды со средневосточными.

Играет свою роль и коммерческое воздушное сообщение, позволяющее 200 тыс. индонезийцам совершать ежегодное паломничество-хадж в Саудовскую Аравию – индонезийцы держат численное первенство среди 1,7 млн паломников, направляющихся в Мекку со всех концов мусульманского мира. Самолеты компании Yemenia Airways (Йеменские авиалинии) делают еженедельно четыре рейса в Индонезию, укрепляя старинные связи между Гадрамаутом в Йемене и Явой в Индонезии. Прошлые купеческие поколения, плывшие в Индонезию из Гадрамаута и Хиджаза, что в Саудовской Аравии, привносили суфийские влияния: веротерпимость и снисходительность. А нынешние влияния, привносимые с Аравийского полустрова и подкрепляемые деньгами ваххабитов – заказавших среди прочего перевод книги Гитлера «Майн кампф» на официальный индонезийский язык, Бахаса Индонезия, – сплошь и рядом выглядят отвратительными. Это, впрочем, тоже зовется глобализацией: средства массовой информации перемешивают различные школы мысли и уравнивают их, насаждая черно-белое, идеологизированное мышление, – а на сами средства массовой информации влияют сообщества заинтересованных и решительных лиц.

Творится примерно то же, что и в Индии – с индусами-националистами. Наиболее склонны к радикализму необразованные исламские богословы, ибо сама глубина религиозных познаний делает их менее восприимчивыми к разглагольствованиям средств массовой информации. Склонны к радикализму «интеллигенты в первом поколении»: вчерашние сельчане, получившие широкий доступ к журналам, газетам, книгам – и телевидению. Эти люди по-прежнему простодушны и доверчивы. В Индонезии исламским радикалом скорее окажется молодой инженер-химик, чем старик-богослов или священнослужитель. Изучение местных мусульманских организаций вновь заставляет нас смотреть на индонезийский ислам как на нечто чрезвычайно сложное и запутанное.

Разумеется, Индонезия – страна с самым многочисленным мусульманским населением; однако там живет немало индусов, китайцев и христиан. По сути, это светское государство – именно оттого здесь и возникли крупнейшие на земле общественные организации мусульман: исламские страны, подобные средневосточным, попросту не нуждаются в них. «Таким образом, – пояснил Аниэс Басведан, ректор Джакартского университета Парамадина, – светское государство дает место богатой и красочной религиозной жизни, а наличие могучих и влиятельных мусульманских организаций делает государственную власть достойной и уважаемой, с точки зрения верующих. Личное благочестие цветет у нас пышно – так, как ему не цвести в исламских державах, где религия неизбежно политизирована».

Две самые выдающиеся организации – Нахдатул улама (Союз мусульманских богословов) и Мухаммадия (Последователи Магомета). Величина этих организаций – в них числятся миллионы членов – причина тому, что политика их зачастую неясна и трудноопределима. Эту политику можно изложить в общих чертах[68].

Нахдатул улама (НУ), президентом которой долгое время пребывал Гэс-Дур, образовалась в 1926 г., когда суровые, фундаменталистские идеи ваххабитов начали просачиваться в Индонезию после того, как Абдул-Азиз ибн Сауд создал Королевство Саудовская Аравия. НУ – организация консервативная, соблюдающая древние обычаи, почитающая суфийских святых и, следовательно, трезвомыслящая, синкретичная, веротерпимая, поддерживающая светскую власть и гражданские права. Это происходит благодаря пристальному вниманию к мусульманским традициям, защищающим от современной исламской идеологии, стремящейся оградить ислам от влияния иных религий, например индуизма и буддизма. Поскольку НУ опирается на школу мысли, создававшуюся целыми поколениями исламских богословов, члены организации наделены чувством истинного религиозного достоинства, не считают иные верования угрозой для ислама – и, таким образом, не нуждаются во врагах, чтобы ощущать себя правоверными. НУ мирно уживается с противоречиями нынешнего мира. Она поощряет ношение женщинами джибаба, но с добродушным пониманием относится к правам гомосексуалистов. Увы, послужной список НУ не вполне безупречен. Например, НУ вместе с прочими оказалась охвачена безумием, бушевавшим в последние годы правления Сукарно: осенью 1965-го молодые члены организации участвовали в коммунистическом погроме и убийствах на острове Ява [8].

Мухаммадия современнее НУ и оттого мыслит менее трезво и не обладает равной широтой взглядов. Здесь преобладает скорее расплывчатая интуиция, чем ясно обозначенное политическое направление. Мухаммадия настаивает на буквальном понимании каждого слова в Коране и Хадисе, утверждая, что смысл их искажался язычниками и в землях, именуемых Индонезией, нечестивые толкования копились на протяжении столетий. Мухаммадия подпитывает радикальные пристрастия – хотя само ее существование и организационное строение удерживают многих несостоявшихся радикалов от последнего шага к терроризму.

Популярность Мухаммаддии среди молодых интеллигентов свидетельствует: индонезийскому смешению ислама с иными религиозными и культурными традициями положен известный предел. Мусульманские веяния, веками шедшие непосредственно из арабского мира, продолжают сказываться на индонезийском исламе. Он не желает окончательно приспосабливаться к местным условиям, полностью сливаться с окружающим. Появление Al Jazeera и коммерческих авиалиний по здравом рассуждении лишь продолжает очень старую повесть, а не служит зачином новой. Чтобы пояснить эту мысль, требуется историческое и философское отступление.

Приход голландских колониалистов лишь укрепил в индонезийцах мусульманское самоощущение: по словам Гиртца, они стали «оппозиционными мусульманами» [9]. Понятие о джихаде – священной войне – играло большую роль в ачинской войне против голландцев, медленно продвигавшихся вдоль суматранских побережий в 1850–1860-х, пока не встретили сильного партизанского отпора, который мусульмане дали захватчикам на северной оконечности острова. Начавшись в 1873-м, война длилась до 1903 г., когда Ачехский султан сложил оружие и сдался. Это было не просто первое полновесное восстание мусульман против голландских поработителей – со Среднего Востока на Суматру притекали идеи панисламизма, воодушевлявшие моджахеддинов.

Но справедливо также иное. Прямое соприкосновение с миром исламского Среднего Востока, способствовавшее радикализму, оказалось желанным. Будучи голландской колонией, Индонезия была лишена сколько-нибудь частого общения с мусульманами, населявшими близлежащие британские владения в Южной и Юго-Западной Азии, – мусульманами, жившими под гнетом европейской страны, которая соперничала с голландцами. Получилось так, что индонезийские мусульмане сплошь и рядом больше испытывали влияние «классически чистого» учения, шедшее с Аравийского полуострова, чем, скажем, воздействие более синкретических мусульманских взглядов, бытовавших в Индии.

Бесспорно, когда век винта и пара улучшил и облегчил трансокеанское сообщение, в Ачех и другие индонезийские области хлынули иммигранты, особенно из Гадрамаута в Восточном Йемене. Они принесли с собой не только суфийскую ересь, но также суровые правоверные идеи, закаленные сравнительной близостью Гадрамаута к Мекке [10].

Говоря о правоверном исламе, всерьез начавшем заполонять Индонезию в XIX в., следует быть осторожными. «Незамутненный» – то есть нетронутый, по сравнению с разновидностью, прижившейся в Юго-Восточной Азии, – этот ислам в свою очередь испытал воздействие новых богословских течений, бытовавших на Среднем Востоке. Всего значительнее и любопытнее был модернизм, проповедовавшийся под конец XIX в. египетским ученым и реформатором Мухаммадом Абдо.

Абдо сыграл в индонезийской истории огромную роль. Американский арабист Малькольм Х. Кэрр поясняет: «Историческая роль [Абдо] свелась к тому, чтобы просто распахнуть двери и хорошенько проветрить заплесневелые традиции» [11]. Абдо сожалел о слепом повиновении традиционной догме, изобиловавшей и искаженной поверьями и предрассудками, что копились долгие века; он искал ответов на горькие вопросы, встававшие перед тогдашним Египтом, в девственно чистой вере первых исламских лет. Ища объяснения и оправдания тому, что изначально было простой нерассуждающей верой, Абдо немало сделал для того, чтобы в XX в. ислам обратился предметом стольких споров. В его случае нужно, как выразился мудрый Юсни Саби, говорить скорее о некоем общем направлении мыслей, а не об определенном учении. Так, Абдо, сам к тому не стремясь, вдохновил и светскую умеренность нынешнего ислама, и правоверный радикализм – ибо и то и другое суть составные части модернизма [12]. В частности, Абдо старался улучшить религиозное образование, привести его в соответствие современным нуждам, – а его усилия содействовали превращению средневосточного ислама в стандартную всемирную религию. Этот ислам накопил достаточные силы для борьбы против синкретизма индо-буддийских напластований в Индонезии, равно как и против тамошних обширных очагов христианства – и не менее важно – против светского индонезийского национализма [13].

Абдо в Индонезии не только настольное чтение, он – духовное и философское знамя организации Мухаммадия. Индонезия сделала больше для распространения идей Абдо – как по части либеральной, так и по радикальной части, – чем любая средневосточная страна. Мухаммадия помогает создавать многочисленные исламские движения, сосредоточивающие свои усилия, подобно египетскому Аль-Ихван аль-Муслимуну (Мусульманскому братству), на радикализме и на создании общественных сетей взаимной выручки.

В Индонезии идет битва – точнее, движется некий процесс. Последняя фаза его – фундаменталистская попытка затрагивать малоинтересные общественные вопросы и делать их предметом парламентских прений – к примеру, порнографию или легкомысленный уличный флирт. Спорят о том, кто имеет право объявлять пищу халяль (едой, отвечающей диетическим требованиям шариата). Похоже, на этом огромном архипелаге мы наблюдаем и столкновение, и слияние цивилизаций. Исламская Юго-Восточная Азия доброжелательна, чувственна, культурно сложна – чего не скажешь о Среднем Востоке с его прокаленными солнцем пустынями, – но и здесь мы время от времени видим погромы: истребление христиан-китайцев. Мы видим террористические акты, подобные взрывам на балийской дискотеке в 2002-м и, годом позднее, в джакартской гостинице «Мариотт». Варварские действия дают понять: помимо синкретизма, радикальный ислам сталкивается в Индонезии с иными врагами – бытом и обиходом, построенными на западный лад. Индонезийский мир становится современным, и горстка фундаменталистов не может оставить это без внимания. Как замечает израильская исследовательница индонезийского ислама Гиора Элираз, «радикальным фундаменталистам требуются достойные противники» [14].

Согласно Гиртцу, использующему в качестве примеров Индонезию и Марокко – две географические оконечности общеисламского спектра, – превращение веры в радикальную идеологию происходит не оттого, что люди сомневаются в бытии Божием, но оттого, что сомневаются в себе самих, – а это сомнение коренится в страхе перед современностью [15]. Именно такое сомнение и порождаемые им действия крайнего порядка не могут не повлиять на судьбу Индонезии.

И все же имеются веские основания для оптимизма. Почти 85 % индонезийского населения – мусульмане. И 85 % индонезийцев отвергают мысль о том, что государство должно официально опираться на ислам. Они предпочитают плюралистические и демократические принципы Панча Силы, умеренной националистической идеологии, закрепленной в конституции 1945 г., с ее пятью принципами: вера в Бога, национализм, человеколюбие, народовластие и общественная справедливость.

Первобытная, островная география Индонезии – архипелага, раскиданного по морскому простору, ширина которого равняется ширине континентальных США; архипелага, лежащего там, где сливаются миры китайский с индийским, – породила демократию, которой присуще нарастающее распыление власти, последовавшее за десятилетиями диктаторского правления Сукарно и Сухарто [16]. Невзирая на всю праздничную театральность, свойственную левому режиму Сукарно и со временем превратившуюся для новой индонезийской нации в некий полезный миф; несмотря на постколониальную суровость крайне правой военной диктатуры Сухарто, напоминавшую о голландском и японском засилии, но укреплявшую вышеупомянутый миф, география в конце концов поборола обе попытки достичь полной и безраздельной государственной централизации. Любопытно: в конце 1990-х продемократическую борьбу против Сухарто возглавили не столько светские националисты, сколько жаждавшие реформ исламские сообщества, преданные идеям Мухаммада Абдо и предводительствуемые организацией Мухаммадия. Как сказал один иракский интеллигент, «когда путешествую по Ираку и Сирии, гляжу на минувшее ислама; когда путешествую по Индонезии, гляжу на его грядущее» [17].

Такая религиозная живость и яркость, такое умственное и духовное богатство, позволившие избежать превращения веры в идеологию, могли явиться только в государстве, где существует свобода вероисповедания. Государство это ныне предстает гораздо крепче и выносливее, чем многим казалось в давние бурные дни 1998-го, после падения Сухарто. Сегодня Индонезия обладает независимыми средствами массовой информации: 11 национальных телестанций и самая свободная пресса в Юго-Восточной Азии. На протяжении 1980-х и 1990-х Индонезия подняла из нищеты больше людей, чем какая-либо другая страна – исключая, быть может, Китай, – и это значит: Индонезия готова стать экономическим гигантом XXI в. Индонезия готова перенести невзгоды децентрализации, остаться единой, невзирая на свою островную географию, поскольку государство объединяется общемалайским языком: Бахаса Индонезия – а поскольку это чисто купеческое, торговое наречие, не связанное ни с какими определенными островами, им охотно пользуется каждый. Децентрализация предоставит возможность применять законы о вероисповедании по-разному в разных местах, согласно исконным обычаям, – и этим религию избавят от опасности выродиться в политику.

После нежданного успеха, которого добились передовые вероучителя и верующие в борьбе с радикалами за последние годы, когда образовалась демократическая общественная среда, индонезийская интеллигенция начала неохотно и скупо отдавать должное президенту Сухарто, заложившему основы могучего современного государства. Сухарто поощрял возникновение образованной средней буржуазии, без которой Индонезия вовеки не сумела бы сохранить единство после того, как он сошел со сцены. Студентам, что своими демонстрациями протеста вынудили Сухарто уйти в отставку, стоило бы вначале поблагодарить его за полученное начальное и среднее образование – ибо Сухарто значительно улучшил его. Я слышал даже, как Сухарто уподобляли Мустафе-Кемалю Ататюрку, создателю современной Турции, сравнивали его с Пак Чжон Хи, заложившим основы южнокорейской промышленной мощи в 1960–1970-х. Сухарто (да и Сукарно тоже) помогал своей стране развить движение светского национализма, сыгравшего решающую роль в битве против религиозных экстремистов. Связанные с Аль-Каидой группы вроде Джемаа Исламия (Исламского общества), насчитывающие в своих рядах немало йеменцев, доныне прячутся в щелях среди умеренных исламских организаций, однако их рассматривают как слабые – отчасти потому, что наследие, оставленное президентом Сухарто, отнюдь не всецело порочно.

Ислам проник на эти острова через Ачех, однако борьба за место религии в нынешней жизни, в постсухартовской Индонезии, продолжится среди трущоб и небоскребов таких городов, как Джакарта. По некоторым оценкам, Большую Джакарту населяют 23 млн человек. Высотные дома напоминают огромный Сан-Паулу, а приземистые, крытые красной черепицей кампонги (домишки) и необихоженные лавчонки – Манилу, диковатую и кишащую крысами. Автомобили и мотоциклы протискиваются сквозь уличные заторы так же усердно, как и в Калькутте, – по части «пробок» Джакарта едва ли не худший из азиатских городов. Наступает дождливый сезон – и четверть города оказывается под водой.

Всего любопытнее следить за индонезийцами, посещающими сверхсовременные торговые центры – сплошь и рядом выстроенные на деньги местных китайцев. Хотя китайцы составляют всего лишь 4 % индонезийского населения, более половины деловых операций по всей стране ведут именно они. Новые супермаркеты, полные одежды Louis Vuitton, Versace и других брендов, – самые подходящие места для того, чтобы украдкой наблюдать за женщинами в моднейших шелковых джибабах и открытых, изысканно сшитых платьях. Сейчас, когда экстремисты притихли (если не считать редких, но впечатляющих ударов, наносимых в разных местах), настоящие стычки происходят не между исламскими сектами различного толка, но между правоверным исламом явно средневосточного и бесстыжим материализмом явно китайского происхождения. То обстоятельство, что Китай официально продолжает считаться коммунистической страной, лишено, разумеется, всякого значения. Китай – и здешние китайские общины в частности – представители всемирного капитализма, представляющего истинную и главную опасность для индонезийского ислама. Но даже твердокаменные мусульмане желают Китаю всевозможной удачи, если Китай сталкивается с Соединенными Штатами.

А вот что здесь и в самом деле непредсказуемо, так это природа. Не забывайте: Индонезия окружена огненным сейсмическим кольцом. Али-Аса Абу-Бакар, исламский богослов, беседовавший со мной в Банда-Ачехе, сообщил: поскольку «люди восприняли цунами как Божью кару, после бедствия не было беспорядков. Благодаря исламу люди не обезумели от горя, потеряв кого-либо из близких или даже всю семью. Здешние жители, – продолжил он, – веруют в Бога, потому и вели себя иначе, чем обитатели Нового Орлеана, когда на него налетел тайфун “Катрина”. Согласитесь, различие в общественной реакции на стихийное бедствие просто вопиюще!»

Получается, эра стихийных бедствий неизбежно упрочит ислам, поможет дальнейшему развитию мусульманской веры, о которой в Индонезии спорят нынче с бо́льшим жаром, чем где бы то ни было еще: именно потому, что Индонезия – государство неарабского образца, по сути дела, светское. Здесь не говорят на языке пророка Магомета. Палестинско-израильский конфликт очень далек отсюда географически, невзирая на вездесущую Al Jazeera – телевизор есть в каждом доме, и, как итог, отношение к палестинцам из сектора Газа стало самым сочувственным. Законы шариата применяют с оглядкой – да и не всегда почитают их. Важнее всего то, что Индонезия – демократическая держава, где люди не боятся думать о вере по-своему и обнародовать свои мысли: возмездия государственного либо террористического не последует. Индонезия служит своего рода лабораторией, где ищут истинную сущность ислама – духовную и философскую – и стараются угадать его судьбу в XXI столетии. Индонезия, подобно Индии, превращается в демократическое средоточие животворных влияний. Муссонная Азия будет сердцем нового миропорядка.

Глава 14

Сердце приморской Азии

Индонезия – в частности, остров Суматра – и полуостровная Малайзия на противоположном берегу Малаккского пролива образуют сердце приморской Азии. Малаккский пролив – своего рода Фульдский коридор в многополюсном мире XXI в.: место, где встречаются почти все торговые судоходные пути, протянувшиеся от Красного до Японского моря; самый значительный узел и перевалочный пункт всемирной торговли; здесь Индия и Китай соперничают за военно-морское превосходство, а Индийский океан сливается с западной частью Тихого. Число нефтеналивных судов, минующих пролив, к 2020 г. увеличится по крайней мере на 50 % – и соответственно возрастет и без того огромное значение самого пролива.

Индонезия, будучи одной из крупнейших нефтедобывающих стран, останется в течение десятилетий еще и главным южноазиатским поставщиком природного газа. Этот обширный архипелаг со своими природными богатствами, этническим разнообразием, преобладающей мусульманской религией, слабыми государственными учреждениями и стратегически важным расположением превратится в основной предмет всемирных политических помыслов и расчетов [1]. История поучительна. Во второй половине 1960-х Сухарто упрочил свою власть (правда, при этом страна уклонилась вправо) и обеспечил американцам спокойное плавание в тех водах, что сделало вьетнамскую войну вовсе не нужной – только мы не осознали этого своевременно.

Я снова оказался в Банда-Ачехе, у самого входа в Малаккский пролив, чья длина составляет более 800 км, а ширина – здесь, возле северного устья, – равняется 300 с небольшим километрам. У южного устья – вблизи Сингапура, где море буквально покрыто судами, – пролив сужается до 17 с небольшим километров и делается еще у2же из-за предательских мелей. Судоходство там очень густое и разношерстное: супертанкеры, портовые буксиры, мелкие рыбачьи лодки – все ищут возможности протиснуться [2]. Здесь властвует география. Технические достижения, сколько их ни было с античных времен, почти бессильны уменьшить коммерческую зависимость от этой водной полосы. Юго-Восточную Азию составляют 14 государств, и 12 из них остро нуждаются в средневосточной нефти, поступающей преимущественно через Малаккский пролив [3]. Пролив не дает забывать: если Атлантический и Тихий океаны считаются «открытыми», то Индийский именуется «полузамкнутым». Полузамкнутость и делает его столь уязвимым – и оттого еще более важным [4]. В минувшие эпохи самих названий «Индийский океан» и «Южно-Китайское море» не использовали; купцы-мореплаватели считали, что соленые просторы между Восточной Африкой и индонезийскими Островами пряностей, лежащими близ Новой Гвинеи, – всего лишь череда отдельных морей [5].

Если проплыть вниз по проливу три четверти пути, то на малайзийском берегу, немного не достигая Сингапура, возникнет старинный купеческий город Малакка, выстроенный там, где соприкасались две обширные торговые области: индийская и китайская. Вынужденные считаться с особенностью переменных муссонных ветров, суда прибывали в Малакку и стояли в гавани, дожидаясь, чтобы муссон изменил направление и снова сделался попутным. На закате Средневековья мусульманская Малакка сделалась приморским городом-государством, процветавшим малайским городом-рынком, зависевшим от гуджаратского купечества и полагавшимся на китайскую военную защиту. С Китаем у Малакки сложились прочные отношения после того, как в городе побывал флотоводец-евнух Чжэн Хэ. Португальцы взяли Малакку приступом в 1511-м, и на протяжении следующих 130 лет она служила штаб-квартирой их монопольной торговой империи. Захватчики обложили чужеземных купцов настолько чудовищной податью, что многие мореходы стали просто направляться в иные гавани, крепко вредя португальским попыткам подмять и покорить всех и вся [6]. Вытесненные из Малакки бравым индо-тамильским, португальским и китайским трио, гуджаратские купцы-мусульмане en masse[69] пересекли пролив и обосновались в Ачехе, куда и начали ввозить индийские ткани в обмен на перец.

«Жгучая ягода тропической лозы», благоденствующая в муссонном – влажно-сухом – тропическом климате, перец был основным предметом здешней торговли: точно тем же, чем ладан был по другую сторону океана, и тем же, чем ныне стала нефть. Выращивание перца – дело трудоемкое и сложное, а перца требовали все: и древние римляне, и средневековые китайцы. Черный, или «истинный», перец (piper nigrum) славился подобно ладану и лечебными свойствами: как снадобье, укрепляющее сердце и почки. Важность перца трудно переоценить. А на Северной Суматре – в Ачехе – перца было сколько угодно [7]. Одной из главных причин, помешавших португальцам прибрать к рукам перечную торговлю на Суматре – хоть Португалия и владела Малаккой по другую сторону пролива, – явилась деловая дружба гуджаратских купцов с ачинскими единоверцами. Мусульмане сговорились переправлять перец к побережьям Красного моря новым способом: сначала на Коромандельский берег Индии, а затем сквозь Иран [8]. И если под конец XVI в. португальцы ежегодно возили вокруг мыса Доброй Надежды 1,2 млн фунтов перца, то через Красное море доставляли примерно 4 млн фунтов. В то время Ачех уже находился на вершине своего морского могущества. При султане Алла-аль-Дине Риайят Шах аль-Кахаре (1537–1571) он был сильнейшим государством в малайском мире. Международные связи Ачеха тянулись далеко к западу и досягали Оттоманской Турции [9]. Но при одном из более поздних правителей, Алла-эд-Дине, к Ачеху подошли первые корабли Британской Ост-Индской компании. Это случилось в 1602 г.

Примерно в тот же исторический период, на заре XVII в., португальцев почти полностью вытеснили из Ост-Индии голландцы, умело бравшие противника в осаду на суше и на море. Помимо прочего португальцы поплатились за свои хищнические торговые повадки: поначалу население приветствовало голландцев как освободителей. Освободители вскоре создали систему ничуть не менее жестокую, чем португальская, но гораздо более основательную и всеобъемлющую: они завладели не только торговыми путями, но и до немалой степени сельским хозяйством в глубинах индонезийской суши [10]. Учитывая, что Голландия воевала с Португалией за Малаккский пролив, а Британия в 1786-м утвердилась на островке Пинанг близ Малайского полуострова – поскольку торговала гораздо мягче и справедливее своих европейских соперников, – можно сказать, что в начале новой истории Малаккский пролив являл собой настоящее яблоко раздора в борьбе великих держав. Впоследствии Британия и Голландия согласились: вооруженная вражда невыгодна и бесцельна. Страны подписали Лондонский договор (1824), согласно которому британцы обязывались ограничить свое присутствие в тех краях Малайским полуостровом, а голландцы – Индонезийским архипелагом [11]. Политическая карта нынешнего мира начала обретать очертания.

Вернемся к нашим голландцам – ибо современную Индонезию создавали они. Даже Сукарно и Сухарто правили на высокомерный, централизованный голландский манер, достраивая и укрепляя неопрятную империю, сколоченную Голландией.

Империалистов расчетливее и прижимистее голландских не бывало. Эта черта национального характера возникла и получила развитие в борьбе с природой Нидерландов – страны, сплошь состоявшей из прорытых каналов, осушаемых болот, ветряных мельниц и водокачек. Повсюду звучал «голос вод, вещавший о бесконечных стихийных бедствиях, – голос внятный и пугающий». Нидерландам повсеместно требовались «точность, согласованность, умение сотрудничать: инженерный склад ума», равно как и «стремление к порядку». Это, в свой черед, породило пунктуальность: опаздывать куда-либо значило расписываться в собственной никчемности и безответственности. В подобной культуре не оставалось места ни для «католической пышности и напыщенности», ни для «римского легкомыслия». Голландцы жили в соответствии с жесткими требованиями кальвинизма [12].

Воду можно «сдержать», однако невозможно «осилить». Отсюда возникла необходимость в добрососедских отношениях внутри любой голландской общины – отношениях, из которых рождались вышеупомянутые умение сотрудничать и согласованность действий. Это была «культура единодушия».

Если география вылепила национальный голландский характер, отчего же подобного человеческого племени – механически-сухого, любящего технику и согласованное сотрудничество, – не появилось в другой гигантской речной дельте, в Бенгалии? В Бенгалии, как и в Нидерландах, воды свирепствовали напропалую. Казалось бы, и в Бенгалии требуется коллективное людское сотрудничество, способное обуздать стихию. Но бенгальский национальный характер отличается от голландского – поскольку поведение и предпочтения каждого отдельно взятого человека ничуть не менее важны, чем географические особенности страны. В Бенгалии правили «местные повелители, которым сельчане… платили налог и подать». Если Ганг изменял течение, а море затопляло сушу, крестьяне, не владевшие землей, которую возделывали, просто перебирались на ближайший нетронутый участок плодородной почвы и принимались распахивать его. Лишь когда английские колонизаторы ввели в Бенгалии земельную собственность, упомянутые местные повелители начали оберегать свое новое достояние, обносить его плотинами или окапывать, чтобы сдержать или уменьшить натиск воды [13].

Подобно тому как на родной земле железная голландская дисциплина возникла из острейшего страха перед надвигавшимися волнами, постоянно грозившими совершенно плоской западноевропейской стране, расположенной точно на уровне моря, дисциплина имперская возникла из того обстоятельства, что колониальная голландская власть сплошь и рядом «висела на волоске». Голландцев «с Формозы вытеснили… из Бразилии вышибли пинками», а затем англичане вышвырнули их из Нью-Йорка. Вся океанская торговля обернулась «азартной игрой» [14]. Но голландская морская империя продолжала расти и цвести, особенно в Индийском океане и Ост-Индии. Голландский писатель Геерт Мак сообщает: на вершине могущества, в середине XVII в., океаны бороздило семь с лишним сотен голландских кораблей – «больше, чем было их у Англии, Шотландии и Франции, вместе взятых» [15]. Между 1600 и 1800 гг. из Европы в Азию плавал 9641 корабль – и половина из них была голландскими. «К 1648 г., – пишет Ч. Р. Боксер, – голландцы, бесспорно, сделались величайшей в мире купеческой нацией, чьи торговые оплоты и укрепленные фактории были рассеяны от Архангельска до Ресифи, от Нового Амстердама до Нагасаки». Средоточием этой коммерции стал Индийский океан [16]. Удивительнее всего то, что маленькая, тесная страна возобладала везде и всюду, не поддерживая и не защищая свои корабли и фактории сколько-нибудь значительными военными силами [17]. Португальцы пришли в Индийский океан, подобно крестоносцам, голландцы же явились как торговцы – и торговцы прежде всего. Торговля была их религией [18]. В этом отношении Голландия XVII в. выступила предшественницей деловых и промышленных империй, создаваемых ныне крупнейшими корпорациями, – малых и средних азиатских государств, подобных Сингапуру и Южной Корее, – обширного Европейского союза, появившегося уже в многополюсном послеамериканском мире, где военная мощь, безусловно способствующая национальному процветанию, отнюдь не играет решающей роли.

Британский историк Дж. Х. Плам писал: лица, глядящие с полотен таких голландских мастеров, как Рембрандт и Халс, – лица «добропорядочные, рассудительные, самодовольные, ничем не примечательные… почти ничем не проявляющие своих затаенных помыслов – зато красноречиво говорящие: эти люди привержены трезвости и трудолюбию» [19]. Есть что-то очень современное – эдакая корпоративная решительность – в голландских лицах времен голландской империи. И это не случайно. Голландский национальный характер закалялся частным землевладением и постоянной необходимостью препятствовать затоплению побережий, голландцы – равно как и британцы – создали империализм, в немалой степени покоившийся на плечах торговых компаний. В 1602-м Голландская Ост-Индская компания получила монопольное право торговать и плавать к востоку от мыса Доброй Надежды – в Индийском океане – и к западу от Магелланова пролива – в Тихом.

Компания стала государством внутри государства, имела право заключать договоры, вступать в союзы и вести оборонительную войну от имени Соединенных Провинций (предшественниц нынешних Нидерландов). Голландские завоевания на востоке не были государственными – это были захваты, осуществлявшиеся частными лицами, купцами, вольными продать созданные ими заморские оплоты кому и когда угодно. «Проповедуя свободу международной торговли вообще и свободу торговли морской в частности, торговые олигархи Голландии и Зеландии руководствовались в первую голову… собственной выгодой», – подмечает историк Боксер [20].

Голландская империя появилась и расширила свое влияние образом, отдаленно похожим на тот, которым возник и расширился нынешний Европейский союз. Семь мятежных провинций, или штатов, существовавших на северных европейских низменностях, – Голландия была важнейшей из них – согласились в 1579 г. вступить в Утрехтскую унию, чтобы совместно противоборствовать натиску извне. Внешнюю политику поручили ведению Генеральных штатов, заседавших в Гааге, – парламента, обладавшего административной властью. Постепенно вопреки многим внутренним трениям семь провинций (штатов) сплотились на основе общей торговой и денежной политики, что в итоге привело к возникновению Ост-Индской компании – одно из тогдашних наиболее выдающихся голландских достижений. Амстердам стал процветающим средоточием международного торгового судоходства, которому всемерно способствовали из-за моря: купеческие общины голландцев, зеландцев, фламандцев, валлонов и марранов уже распространялись по всему свету.

Индийский океан послужил естественной областью для экспансии голландской торговли, которая велась в Средиземноморье и на Леванте. Этому способствовали еще и голландцы, ранее плававшие на португальских кораблях, а потому хорошо изучившие Ост-Индию. Предметами насущного коммерческого интереса купцов служили фарфор, чайный лист, перец и другие восточные пряности – не говоря уже о европейской алчности к индийским тканям, особенно гуджаратским хлопковым, к персидским, бенгальским и китайским шелкам, к яванскому кофе и сахару. Существовал высокий спрос – как в самой Азии, так и за ее пределами – на индиго и селитру из Индии, на цейлонских слонов, на араканских и балийских невольников. Вышло, что в первые десятилетия XVII в. голландцы начали соперничать с португальцами, осаждать их поселения на Молуккских островах, в Малайе, на Цейлоне, в Индии и т. д. – пока в итоге не вытеснили Португалию вон[70].

Чем же, собственно, представала эта «компания» в Индии? Как вели себя голландцы? Отвечаю: омерзительно. Историк Холден Фэрбер пишет: «В сосредоточенной целеустремленности, в жгучей жажде личного обогащения, в бессердечном презрении к человеческой муке» не было равных завоевателю маленького яванского порта Джакарты – Яну Петерсону Куну. Из той же самой породы, что и Кун, как бы поторопившийся родиться, были другие творцы империи, два столетия спустя захватившие Южную Африку. Кун решил обратить Джакарту – переименованную голландцами в Батавию – в средоточие азиатской морской торговли, которая велась от Персидского залива до Японского моря. Он умело распространил голландское владычество на бо́льшую часть архипелага, учредил беспощадную голландскую монополию на торговлю тремя основными пряностями – гвоздикой, мускатным орехом и перцем – и начал ввозить в Индонезию голландских переселенцев, исправно снабжая их подневольными туземными работниками [21]. Среди подвигов и достижений Куна – почти поголовное истребление исконных обитателей маленького архипелага Банда, лежащего к востоку от Явы, среди Молуккских островов. Жестокость Куна вовсе не предстает чем-то исключительным. Между хорошо воспитанными людьми, что позировали перед голландскими живописцами, и отпетыми уголовниками, которые служили на голландских кораблях, сновавших по Индийскому океану, зияла поистине бездонная пропасть. Голландия уже успела продвинуться по пути, уводившему к нынешней цивилизации, ощутимо дальше, чем Португалия, – но жители тропических земель, к берегам которых приплывали голландские парусники, этого отнюдь не ощущали. Нидерландский востоковед, исследователь ислама Христиан Снук Гюрхронье (1858–1936) пишет: «Главные действующие лица вызывают заслуженное восхищение своей неутомимой энергией – но цели, ради которых они трудились, средства, которыми пользовались, чтобы этих целей достичь, таковы, что, даже строго придерживаясь правила “суди поступки и деяния согласно меркам и законам тогдашних времен”, мы едва способны обуздать наше омерзение» [22].

И поясняет: азиатским обитателям привелось повстречаться с «последними отбросами голландского народа, которые относились к туземцам почти с невыносимым презрением, которым было велено не щадить усилий ради того, чтобы там, на родине, обогатилась кучка пайщиков [Ост-Индской компании]» [23]. Лишь немногие служащие получали от компании сколько-нибудь приличное жалованье – остальные пополняли свой кошелек самыми бесчестными способами. Не следует забывать и про тяготы 6–8-месячного плавания. Необходимо помнить, как опасно жить в тропиках, не имея понятия о местных болезнях и о том, как предотвратить их. Поскольку среднему голландскому обывателю подобные испытания приходились не по вкусу, компания часто вербовала наемников из гнуснейших общественных подонков, а купцы, соглашавшиеся плыть на восток, принадлежали к числу самых бесчестных. Корабельные экипажи развратничали, напивались, убивали. Их можно было держать в повиновении только «железным жезлом, точно дикое зверье» [24]. Порки и побои считались явлением обыкновенным, уличенных в гомосексуализме связывали спина к спине и швыряли за борт.

Вербовщиками Голландской Ост-Индской компании, пишет Геерт Мак, выступали так называемые zielverkopers (торговцы душами). Они подбирали на улицах бездомных бродяг, давали им приют, кормили – а потом, «под барабанный бой и пенье рожков», извещали: компании требуются моряки. Новоиспеченных моряков препровождали на корабли и отправляли в плавание, где люди гибли сотнями – сорвавшиеся с рей и разбившиеся о палубу, смытые за борт волнами, убитые в стычке с пиратами, унесенные цингой, малярией либо дизентерией – или «канувшие на дно вместе со своими парусниками». Каждый десятый матрос отплывавший из Голландии, не успевал даже достичь места назначения; а всего из 671 тыс. мореходов, покинувших в то время Амстердам, не вернулись домой 266 тыс. [25]. Каждая неделя вынужденного дрейфа в экваториальной штилевой полосе близ мыса Доброй Надежды обходилась голландцам в десятки покойников – и по пути на восток, и на обратном пути [26].

Двигаясь к востоку и обогнув мыс Доброй Надежды, многие капитаны, отнюдь не обделявшие мясом и вином себя самих, урезали паек, положенный матросам, а потом сбывали в Батавии образовавшиеся излишки провианта и прикарманивали выручку. Эти корабли, плывшие к восходу солнца, звались «индийскими парусниками». Живописные извне, парусники были мрачными, холодными и сырыми внутри. Тесные трюмы, заполненные матросскими сундуками, бочками пресной воды и солонины, почти не проветривались. Разумеется, не было достаточно места, чтобы отделять захворавших от здоровых. Болезни свирепствовали – в частности, оттого, что многие матросы не трудились пройти на бак, чтобы ответить известным зовам природы, а справляли все нужды в ближайшем углу. Многие так маялись морской болезнью, что не смогли бы доплестись до бака при всем желании. Царили вонь и грязь. Пища плесневела, кишела червями; солонина была гнилой и отвратительной.

Путешествие от Амстердама к мысу Доброй Надежды, вокруг него и затем на восток часто занимало месяцев семь. Голландцы шли вдоль «ревущих сороковых» широт, между 36-м и 50-м градусами, к Зондскому проливу. С 1652-го, когда Ян ван Рибек утвердил там голландский флаг, и до самого открытия Суэцкого канала двумя с лишним столетиями позже «мыс оказывался гостеприимным домом на полпути из Европы в Азию», или «постоялым двором в Индийском океане». Там пополняли запасы, напивались до бесчувствия и отдыхали перед новым океанским переходом в темной и смрадной преисподней, именовавшейся трюмом [27].

Как и в случае с португальцами, пройдя сквозь ужасные испытания, матросы превращались в истинных извергов. Высадившись на берег, они почти не протрезвлялись и люто помыкали туземцами, которых считали низшей расой. Чернь отыщется в каждой стране, а голландцы и португальцы отправляли в свои колониальные владения и фактории наихудшую людскую мразь. Туземцы встретили самых отталкивающих представителей западного общественного дна[71]. Сила или слабость любого империализма зависит лишь от того, каким предстанет его лицо населению захваченной страны. Британия сбывала в Индию не столько своих негодяев, сколько заурядных обывателей. У Соединенных Штатов настоящих колоний вообще не было – были военные форпосты, где служили отлично обученные и в большинстве случаев дисциплинированные солдаты, преимущественно выходцы из рабочих семей. За последние годы люди такого свойства создали Америке хорошую международную репутацию. Нельзя отрицать: вторжение в Ирак привело к массовой жестокости; но это было скорее следствием великодержавной политики Вашингтона, чем злой солдатской волей (исключая происшествия, подобные истории с Абу-Грейбской тюрьмой). В итоге британский и американский империализм (если последний существует вообще) оказывались мягче и снисходительнее португальского и голландского. Исключение из правила составляет голландское обращение с жителями Японии, Формозы и Персии: тамошних могущественных повелителей – хоть сёгуна, хоть шаха – поневоле приходилось ублажать.

В целом голландцы оставили на своих колониях меньший культурный отпечаток, чем португальцы – на своих. Португальцы гораздо больше перенимали туземные нравы и усваивали обычаи, они до конца дней своих оседали в тропиках, откуда голландцы бежали опрометью, лишь только срок их службы истекал. Торжественная и пышная обрядность португальского католичества завораживала обитателей отдаленных индоокеанских земель, напоминая – задумчивым перебиранием четок, почитанием святых и тому подобным – вероучение индусов и даже иногда буддистов. Голландский кальвинизм – холодно-логический и скудный обрядами – состязаться с католичеством попросту не мог. Португальские священники блюли обет безбрачия, на долгие годы оставались в одном и том же месте и, следовательно, заводили добрые отношения с туземцами. Голландские проповедники были женаты, вынуждены заботиться о своих семьях – и часто меняли местопребывание. По сравнению с католиками кальвинисты, поглощенные европейскими религиозными распрями, слали в тропики чересчур мало миссионеров. Как только Ост-Индская компания прекратила поддерживать проповедников, кальвинизм перестал производить особое впечатление. Все это, вместе взятое, на века превратило португальский язык в lingua franca азиатских побережий, а голландский – точней сказать, его искаженное наречие – укоренился только в Южной Африке.

В итоге сокрушило голландскую империю не это. Подобно многим иным империям, она испускала дух постепенно и по простой причине: как выразился йельский историк Пол Кеннеди, «империя раздулась донельзя» [28]. И не только в том дело, что голландцы основали множество поселений и факторий и на берегах Индийского океана, и вдоль впадающих в него рек, и в другом полушарии, в Америке. Дело в том, что все упомянутые владения следовало содержать, а расходы и усилия, связанные с военными авантюрами на Иберийском полуострове и во Фландрии – голландцы участвовали в этих кампаниях, – не оставили для этого ни денег, ни возможностей. Голландский флот попросту не мог поспевать повсюду и поддерживать порядок на всем земном шаре. Во всех Соединенных провинциях лишь Амстердамское адмиралтейство наскребло средства на постройку достаточного числа боевых кораблей – 33, между 1723-м и 1741-м. Сравните: Роттердам спустил на воду четыре парусника, Зеландия – четыре, Фрисляндия – один, а провинции, не имевшие прямого выхода к морю, – ни единого.

Бросается в глаза поверхностное сходство с Америкой: американские военные базы разбросаны по всему свету. Вспомните об огромных расходах на сухопутные военные действия в Ираке и Афганистане, учтите американский судостроительный спад и то, что численность боевых кораблей сократилась: 600 единиц в начале 1990-х и менее 300 под конец первого десятилетия XXI в. Соединенные Штаты XXI в., подобно Соединенным провинциям века XVIII, могут раскидывать свои форпосты по всему миру, но уж навряд ли стоит одновременно развязывать войны, дорогостоящие и утомительные для державы.

Раздумья о голландской империи служат главной опорой тому, кто хочет разобраться в городских нагромождениях Джакарты. Город стоит у вод Яванского моря и вырастает из старинного порта Сунда Келапы, где сохранились длинные белые склады пряностей, крытые рыжей черепицей и сооруженные Голландской Ост-Индской компанией еще в XVII столетии. Толстые стропила тикового дерева почернели от времени. Возле зданий высятся изящные ряды кокосовых пальм. Неподалеку видны железные крыши хибарок и усеянные мусором каналы. В этой части города высотных зданий нет, и можно представить себе прежний облик Батавии. Именно здесь кое-кто из позировавших Рембрандту сколачивал свое состояние. Три с половиной столетия назад море было гораздо ближе к городу, чем сейчас, – поскольку с тех пор дельцы-строители расширяли прибрежную полосу, намывая почву. Я поднялся на какую-то башенку и у самой морской кромки разглядел паромы и рыбачьи шлюпки, вытащенные на берег и стоящие бок о бок. Отсюда город и потянулся некогда к югу, ныне став настолько огромным, что следует, пожалуй, звать его не городом, а городом-государством.

Почти сразу же после голландцев сюда в изобилии хлынули китайцы – и больше уже не уходили. Китайцы служили торговыми посредниками, если речь велась о продаже сахара или пряностей; они в известной степени занимали то же место в обществе, что и евреи, жившие на землях Восточной Европы. Их и бранили точно так же: людей, играющих исключительно важную роль для экономики, объявляли причиной всех приключавшихся невзгод. Тысячи китайцев погибли в мятежах 1740 г., а уцелевших раз и навсегда обязали селиться вне городской черты. Китайские погромы составляли периодическую особенность местной истории. Последний грянул в 1998 г. Но все же вокруг Сунда Келапы существуют оживленные китайские кварталы.

Был предпоследний день китайского Нового года (года Быка), и я посетил китайский храм, возведенный в 1650-м, в пределах старой Джакарты. Это был маленький мирок, полный пурпура и золота, пламени и дыма. Китайцы жгли деньги (ненастоящие, разумеется), чтобы символически почтить своих вознесшихся в небо предков. Целый свечной лес пылал передо мной; вокруг изваянных из камня драконов стояли китайцы, поднимая к небесам связки тлевших благовонных палочек.

Даже сегодня индонезийским китайцам закрыта дорога в армию, судопроизводство и т. п. Что ж, они прибрали к рукам торговлю… Невзирая на это и на прошлые погромы, вдоль всех улиц, ведущих к храму, выстроились индонезийцы, участвовавшие в китайском празднестве. Нынешнее отношение к китайцам гораздо сложнее, чем можно предположить, помня о страшных исторических событиях, вызванных национальной враждой. И оно, разумеется, влияет на отношение индонезийцев к самому Китаю.

С 1998-го китайских погромов не случалось, а китайскоязычные средства массовой информации процветают в Индонезии. Ни китайцев, обитающих в Джакарте, ни китайцев, населяющих Пекин, уже не рассматривают как национальных врагов. Скорее они являют собой растущую силу – стратегическую и экономическую, – с наличием которой Индонезии следует мирно согласиться, даже если Индонезия пытается ее сдержать. В 2005-м Индонезия и Китай подписали договор о стратегическом партнерстве, а следом, в 2007-м, соглашение о сотрудничестве в области оборонительной. Одновременно Индонезия ограждает себя от Китая, содействуя включению Австралии и Новой Зеландии в состав участников грядущей восточноазиатской встречи на высшем уровне [29]. Слово «Китай» не сходит с уст, стоит лишь заговорить о роли, которую Соединенные Штаты с Индией играют в Юго-Восточной Азии. Чем шире военно-морские силы Вашингтона и Нью-Дели разворачиваются вблизи Малаккского пролива, тем более независимой чувствует себя Индонезия. Величайшая в мире мусульманская страна втайне приветствует американскую боевую мощь – и рассматривает как собратьев людей, исповедующих индуизм и населяющих Индию, глубоко националистическую демократию, находящуюся в сердце Азии. Высшие индонезийские руководители говорили мне: надеемся, Тихоокеанское командование США сумеет вовлечь Китай в некое тихоокеанское союзное содружество – и тем, по сути, обезвредит китайцев.

Индонезия, похоже, была бы не в состоянии сопротивляться Китаю. Китайская национальная корпорация по разработке нефтяных месторождений на шельфе – крупнейшее нефтедобывающее предприятие в Индонезии. Помимо того, Китай скупает каучук и уголь на Калимантане, индонезийской части острова Борнео. Индонезия полагается на китайскую помощь при расширении своей электроэнергетической системы. Китайские военные суда посещают индонезийские гавани.

Именно благодаря успешному демократическому развитию, выразившемуся, например, в том, что военные стали чисто внутренней силой, поддерживающей порядок, Индонезия, как никогда прежде, уязвима перед лицом великого китайского натиска, заметила Конни Рахакундини Бакри, исполнительный директор Джакартского исследовательского института по вопросам обороны и безопасности. Вместе со многими другими она говорит: поскольку военные запятнали себя поддержкой режима Сухарто, нарушавшего человеческие права, армия до известной степени утратила доверие индонезийских граждан – и оттого довольствуется очень скромным бюджетом. В Индонезии 240 млн обитателей, общей протяженностью государство не уступает Соединенным Штатам, а индонезийской армии выделяется денег меньше, чем войскам крошечного города-государства Сингапур, и столько же, сколько малайзийской армии, хотя Малайзию населяет вдесятеро меньше людей, чем Индонезию. У Сингапура четыре боеспособные подводные лодки. У Индонезии две – неисправные.

Помня, что демократия в конечном счете означает децентрализацию, что бо́льшая часть индонезийских природных богатств, которые вызывают вожделение у многих, сосредоточены в Ачехе и на Папуа – географически противоположных оконечностях государства, – Рахакундини тревожится: если Индонезия не создаст хотя бы подобия современным вооруженным силам, обладающим боевыми кораблями, «нас можно будет неофициально разъять на части – по кусочкам разделить на сферы незаметного постороннего влияния». Ирония заключается в том, что ранее индонезийская армия скомпрометировала себя на родной почве, слишком уж рьяно участвуя во внутриполитических делах, а ныне возникла отчаянная нужда в этой же армии, чтобы выполнять задачи политики внешней: сдерживать вероятного противника. Индонезия, раскинувшаяся при слиянии двух океанов, Индийского и Тихого, стратегически делается все важнее и важнее. Она становится все более демократической страной и примером блистательного мусульманского успеха, но рост региональных военно-морских сил – китайских, индийских, японских – и соответствующее развитие рыболовства означают: Индонезия может понемногу лишиться любой независимости, даже символической.

Военные, сказал мне министр обороны Джувоно Сударсоно, избрали «стратегию долготерпения»: держать безмолвную оборону, пока не окрепнет средняя буржуазия – состоятельные налогоплательщики, способные содержать большую армию и флот. А пока следует участвовать в миротворческих действиях ООН, восстанавливая таким образом прежнюю международную репутацию индонезийских войск, – и получать моральную поддержку от международного сообщества.

Юго-Восточная Азия по мере того, как ее разнообразные политические системы начинают потрескивать от напряжения, все больше втягивается в сферу китайского торгового преобладания. Таиланд – когда-то цельный региональный оплот – разделяется надвое: часть избирателей тяготеет к идущему в рост сельскому рабочему классу, а другая часть – к средней буржуазии, сосредоточившейся в Бангкоке. Досточтимый таиландский король старится, а его сын и вероятный наследник, мягко говоря, не пользуется всенародной любовью. Чем беспокойнее сделается демократия, тем слабее станет государство Таиланд. Малайзия и Сингапур увязли в сложных демократических преобразованиях, поскольку оба тамошних опытных и сильных строителя государства – Махатхир бен-Мохаммад и Ли Куан Ю – сходят со сцены [30].

По сути, Малайзия – полная противоположность Индонезии. Если примерно 85 % индонезийцев – мусульмане, то в Малайзии мусульман всего 60 %. Малайзия – откровенно суровое исламское государство. Поскольку все коренные малайцы – мусульмане, в Малайзии ислам связывается с национальной принадлежностью; в итоге проводится резкая черта между малайскими, индийскими и китайскими общинами. Исламизация привела к тому, что за минувшие 20 лет Малайзию покинули 70 тыс. китайцев, оставшиеся отдают детей в школы, где обучение ведется на китайском языке. Политические невзгоды и стычки в Малайзии множатся после того, как под конец 2007-го 10 тыс. индийцев учинили митинг, протестуя против малайско-исламского политического преобладания. Неудивительно, что Малайзия, подобно Индонезии, находит присутствие военно-морского флота США в Юго-Восточной Азии удобной защитой от китайских поползновений, хотя Куала-Лумпур и заигрывает с Пекином, предлагая протянуть нефтепровод через Северную Малайзию и тем сделать Пекин менее зависимым от нефтяных поставок по Малаккскому проливу. Малайзия все больше оказывается китайской служанкой, хоть ее правители – коренные малайцы и мусульмане – трактуются Пекином как неисправимые шовинисты [31]. Иными словами, неприязнь к рассеянным по всей Юго-Восточной Азии китайцам необязательно влияет на вопросы, касающиеся возвышенной внешней политики. Пекин становится чересчур сильным и требует почтительного к себе отношения. Все тамошние страны надеются на то, что американское военно-морское присутствие совместно с ростом флотского могущества таких стран, как Япония и Южная Корея, создаст противовес китайской мощи.

Тихий ужас, испытываемый перед Китаем, всего нагляднее предстает в действиях Сингапура, города-государства, расположенного в самом узком месте Малаккского пролива. В Сингапуре соотношение этнических китайцев и этнических малайцев равняется 77 : 14. Однако Сингапур боится стать вассалом Китая и оттого издавна проводит совместные военные учения с Тайванем. Министр-наставник Ли Куан Ю всенародно призвал Соединенные Штаты сохранять военное и дипломатическое присутствие в регионе [32]. Степень, в которой Сингапур сумеет сохранить свою задиристую независимость, окажется мерилом регионального китайского влияния.

Пришли дни, когда мягкая сингапурская версия авторитарного правления ставится под вопрос. Доброе имя правящей Партии народного действия неизменно зависело от экономического положения в стране, а поскольку всемирный экономический спад влияет и на эти края, партия может поневоле сделать политическую систему открытой [33]. Пускай в отдаленном будущем и Сингапур, и вся Малайзия выиграют, сделавшись демократическими, – в ближайшем будущем трудности, связанные с избирательной политикой, вскроют внутренние государственные слабости, из-за которых Сингапур и Малайзия могут сделаться более восприимчивыми к давлению из Пекина. В отличие от голландцев и прочих европейцев, правивших своими колониями в Юго-Восточной Азии как бы издали, за тридевять земель от родных берегов, китайцы находятся рядом и географически доминируют в регионе. Это дает им возможность властвовать изощреннее и действеннее, чем колонизаторы-предшественники.

Часть третья

Глава 15

Китай: стратегия двух океанов

Индийский океан стал ареной для западных завоеваний пятисотлетней давности. Историк Уильям Макнил, работающий при Чикагском университете, связывает «приход современной эры» с португальским захватом судоходных путей, ведущих из Африки в Евразию и назад, – захватом, начавшимся во времена принца Генриха Мореплавателя и Васко да Гамы [1]. Со времен португальского владычества, как мы видели, на просторах Индийского океана и сопредельных морей оставили след испанцы, голландцы, французы, англичане и американцы. Эти западные пришельцы искали преимущественно коммерческих выгод. Американцы, в частности, стремились охранять свои морские пути снабжения, чтобы невозбранно получать средневосточную нефть, поныне поставляемую из западной части океанского бассейна. Среднюю океанскую область они оберегали, создав базу на коралловом атолле Диего-Гарсия, используя британское владение как место, с которого в 1991-м начались воздушные налеты на Ирак, а в 2001-м на Афганистан.

Десятилетия холодной войны сделали Соединенные Штаты великой всемирной морской державой, а Советский Союз превратили в державу, преобладавшую на евразийской суше. Холодная война отступает в прошлое, а Китай растет экономически и политически, пользуясь, по сути, преимущественно тем, что Америку засосала иракская и афганская военная трясина. Новый, более сложный миропорядок возникает в Евразии, на ее приморской кайме, – и здесь мы говорим не только об Индийском океане, но и о западном Тихом. Ниже следует изложение анализа нынешней обстановки, проведенного командованием военно-морского флота США: флота, уже достигшего пика своей потенциальной мощи – и стоящего лицом к лицу с возрастающей мощью китайской. Поскольку Индия тоже не стоит на месте, а идет в гору, это может со временем означать, что западному владычеству на просторах Индийского океана пришел конец.

Оглядываясь назад, можно рассматривать помощь, которую в декабре 2004-го – январе 2005-го оказывали американские военные моряки пострадавшему от цунами населению суматранских берегов, как одну из самых выдающихся демонстраций могущества флота США, когда-либо учиненных в Азии. Один вид авианосца и экспедиционных ударных групп – со всеми крейсерами, эсминцами и фрегатами; с вертолетами, взлетавшими с палуб и кружившими над побережьем; с боевыми пловцами, спасавшими людей, и медицинскими работниками, лечившими спасенных, – говорили о силе и добродетели, а уж эти два достоинства сочетаются редко. Хотя цели операции «Объединенная помощь» были гуманитарными, средства, которые в ней использовались: множество боевых кораблей и самолетов, по первому приказу и на предельной скорости пересекающих сотни километров океанского и воздушного пространства, – были неотъемлемо важными средствами ведения войны. Истинной задачей спасателей стало протрубить на весь белый свет: смотрите, как могуч американский военный флот!

Еще одна истина лежит на виду и никому не заметна. Если 60 с лишним лет после Второй мировой войны Индийский и западный Тихий океаны оставались для американского флота своего рода усадебными прудами, почти безраздельными владениями, то ныне власть над ними постепенно сходит на нет. Согласно выводам экспертов частной разведывательно-аналитической компании Strategic Forecasting, через несколько лет американцы перестанут быть первостепенно важными поставщиками гуманитарной помощи в южных и южноазиатских водах. Если стрясется новое стихийное бедствие, наши корабли разделят акваторию (и славу) с военными судами Австралии, Японии, Южной Кореи, Индии и, вероятно, Китая. Ныне Китай производит и покупает в несколько раз больше подводных лодок, чем Соединенные Штаты. В Китае разгорелась настоящая кораблестроительная и приобретательская лихорадка, и в следующем десятилетии у флота Китайской народно-освободительной армии окажется больше судов, чем у американского. Мы, разумеется, увидим, что количество значит далеко не все – но оно играет свою роль.

Бесспорно, в течение десятилетий американский военный флот численно уменьшался. Под конец Второй мировой войны Соединенные Штаты обладали 6700 боевых кораблей. Когда велась холодная война, Америка имела их примерно 600. В 1990-х, после падения Берлинской стены, кораблей у Америки насчитывалось чуть больше 350. На сегодня остается менее 280. Хотя флот намеревается увеличить число военных судов до 310 и более, но сверхсметные расходы, согласно данным Бюджетного управления Конгресса и его же научно-исследовательской службы, составят 34 %. В сочетании с остальными факторами это значит: подобные планы могут оказаться чересчур оптимистическими. В следующее десятилетие и далее, если флот будет спускать на воду всего лишь семь судов ежегодно – а прослужит каждый корабль не более 30 лет, – общая численность боевых единиц уменьшится до 200. Учитывая американский экономический спад, нужно думать, что и бюджет Пентагона съежится. Поскольку судостроение – дело дорогостоящее, флоту придется туго.

Это не значит, что флот США вскоре утратит преимущество, которым пользуется в Индийском и западном Тихом океане. Вышеприведенные цифры говорят лишь о неторопливых – и вполне обратимых – тенденциях. Это значит: почти через 70 лет после окончания Второй мировой войны другие военно-морские державы, все без исключения «туземные», равно как и действующие лица, чуждые всякой государственности, например пираты, начинают создавать на арене толчею. Американская звезда над океанами понемногу меркнет. И это происходит, когда Китай, наиболее вероятный соперник США в XXI в., равный Америке силами, вкладывает все больше денег в наращивание морской мощи.

Следует повторить: в укреплении китайской армии и флота нет ничего преступного. Впечатляющее военное развитие Китая можно сравнить с возвышением самих Соединенных Штатов, сплотивших после Гражданской войны свои сухопутные войска, угомонивших Дикий Запад и в качестве высшего достижения прорывших на заре XX в. Панамский канал. Под опекой некоторых ничем не примечательных президентов – Хэйза, Гарфилда, Артура, Гаррисона и т. д. – американская экономика спокойно двигалась вперед, а годовые темпы прироста были высоки. Америка расширяла свою заграничную торговлю – и у нее впервые появились экономические и стратегические интересы в далеких краях. Как следствие, флот США крейсировал по Тихому океану, а морские пехотинцы высаживались на южноамериканские берега. Велись и другие военные действия. Стоит ли ждать, что Китай пойдет совершенно по другому пути? Нынешнее китайское общество ничуть не менее активно, чем американское сто лет назад.

В 1890-м американский военный теоретик Альфред-Тайер Мэхэн опубликовал книгу «Влияние военно-морских сил на ход истории» («The Influence of Sea Power Upon History, 1660–1783»). В ней говорится: способность государств оберегать и защищать свои торговые суда служила и служит решающим всемирно-историческим фактором. Мэхэна всегда высоко ставили политики, стремящиеся к превосходству на море; сегодня его жадно изучают индийские и китайские стратеги. Было бы слишком уж легко и просто предполагать, будто Китай обретает морское могущество исключительно ради того, чтобы добиться региональной или даже всемирной гегемонии. Империю не всегда строят осознанно. По мере того как государства крепнут, у них возникают новые нужды и вопреки доводам разума новые страхи, исподволь побуждающие правителей «протягивать руки» за море.

Китай не Иран, управляемый президентом Махмудом Ахмадинежадом. Китай вовсе не грозит уничтожить какую бы то ни было страну, Китай установил оживленные дипломатические и экономические отношения с Соединенными Штатами. Всемирный экономический спад еще крепче связал воедино амеркианские и китайские интересы, ибо США нужны дешевые китайские товары и триллионные китайские вклады в американские банки, а Китаю нужны США, ибо там его главный рынок сбыта. Развитие крепких двусторонних американо-китайских отношений не только возможно – оно способно стать лучшим сценарием деятельности всей глобальной системы в XXI в. Это позволило бы обрести очертания истинному всемирному руководству.

Говоря строго, Китай не демократическая страна, однако его государственная система допускает живые, горячие споры о политике и о том, куда, собственно, движется общество. Не исключаю, что в Китае даже произойдут некие внутренние потрясения, которые окончатся правительственным расколом и на долгие годы задержат китайское шествие по пути, ведущему к статусу великой державы. Я предполагаю, что экономический рост Китая продолжится. И все же, учитывая нынешнее положение вещей, этот продолжительный экономический рост нужно рассматривать как нечто возможное.

Поэтому, с моей точки зрения, наиболее вероятный сценарий дальнейших взаимоотношений довольно изощрен: Соединенные Штаты начнут одновременно соревноваться и сотрудничать с Китаем. Грядущее американо-китайское соперничество придаст новое значение слову «искусность», особенно в устах экономистов и дипломатов. Если у таких взаимоотношений появятся острые углы, одним из них будет вопрос о военно-морском сотрудничестве в северном Индийском и западном Тихом океанах.

Американское военное кораблестроение описывалось выше как обанкротившееся; валовой национальный продукт сокращается, и Америка всеми силами старается сохранить хотя бы наличный флот – в условиях спада, подобного которому не было со времен Великой депрессии. Ежегодный прирост китайского оборонного бюджета уже 20 лет подряд выражается двузначными цифрами – а объем китайского промышленного производства, невзирая на пагубное воздействие всемирного кризиса, в ближайшее время станет увеличиваться на 8–10 % ежегодно. Подводный арсенал Китая включает в себя 12 дизель-электроходных субмарин класса «проект 877 Палтус» (он же «Варшавянка», он же Kiloclass), вооруженных управляемыми тактическими ракетами и самонаводящимися торпедами, 13 субмарин «Сонг» – того же класса, что и «Палтус», и одну атомную субмарину класса «Цзинь», с ядерными баллистическими ракетами на борту. Еще три атомные подводные лодки скоро сойдут со стапелей.

Этот перечень нечего и сравнивать с американским: во флоте США числится 74 боеспособные атомные подводные лодки, вооруженные баллистическими ракетами. Под флагом США плавают 24 из 34 авианосцев, ныне существующих в мире. Под китайским флагом не ходит ни единого (хотя намечается постройка одного-двух). Такую статистику можно продолжать. Но, повторяю: цифры повествуют не обо всем. Настоящей повестью был бы рассказ о подспудных тенденциях, об асимметричных возможностях, об искусном сочетании военно-морской, экономической и территориальной мощи, позволяющих охватить сферой своего влияния всю Азию.

Китай догоняет США медленно и все же достаточно быстро, чтобы насторожить американцев и дать им понять: ваше владычество – не навеки. В Ираке самодельные бомбы, взрывавшиеся у тротуарных бровок, показали Соединенным Штатам грубую, технически примитивную сторону асимметрии. Китай, разрабатывающий ракетные и космические программы, покажет американцам изощренно-утонченную, технически совершенную сторону асимметрии: он явит искусство сдерживания, умело расставит преграды. В будущем флоту США окажется рискованно высылать ударные авианосные группы куда и когда заблагорассудится, особенно к берегам Азиатского континента. И наконец, само географическое положение Китая, простершегося в центре Азии, – совокупно с его растущим военно-морским флотом и расцветающей экономикой – вынудит США постепенно проститься со своим прежним влиянием в тамошних краях.

Очень важно вкратце пояснить, как может развиваться китайская стратегия на просторах Индийского и Тихого океанов. Прежде чем перейти к этому, следует сказать несколько слов о том, для чего, собственно, Китаю нужны океаны и моря. Что представляют собой сложные экономические и стратегические интересы, присущие Китаю и отдаленно сходные с американскими интересами более чем вековой давности?[72]

С древнейших времен Китай опасался всевозможных сухопутных нашествий. Великую Китайскую стену воздвигли еще в III столетии до н. э., чтобы преградить путь завоевателям-тюркам. В середине XX в. Китай с тревогой ждал советского вторжения: дружба с «великим северным соседом» пошла врозь. При Мао Цзэдуне китайский оборонный бюджет содержал в основном наземные войска – флоту перепадали крохи. С развалом Советского Союза былые тревоги миновали. В последние годы китайские дипломаты не щадят усилий, улаживая давние споры о государственных границах с республиками Средней Азии, а также с иными своими соседями. Сегодня происходит некое «вторжение наоборот»: приезжие китайцы медленно и верно становятся кое-где в Сибири преобладающей народностью. Следовательно, китайская погоня за морским могуществом означает прежде всего, что впервые за долгое время сухопутным рубежам Китая не грозит никто и ниоткуда. Если приморские города-государства и островные нации – большие и малые – стремятся к морской мощи как бы непроизвольно, то для Китая – континентального и вдобавок искони отгораживавшегося от остального мира – это своего рода роскошь: залог будущей великодержавности. Просто-напросто выходя в открытое бескрайнее море, Китай уже подчеркивает свое господство на суше, в самом сердце Азии. Разумеется, Китай не чувствует себя в полной безопасности от соседских происков, как чувствовала себя Америка на закате XIX в., – поскольку Америку можно по праву считать настоящим островным (хотя остров необъятен) государством. И все же на суше Китаю грозят несравненно меньше, чем когда-либо прежде – почти во всей предшествующей китайской истории.

Другой стимул, подгоняющий Китай к морским водам, – невероятный подъем государственной экономики: торговля расцвела в одночасье и вызвала сопутствующий взрыв успешной коммерции на всех китайских побережьях. В 2007-м грузооборот гонконгских гаваней перестал быть величайшим в мире – первенство перешло к Шанхаю. К 2015 г. Китай станет крупнейшим на свете государством-судостроителем, обгонит Японию и Южную Корею. Морское могущество отчасти определяется количеством торговых судов – и самое большее их количество будет у Китая.

Потребность Китая в энергии определяет как внешнюю политику страны, так и политику внутригосударственной безопасности: чтобы продолжать впечатляющий экономический подъем, нужен усиливающийся, непрерывный приток топлива. Да, значение угля, биомассы, атомной энергии и т. д. возрастает, но Китаю необходимо получать все больше нефти и природного газа. После США вторым крупнейшим потребителем нефти выступает Китай. Китайские государственные деятели рассматривают острую нужду в привозных нефтепродуктах как слабое место, по которому вероятный противник способен ударить. (Тем, что источники энергии следует разнообразить, и объясняются тесные отношения Китая со столь отвратительным режимом, как суданский.) Китайское потребление углеводородов за последние 20 лет возросло вдвое – и возрастет еще вдвое против нынешнего в следующие 10–20 лет, – а вот национальная добыча нефти остается на прежнем уровне с 1993 г., когда Китай сделался нетто-импортером нефти. Львиная доля нефти и природного газа – 85 % – поступает через Индийский океан, минуя Малаккский пролив по пути к тихоокеанским гаваням Китая. Среднеазиатских нефтяных поставок по трубопроводам недостаточно; не спасает положения и сжигаемый китайский уголь. С течением времени Китай окажется еще более зависим от аравийской нефти и сжиженного иранского газа. Поэтому жизненно важные пути судоходного сообщения (SLOCS), идущие вокруг южных евразийских побережий, следует охранять. Учитывая, что с древнейших времен Китай выступал великой цивилизаторской державой, и помня о его исторически недавнем прошлом, когда страна пала жертвой западного колониализма, задаешься неизбежным вопросом: с какой, собственно, стати должны китайские руководители навеки препоручать флоту США – самозваному попечителю океанских угодий, обретающихся во всеобщем пользовании, – столь важную для Китая оборонную задачу? Будь вы китайским правителем, пекущимся о том, чтобы сотни миллионов китайцев разбогатели и превратились в буржуа, жадно потребляющих электрическую и другую энергию, вы бы тоже создавали надежный флот, пригодный для охраны ваших торговых судов, пересекающих Индийский и западный Тихий океаны.

Загвоздка в том, что на создание такого флота китайскому руководству понадобится еще много лет. Поэтому сейчас, подмечает аналитик Джеймс Малвенон, китайцы довольны «бесплатным обслуживанием», которое им предоставляют американские военно-морские силы, «работающие на благо общества» [2]. По мере того как собственный китайский флот наращивает свои возможности, бесплатное обслуживание постепенно делается ненужным, и может начаться настоящая эра американо-китайского морского соперничества, особенно если численность американских боевых кораблей сократится и силы обоих флотов более-менее уравняются.

Не упускайте из виду: океанские и морские воды, простирающиеся от Африки до Индонезии, а затем на север, к Корейскому полуострову и Японии, превратятся в единое огромное пространство благодаря строительству новых каналов и сухопутных перемычек, способных умножить количество звеньев, связующих океаны и побережья. Сегодня этими звеньями служат лишь Малаккский, Ломбокский и Зондский проливы (все они лежат в индонезийских водах, а последние два пролива незначительны по сравнению с Малаккским). Иными словами, география приморской Евразии однажды станет целостной и очень крепко сплоченной.

Возможно, земной мир и делается слитным, а все же Малаккский пролив поныне остается концом одной великой океанской цивилизации и началом другой. Сегодня Китай глядит на Индийский океан с точки зрения преимущественно сухопутного государства, ищущего доступа к портам прибрежных индоокеанских стран – Пакистана, Шри-Ланки, Бирмы, – и оттого рискует добрыми отношениями с Индией. У Китая имеется и свое длинное побережье – на западном Тихом океане; оттого Китай рискует добрыми отношениями с Соединенными Штатами.

Заглянем за кромку Индийского океана, в западный Тихий. Здесь у китайского флота забот хватает: здесь находится то, что китайские стратеги зовут «Первой островной цепью». Вытянувшаяся от севера к югу, она включает в себя Японию, острова Рюкю, Корейский полуостров, Тайвань, Филиппины, Индонезию и Австралию [3]. За вычетом Австралии, все перечисленные земли надо рассматривать как пороховые бочки. Нужно принимать в расчет и вероятный развал Северной Кореи, и войну между обеими Кореями; не следует исключать и возможного конфликта с Америкой по тайваньскому поводу; надо помнить о пиратах и террористах, способных препятствовать доступу торговых китайских судов к Малаккскому и другим индонезийским проливам. Еще актуальны территориальные споры насчет океанского ложа в Восточно– и Южно-Китайском морях, поскольку там, возможно, имеются залежи нефти. Китай и Япония выражают взаимные претензии из-за прав на острова Сэнкаку (Дяо Юй-дао), лежащие в Восточно-Китайском море. С Филиппинами и Вьетнамом идут дебаты из-за островов Спратли, расположенных в Южно-Китайском море, – речь идет обо всех островах или хотя бы нескольких из них. В случае с островами Сэнкаку полемика отчасти полезна пекинским политикам: можно по мере надобности подогревать и раздувать китайский национализм; а вот пекинские морские стратеги смотрят на этот вопрос весьма угрюмо. Глядя с китайского тихоокеанского побережья на «Первую островную цепь», они видят, как заметили профессора Военно-морского колледжа Джеймс Холмс и Тоси Йосихара, нечто «обратное Великой Китайской стене»: умело выстроенные укрепления американских союзников, чьи сторожевые башни высятся в Японии, на островах Рюкю, в Южной Корее, на Тайване, Филиппинах и в Австралии. Все они в состоянии заградить Китаю доступ к мировому океану. Китайские стратеги изучают карту и ощетиниваются при мысли, что флот их загнан в угол.

Возьмите хотя бы две Кореи – объединение которых, мягко говоря, было бы для Китая геополитически нежелательным. Выдаваясь в океан из Азиатского континента, Корейский полуостров господствует над всеми судоходными путями к северо-востоку от Китая и, в частности, «держит под мышкой» Бохайский залив, где у Китая имеются обширнейшие нефтепромыслы на шельфе. Хуже того: объединенная Корея способна стать Кореей националистической – и не чувствующей никакой особой приязни к великим соседям: Китаю и Японии, которые когда-то пытались помыкать ею и даже захватить. Расчлененная Корея пока что выгодна Китаю, ибо Северная Корея – пускай ее непроницаемый для разумения режим и заставляет китайцев почесывать в затылке – служит преградой, отделяющей Китай от живой, процветающей и демократической Южной.

Что до Тайваня, это иллюстрация к одному из основных правил всемирной политики: подоплекой нравственных вопросов зачастую служит стремление добиться власти. Все подряд рассуждают о Тайване с точки зрения моральной, поскольку его независимость – или утрата оной – играет огромную геополитическую роль. Китай мечтает присвоить Тайвань, чтобы «сплотить национальное наследие», объединить государство и тем осчастливить всех честных китайцев. Америка хочет сохранить независимый Тайвань как «образец демократического правления». А Тайвань, по сути дела, нечто иное: генерал армии Дуглас Макартур назвал его «непотопляемым авианосцем», господствующим над выпуклостью восточнокитайской береговой линии. С Тайваня держава, подобная США, может «излучать» угрозу всему китайскому побережью [4]. И ничто не раздражает китайских флотских стратегов больше, чем тайваньская независимость де-факто. Образно говоря, из всех сторожевых башен, высящихся вдоль «Великой Китайской стены навыворот», высочайшей оказывается Тайвань, расположенный почти посередке. Вернись Тайвань в лоно континентальной родины-матери – Великая Морская стена внезапно треснет, а стиснувшая Китай смирительная рубашка лопнет.

Китаю требуется настоящий океанский флот – как некогда требовался он Соединенным Штатам. Чтобы создать военно-морские силы, Америке сначала понадобилось двинуться на запад, заселить его и тем сплотить земли умеренной зоны Североамериканского континента. Если Китай преуспеет и присоединит к себе Тайвань, то китайский флот не просто в одночасье окажется в преимущественной стратегической позиции, лицом к лицу с «Первой островной цепью». Государственные силы Китая внезапно высвободятся, и китайское могущество сможет распространяться вдаль и вширь с быстротой, доныне невозможной. Выиграв Тайвань, пишут Холмс и Йосихара, Китай окажется волен осуществлять широкомасштабную флотскую стратегию и в Индийском, и в Тихом океане. (А если Китай сумеет укрепить власть чистокровных китайцев-ханьцев над мусульманами-уйгурами в западной провинции Синьцзян, его военные поползновения на просторах всемирного океана получат могучий толчок вперед.)

Подумайте о решении тайваньского вопроса в китайскую пользу, сравнивая вероятные последствия (хотя бы в самых общих чертах) с великим сражением, завершившим индейские войны в Америке: побоищем близ ручья Вундед-Ни в 1890 г. После этого ужасного события Дикий Запад полностью присоединился к Соединенным Штатам и американские военные стали всерьез поглядывать на океан. Спустя десять лет с небольшим прорыли Панамский канал. Хотя словом «многополюсный» и швыряются нынче направо и налево, говоря о всемирном положении, однако мир поистине «многополюсный» возникнет, едва лишь Тайвань объединится с континентальным Китаем.

Китай усердно работает во многих направлениях – прежде всего в экономическом, – чтобы изменить положение дел на «Первой островной цепи», где заправляют американцы. Филиппины и Австралия рады видеть Китай своим торговым партнером номер один. Что касается Филиппин, где американское присутствие началось более века назад – сюда включаем и войну, и оккупацию, и политическое вмешательство, длившееся десятилетиями, и широкую экономическую помощь, – здесь Китай всемерно старается укреплять двусторонние связи. Несколько лет миновало с тех пор, как Китай предложил Филиппинам подписать пакт о совместной обороне – и даже обмене разведывательными данными. Нельзя не задумываться о будущем, в котором Япония перевооружится, Великую Корею охватит национализм, Тайвань вольется в состав континентального государства, а Филиппины и Австралия, номинально оставаясь американскими союзниками, окажутся нейтрализованы торговлей и другими обстоятельствами, относящимися к непрерывному росту Китая – экономическому и военному. Итогом будет гораздо меньшее спокойствие в западных тихоокеанских водах – а еще ослабление Америки и китайский прорыв на всех военно-морских фронтах.

При подобном ходе событий Китай начнет вынашивать замыслы, относящиеся, по терминологии, принятой у китайских стратегов, ко «Второй островной цепи», лежащей на востоке. Над ней господствуют земли, принадлежащие США, например Гуам и Марианские острова. Океания – вся Океания – область, все больше влекущая к себе китайские взоры. Китай расширяет и укрепляет экономические и дипломатические отношения со многими из тамошних маленьких и на первый взгляд безвестных народов.

Но только на юге – там, где сливаются Индийский и Тихий океаны, – в пестрой географической области Южно-Китайского и Яванского морей, где находятся Сингапур, полуостровная Малайзия и многие тысячи островов, относящихся к Филиппинскому и особенно Индонезийскому архипелагам, китайские военно-морские интересы обнаруживаются полностью. Здесь судоходные пути, связывающие Китай с богатыми нефтью Средним Востоком и Африкой, подвергаются наибольшей опасности. Там орудуют радикальные поборники ислама и пираты. Ширится индийская морская мощь, и плотно забиты кораблями узкие выходы из индонезийских проливов, сквозь которые вынуждены проходить китайские нефтеналивные и торговые суда. Там есть немалые залежи нефти, и Китай рассчитывает разрабатывать их, чтобы со временем – как полагают некоторые исследователи – превратить Южно-Китайское море во «второй Персидский залив» [5]. Сочетание всех перечисленных обстоятельств, открывающихся возможностей, возникающих препятствий и тех кошмаров, которыми они оборачиваются для китайского руководства и Генерального штаба, на долгие десятилетия превратит акваторию, простирающуюся у восточных врат Индийского океана, в одну из самых беспокойных географических областей. Как более века назад военно-морские силы США захватили господство над Карибским бассейном, так доведется и китайскому флоту если не захватить господство над упомянутыми морями, то, по крайней мере, добиться там положения, равного американскому, ибо Малаккский пролив чем-то сродни Панамскому каналу: он выводит на просторный белый свет [6].

Работавший в середине XX в. американский исследователь геополитики Николас Дж. Спикман – голландец по происхождению – замечает: на протяжении всей истории государства «осуществляли экспансию, обходя моря и пересекая их», чтобы властвовать над сопредельными пространствами соленых вод: Эллада стремилась овладеть Эгейским, Рим – Средиземным, Соединенные Штаты – Карибским морем. Согласно этой логике, настал черед Китаю бороться за владычество над Южно-Китайским морем [7].

Представьте себе, каково китайцам созерцать американские авианосцы и экспедиционные ударные группы, спокойно движущиеся полным ходом через акватории, жизненно важные для Китая и, можно сказать, простирающиеся под самым носом. Спасательные действия, которые американский флот провел в Индийском океане после цунами, базируясь в Индонезии, дали китайцам увидеть и почувствовать собственное военно-морское бессилие: у них-то не было авианосцев, способных оказывать помощь потерпевшим бедствие. Китайское руководство с пущим жаром возобновило дебаты: не купить ли авианосец-другой? Чисто боевые корабли, например подводные лодки, почти бесполезны для оказания помощи либо проведения спасательных операций. С китайской точки зрения грядущее преобладание в этих морях – неотъемлемое природное право Китая. И последствия цунами лишь укрепили китайцев в этом убеждении.

Когда размышляешь о приморской Юго-Восточной Азии, немедленно приходит на ум угроза, представляемая радикальным исламом в отчасти неуправляемом архипелаге Южных Филиппин, в Малайзии, в Индонезии. Китайцам радикальный ислам не по нраву, ибо, преследуя террористов, американский флот приближается к китайским побережьям. В этом я убедился лично, пока освещал ход операции «Несокрушимая свобода», проводившейся на Филиппинах в 2003-м и затем снова в 2006-м. Охотясь на террористическую группу Абу-Сайяф, связанную с Аль-Каидой и Джемаа Исламийя, американские части особого назначения создали базу на Минданао, помогая филиппинским солдатам и морским пехотинцам бороться с террористами в лежащем южнее и объятом войной архипелаге Сулу. Получилось, что американские военные вернулись на Филиппины – впервые после того, как в 1992-м закрылись военно-воздушная база Кларк и военно-морская база Субик-Бэй. Впервые после Второй мировой войны американские войска развернулись к югу от главного филиппинского острова Лусон. Китайские стратеги приуныли. Кое-кто из американцев, беседовавших со мной, без обиняков рассуждал о геополитической подоплеке своего присутствия на Филиппинах, говоря: главная сегодняшняя беда – радикальный ислам, однако подобные боевые действия дают военным известный козырь в будущем состязании с Китаем.

Существует и пиратство, беспокоящее китайцев по вполне очевидным причинам. Оно угрожает китайскому судоходству в этих водах, переполненных кораблями, усеянных несметными островами, изобилующих мелкими и тесными проливами. За последние годы, благодаря сотрудничеству между сингапурским, малайским и индонезийским флотами, пиратство заметно пошло на убыль: оно уже не тот бич, каким было прежде, – и остается поныне в Аденском заливе, на противоположной оконечности Индийского океана. И все же само возрождение пиратства в морях Юго-Восточной Азии, равно как и возможные последствия этого (долгие столетия пиратство было неотъемлемой составной частью морских войн), заставляют китайских адмиралов глубоко задуматься.

Как уже упоминалось, в не столь отдаленном будущем Китай, вероятно, поможет финансировать рытье канала, пересекающего перешеек Кра, расположенный на юге Таиланда. Возникнет еще одно связующее звено между Индийским и Тихим океанами, а сам инженерный проект равен по масштабу прокладке и обустройству Панамского канала. По предварительным оценкам, стоить он будет 20 млрд долларов. Именно через перешеек Кра китайцы с незапамятных времен переправляли свои товары сухопутным способом, чтобы доставить их к водам Индийского океана или в обратную сторону [8]. Для Китая такой канал может оказаться не менее важен, чем Великий Канал, соединявший в древности Ханчжоу – центральнокитайский город – с расположенным на севере Пекином. Канал, прорытый через Кра, открыл бы Китаю новые гавани, нефтеперегонные заводы, склады на перевалочных пунктах и, говоря в общем и целом, позволил бы создать платформу для расширения китайского влияния в Юго-Восточной Азии. Невдалеке от перешейка Кра, в Южно-Китайском море, находится остров Хайнань, где создана китайская военная база – оплот военно-воздушной и военно-морской мощи, оборудованный уходящими в основание острова подземными укрытиями для подводных лодок [9].

В то же время, если помните, один из крупнейших мировых портовых операторов, компания Dubai Port World, проводит предварительные исследования, чтобы создать близ упомянутого канала сухопутную перемычку и связать порты по обеим сторонам перешейка Кра железными и шоссейными дорогами. Малайзийское правительство заинтересовано в строительстве трубопроводной сети «Восток – Запад», связующей гавани Бенгальского залива и Южно-Китайского моря. Уже давно стратегическое сердце морских просторов перемещается из Северной Атлантики в западный Тихий и северный Индийский океаны – и станет перемещаться еще быстрее, когда осуществятся хотя бы два из упомянутых проектов – если не все три. Это коренным образом повлияет на имеющиеся планы морского стратегического развертывания. Экономически растущая Азия и политически рассыпающийся Средний Восток заставляют сосредоточить внимание на вопросах ведения войны в Индийском океане и сопредельных морях, чьи проливы становятся все более уязвимы для террористов и пиратов.

Все перечисленные проекты безмерно выгодны Китаю. Возможные угрозы, представляемые пиратами и усиливающимся индийским флотом, развеются, едва лишь воды Юго-Восточной Азии прекратят кишеть несчетными судами, а плавание будет меньше зависеть от одного-единственного пролива. Больше не придется беспокоиться о корабельной толчее, загрязнении, перевозке опасных грузов. Еще важнее: китайский флот, несомненно, предпочел бы крейсировать не в одном, а в двух океанах – Индийском и западном Тихом, – располагая множеством судоходных путей, связующих эти воды: так называемая «Малаккская дилемма» разом упростилась бы. Флот, имеющий выход только в западный Тихий океан, делает Китай региональной державой, а флот, получивший доступ к обоим океанам – западному Тихому и Индийскому, – превратил бы Китай в державу великую, способную распространять свою мощь вокруг всей евразийской каймы – везде, где мореплавание возможно вообще.

«Малаккскую дилемму», стоящую перед Китаем, в отдаленном будущем можно разрешить двояко. Одно из решений было бы простым: проложить иные морские пути из Тихого океана в Индийский. Другим решением задачи стали бы расширенные сухопутные поставки средневосточных и среднеазиатских нефти и газа в Китай – и таким образом, нужда в судоходном сообщении между Индийским и Тихим океанами уменьшилась бы. Как мы знаем, это могло бы привести к использованию индоокеанских гаваней как перевалочных пунктов для последующей транспортировки нефтепродуктов и газа по шоссе или трубопроводам, ведущим в самое сердце Китая. Поразительно, с какой готовностью Китай накинулся на представившийся ему случай выслать в Аденский залив два эскадренных миноносца и транспортное судно, чтобы защитить китайские нефтеналивные суда от пиратов. Помимо того что матросы получили ценный опыт дальнего плавания за пределами привычных акваторий, Китай обрел добавочные основания рассматривать Индийский океан как арену своих грядущих военно-морских операций.

Здесь уместно вернуться к эпохе великих китайских путешествий по Индийскому океану во времена династии Сун и ранней династии Мин – в период между концом X и началом XV в. Вершиной этих путешествий стали знаменитые походы флотоводца-скопца Чжэн-Хэ. В итоге экономическое и политическое влияние Китая распространилось до самой Восточной Африки. Китайцы высаживались на берегах Бенгалии, Цейлона, Ормуза и Могадишо. Походы Чжэн-Хэ длились с 1405-го по 1433-й, а флот его насчитывал сотни кораблей и десятки тысяч моряков. Это не было простым желанием развевать китайский флаг над южноазиатскими и средневосточными гаванями. Флоту надлежало также защищать от пиратов идущий морем поток важнейших товаров, а еще демонстрировать мягкую, благожелательную мощь. Любопытно: Китай не стремился во времена династий Сун и Мин ни создавать морских баз, ни постоянно присутствовать в гаванях Индийского океана, как это впоследствии делали европейские державы. Скорее китайцы хотели обзаводиться союзниками, которых исправно облагали данью [10]. По-видимому, столь тонкая демонстрация могущества – именно то, что Китай намерен проделывать в грядущем. Возьмите, к примеру, Пакистан: с ним Китай поддерживает отношения совместной безопасности и торговли, прокладывает Каракорумское магистральное шоссе, которое соединит обе страны; сооружает глубоководный порт Гвадар на Аравийском море. Китай получает желанный доступ к порту, хотя заправлять гаванью будут сингапурцы. Полновесные морские базы в местах, подобных Гвадару и Хамбантоте, создавать не резон – подобного и представить себе нельзя: это равнялось бы прямому вызову, брошенному Индии. «Доступ» – вот заветное слово; «доступ», а не «базы».

Со временем владыки из династии Мин прекратили вылазки в Индийский океан, однако случилось это лишь тогда, когда на суше начался монгольский натиск и пришлось уделять главное внимание северным границам Китая. Нынче Китаю ничто подобное не грозит. Напротив: Китай добивается немалых успехов, укрепляя сухопутные рубежи – и даже «демографически занял» кое-какие области русской Сибири, переполнив их китайскими переселенцами. Китайские руки развязаны; китайские взоры обращаются к морям и океанам.

Все же не упускайте из виду: речь идет исключительно о вероятном будущем. В настоящем помыслы китайских государственных деятелей устремлены к Тайваню и «Первой островной цепи», в сравнении с которыми Индийский океан является заботой второстепенной. Через годы и десятилетия Индийский океан покажет, в какой степени Китай сумел сделаться великой военной державой, идя по стопам Португалии, Голландии и других. Какова общая стратегия Китая? Ответить поможет Индийский океан.

Представьте себе китайские торговые суда и боевые корабли так или иначе присутствующими на просторах двух океанов между африканским побережьем и Корейским полуостровом – по сути, во всех азиатских водах под умеренными и тропическими широтами – и, следовательно, защищающими одновременно экономические интересы и самого Китая, и всей судоходной системы, внутри которой интересы эти действуют. Представьте себе также Индию, Южную Корею и Японию дружно высылающими субмарины и надводные корабли на помощь Китаю, блюдущему спокойствие в афро-индо-тихоокеанском регионе. И, наконец, представьте себе Соединенные Штаты по-прежнему сохраняющими известную гегемонию и по-прежнему располагающими крупнейшими в мире флотом и силами береговой обороны – однако различие между американскими и другими главными военно-морскими силами уже уменьшится. Таким, вероятно, предстанет поджидающий нас миропорядок.

Вне сомнения, Соединенные Штаты оправятся от глубочайшего кризиса, пережитого капитализмом со дней Великой депрессии, но зазор между США и азиатскими гигантами – Индией и Китаем – постепенно сузится, и это повлияет на численность флотов. Американский экономический и военный упадок не есть нечто неминуемое. Никто не волен заглядывать в грядущее, а само слово «упадок» зачастую звучит гораздо более грозно, чем выглядит определяемое им явление. Относительный упадок Британского королевского флота начался еще в 1890-х – после чего Британия помогла спасти западный мир от разгрома в двух мировых бойнях, случившихся на протяжении следующих 50 лет [11].

И все же прослеживается известная закономерность. В те десятилетия, что длилась холодная война, Соединенные Штаты господствовали над всемирной экономикой. Если остальные великие державы понесли огромный инфраструктурный урон во время Второй мировой войны, то США вышли из нее невредимыми и получили огромное преимущество при дальнейшем развитии. (Китай, Японию и Европу разорили в 1930-х и 1940-х, а Индия еще оставалась под колониальным гнетом.) Этот мир давно уже отступил в минувшее, другие народы сумели догнать США – и возникает вопрос: как Америке достойно ответить на «многополюсность», которая, видимо, сделается отличительной чертой грядущего миропорядка?

Военно-морская мощь будет одним из самых точных показателей относительной государственной силы во всемирном устройстве, которое становится все более сложным. Рост китайского флота может открыть перед США огромные возможности. Повторю: очень хорошо, что китайский флот крепнет «законным» порядком – чтобы защищать интересы экономики и безопасности, подобно тому как увеличивался и укреплялся флот американский, – а не ради того, чтобы превратиться в самоубийственно-террористические, повстанческие военно-морские силы, подобные тем, которые иранские Стражи Исламской Революции отчаянно пытаются создать в Персидском заливе [12]. Это дает Китаю и США несколько возможностей для тесного сотрудничества. Пиратство, терроризм и кораблекрушения – беды, с которыми оба флота смогут бороться вместе, ибо в подобных делах интересы Китая вполне совпадают с американскими. Также не исключаю: Китай осторожно примется сотрудничать с США в военно-морской области, связанной с энергоснабжением; то есть совместно охранять судоходные пути. И Китай, и США останутся в грядущие годы по-прежнему зависимы от поставок средневосточной нефти и газа, особенно Китай, а это значит: в данной сфере интересы обоих государств понемногу сближаются. Невзирая на несхожий философский подход к управлению, Китай и США не столь безнадежно далеки друг от друга, как были далеки США и Советский Союз. Двум великим державам – не имеющим взаимных территориальных претензий, равно нуждающимся в больших количествах привозного топлива и газа и к тому же расположенным в разных полушариях – отнюдь не обязательно становиться врагами.

Использовать союзников – Индию и Японию – как орудие воздействия на Китай разумно лишь в одном смысле: таким образом США сумеют изящно и постепенно сложить с себя обязанности великой державы и уступить их другим подобным государствам, чьи собственные возможности возрастают, – это было бы одним из этапов планомерного ухода с арены «однополюсного» мира. Однако осуществление подобной стратегии в изоляции могло бы безо всякой нужды и пользы насторожить и оттолкнуть Китай. Орудиями воздействия должны становиться союзники – это послужило бы составной частью более широкой стратегии, стремящейся вовлечь Китай в союзную систему, сосредоточенную вокруг Азии. Тогда военные сотрудничали бы, решая множество задач совместным попечением.

«Прежняя морская стратегия прежде всего заботилась о контроле над морями, – сказал в 2006-м адмирал Майкл Маллэн, председатель Объединенного комитета начальников штабов (он был в те дни начальником штаба ВМС США), – а нынешняя должна признать и учесть: экономическое благосостояние всех народов растет не от того, что моря контролируются одним [государством], но от того, что моря становятся безопасны и общедоступны».

Адмирал продолжил: «Я стою за пресловутый флот из тысячи боевых кораблей – уже, в сущности, появившийся: объединенный флот свободолюбивых стран, охраняющий спокойствие на морях, причем каждая страна защищает спину другой».

Адмиральские слова могут показаться высокопарными общими местами, но это действительно стало бы действенной мерой, учитывая, что ресурсы самих США идут на убыль. Америка все менее и менее способна действовать в одиночку и все более вынуждена полагаться на коалиции – поскольку флоты разных стран сотрудничают легче и проще, чем сухопутные армии: отчасти потому, что всем матросам присуще своего рода братское чувство, сплачивающее людей, глядящих в лицо одним и тем же неукротимым стихийным силам. Не исключаю: между китайским и американским флотами начнется тихая, изощренная холодная война. С другой стороны, поскольку моряки сотрудничают легче и лучше солдат, оба флота способны стать зачинщиками доброго сотрудничества обеих держав, работая ради устойчивого, процветающего, «многополюсного» миропорядка. Учитывая напряжение между американской цивилизацией и радикальным исламом, вспыхивающие временами раздоры с Европой, а также с Россией, Соединенным Штатам необходимо сделать все возможное, чтобы найти общий язык с Китаем. США не в состоянии оберегать целый мир в одиночку.

Соединенные Штаты обязаны рассматривать свои вооруженные силы в первую очередь не как сухопутных любителей совать нос в чужие дела, ввязавшихся во внутренний исламский конфликт, а как в основном военно-морских и военно-воздушных блюстителей спокойствия, готовых вмешаться там, где требуется выручка и помощь, например в Бангладеш или в городах, пострадавших от цунами, работая заодно с китайским и индийским флотами в составе общей евразийской мореходной системы. Это улучшит репутацию Америки в странах бывшего третьего мира. Хотя Америке следует сохранять постоянную боеготовность, она обязана ежедневно бороться за мир: незаменимость, а не господство должна стать ее целью. Такая стратегия смягчит вероятные опасности китайского роста и возвышения. Даже во время с достоинством переживаемого упадка перед Вашингтоном открываются невиданные до сих пор возможности – и Муссонной Азии следует рассматривать Америку лишь как доброжелательную внешнюю силу.

Начало европейского проникновения в Индийский и западный Тихий океаны, когда под конец XV в. там появились португальцы, было кровопролитным. Португальцев сменили голландцы, голландцев – англичане. Все они пролили немало крови[73]. Затем на океанских просторах Азии англичан сменили американцы – в кровопролитные годы Второй мировой войны. Мирный переход от американской военно-морской «однополярности» к совместному американо-индийско-китайскому владению океаном был бы первым шагом в своем роде. Здесь не простой отказ от возложенной на себя ответственности: подобный переход оставит северную часть Индийского океана в свободных руках туземных азиатских народов, за последние 500 лет впервые берущих дальнейшую ответственность на самих себя. Побережьям главного в XXI в. водного зеркала недостает сверхдержавы – и это в конечном счете важнейшая особенность индоокеанской географии. Китайская стратегия двух океанов – если она когда-либо станет явью – осуществится не в изоляции, а будет обуздываться военно-морскими силами других государств. И это важнее всего.

Глава 16

Единство и безвластие

Китай возобновляет исторические связи с арабской и персидской цивилизациями, а Индия их никогда и не порывала. Выходит, индоокеанский мир – средоточие Восточного полушария – во весь опор торопится к единству. «Подъем китайской экономики подстегивает все арабские страны, – пишет Бен Симпфендорфер, экономист, ведающий китайскими вопросами в Королевском шотландском банке. – Китайский спрос на нефть помогал и помогает развивать хозяйство арабских государств. Китайская промышленность грудами выпускает товары, переполняющие современные торговые центры в Дубае и Эр-Рияде» [1]. С точки зрения арабов, окрепший Китай – стратегический партнер не хуже Запада. Прежде чем ход Второй мировой войны изменился в пользу союзников, стратеги, подобные Николасу Спикману, беспокоились: Африка и Евразия вот-вот объединятся под фашистскими знаменами [2]. С подобного рода союзом Запад еще может столкнуться в грядущие годы и десятилетия – и не по причине чьего-либо военного господства, но из-за возрождения торговой системы, напоминающей ту, которую средневековые мусульмане создали, а португальцы всячески укрепили.

Из этой все более туго стягивающейся экономической сети не ускользнула и Африка, лежащая у самой западной кромки Индийского океана. Африканское возрождение – пусть медленное и прерывистое – в значительной степени оживляется капиталовложениями, поступающими со Среднего Востока и из Азии. Третий мир, как его привычно звали, неспешно исчезает, ибо многие государства бывшего третьего мира уже ушли вперед и теперь усиленно помогают отстающим.

Глобализация – не простое общественное явление. Глобализация касается не «Запада и прочих», а прежде и больше всего самих «прочих». Китай крепнет, и Африка становится получателем китайских благ – а заодно и благ индийских, потому что Индия непрестанно оживляется и поднимается над рамками индусского национализма и исламского экстремизма.

Китайское внимание к Африке объясняется растущей потребностью в энергоснабжении. Чтобы чрезмерно не зависеть от нефтяных залежей в уязвимом Ормузском проливе, Китай охотится на африканскую нефть. Ныне свыше трети привозной китайской нефти поступает из Африки, а президент Ху Цзиньтао трижды посетил Черный континент за три года. За долю в уставном капитале африканских нефтепромыслов Китай предоставил различным африканским странам гуманитарную помощь и льготное финансирование – на сумму 19 млрд долларов [3]. Китай технически содействует Африке в чаеводстве, анализе почвы, орошении, выращивании риса. Извлекая выгоду из африканских природных богатств – меди, добываемой в Замбии, железа и стали, выплавляемых в Зимбабве, а также из такого сельскохозяйственного ресурса, как шоколад (какао), которым богат Берег Слоновой Кости (Кот д’Ивуар), – Китай помогает совершенствовать африканские железные дороги и прокладывать шоссейные, возводить электростанции и плотины [4].

Состязание с Китаем побуждает Индию расширять связи с Африканским континентом. Она как бы улещает Африку льготными ссудами, содействием экономическим и политическим, чтобы получить свою долю в прибыльных нефтедобывающих предприятиях. Первая индо-африканская встреча на высшем уровне, в которой участвовали 14 африканских стран, прошла в Нью-Дели (апрель 2008-го), после чего Индия выделила государствам Черного континента двухмиллиардный кредит. Нигерийская нефть составляет 10 % от всего индийского импорта; пятая часть индийского энергоснабжения поступает ныне из Африки. Объемы индо-африканской торговли увеличились между 2000-м и 2007-м с 3,39 млрд до 30 млрд долларов. Один лишь объем индийской торговли с Южной Африкой растет на 30 % ежегодно. Южная Африка вывозит на продажу золото, а Индия шлифует южноафриканские алмазы. Другой пример: Индия – единственная страна, более чем щедро финансирующая нефтяные промыслы и скважины, пробуренные в открытом море близ острова Маврикий [5]. Вышеприведенные цифры и сведения выглядят не слишком впечатляюще в сравнении с более крупными экономическими явлениями, однако ими обозначается некая тенденция.

Кроме того, в Восточную Африку течет из Персидского залива все больше нефтедолларов: 11 млрд в 2000 г. – и свыше 50 млрд за последние годы. Шейхи вкладывают деньги в африканские телекоммуникации, туризм, горнодобывающую промышленность, недвижимую собственность, банковское дело. Половина этих средств оплачивает нужды развивающейся Центральной Африки.

В этом нет особого человеколюбия. Неугомонные евразийцы охотятся за африканскими полезными ископаемыми. Их интерес к демократии равен нулю, а некоторые заключаемые сделки скорее отдают старым добрым колониализмом, чем зарубежной помощью на современный западный лад. Наличие либо отсутствие пахотных земель становится источником напряженности и трений в мире, где абсолютный прирост населения продолжается – и увеличивается очень быстро. Африка, все еще дожидающаяся своей «зеленой революции», маячит как вероятное поле последней битвы за продовольственные ресурсы. Уже имеются предварительные соглашения о том, что Южная Корея будет сеять хлеб и добывать пальмовое масло на Мадагаскаре, Саудовская Аравия – сажать рис и ячмень в Эфиопии, Китай создаст в Конго пальмовые плантации, чтобы вырубать пальмы на биотопливо, а Южная Корея, Египет и Объединенные Арабские Эмираты начнут сеять в Судане пшеницу. В отличие от прежних, классических схем капиталовложений в земледелие, нынешние уделяют повышенное внимание не зерновым культурам, выращиваемым на продажу, а насущным и потребляемым продуктам питания, которых может недоставать самой стране, чьи поля используются вышеперечисленными государствами, намеренными отправлять все полученные урожаи к себе домой [6]. Чем дальше уносит Африку торговый поток, разливающийся в северной части Индийского океана, тем неразличимее делается грань между производительными капиталовложениями и откровенной эксплуатацией.

Вся эта деятельность, сосредоточенная вокруг Индийского океана, осуществляется ввиду того, что экономика самой Африки в первое десятилетие XXI в. растет упорно и впечатляюще: на 6,5 % ежегодно с 2003 г. Это разительная перемена по сравнению с ранними 1990-ми, когда ежегодный экономический прирост менее 1 % значил: хозяйство Центральной Африки переживает значительный упадок, ибо население росло значительно быстрее. Экономическим успехам сопутствуют политические. Согласно выводам американской исследовательской компании Freedom House, число африканских государств, имеющих многопартийную систему, соблюдающих гражданские права и свободу печати, выросло с трех в 1977-м до 11, а число государств, не имеющих вообще никаких оснований зваться свободными, снизилось с 25 до 14. Другим фактором, способствовавшим превращению африканских обществ в открытые, стала техника: например, сети сотовой телефонной связи позволили Африке «перепрыгнуть» через нехватку проводной и кабельной инфраструктуры [7].

Вместе с притоком денежных средств из стран бывшего третьего мира – средневосточных и азиатских – техника наконец-то позволяет Африке вырваться из географической изоляции, что всегда была главной виновницей африканской нищеты. Пусть Африка – второй величайший континент, площадью впятеро больший, чем Европа, а все же длина африканских побережий к югу от Сахары почти в четыре раза меньше европейских. Вдобавок на этих побережьях мало хороших природных гаваней – исключение составляют восточноафриканские порты, искони оживленно торговавшие с Индией и Аравией. Лишь по немногим рекам Тропической Африки можно подняться со стороны моря – их воды изобилуют порогами и водопадами. На севере связям с остальным человечеством издревле препятствовала пустыня Сахара, поэтому Африка оставалась почти незнакома с великими средиземноморскими цивилизациями Античности и Средневековья [8].

В 1993-м, когда я странствовал по Западной Африке, будущее не сулило ничего, кроме невзгод, – особенно для Сьерра-Леоне, Либерии, Нигерии, Берега Слоновой Кости (Кот д’Ивуара) [9]. На закате 1990-х пришли кровопролитные войны и сепаратистские мятежи. В целом экономическое развитие на континенте пережило пасмурное десятилетие. Кое-где уже чувствовалось приближение нового экономического и политического цикла. Французский антрополог Жермен Тильон пишет: «Событиям надлежит идти своим чередом, а впоследствии они будут зваться историей – так что вся истинная история существует лишь постольку, поскольку она завершилась» [10]. Миновали десятилетия кровавые и смутные; постколониальная сага Центральной Африки окончилась, и это может означать интеграцию континента в систему всемирную и особенно индоокеанскую.

Столь положительной тенденции сопутствует устрашающее количество сложностей. Поразмыслите: в Кении, богатейшей восточноафриканской стране, у «средней» женщины – пятеро детей. Для богатых стран эта цифра в среднем равняется 1,6. В сопредельной Эфиопии 70 % молодежи безработны [11]. А над всеми невзгодами Черного континента монументально высится одна из главных: наличие государства-неудачника – Сомали, Африканского Рога, – граничащего с Кенией и с Эфиопией и выдающегося в Индийский океан от самой длинной материковой береговой линии. Эти обширные и неуправляемые края – источник одного из главных нынешних бедствий Индийского океана. Я говорю об африканском пиратстве.

В Индийском океане, пишет Алан Вилльерс, «пиратство – ровесник мореходства. Первый человек, оседлавший спущенное на воду бревно, вероятно, сразу сшиб второго такого же человека с другого бревна. И тем положил начало пиратству, которое продолжается поныне». Малаккский пролив и Аденский залив, Персидский залив, Макранский берег, Качский залив – по сути, все Аравийское море – кишели пиратами с незапамятных времен [12]. Ибн-Баттута, сам сделавшийся жертвой морских разбойников у западного побережья Индии, сообщает: в XIV в. суда отваживались пересекать Индийский океан, лишь хорошо вооружив экипажи, и только целыми флотилиями [13]. Когда ближе к концу XV в., после заключительного плавания Чжэн-Хэ, китайская династия Мин перестала высылать свои корабли в Индийский и Тихий океаны, моря переполнились тысячами разбойников, стекавшихся отовсюду [14]. Несколько раньше Марко Поло упоминал о многих десятках пиратских кораблей возле гуджаратского побережья: там пираты проводили на воде все лето, прихватив с собой жен и детей – и, разумеется, грабя купеческие суда. 20–30 пиратских парусников выстраивались в охотничью линию; растояние между кораблями равнялось 9–11 км; сигналы подавались огнем или дымом. «Среди стольких невзгод, – говорит историк Джордж Гурани, – купец и мореход истово призывали Божью помощь: в морских летописях эпохи то и дело упоминается имя Господне». Ибо, как с горечью сетовал некий средневековый араб, «корабельщик среди хлябей подобится муравью, плывущему на щепке» [15].

Фернан Бродель зовет пиратство «особой разновидностью войны», обычно вспыхивающей тогда, когда сражения между великими державами временно стихают. Эта разновидность войны «обычно поощряется каким-либо городом: или взявшимся действовать по собственному почину и усмотрению, или слишком слабо связанным с большим и крепким государством» [16]. Ученый Ричард Дж. Нортон зовет подобные пиратские базы «зверскими городами» – видимо напоминающими нынешнее государство Сомали [17].

Из вышеизложенного явствует: исторически пиратство было явлением, для Индийского океана эндемическим, простираясь от Адена до Малакки, – особенно после европейского вторжения в эти воды, начало которому положили португальцы на заре XVI в. Пиратские сообщества, именовавшиеся иногда «морскими цыганами», делались все многочисленнее и дерзостнее по мере того, как расширялась торговля, – получается, пиратство зачастую служило косвенным признаком окружающего благополучия и зажиточности [18]. Пиратам лучше всего, пишет австралийский ученый Майкл Пирсон, «когда торговля процветает: подобно паразитам, они благоденствуют, лишь если не приходится долго искать источник свежей крови» [19]. В зените древнеримской торговой экспансии император Траян выслал карательную экспедицию против морских разбойников, заполонивших весь Персидский залив [20]. С европейской точки зрения, пишет Сугата Бозэ, в XVIII в. главной опорой исламского султаната Сулу в Юго-Восточной Азии было гнусное пиратство – хотя с точки зрения самого султаната пиратство явилось оправданным и справедливым ответом на бессовестную торговую монополию, учрежденную пришельцами. Воды вокруг Бахрейна и Объединенных Арабских Эмиратов были в свое время настолько опасны, что близлежащую сушу прозвали Пиратским Берегом [21]. До прихода британцев берега Восточной Африки от Сомали до Мозамбика на юге звались «пиратскими краями», где арабские фелуки нападали на корабли, похищали людей ради выкупа, грабили туземцев и забирали их в рабство [22]. Морской разбой служил вызовом общепринятому и чрезвычайно формальному понятию суверенитета, провозглашавшемуся европейцами и распространявшемуся на морские просторы: во время войны один честил разбойника пиратом, а другой называл патриотом. Недовольные этим голландцы, англичане и французы, находившиеся на высотах имперского благополучия, отряжали эскадры исключительно для борьбы с пиратством – и именно туда, где судоходству ныне грозят сомалийские пираты [23]. Нынешние пиратские действия в тамошних водах свидетельствуют: Индийский океан отнюдь не забывает минувшего, одной из характерных черт которого были хаотические скопища мелких племен, жавшихся к естественным гаваням: туда, где государственная власть оказывалась либо слабой, либо напрочь не существующей. Эти племена свято верили: всякое судно, плывущее под чьим-нибудь государственным флагом, – законная пожива.

Британский географ Дональд Б. Фримэн поясняет: «Пространства, насыщенные торговым судоходством», – узкий Малаккский пролив, где берега индонезийской Суматры и Малайского полуострова сближаются, вынуждая корабли, груженные товарами, осторожно и медленно двигаться среди предательских мелей, – на целые века обратились настоящим пиратским логовом. В начале XIX в. малайские пираты создавали целые флоты, насчитывавшие сотни легких парусных галер, веслами которых ворочали рабы. Экипажи облачались в «разноцветные крикливые доспехи», а для рукопашного боя вооружались копьями и ножами-крисами. Пиратские флотилии, стоявшие на острове Минданао и в архипелаге Сулу (Южные Филиппины), ежегодно кружили близ Малаккского пролива. Особенно охотились на опиумные клиперы, считавшиеся наиболее ценной добычей [24]. С таким бедствием даже британцы, обладавшие огромной военно-морской мощью, справлялись отнюдь не всегда. Положение улучшилось в 1830-х, когда пришла эпоха паровых котлов: англичане и голландцы получили преимущество перед тогдашними разбойниками [25].

Нынешнее возрождение пиратства – красноречивое подтверждение того, что всемирная торговля процветает, а государства не способны защитить ее по-настоящему. Сегодня пиратство стало огромной помехой мореплаванию, сделало судоходные пути опасными, привело к созданию новых международных коалиций, куда входят индийцы и пакистанцы, американцы и китайцы. Получается, что пиратство может косвенно послужить благому делу: пират являет собой всеобщего врага – по сути, служит олицетворением анархии, – и государства-соперники договариваются друг с другом о совместном противостоянии этому злу. Тем самым укрепляется всемирное управление, и равновесие сил в бассейне Индийского океана упрочивается. Англо-голландский договор 1824 г. подписали в том числе и для того, чтобы вместе бороться с пиратами в Малаккском проливе.

Что до романтики, издавна окутывающей похождения пиратов, ее породило XVII столетие – великая эпоха пиратства на просторах Карибского моря. Парусник, над которым полощется по ветру «Веселый Роджер» – череп и скрещенные кости. Экипаж, состоящий из благородных головорезов с черными повязками на глазах и в платках, обмотанных вокруг головы. Лихие налеты на испанские галеоны и приморские города… На заре XXI в. пираты Индийского океана чем-то отличаются от прежних карибских, а чем-то до боли с ними сходны. Только благодаря долгому истекшему времени можно считать карибских морских разбойников романтическими героями. Это были точно такие же звероподобные убийцы, что и нынешние их преемники, орудующие в Индийском океане. Слово Рори Берку, капитан-лейтенанту военно-морского флота США, столкнувшемуся с пиратами у сомалийского берега в январе 2006-го.

Берк служил офицером военно-морской разведки на корабле «Нассау», входившем в состав экспедиционной ударной группы, крейсировавшей в Индийском океане шесть месяцев. Плавание этой эскадры было очень обширным уроком географии. Универсальный десантный корабль класса «Тарава», два сопровождающих эсминца и остальные корабли вышли из Норфолка в штате Виргиния в ноябре 2005 г. 2300 морских пехотинцев, находившихся на борту, направлялись в Ирак. Эскадра пересекла Атлантику, прошла все Средиземное море и миновала «канаву» – Суэцкий канал. «Там-то и начинается свистопляска, – рассказывал капитан-лейтенант Берк. – Там-то вы и понимаете: поход – боевой. Долгие недели вы провели в открытом Атлантическом океане и в Средиземноморье, где вы неуязвимы. И вдруг оказываетесь окружены арабами, а с обоих бортов до суши рукой подать: 3 м, не больше. Вдоль канала, с обеих сторон, вас сопровождают египетские бронетранспортеры, чтоб никто ненароком не ударил по кораблям.

Еще веселее становится, когда вы плывете вниз по Красному морю – сквозь Баб-эль-Мандебский пролив и затем вдоль южноаравийского побережья. Миновали Ормузский пролив – и понимаете: потеха начинается, по правому борту Иран…» Ударная группа «Нассау» прошла сквозь Персидский залив и достигла Кувейта, где морские пехотинцы высадились на берег. Американцам повстречались иранские корветы, чьи моряки дружелюбно махали руками. Корветы означали: поблизости находится флот Исламской Республики Иран, с которым у флота американского не бывало никаких недоразумений – чего не скажешь о флоте Иранского республиканского гвардейского корпуса, идеологически стоящего ближе к тегеранскому режиму.

От Кувейта «Нассау» снова взял курс на юг и дошел по Персидскому заливу до Бахрейна – штаб-квартиры американского Пятого флота. Там получили приказ: присоединиться к международному оперативному соединению ВМС, крейсирующему в северо-западной части Индийского океана, на траверзе аравийских побережий и Африканского Рога. Американцы стали охранять нейтральные воды близ раздираемой анархией Сомали: от 20-километровой прибрежной зоны – и почти на тысячу километров в открытый океан. Пираты нападали на любые суда: маленькие фелуки, пассажирские лайнеры, транспорты, везшие сжиженный природный газ. Лишь нескольким неделями ранее пираты безуспешно пытались взять на абордаж круизное судно «Сиберн Спирит». Жертвами становились преимущественно азиатские рыболовецкие лодки.

То, что Сомали – государство-неудачник, а воды, сопредельные этой стране, – самые опасные в мире, вряд ли можно считать обычным совпадением. Пиратство – просто рябь, гонимая по морю ветрами анархии, веющими с суши. Задача международного оперативного соединения, к тому времени включавшего в свой состав боевые корабли Нидерландов, Великобритании, Франции, Пакистана, Австралии, а также Соединенных Штатов, была простой: «устрашать и подавлять своим присутствием».

Утром 21 января 2006 г., в 270 км от сомалийского побережья, «Нассау» принял сигнал бедствия, посланный багамским сухогрузом «Дельта Рейнджер», который на предельной скорости уходил от напавших пиратов. Борта «Рейнджера» высились над водой на 7 с лишним метров – и это значило: разбойникам пришлось бы карабкаться вверх под ружейным огнем обороняющегося экипажа. То, что сомалийцы вообще намеревались брать на абордаж судно таких размеров, свидетельствовало: пираты обнаглели окончательно.

Для начала американцы выслали в квадрат, указанный «Рейнджером», самолет-наблюдатель П-3. Вскоре летчик обнаружил то, что искал: несколько шлюпок тянули на буксире большую рыбацкую фелуку. Сомалийские пиратские сообщества часто разбиваются на ячейки, по десять человек и по три шлюпки в каждой. Деревянные или фибергласовые, эти ялики стары, неухожены, кишат насекомыми и не имеют никакой защиты от палящего солнца. Курс пираты держат по звездам. К западу – Сомали, родной берег; а к востоку – открытый океан. Обычно разбойничья ячейка выходит в трехнедельное плавание, запасшись пресной водой и горючим для подвесных лодочных моторов. У пиратов есть ножи, абордажные крючья, короткие лесенки, автоматы AK-47 и гранатометы. Разбойники не забывают о кате – наркотической жвачке из бересклетовых листьев – и рыболовной снасти. Пойманную рыбу едят сырой. В одном из яликов, захваченных американцами, обнаружили кусок сырого акульего мяса со следами человеческих зубов.

Как правило, пираты захватывают большие фелуки – рыбачьи суда, принадлежащие индийцам, тайваньцам или южным корейцам. Обосновавшись на фелуке, угодившей в их лапы, сомалийцы могут попытать новой удачи – атаковать судно гораздо большего водоизмещения. Если нападение оказывается успешным, то, переходя с борта на борт, пираты отпускают ранее ограбленную фелуку дрейфовать по воле волн.

Океан огромен. Только приняв сигнал бедствия, посланный крупным торговым судном, «Нассау» определил, где следует искать пиратов. Охоться разбойники лишь на парусные рыбачьи лодки – ни один из боевых кораблей международной коалиции понятия не имел бы о творящемся неподалеку. Не выручила бы никакая замысловатая электроника.

Обнаружив три шлюпки и фелуку, П-3 оповестил об этом ближайший военный корабль, американский эскадренный миноносец «Уинстон Черчилль». Тот сразу принялся крейсировать между пиратами и невидимой границей, протянувшейся в 22 км от береговой черты, заграждая разбойникам доступ в сомалийские территориальные воды. Сумей шлюпки добраться до них – только правительство Сомали имело бы законное право задержать пиратов. А в Сомали, по сути дела, никакого правительства нет. Завидев ялики и влекомую ими фелуку, эсминец произвел предупреждающие выстрелы из внушительного 127-мм орудия. Кроме того, прямо над пиратами с ревом прошли боевые вертолеты. Десять разбойников сдались американцам в плен, 16 индийцев, составлявших экипаж захваченной фелуки – «Бахти-Сагара», были спасены. Это случилось в 100 км от сомалийского побережья. Пиратов и моряков-индийцев подняли на палубу «Нассау», капитан-лейтенант Берк допросил их, пользуясь помощью переводчиков.

Пираты избивали индийцев, морили голодом и унижали их в течение шести предшествовавших дней. Живую обезьянку, которую индийцы везли в Дубай, вышвырнули за борт[74].

– Как были одеты разбойники? – спросил я Берка. – И как они выглядели?

– Футболки, легкие куртки, шлепанцы, какие-то старые шорты… А выглядели они одновременно и вызывающе дерзкими, и дрожащими от ужаса. Не сомневались: раз мы их захватили, то убьем; а поскольку мы – американские страшилища, то не просто убьем, а еще и съедим на ужин… Самый юный молил без устали: «Не стреляйте в меня, пожалуйста». Они были истощены, пропадали от жажды – и остро нуждались в услугах зубного врача, которые и получили за счет американского военного флота.

Слова Берка насчет «положенной процедуры» и «полиции» озадачили пиратов до крайности. «В их представлении, – сказал Берк, – полицейским зовется свирепый бандит, кое-как облаченный в подобие мундира и невозбранно грабящий прохожих на улицах сомалийских городишек». Пиратам, продолжил он, было на вид от 15 до 30 лет. Лишь у одного отыскались родственники, которых необходимо было известить о случившемся. Только двое из десятерых помнили день и год своего рождения. Остальные знали одно: родились мы «во время большой драки», а семей у нас нет и в помине. По законам сомалийского обихода, люди, не помнящие родства, считаются неприкасаемыми. Хотя гражданская война вспыхнула на земле Сомали в 1990-х, страна, по сути, уже развалилась десятью годами ранее. Примерно у половины пиратов обнаружились шрамы от старых ранений – пулевых и ножевых.

«С их собственной точки зрения, – пояснил Берк, – они отнюдь не были злодеями. Просто портовые бродяги, которых местный военный главарь отправил искать поживы и стеречь прибрежные воды. Они рассматривали себя в качестве добровольных сил береговой обороны, а еще как людей, старающихся немного заработать – и на дикарский лад берущих подать с иностранных судов».

Штатный юридический консультант ударной группы, лейтенант Майкл Бахар задал вопрос: имеется ли у вас оружие? Кто-то из пиратов ответил: «Конечно, я ведь сомалиец; а в Сомали единственное твое правительство и единственная защита – автомат Калашникова».

«Зачем они стали пиратами?» – спросил лейтенант Бахар. И услыхал в ответ: на сомалийской суше погибнуть гораздо проще, чем в открытом океане. В океане спокойнее… Пиратство – организованная преступность. Как бродячие шайки делят области, в которых бесчинствуют, так и пиратские ячейки делят между собой океан. «Позабудьте о пиратах Карибского моря и обаятельном Джонни Деппе, – сказал Бахар. – Мы видели совершенно диких зверей: убивающих не забавы ради, не из мести – а вполне естественно, как лев убивает антилопу. Этим людям присуще истинно первобытное простодушие».

Сомалийский пиратский кризис свидетельствует о критической особенности нашей эпохи, когда холодная война отступила в минувшее: на сцене появляются доныне невиданные действующие лица. За неимением лучшего слова назовем их «недогосударствами». В Северной Сомали существует, например, пиратская страна Пунтландия, подобно Аль-Каиде и Хезболле сбивающая международное сообщество с толку и ставящая его в тупик.

Международное сообщество недооценило сомалийские дела: мы рассматривали Сомали как единое и устойчивое государство – пусть даже и никчемное. На деле Сомали – три отдельных страны, управляемых каждая по-своему. На северо-западе существует независимая Сомали, на северо-востоке лежит автономная область Пунтландия; на южных землях, повергнутых в хаос, невероятно слабое сомалийское правительство продолжает воевать с набирающим силы Аль-Шабабом («Юностью») – организацией исламских экстремистов. Поскольку пиратство возродилось главным образом в Пунтландии, в Пунтландии и нужно заниматься его искоренением.

Пунтландия, названная в честь легендарной Страны Пунт, упоминаемой еще в иероглифических текстах Древнего Египта, объявила о своей частичной независимости от Сомали в 1998-м, не стремясь добиваться независимости полной, поскольку этого не позволяли обязательства перед собратьями – членами Майертинского клана, обитающего по другую сторону границы, в южносомалийском городе Кисмайо. На протяжении всей истории Сомали кланы играли исключительно важную роль – политическую, правовую и общественную. Это обстоятельство отразилось в строении пунтского правительства, наделяющего местных старейшин значительными правами и преимущественно полагающегося на племенное ополчение, а не регулярную армию, как та, что существует в сопредельной Сомали. Не будучи таким самостоятельным, как сомалийское правительство, пунтское руководство все же представляет гораздо бо́льшую силу, чем какая-либо иная из имеющихся на юге страны. Пунтландией управляет настоящий парламент, а в январе 2009-го там избрали нового президента – Абдирахмана Мохамуда Фароле. Поскольку пиратские логова находятся именно в Пунтландии, награбленным пользуются везде и всюду – остальная сомалийская земля не столь изобильна пиратской добычей.

Возьмем, к примеру, город Эйль – обычно рассматриваемый как средоточие пиратства, которое свирепствует близ Аденского залива. Здесь пиратство стало настоящей промышленной отраслью: приток огромных денежных сумм, полученных в счет выкупа за похищенных людей, способствует быстрому городскому развитию. Сама природа пунтландской клановой политики не дает предположить, будто правительство пребывает в блаженном неведении и нимало не причастно к беззаконию. Однако пунтландское руководство громко заверяет: мы убежденные противники морского разбоя, просто у нас еще недостаточно сил, чтобы его обуздать. Иногда пиратов даже отдают под суд и приговаривают к наказанию. После общеизвестного происшествия с американским судном «Маэрск-Алабама», захваченным в апреле 2009-го пиратами, которых затем перебили американские морские котики, правители Пунтландии даже попросили международной помощи в создании морской службы особого назначения, призванной бороться с пиратством.

Население Пунтландии смотрит на морской разбой как на занятие прибыльное и вполне почтенное. Прибыльное – поскольку в этих краях, чуть ли не беднейших на свете, получаемый пиратами выкуп может оказаться сопоставим с ежегодным правительственным бюджетом. Почтенное – поскольку морские разбойники усмиряют иностранцев, промышляющих в территориальных водах Сомали незаконной рыбной ловлей и сбрасывающих в них ядовитые производственные отходы. Предельно слабое, но все-таки жизнеспособное недогосударство создало прекрасные условия для успешной деятельности отпетых уголовников, ныне готовящихся хлынуть в правительственные ряды.

Если возникновение государства по сути пиратского крайне беспокоит международное сообщество, то существование в тех же краях какой ни на есть организованной центральной власти дает возможность искоренить нежелательное явление. Иными словами, международное сообщество должно предложить пунтландскому клановому правительству пряник всемерной помощи и одновременно погрозить кнутом грядущих карательных действий на суше. В конце концов, не из морской пены выросло сомалийское пиратство. Коль скоро Соединенным Штатам невыгодно вводить в Пунтландию значительные армейские силы, чтобы содействовать государственному строительству (впрочем, такой оборот маловероятен), США волей-неволей придется сотрудничать с пунтландскими властями – сколь бы ни был ничтожен их международный вес – и сообща противостоять пиратству как в Аденском заливе, так и во всем Индийском океане. Правительство Пунтландии боролось и борется с экстремистами из Аль-Шабаба – следовательно, развивая пунтландские государственные учреждения, мы сумеем и обуздать пиратство, и дать отпор исламским радикалам, орудующим на Африканском Роге. Пунтландия – важное свидетельство тому, что так называемая анархия в Сомали и других областях земного шара зачастую означает иное: медленный распад государств, искусственно созданных европейцами, и возрождение исконного миропорядка, основанного на отношениях клановых, племенных и почвенных.

Мы убедились: пиратские страны и сообщества, подобные Пунтландии, издревле были неотъемлемой частью индоокеанской действительности. Пиратство и выгодные торговые пути неразделимы. Холодная война, призвавшая третий мир к определенному порядку, затушевала эту историческую истину; однако сейчас пираты вернулись – должно быть, и не уходили никуда. И римляне, и китайцы, и португальцы – и голландские, французские, британские империалисты – все они сталкивались в этих водах с морским разбоем. Теперь пришел черед Соединенных Штатов и их союзников урезонивать пиратов. Именно сейчас, когда Индия и Китай пошли в гору, бич морского разбоя даст новым региональным державам возможность сотрудничать. Но пока что американская военная сила остается неотъемлемо важной. Рассказ капитан-лейтенанта Берка не оставляет в этом сомнений.

Глава 17

Занзибар: последний рубеж

От Сомали до Южной Африки простирается 6500 км африканского побережья – западный рубеж и предел Индийского океана. Там преобладают мусульманская вера и язык суахили. Если Пунтландия и ее окрестности неумолимо наводят на размышления об африканском хаосе, то лежащий южнее Занзибар заставляет думать о грядущих возможностях, открывающихся перед Африкой. Долгие века остров Занзибар – «земля чернокожих» по-арабски, – лежащий невдалеке от берегов Танзании, был одним из главных средоточий индоокеанской торговли и культуры – тиглем, где сплавлялись воедино исламская и индийская цивилизации. Под конец Средневековья любой мусульманский богослов из Гадрамаута в Йемене чувствовал бы себя на Занзибаре так же привольно, как и в Индонезии. На заре XIX в. сотни фелук теснились в занзибарской гавани, переполненные паломниками-хаджи, груженные опиумом и гашишем, кофе, рыбой, слоновой костью, кожами, серой амброй, воском, маисом, сорго, гвоздикой, красным перцем и другими пряностями. Для оманских султанов, правивших Занзибаром, он был не просто океанским портом, но, по словам историка Ричарда Холла, «средоточием обширной торговой империи, чьи щупальца протягивались в глубь Африки», достигая кенийских нагорий, Великих африканских озер и Восточного Конго [1]. Таким средоточием Занзибар оставался до XX в. В один из мартовских дней 1937 г. Алан Вилльерс насчитал 50 фелук, бросивших якорь на занзибарском рейде, – 34 были арабскими, остальные пришли с Коморских островов, из Индии, из близлежащей Сомали [2].

В первую ночь, проведенную на острове, я проснулся перед рассветом, разбуженный грохотом ливня, свергавшегося на заржавленные, гулкие железные крыши Каменного города – древнего занзибарского сердца. Я снимал две комнаты у друга, обитавшего близ базара, где торговали маниоком. Стоя на балконе, украшенном незамысловатым чугунным литьем и снабженном деревянными перилами, при желании я мог коснуться противоположной уличной стены, выбеленной известью. Узенькая улица извивалась, точно змея. Комнаты мои были увешаны вездесущими восточными коврами, широкую старинную кровать покрывала москитная сетка, окна пестрели цветными стеклами, деревянная мебель тускло поблескивала медной и бронзовой отделкой: непринужденное и безыскусное смешение арабской, индийской и персидской эстетики. Когда совсем рассвело, я поднялся в чайную: так звалась открытая площадка на крыше дома, увитая бугенвиллеей и продуваемая неугомонными морскими ветрами. Оттуда открывался головокружительный вид на Каменный город. Из-под косых крыш повсюду проглядывала каменная кладка, давшая этому лабиринту несметных улочек его имя: камни скрепляли смесью известкового раствора, глины и песка, потом белили известью. Повсюду высились минареты, возведенные в могольском стиле, с причудливыми арками и шелушащимися, обветренными шпилями, напоминавшими о французских соборах конца XIX в. Я рассмотрел и тоненькие – издали казавшиеся не толще карандашей – чугунные колонны Дома чудес: дворца, выстроенного в 1883-м для оманского султана Баргаша ибн-Саида в стиле викторианском, промышленном и одновременно тропическом. Среди Каменного города, столь обильного железом и ржавчиной, Дом чудес не просто являл собой живописное зрелище: он был символом неистребимости. Я устремил взор на море. Сухогрузы, аутриггеры, долбленки и дощаники сновали по молочно-аквамариновым водам – водам столь невероятного оттенка, что мерещилось: передо мной ожившая акварель, а не соленый простор Индийского океана.

Стоя рядом со мной и водя пальцем из стороны в сторону, указывая на дом за домом, Эмерсон Скинз – мой друг, американец, проживший в Каменном городе 22 года, – перечислял соседей: индусы, пембийцы (жители соседнего острова Пембы), индийские мусульмане, йеменцы, персидские шииты, шииты-двунадесятники (эти приехали из Пакистана), мусталиты (гуджаратские выходцы, еще одна шиитская ветвь), оманцы, гоанцы, снова мусталиты, африканцы, ширазцы, опять африканцы и обитатели Коморских островов. «Занзибар, конечно, Африка; но только другая Африка. Это еще Аравия и Персия – но другая Аравия и Персия. Вдобавок это Индия – но другая». Так говорил Измаил Юсса, мой занзибарский приятель, приплывший на остров с гуджаратских берегов, от Качского залива. Со всех концов океана стеклись они сюда, объединяемые сначала исламом, а впоследствии и языком суахили, который изобилует гортанными арабскими звуками и заимствованными арабскими словами, а его грамматика, свойственная языкам группы банту, способствует общению живому и ясному[75].

Тысячу лет назад вслед за туземцами-африканцами от иранских берегов на Занзибар явились ширазцы. В те дни Занзибар – главным образом благодаря северо-восточным муссонам – уже посещали купцы со всего света, даже из далекого Китая. Ширазцы были не просто персами: они представляли арабское меньшинство, обитавшее в городе Ширазе, и, возможно, спасались бегством от персидского гнета. Первыми западными пришельцами на Занзибаре стали португальцы, шнырявшие вдоль побережья Восточной Африки с конца XV в. – со времен Васко да Гамы. Они принесли с собой и начали выращивать неизвестные до того островитянам маниок и маис. Тогда же португальцы соорудили часовню – оманцы, торговавшие на Занзибаре китайским шелком, снесли ее в начале XVIII в. Камни разваленной часовни пошли на строительство крепости. Каменный город, являющийся взору ныне, – детище оманского зодчества, однако налицо сильное индийское влияние.

Занзибар и, в частности, Каменный город оставались до XIX в., как выразился польский журналист Рышард Капущинский, «зловещей, темною звездой» работорговли [3]. Сотни, даже тысячи рабов, укрощенных годами неволи – мужчин, женщин и детей, – бродили по каждой улице бок о бок с другими рабами, только что доставленными из глубин Африки: полуобезумевшими и полумертвыми от побоев и голода. Смотреть на них было все равно что «заглядывать в иную эпоху, в иной мир», печально пишет историк и журналист Алан Мурхэд о Занзибаре XIX в., когда экспедиции Ричарда Бертона и Джона-Хэннинга Спика отправлялись на поиски нильских истоков с этого острова [4]. Поэтому, как бы ни очаровывал нас остров Занзибар, скажем сразу: кое-где по нему скитаются угрюмые призраки минувшего. Главным и наихудшим злом была работорговля: и первородный грех, и насущный хлеб Оманской империи.

В отличие от островных греческих селений – милых и уютных, – Каменный город кажется просоленным океанскими ветрами, грубоватым, запущенным, суровым, изнуряющим людские чувства памятником, воздвигнутым в честь самой истории, отчасти пугающим городом, где легко заблудиться и затеряться, особенно ночью. Бродя по утренним улицам, когда женщины быстрыми и ловкими ударами веников разметают лужи, оставленные полночным дождем, я всего пристальнее разглядывал входные двери, сработанные тщательнее и более насыщенные памятью, чем сами здания. Жоан Батист да Сильва, художник из португальского Гоа, лежащего на западе Индии, бо́льшую часть жизни провел в Каменном городе. Он читал мне двери вслух, точно книги – причем разъяснял все недомолвки, оставленные между строк. Вот простая, квадратная оманская дверь из мангового дерева, усеянная большими чугунными нашлепками. Вдоль верхнего поперечного и боковых брусьев дверной коробки вырезаны рыбьи чешуйки, символ плодовитости, и цветы лотоса, означающие богатство и власть. Геометрический орнамент говорит о математике – и, следовательно, мореплавании. Изображения канатов уточняют: о мореплавании на торговых фелуках. Заключаем: здесь было жилище богатого и многодетного оманского купца.

Гуджаратские двери слажены из тиковых досок, сколоченных воедино толстенными гвоздями. Эти двери имеют полукруглые притолоки и разделены на прямоугольники, заполненные замысловатой резьбой: подсолнухами, лепестками, листьями. Каждая секта красила свои двери в особый цвет. Если индийские двери преимущественно квадратны и покрыты растительным орнаментом, то двери арабские – зачастую из роскошного красного или чуть менее роскошного хлебного или тутового дерева – изрезаны вязью священных изречений. Персидские и белуджские дверные коробки снабжены с боков подобиями деревянных колонн – своего рода неоклассика. Двери коренных африканцев ниже прочих и раскрашены особо цветисто.

Дыхание каждого утра веяло запахами душистого базилика, челнобородника, жасмина, гвоздики, мускатного ореха, корицы и кардамона. Ямс и маниок, выложенные на баразах (каменных скамьях) для продажи, казались окаменелостями. Баразы ставили главным образом для того, чтобы посидеть на них бок о бок и вволю посплетничать, подкрепляясь время от времени глотком доброго оманского кофе. Поутру на этих скамьях уже почти негде было присесть. У каждого местного обитателя есть своя излюбленная бараза – и вовсе не обязательно ближайшая к дому. Мужчины покрывают головы круглыми вязаными шапочками (кофия) и носят народные оманские одеяния, именуемые на Занзибаре канзу. Женщины облечены в ханга (цветастые хлопковые платья в африканском духе). Занзибарское утро дышит прозрачным уютом, все вокруг излучает спокойную, тихую доброжелательность – и это незабываемо…

Пальмовые и тамариндовые листья со свистом полоскались на ветру. Я приметил буддийское святилище и персидские бани, выстроенные согласно римскому образцу и окруженные 53 мечетями. Чернокожая женщина в кричаще пестрой ханге пекла индийский лаваш и готовила средневосточный фалафель – бобовые шарики, – одновременно поджаривая маниок. Занзибар – «всемирная деревня» в миниатюре. Здесь глобализация кажется естественной функцией человеческой природы – ей требуется лишь немного технологий, чтобы дело двинулось.

С глобализацией приходят и присущие ей неурядицы, порождаемые избыточным сближением различных культур и цивилизаций. Даже на Занзибаре не все ладно. Блистательное смешение рас и обычаев, представшее моему взору, было на деле только остатками прежней жизни. Всякий, видавший Занзибар до того, как он обрел в 1963-м независимость от Великобритании, неприятно поразился бы однотонной городской скуке. Мое собственное впечатление оказалось благотворным лишь оттого, что я попал на остров впервые.

В глубине Каменного города я забрел в арабский дом – отремонтированный дорого и несколько безвкусно, на общий безликий лад. Несколько мужчин, одетых в идеально чистые канзу и увенчанных кофия, прихлебывали кофе, приправленный кардамоном, и жевали привозные оманские финики. Меня пригласили отведать и того и другого. Домовладелец был обаятельным, дружелюбным человеком – невысоким, пухлым, с коротко и безукоризненно подстриженной белой бородкой. Он сказал, что дом этот принадлежал его отцу и деду. Черно-белое дедовское фото украшало гостиную. Дед носил тюрбан и длинную бороду, напоминавшие об имперских оманских временах. Указывая на фото, араб уточнил: «Наш дом принадлежал еще его деду». Мой новый знакомец обитал попеременно то в Омане, то на Занзибаре, но Занзибар считал своим настоящим домом, хоть по крови и был оманцем. Дом частично перестроили, проронил он с безупречно изящным английским выговором, чтобы не затягивать молчания. Однако это были всего лишь остатки гораздо более космополитического мира, в котором оманские султаны правили под британским присмотром – еще до того как паровой котел сделал человека независимым от попутных муссонных ветров; до того как прорыли Суэцкий канал и Занзибар перестал служить пристанищем для мореходов, плывших из Европы в Индию.

Теперь, сказал араб, нужно считаться с постколониальной историей: периодом после 1963 г., когда Занзибар не просто переживал смутные дни, а сотрясался от свирепых погромов: межнациональная вражда, бушевавшая в Центральной Африке, пришла и на отдаленный остров. «Нашу землю растлил Африканский континент, – без обиняков произнес мой знакомый. – Африканцам следовало бы извиниться за здешнюю революцию». Со времен «революции» – по крайней мере, в его понимании, – Занзибар служил не столько образцом ранней глобализации, сколько примером запоздалого столкновения различных культур.

По одну сторону культурного рубежа стояли британцы и их оманские подручные, которых поддерживали местные арабские общины и национальные меньшинства, пришедшие из Индии. По другую находились гораздо более бедные африканские туземцы, во многих случаях озлобленные многовековой историей работорговли и тем, что родная земля очутилась под оманской властью. Заодно с африканцами были ширазцы, перебравшиеся на Занзибар в раннем Средневековье, задолго до прочих иммигрантов и часто в качестве беженцев. Смешанные браки связали их издавна и неразрывно. Незадолго до ухода Британии местные выборы уже давали результаты равные и оттого неопределенные. Эта неопределенность лишь усиливала межнациональные и расовые трения.

«Раса и национальность вообще не играли роли, пока не начались политические игры, – пояснил Измаил Юсса, гуджаратец, представитель Единого гражданского фронта, ведающий вопросами внешней политики. ЕГФ – организация, состоящая в основном из приезжих индийцев и арабов. – Иными словами, империя обуздывает общественные разногласия, поскольку власть принадлежит одному-единственному абсолютному повелителю. Но как только империя рушится, последствия правила “разделяй и властвуй” делаются очевидны: общественные трения поглощают все. Так было на Кипре, в Палестине, в Индии – во многих афро-азиатских странах. Так случилось и на Занзибаре. Это настоящее наследие многих – если не всех – разновидностей колониализма».

Британцы ушли в декабре 1963-го, предоставив оманскому султану удерживать крепость собственными силами, причем в буквальном смысле этого слова. Султан продержался месяц – до января 1964-го, – потом его усадили на яхту и отправили вон. По улицам Каменного города прокатился арабский погром: африканцы искренне верили, что, выйдя из-под британского присмотра, оманцы снова учредят рабство – или, по крайней мере, поставят чернокожих в невыносимые условия. «Расовая политика, проповедовавшаяся занзибарскими националистами-африканцами, – пишет американский академик Дж. Томас Берджес, – основывалась на убеждении, что космополитизм создал не изобилие и гармонию, а обманчивый экзотический фасад, за которым скрываются культурный шовинизм и расовая несправедливость» [5]. В итоге возникла, по словам одного американского дипломата, беседовавшего со мной, ни больше ни меньше как «мини-Руанда», унесшая столь же великое множество жизней – мужских, женских и детских, – когда афро-ширазские толпы, говорившие «революционным языком» о континентальном африканском национализме и единстве, ринулись бесчинствовать и убивать людей, принадлежавших к иной расе. Занзибарский историк Абдул Шериф, заведующий Занзибарским институтом индоокеанских исследований, назвал тогдашние погромы «истинным геноцидом по их размаху» [6]. Берджес отмечает: более трети арабов, обитавших на острове, или погибли, или отправились в немедленное изгнание.

Занзибарский романист Абдул-Разак Гурна вспоминает: «Нам нравится считать себя мягкими, сдержанными людьми. Арабы, африканцы, индийцы, коморцы – все мы жили бок о бок, иногда вздорили друг с другом, иногда вступали в смешанные браки… А на деле мы и не приближались к настоящему единству – сидевшие по своим огороженным дворам, замкнутые в исторически возникших гетто, снисходительные к себе самим и люто безжалостные к другим, переполненные расизмом и ненавистью» [7].

Итогом стала не послереволюционная устойчивость, а полная анархия. Среди захвативших власть афро-ширазцев разгорелись разногласия, убежденные коммунисты ссорились с откровенными, явно безумными убийцами. Юлиус Ниэрерэ, правитель континентальной Танганьики, хоть и был социалистом, боялся, что кубинцы, возглавляемые Фиделем Кастро, воспользуются хаосом и создадут островное марионеточное государство рядом с его страной. Али-Султан Исса, один из ведущих революционеров той эпохи – ныне старик, страдающий от рака, – прямо говорил мне, что любил и Кастро, и Че Гевару: некогда он встречался с обоими, их фотографии красовались в его спальне. И все же Исса не был афро-ширазцем, он происходил от йеменских и оманских предков, а прочие тогдашние революционеры были арабами либо индийцами, судя по портретам. Исса настаивал на том, что революция – борьба классовая, а не расовая. «Революция была марксистской, – повторял он, затягиваясь табачным дымом, – а идеология объединяет людей независимо от цвета кожи. Например, африканцы с острова Пемба оказались настроены контрреволюционно, а многие арабы нас поддержали. На Пембе не пострадал ни один индиец. Рассматривать революцию как расовое столкновение было бы ошибочно. Хотя, разумеется, революция – не увеселительная прогулка».

Разумеется, нет… Чтобы предотвратить превращение Занзибара во вторую Кубу и угомонить бушевавший на острове политический хаос, Ниэрерэ начал переговоры, окончившиеся тем, что в апреле 1964 г. Занзибар присоединился к Танганьике. Так образовалось государство Танзания. Ниэрерэ дал занзибарскому президенту Абеиду Карумэ охрану: с континента прибыли солдаты и полицейские, защищавшие Карумэ от собратьев по коалиции, настроенных более радикально. Возник твердокаменный социалистический режим, экспроприировавший собственность оманцев и других национальных меньшинств, населявших Каменный город, куда незамедлительно вселили чернокожих африканцев. Новые обитатели были бедны, дома чинить не могли, да и не собирались. Каменный город пришел в упадок. Сегодня это, если поглядеть внимательно, почти трущобный район, усеянный лавчонками, где продают безделушки и ремесленные поделки туристам. Печально и все-таки характерно для Занзибара в целом – острова, населяемого преимущественно африканцами. Считаные индийцы и арабы ютятся в окрестностях рынка, торгующего маниоком. Здешние национальные меньшинства очень разнообразны по составу, но численность их невелика (хотя Каменный город благодаря своей поликультурной, сравнительно с иными островными областями, демографии сделался оплотом политической оппозиции).

Ученый Абдул Шериф рассматривает революцию 1964-го в исторической перспективе. «Столкновение было и классовым, и расовым, – говорил он в беседе со мной. – Однако расовая сторона революции гораздо заметнее. Ведь не все оманцы были богаты, и не все африканцы бедствовали. Но даже бедным арабам в султанские времена жилось хорошо. А многим африканцам – кстати, никогда не знавшим рабства, – жилось хорошо при новом, революционном режиме». Национализация имущества и прочие притеснения, начавшиеся на исходе 1960-х, добавил он, заставили многих арабов поспешно бежать в Оман.

В 1972 г. Карумэ убили его собственные соратники-радикалы. Али-Султан Исса и другие идеологические светочи революции угодили в тюрьму и подверглись пыткам: подозрительность царила повсюду. Революционный режим устоял, поддерживаемый расовой политикой, но государственная экономика во все последовавшие десятилетия была полуразрушена. Как известно, главари занзибарского режима заявляли: «Мы пришли к власти с помощью мачете и не уйдем из-за бумажки, называемой избирательным бюллетенем».

Нассор Мохаммед, юрист, прочно связанный с оппозицией, говорил мне: под занавес британского и оманского правления на Занзибаре существовала настоящая многопартийная система, чего не скажешь ныне. Впрочем, в 1992-м, вслед за волной восточноевропейских революций, появились наконец оппозиционные партии – этого требовали западные «доноры». «Революционное правительство» – как оно именует себя до сих пор – удерживается у власти, запугивая население, а людям надежным раздавая государственные должности и субсидии. Выборами, проводящимися каждые пять лет, трения лишь усугубляются. Политические партии отождествляются с расовой принадлежностью – и континентальным танзанийским войскам уже приходилось временно оккупировать остров. Занзибарские капиталовложения иссякают перед выборами, а возобновляются после них, когда всякий вздыхает с облегчением: пронесло! – хаос опять предотвратили. По сути, говорил Мохаммед, мир на Занзибаре сохраняется только благодаря космополитизму, старающемуся выжить, невзирая на горький опыт, накопленный с 1964 г.

«Занзибар – сущее позорище для материковой Танзании», – сказал мне один зарубежный дипломат. Это верно: если материковая Танзания и соседний Мозамбик добиваются скромных экономических и политических успехов, то Кения, где бушует межплеменная рознь, еле сводит концы с концами, а Сомали вообще дышит на ладан. Так и Занзибар. Вопреки своему космополитизму остров завяз в постколониальном наследии, остался где-то в 1960–1970-х – с однопартийной государственной системой и режимом, палец о палец не ударяющим для того, чтобы привлечь иностранный капитал и обеспечить работой несметное множество юношей: именно здесь таится ключ к устойчивости в развивающемся мире – особенно в африканском. Занзибар позволяет ясно понять, почему восточноафриканское побережье остается не только последним рубежом Индийского океана, но и последней труднопреодолимой преградой. Дело не сводится к проведению выборов – дело в том, что необходимо создать надежные, беспристрастные государственные учреждения, для которых расовая, национальная или племенная принадлежность человека – равно как и его личные связи – не играет роли. Дело в том, что следует искоренить дискриминацию.

«Нам бы освободиться от материка – и мы бы выросли за несколько дней, и сыны Занзибара вернулись бы домой со всех индоокеанских побережий, ибо истинную историю нашу пишут ветры-муссоны», – сказал, беседуя со мной, шейх Салах-Идрис Мохаммед. Шейх – историк, его маленькая квартира похожа на музей, полный фотоснимков прежних оманских султанов и тщательно вычерченных родословных древ. Всюду разбросаны желтеющие и понемногу плесневеющие книги, карты, рукописи, относящиеся к эпохе, предшествовавшей 1964 г. Угощая меня кофе, который он изрядно сдобрил имбирем и гвоздикой, шейх посетовал: «Здесь вообще нет никакой демократии. Вот в Америке вы избрали Обаму – чернокожего! – президентом. Это зовется демократией!»

Я попытался ободрить его. Сравнительно с более ранними, постколониальными временами 1960–1970-х соображения расы и революционной идеологии, сдается, отступают на второй план. Существовавшая общественная подвижность благоприятствовала все более жизнеспособной оппозиции, равно как и соприкосновения с окружающим миром – посредством торговли и туризма. Уверен: государства Персидского залива, Индия, Китай, Индонезия не смогут развиваться достаточно быстро, если Восточная и Южная Африка не станут в конце концов единым пространством, подвергнувшись положительному влиянию. Арабы понемногу просачиваются назад, на Занзибар, и новая волна глобализации способна вернуть острову то, что он утратил, – причем без угнетения, которое привело к революции и сопутствовало ей.

В любом случае, оставаясь рубежом и преградой, Восточная Африка находится в критическом положении: ее дальнейшее полноправное участие в торговой системе, существующей на севере Индийского океана, сделало бы эту систему (куда непременно должна войти еще и Восточная Азия) настоящим, бьющимся сердцем мира, образующегося в XXI в. Никакой великой державе – даже Китаю – не удалось бы завоевать приморские области всего Восточного полушария; но торговой системе это под силу. Такая торговая система стала бы своего рода отдельной державой, успешно соревнующейся с Европейским союзом и Соединенными Штатами. Занзибар, имеющий старинные космополитические традиции, вправе дожидаться этого часа наравне со всеми остальными странами.

Никто и никогда не помогал мне понять Африку и весь мир Индийского океана так, как помогли романы Абдул-Разака Гурны, родившегося на Занзибаре в 1948 г. и ныне преподающего литературу в Англии. В его книгах Занзибар предстает «наспех сколоченным плотом, застывшим у самого океанского краешка» – хлипким и невзрачным, международным и захолустным [8]. Это земля, населенная чернокожими африканцами, сомалийцами, оманцами, белуджами, гуджаратцами, арабами и персами, глядящими на одни и те же улицы и берега разными глазами. У всех различные судьбы, личные, семейные и общенародные воспоминания. А ислам – нечто общее для всех, подобно воздуху, которым дышит каждый. Так или иначе, торговля и муссонные ветры пригнали всех к одним и тем же берегам. «Для того и живем на земле, – заявляет один из персонажей Гурны. – Для торговли!» Отправляться в глубь острова или материка, ища товаров; доставлять их к побережью; странствовать по ужасным пустыням и непролазным лесным чащам, чтобы вступить в торговую сделку с «царьком или дикарем… Нам все едино» [9]. Торговля приносит мир и процветание. Торговля отлично уравнивает народы и государства; она препятствует войнам больше всего остального.

В художественном представлении романиста космополитическое население Занзибара – итог расставаний и разлук, тягчайших утрат. Ибо торговля предполагает наличие возможностей и свободу передвижения – это разрывает семейные связи навеки. Как выразился иной персонаж, «подобная боль не угасает… ничто настолько значительное окончиться не может» [10]. Еще один герой, мальчик-подросток: его забрали от родителей, чтобы покрыть накопившийся долг – и обучить доходным навыкам торговли. Много лет спустя мальчик удивлялся и гадал, помнят ли о нем родители? Живы ли они? – и ясно понимал: ему не хочется знать подлинной правды. Вместе с тем герой страдает, «оглушенный чувством вины: ему не удалось удержать память о родителях свежей и нетронутой» [11].

Столь глубокое чувство утраты отчасти смягчается новыми впечатлениями и переживаниями героев, неотвратимо продолжающих удаляться от тех, кого они любят. Этот печальный и прекрасный мир, мир вечных расставаний и плаваний на фелуках – Камоэнс и Гурна рассматривают подобные путешествия совсем по-разному – делается еще трагичнее из-за колониального наследия. Типичный герой Гурны – молодой восточноафриканский студент, ведущий в Англии незаметную жизнь, потерявший всякую надежду снова увидеть родных и близких, нигде не чувствующий себя дома. Отзываясь об англичанах, один из таких персонажей замечает: «До чего же может леденить и унижать пристальный взгляд голубых глаз!» [12]. Пусть имперская держава и старается блюсти высочайшие традиции справедливости и свободы, сами отношения между колонизатором и теми, кого он угнетал, приводят к жестоким недоразумениям, порождая в туземцах чувство холопской приниженности.

Гурна еще более безжалостен к постколониальному падению собственной земли – это усугубляет унижения, испытываемые его героями и персонажами. Варварство, подобное революции 1964 г., предстает неминуемым следствием независимости. «Мы и привыкнуть не успели к [новому] флагу», а уже начались «убийства, изгнания, аресты, изнасилования – что угодно». По улицам шатаются банды. Имеется местный диктатор, даже «мельчайшей возможной подлостью не брезгующий», пока самого не скосят автоматные очереди «злобных негодяев» – прозрачный намек на Карумэ [13]. И приходят мелкие «невзгоды и лишения», порожденные самостоятельностью: заколочены общественные уборные, электроэнергия и вода подаются лишь несколько часов ежедневно. Исторически памятные дома, сберегавшиеся англичанами в неприкосновенности, «обращаются притонами». Безобразия множатся и множатся.

Гурна пишет: «Мы не способны что-либо сделать собственными руками – ничего неотъемлемо нужного или просто важного: ни куска мыла, ни пакетика бритвенных лезвий» [14].

После ухода британцев этот предположительно космополитический мир Индийского океана – мир смешанных браков, мир индийцев, арабов, персов и чернокожих африканцев – не сумел создать себе лучшей жизни. Его разрывают на части кипящая нетерпимость и расизм, выплывшие на поверхность как неизбежное следствие постколониальной независимой политики. Колониализм, разодравший ткань исконной островной культуры, оставил ее уязвимой для всякой мерзости – местной или привнесенной извне. Об остальном позаботилась независимость. Это походит на живой организм, лишившийся всякого иммунитета. Согласно автору, «постколониальные условия» похожи на прогулку, совершаемую «без дела и без цели» [15].

И все же в какой-то точке пути идущему откроется верное направление, ибо постколониальный период непременно должен перейти в новую эру – эру, с которой мне выпал случай познакомиться во время путешествий. Глядя на мириады лиц и различные цвета кожи, я понимал: за спиной у каждого лежит семейная история прощаний и расставаний, борьбы и самоотречения. Чего же ради? – «Ради торговли».

Гурна способен многому научить. «Воображение – разновидность истины», – пишет он: поскольку воображение позволяет вам представить себя на месте другого человека. Чем больше вы пользуетесь воображением, тем больше разумеете: я знаю очень мало. И понимаете: «Быть чересчур уверенным в чем бы то ни было – начало лицемерия» [16].

Из Каменного города мне пришлось ехать на машине к юго-восточной оконечности Занзибара, к приморскому городу Макундучи, целых полтора часа. Был конец июля, близился ширазский праздник Мвака Когва – начало нового зороастрийского года, уже давным-давно вошедшее в культуру африканского люда, говорящего на языке суахили. Предание гласит: ритуальная схватка очистит местных жителей от всех дурных помыслов и чувств, накопившихся за год.

На любом открытом пространстве со всех сторон собираются и строятся длинные шеренги бойцов, громко распевающих воинственные песни. Африканцы облачаются во что попало: во всевозможные обноски, включая даже шубы из искусственного меха, старые мотоциклетные шлемы и строительные каски, драные лыжные шапочки. Некоторые мужчины одеваются в женские платья, а привязанные к груди кокосовые орехи дополняют маскарад. В каждой бойцовской руке зажато грозное оружие – банан. Позади тащатся мальчики-малыши. Атмосфера накаляется, будто и в самом деле предстоит нешуточное побоище. Затем вспыхивают первые поединки. А там начинается и всеобщая свалка, сражение закипает по всему фронту, а толпы зрителей шарахаются вправо и влево, чтобы воины ненароком не затоптали ротозеев. Пыль вздымается облаками. Изнурительная битва длится ровно час, потом отовсюду сбегаются поющие сельчанки в цветистых ханга. Потасовка стихает, разгорается костер – и персидский праздник, отмеченный африканцами, завершается.

Потом люди отправляются на морской берег – отдохнуть и развлечься. Фелуки – истинное воплощение ветра, начертанное одним росчерком, – снимаются с мелей, где ждали своей минуты. Невысокие волны дробятся о песок – а чудится, будто эхо идет по целой Вселенной. В нескольких километрах от берега, за коралловым рифом, синеет бескрайний простор Индийского океана, уходящий вдаль, к самой Индонезии. Мне припомнились Оман, Индия и прочие места, в которых привелось побывать. Поскольку продолжавшийся вокруг меня праздник был ширазским, невольно подумалось о старом персидском купце, задолго до того повстречавшемся мне в Калькутте.

Друзья звали его Хабибом Халили. Индийцы из Калькутты звали его Хабибом Халили аль-Ширази – то есть Хабибом Халили из Шираза, что в Персии. А персы именовали его Хабибом Халили аль-Ширази аль-Хинди – это значило: Хабиб Халили из Шираза, впоследствии поселившийся в Индии. Хабиб Халили торговал чайным листом. Он уверял, будто имеет 40 родичей в Сингапуре, а в Малайзии и Абу-Даби еще больше. «Моя истинная родина – Индийский океан», – сказал Хабиб Халили, беседуя со мной и широко обводя рукою шумную ночную темноту. Пальцы его при этом слегка шевелились, точно перебирая незримые четки.

Мы сидели в калькуттском доме, где Хабиб Халили родился в 1928 г. Жилище изобиловало домашними растениями и ворохами старых газет. Сквозь просветы между неоклассическими колоннами в распахнутые окна – дул свежий, бодрящий муссон – до нас доносился гул и гомон уличного движения. Под конец нашего разговора стемнело настолько, что я уже не мог разглядеть лица Хабиба. Он превратился в безликий взволнованный голос, то повышавшийся, то понижавшийся, веявший могучим духом былой иранской культуры, притягательностью иранского языка, чье наследие поныне живо на бенгальской земле, близ рубежей Юго-Восточной Азии. Оно дотягивается и до крайнего индоокеанского юго-запада – до Софалы, что в Северном Мозамбике.

«На Деканском плоскогорье персидских могил больше, чем деревьев, – сказал Хабиб, имея в виду огромное плато, расположенное в Южной Индии. – Прежде половина бенгальских слов была заимствована из персидского языка. После отпадения мусульманской Восточной Бенгалии заемных персидских слов осталось только 30 %. Иран, – продолжил он, – страна, которую никто никогда не покорял, но и свободным Иран, увы, не был никогда». Так и текла наша беседа, перескакивая с одного предмета на другой. Говорил Хабиб Халили без умолку.

Я не трудился проверять названные им цифры: персидское влияние на Индийском полуконтиненте испокон веку было значительным. Язык фарси до 1835 г. служил в Индии официальной lingua franca, потом его потеснил и заменил английский. Однако до самого начала Новейшей эпохи каждый бенгалец понимал персидскую речь. Роман Суниля Гангопадхьяйя «В те дни», повествующий о Калькутте XIX в., утверждает: персидский служил вторым обиходным языком [17]. В XVII столетии многие даккские художники, поэты, военачальники и чиновники были шиитами, приехавшими из Ирана [18]. Могольское правление, длившееся с XVI по XVIII в. включительно, было отмечено явным отпечатком персидской культуры. Индия ничуть не меньше, чем Месопотамия, свидетельствует о важности Ирана. Иран же, по справедливому наблюдению купца Хабиба, ни разу не становился ничьей колонией, зато во внутренние дела его постоянно вмешивались европейские державы. Хотя формального угнетения и не было, Иран ощущал себя угнетенным – а это еще хуже.

«Далекие мои предки жили на Святой земле, в Хевроне – по-арабски он зовется Халилом: “возлюбленным другом Божьим”. Прапрадед мой торговал кашмирскими шалями. Триста лет назад он переселился из Кашмира в Шираз – ах, этот город Хафиза! – сказал купец, упоминая суфийского мистического поэта, жившего в XIV столетии. Чувственные строки Хафиза, повествующие о языческих страстях и пунцовом вине, предшествовали рыцарским балладам средневековой Европы. – Жену себе мой прапрадед нашел в Мадрасе. Отец ее нажил торговлей значительное состояние и подыскивал хорошего мужа для своей дочери. Впоследствии прадед перебрался из Шираза в Мадрас, а там женился на родственнице. Он тоже разбогател. Персы устремлялись в Индию по той же причине, что и европейцы в Америку: попытать удачи. Одна из наших семейных ветвей покинула Мадрас и устремилась в Калькутту, чтобы торговать индиго и опиумом. А дальше мы оставили опиум и занялись чайным листом.

Отец вывозил чайный лист на продажу. Чай ссыпали в деревянные сундуки, а сундуки обшивали коровьими шкурами. Ящики с чайным листом пересекали Индию – из Бенгалии в Раджастан, затем на верблюжьих спинах переправлялись в земли белуджей и оттуда в иранский Захедан. Дальше их везли на север, в Мешхед и Ашхабад [нынешний Туркменистан], где находились наши склады. Россия отобрала Ашхабад у Каджарской династии. Коровьи шкуры съеживались на сухом зное и еще крепче обтягивали ящики с чаем. От этого чайный лист полностью сохранял свой аромат и ценился дороже».

Хабиб заговорил о чае, алом, словно вишня, завариваемом на нильской воде, которым его поили в Судане. Вспомнил и о чайном листе из Дарджилинга, северного индийского города. По мнению купца, этот чай превосходил достоинствами очень многие цейлонские сорта.

«Хорошо бы Индии снова стать единой! Поглядите на нас и на Бангладеш: тот же алфавит, и язык тот же, и выговор… И кухня та же», – добавил он, хотя и признал: сама Индия уже далеко не однородна. Снова сменив предмет беседы, Хабиб сказал: шальвары и камизы, в отличие от сари, одежда не индийского, а персидского происхождения. «Все мы – сущие цыгане, – улыбнулся Хабиб. – Как же и где же прикажете проводить границы?» Он походил на безумца, чьи случайные соображения и воспоминания вращались вокруг навязчивой идеи, которую человек отчаянно пытается не упустить.

«Бывали когда-нибудь в Дамаске, в мечети Омейядов?» – полюбопытствовал купец.

«Да».

«Получается, знаете: это одновременно и капище язычников-огнепоклонников, и прекрасный эллинский храм, и синагога, и церковь, и мечеть. Использовать лишь одно из этих названий означало бы глубоко ошибаться».

Густонаселенный, текучий, взаимосвязанный мир, включающий в себя и Африку, и южную кайму Евразии, очень трудно, как подметил персидский торговец, разъять на части – географические и культурные, – во многом благодаря муссонным ветрам. Цивилизация северного Индийского океана говорит несметным множеством языков, но в то же время сохраняет известную неделимую целостность. Ученый Вали Наср опубликовал в 2009-м свою работу «Силы судьбы: рост нового мусульманского среднего класса, и что это будет значить для нашего мира» (Forces of Fortune: The Rise of the New Muslim Middle Class and What It Will Mean for Our World). Он указывает читателю на дополнительное обстоятельство: полностью сосредоточив внимание на Аль-Каиде и радикализме, мы упускаем из виду истинное достижение текущей эпохи: появление буржуазии на Среднем Востоке и в его окрестностях. Добавлю от себя: это происходит на фоне крайней и весьма опасной нищеты, разграбления природных богатств и разорения окружающей среды. Слишком часто, к сожалению, встречаются и чересчур упрямые правительства. Поэтому невзгоды, преследующие большинство обитателей Индоокеанского региона, лишь косвенно – если вообще – связаны с исламским терроризмом и ростом китайской военной мощи. Именно потому, что задач, стоящих перед новым средним классом, великое множество, а еще потому, что все буржуазные мечты и надежды имеют природу чисто материальную, призывы создать новое правление – лучшее и демократическое – зазвучат все громче и настойчивее. Иранский режим останется когда-нибудь лишь воспоминанием. Даже в Омане произойдут перемены – ибо единоличное тамошнее правление, хоть оно и впечатляет, и обладает вполне либеральной окраской, в конечном счете не окажется жизнеспособным. Умеренная индонезийская демократия сделается путеводной звездой для мусульманского мира.

Лучший пример того, что являет собой феномен средней буржуазии, – редакторские предпочтения телевизионной компании Al Jazeera, находящейся в Катаре. Передачи на английском языке – настоящий праздник яркого, самобытного освещения тяжелой жизни угнетенных и слабых обитателей всего Индоокеанского региона и еще более обширных областей, звавшихся некогда третьим миром. Часто, путешествуя по миру, я смотрел ночные передачи Al Jazeera. Они напоминали рассказы моих многочисленных собеседников, с которыми я встречался всюду – от Омана до Занзибара. Самым красочным был разговор с персидским купцом. То обстоятельство, что Доха, столица Катара, не служит штаб-квартирой великой державы – пускай геометрически она и располагается чуть ли не в самом центре индоокеанского мира, – дает Al Jazeera возможность уделять равное внимание всем уголкам земного шара, а не только «горячим точкам», являющим интерес имперский или послеимперский. Многие американцы глядят на Al Jazeera как на предвзятую телевизионную компанию, однако тут обнаруживается их собственная предвзятость. Репортеры Al Jazeera требуют справедливости, честно представляя точку зрения средней буржуазии – или среднего класса, – возникающей в странах, начавших развиваться. Новая буржуазия расправляет крылья, хотя ее представители и чувствуют себя неуверенно, в новом свете воспринимая царящую вокруг несправедливость. Невзирая на происки экстремизма, возрождается точная копия допортугальского индо-исламского торгового космополя – укрепляемая китайскими капиталовложениями. Будем надеяться: в этом новом индоокеанском мире Шри-Ланка достигнет новой устойчивости, преодолев этнические разногласия по мере того, как ее правительство будет вынуждено приспосабливаться к строгим требованиям мирного времени. Откроются новые торговые пути между Индией, Бангладеш, Бирмой и Китаем – причем добрые и полезные связи больших и малых государств окажутся не менее значительны, чем нынешние трения.

В конечном счете подъем Китая будет заботить Америку меньше, чем налаживание первоначальных отношений с возникающей всемирной цивилизацией африканцев и азиатов. Что до Китая, выше уже указывалось: военная мощь Китая крепнет в рамках разумного. Китаю предстоит решать собственные трудные задачи, распространяя морское влияние по всему Индийскому океану. Китай отнюдь не обязательно станет врагом США. Но, если Америка не сумеет найти общего языка с миллиардами людей, населяющих индоокеанские побережья (а многие из этих людей – мусульмане), американскую мощь не станут рассматривать как желанную. Помните: желанность вашей власти – залог державного успеха. Прочные двусторонние отношения Америки с Китаем и дальнейшее их развитие – сценарий не только приемлемый для всемирной жизни в XXI в., но и лучший для истинно всемирного правления. Однако справедливо это утверждение лишь постольку, поскольку дело касается двустороннего мира, состоящего из национальных держав. Бывший третий мир выковывает новую разновидность единства, подстегиваемый средствами массовой информации, похожими на Al Jazeera, поощряющую скрытый культурный синтез. Несметные афро-азиатские сообщества будут приобретать все большее право хвалить Америку или осуждать ее – а заодно и Китай, и другие могучие государства – в зависимости от обстоятельств, сопутствующих тому либо иному кризису. Помимо того что афроазиаты – участники подобных кризисов, они еще и взыскательнейшая зрительская аудитория, следящая за поступками государственных деятелей XXI в.

Великодержавная политика продолжится, как продолжалась она с давних пор; американский и китайский флоты будут спокойно состязаться и вести умную игру, чтобы добиться выгодного положения у «Первой островной цепи». Китай по-прежнему станет мирно спорить с Индией за судоходные пути и влияние. Однако эти действия окажутся все более и более вписывающимися в рамки всемирной цивилизации – детища новой буржуазии. Новая буржуазия сама по себе служит нравственной силой, с которой необходимо считаться.

Сотни миллионов мусульман и других верующих, войдя в ряды среднего класса, желают вести мирную, плодотворную жизнь, доверяя заботе и защите великой державы или нескольких великих держав, помогающих им – как выразились мой друг, персидский купец, и романист Абдул-Разак Гурна – исполнять нашу главную земную задачу: «торговать». Именно торговлей занимался флотоводец-евнух Чжэн-Хэ. Если китайские моряки чтят его память и помнят подвиги в Индийском океане, то и американцам не грех поучиться у великого мореплавателя времен династии Мин, считавшего военные действия выражением как власти крепкой, так и власти мягкой. Он обеспечивал всеобщие воды и всемирную торговлю надежной защитой, которая шла на пользу всем без исключения. Сохранить американское могущество можно, лишь неразрывно связывая интересы Америки с интересами всех побережий и вод великого Индийского океана.

Благодарности

Возможно, самым нежданным удовольствием, полученным во время работы над этой книгой, было знакомство с разнообразными академическими трудами, вдохновившими мои журналистские исследования. Позвольте привести крайне сжатый перечень; остальные труды упомянуты в подстрочных примечаниях по всему тексту.

Janet L. Abu-Lughod. Before European Hegemony: The World System A. D. 1250–1350 (1989); C. R. Boxer. The Portuguese Seaborne Empire 1415–1825 (1969); Richard M. Eaton. The Rise of Islam and the Bengal Frontier, 1204–1760 (1993); K. M. Panikkar. Asia and Western Dominance (1959); John F. Richards. The Mughal Empire (1995); André Wink. Al-Hind: The Making of the Indo-Islamic World, vol. 1 (1990).

Моя помощница Элизабет Локкьер не имеет себе равных; она подготовила для этой книги все географические карты. Мои редакторы, сотрудники издательства Random House Кэт Медина и Миллисент Беннетт, сыграли значительную роль, содействуя исследовательской работе и улучшая рукопись. Благодарю также Фрэнки Джонса и Линдсея Швери. Альманах Atlantic Monthly опубликовал в сокращении отдельные главы – тут я признателен за редакторскую помощь и проверку сведений Джеймсу Беннету, Жюстине Изоле и Скотту Штосселю, а особенно Джеймсу Гибнею. Еще я напечатал статью об Индийском океане в журнале Foreign Affairs и благодарю его редакторов Джеймса Ф. Ходжа-младшего, Гидеона Роуза и Стефани Джайри за исключительно умелую помощь и высокую оценку моей статьи. Хочу еще раз поблагодарить моих литературных агентов – Карла Д. Брандта и Марианну Меролу, добросовестно заботившихся о моей литературной судьбе и авторских интересах.

Центр новой американской безопасности (CNAS), размещенный в Вашингтоне, обеспечил меня жильем и условиями для работы, пока я писал «Муссон». Моя признательность CNAS за разнообразную помощь и поддержку в нужную минуту безгранична. Упомянуть лишь нескольких сотрудников CNAS значило бы незаслуженно обделить вниманием многих других, оказавших содействие. Все же позвольте назвать бывших работников управления – Курта Кэмпбелла, Мишель Флурнуа и Джеймса Н. Миллера-младшего. Ныне все они входят в состав административной службы при президенте Обаме, CNAS создал новую руководящую группу: Натаниэль Фик и Джон Нагль, а исследовательскими вопросами ведает Сэт Майерс. Фонд Смита Ричардсона выделил автору денежные средства – из работников этого фонда особенно благодарю Надю Шадлову, которая помогла получить упомянутый грант. Благодарю также стратегическую группу Aspen, позволившую мне участвовать в Стратегическом индо-американском диалоге.

В Калькутте мое незабываемое плавание по реке Хугли обустроил Гаутама Чакраборти. В Исламабаде и Джакарте мне дарили свое тепло и гостеприимство Кэти Ганнон и супружеская чета Хэнка и Эммелины Малдер. На Занзибаре мне сдал чудесную маленькую квартирку Эмерсон Скинз, он же помогал во многом другом. Подполковник Ларри Смит буквально вытащил меня из тюрьмы в Шри-Ланке. Брэннон Уилер, мой коллега по Военно-морской академии США, и Абдурахман аль-Салими из Министерства религиозных пожертвований сотрудничали, давая мне возможность прочитать в Омане курс лекций и вообще посетить эту страну.

Всемерно помогали автору Джеффри Андерсон, Майкл Андерсон, Роберт Арбакл, Клод Берубе, Гэри Томас Берджесс, Робин Буш, Джон Себра, Киншук Чаттерджи, Юджин Гэлбрейт, Кики Скаген Харрис, Тимоти Хейнеманн, Фаузан Ийяза, Дилшика Джайямаха, Тисса Джайятилака, Шахзад Шах Джиллани, Дуглас Келли, Джоанна Локанде, Эдвард Льюс, Моан Малик, Харш Мандер, Скотт Мерриллис, С. Раджа Мохан, Киран Пасрича, Ральф Петерс, Инди Самараджива, Ник Шмидле, профессор Стюарт Шварц, Мубашар Шах, Арун Шоури, Синха Раджа Таммита-Делгода, Шаши Тарур, Пол Вулфовиц.

Хочу снова поблагодарить мою любящую жену, с которой мы вместе идем по жизни уже 27 лет, – Марию Кабрал. Без ее помощи многое осталось бы для меня невозможным.

Примечания

Предисловие. Евразийская кайма

1. C. R. Boxer. The Portuguese Seaborne Empire, 1415–1825. L.: Hutchinson, 1969. P. 65.

2. Луис де Камоэнс. Лузиады. Песнь шестая: 93.

3. Charles Verlinden. The Indian Ocean: The Ancient Period and the Middle Ages // Satish Chandra. The Indian Ocean: Explorations in History, Commerce and Politics. New Delhi: Safe, 1987. P. 27.

ЧАCТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1. Китай: экспансия «по вертикали»; Индия: экспансия «по горизонтали»

1. Sugata Bose. A Hundred Horizons: The Indian Ocean in the Age of Global Empire. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006. P. 10, 34.

2. Ibid. P. 12, 13.

3. Michael Pearson. The Indian Ocean. N. Y.: Routledge, 2003. P. 12.

4. Fareed Zakaria. The Post-American World. N. Y.: Norton, 2008.

5. Felipe Fernа́ndez-Armesto. Pathfinders: A Global History of Exploration. N. Y.: Norton, 2006. P. 31.

6. Janet L. Abu-Lughod. Before European Hegemony: The World System A. D. 1250–1350. N. Y.: Oxford University Press, 1989. P. 291, цитируется Tomé Pires.

7. John Keay. The Honourable Company: A History of the English East India Company. L.: HarperCollins, 1991. P. 104.

8. Heather Timmons and Somini Sengupta. Building a Modern Arsenal in India // New York Times. 2007. August 31. (Цитируется высказывание Ситаншу Кара, пресс-секретаря Минобороны Индии.)

9. International Energy Agency. World Energy Outlook 2007. P., 2007.

10. Bethany Danyluk, Juli A. MacDonald, and Ryan Tuggle. Energy Futures in Asia: Perspectives on India’s Energy Security Strategy and Policies. Booz Allen Hamilton, 2007.

11. Andrew Erickson and Gabe Collins. Beijing’s Energy Security Strategy: The Significance of a Chinese State-Owned Tanker Fleet // Orbis. 2007. Fall.

12. Martin Walker. CHIMEA: The Emerging Hub of the Global Economy // A. T. Kearney report, Washington, D.C., 2008. (Десять судов ежедневно и ежечасно минуют Малаккский пролив.)

13. Thomas P. M. Barnett. India’s 12 Steps to a World-Class Navy // Proceedings. Annapolis. 2001. MD, July.

14. James R. Holmes and Toshi Yoshihara. China and the United States in the Indian Ocean: An Emerging Strategic Triangle? // Naval War College Review. 2008. Summer.

15. Juli A. MacDonald, Amy Donahue, and Bethany Danyluk. Energy Futures in Asia: Final Report // Booz Allen Hamilton. 2004. November. (Цитата изначально использована Россом Мунро, экспертом по китайским вопросам.)

16. Holmes and Yoshihara. China and the United States in the Indian Ocean.

17. Китай строит подобные сооружения в Камбодже, в Сиамском заливе и Южно-Китайском море. MacDonald, Donahue, and Danyluk. Energy Futures in Asia; Malik. Energy Flows and Maritime Rivalries in the Indian Ocean Region.

18. Andrew Erickson and Lyle Goldstein. Gunboats for China’s New ‘Grand Canals’? // Naval War College Review. 2009. Spring.

19. Louise Levathes. When China Ruled the Seas: The Treasury Fleet of the Dragon Throne. N. Y.: Oxford University Press, 1994; Thant Myint-U. The River of Lost Footsteps: A Personal History of Burma. N. Y.: Farrar, Straus and Giroux, 2006. P. 66; Richard Hall. Empires of the Monsoon: A History of the Indian Ocean and Its Invaders. L.: HarperCollins, 1996. P. 79.

20. M. Shamsur Rabb Khan. Time to Revive India – Iran Relations // India Post.com. 2008. Jan. 27.

21. Kemp, East Moves West.

22. Ramtanu Maitra. India-US Security: All at Sea in the Indian Ocean // Asia Times. 2007. Dec. 6.

23. MacDonald, Donahue, and Danyluk. Energy Futures in Asia.

24. Greg Sheridan. East Meets West // National Interest. 2006. November/December.

25. Ibid.

26. Walker. CHIMEA.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 2. Оман – повсюду

1. Felipe Fernа́ndez-Armesto. Pathfinders: A Global History of Exploration. N. Y.: Norton, 2006. P. 36.

2. Alan Villiers. Monsoon Seas: The Story of the Indian Ocean. N. Y.: McGraw Hill, 1952. P. 55.

3. Juliet Highet. Frankincense: Oman’s Gift to the World. N. Y.: Prestel, 2006.

4. Ministry of National Heritage and Culture, Oman: A Seafaring Nation. Muscat: Sultanate of Oman, 2005.

5. The Travels of Marco Polo, ch. 37.

6. Janet L. Abu-Lughod. Before European Hegemony: The World System A. D. 1250–1350. N. Y.: Oxford University Press, 1989. P. 203; Richard Hall. Empires of the Monsoon: A History of the Indian Ocean and Its Invaders. L.: HarperCollins, 1996. P. 8.

7. Keay, Honourable Company. P. 16, 17.

8. André Wink. Al-Hind: The Making of the Indo-Islamic World, vol. 1. Early Medieval India and the Expansion of Islam, 7th–11th Centuries. Boston and Leiden, the Netherlands: Brill, 1990, 2002. P. 4.

9. Halford Mackinder. The Geographical Pivot of History // Geographical Journal. L., 1904. April.

10. Fernа́ndez-Armesto. Pathfinders. P. 33.

11. Abu-Lughod. Before European Hegemony. P. 198, 199. См. также: Hourani. P. 47, 62; Wink. Al-Hind. P. 50.

12. Abu-Lughod. Before European Hegemony. P. 200, 208, 261.

13. Fernа́ndez-Armesto. Pathfinders. P. 64.

14. Patricia Risso. Merchants & Faith: Muslim Commerce and Culture in the Indian Ocean. Boulder, CO: Westview, 1995. P. 46; Philip D. Curtin. Cross-Cultural Trade in World History. N. Y.: Cambridge University Press, 1984. P. 121.

15. George F. Hourani. Arab Seafaring in the Indian Ocean in Ancient and Early Medieval Times. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1951. P. 4, 23.

16. Abu-Lughod. Before European Hegemony. P. 242.

17. Marshall G. S. Hodgson. The Venture of Islam, vol. 2. The Expansion of Islam in the Middle Periods. Chicago: University of Chicago Press, 1961. P. 542, 543.

18. Risso. Merchants & Faith. P. 53.

19. Ibid. P. 5, 6, 54, 71, 72.

20. Ibid. P. 23, 24.

21. Peter Boxhall. Portuguese Seafarers in the Indian Ocean // Asian Affairs. 1992. Vol. 23. № 3.

22. Nayan Chandra. When Asia Was One // GlobalAsia: A Journal of the East Asia Foundation. 2006. September.

23. Hall. Empires of the Monsoon. P. 24, 25, 63.

24. Chanda. When Asia Was One.

25. Abu-Lughod. Before European Hegemony. P. 253.

Глава 3. Границы и преграды согласно лорду Керзону

1. George N. Curzon. Frontiers: The Romanes Lecture 1907. 1907; Reprint, Boston: Elibron Classics, 2006.

2. Ibid. P. 13–16.

3. Peter Mansfield. The Arabs. Harmondsworth, Eng.: Penguin, 1976. P. 371 of Penguin; Curzon. Frontiers. P. 42.

4. Bernard Lewis. The Middle East: A Brief History of the Last 2000 Years. N. Y.: Simon & Schuster, 1995. P. 66. См. также: Ayesha Jalal. Partisans of Allah. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2008.

5. Calvin H. Allen Jr. Oman: A Separate Place // Wilson Quarterly. 1987. New Year’s.

6. Ibid.

7. Richard Hall. Empires of the Monsoon: A History of the Indian Ocean and Its Invaders. L.: HarperCollins, 1996. P. 355.

8. Ibid.

9. Samuel P. Huntington. Political Order in Changing Societies. New Haven, CT: Yale University Press, 1968. P. 5, 6.

10. Презентация профессора антропологии Гарвардского университета Engseng Ho на конференции Port City States of the Indian Ocean (Harvard University and the Dubai Initiative. 2008. Feb. 9–10).

Глава 4. «Индийские края»

1. C. R. Boxer. The Portuguese Seaborne Empire, 1415–1825, with an introduction by J. H. Plumb. L.: Hutchinson, 1969. P. 354.

2. Landeg White. Introduction to Luiz Vaz de Camões, The Lusíads. N. Y.: Oxford University Press, 1997.

3. George F. Hourani. Arab Seafaring in the Indian Ocean in Ancient and Early Medieval Times. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1951. P. 35.

4. Edward Gibbon. The Decline and Fall of the Roman Empire. 1776; reprint, N. Y.: Knopf, 1993. Ch. 2. См. также: Janet L. Abu-Lughod, Before European Hegemony: The World System A. D. 1250–1350. N. Y.: Oxford University Press, 1989. P. 265.

5. Abu-Lughod. Before European Hegemony. P. 265.

6. Burton Stein. A History of India. Oxford, Eng.: Blackwell, 1998. P. 100–104, 127, 128.

7. Richard Hall. Empires of the Monsoon: A History of the Indian Ocean and Its Invaders. L.: HarperCollins, 1996. P. 323.

8. Более детально об этом см. в кн.: Fernand Braudel. The Mediterranean and the Mediterranean World in the Age of Philip II, vol. 2. 1949; N. Y.: Harper & Row, 1973. P. 1174–1176.

9. A. J. R. Russell-Wood. The Portuguese Empire, 1415–1808: A World on the Move. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1992. P. 22.

10. K. M. Pannikar. Asia and Western Dominance. L.: Allen & Unwin, 1959. P. 17.

11. Ibid. P. 24.

12. Hall. Empires of the Monsoon. P. 190.

13. Panikkar. Asia and Western Dominance. P. 17, 24, 313.

14. Ibid. P. 25.

15. Peter Russell. Prince Henry «the Navigator»: A Life. New Haven, CT: Yale University Press, 2000.

16. Saudi Aramco World. 1962. June/July.

17. Patricia Risso. Merchants & Faith: Muslim Commerce and Culture in the Indian Ocean. Boulder. CO: Westview, 1995. P. 36; Jakub J. Grygiel. Great Powers and Geopolitical Change. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2006. P. 41, 42.

18. В этом разделе широко цитируется Boxer, Portuguese Seaborne Empire.

19. Grygiel. Great Powers and Geopolitical Change. P. 43.

20. William Dalrymple. The Age of Kali: Indian Travels and Encounters. L.: HarperCollins, 1998. P. 238.

21. Alan Villiers. Monsoon Seas: The Story of the Indian Ocean. N. Y.: McGrawHill, 1952. P. 161–165.

22. Fernа́ndez-Armesto. Pathfinders. P. 181.

23. R. B. Sergeant. The Portuguese Off the South Arabian Coast. Oxford, Eng.: Clarendon, 1963. P. 15.

24. Michael Pearson. The Indian Ocean. N. Y.: Routledge, 2003. P. 125.

25. Plumb in: Boxer, Portuguese Seaborne Empire, p. xxiii.

26. Hall. Empires of the Monsoon. P. 172, 198. См. также: Gaspar Correa. The Three Voyages of Vasco da Gama (1964); Nick Robins. The Corporation That Changed the World: How the East India Company Shaped the Modern Multinational. Hyderabad, India: Orient Longman, 2006. P. 41, 42.

27. T. E. Lawrence. Seven Pillars of Wisdom: A Triumph. L.: Jonathan Cape, 1926, 1935. Ch. 3.

28. Boxer. Portuguese Seaborne Empire. P. 377, 378.

29. Ibid. P. 296.

30. Ibid. P. 39–43.

31. Risso. Merchants & Faith. P. 52.

32. Russell-Wood. Portuguese Empire. P. 15, 18–20.

33. Ibid. P. 21.

34. Fernа́ndo Pessoa. The Book of Disquiet, trans. Margaret Jull Costa. 1982; reprint, N. Y.: Serpent’s Tail, 1991. P. 52.

35. Russell-Wood. The Portuguese Empire. P. 23, 198.

36. C. M. Bowra. Camões and the Epic of Portugal // C. M. Bowra. From Virgil to Milton. 1945; reprint, L.: Macmillan, 1967. P. 99, 100; Луис де Камоэнс. Лузиады. Песнь пятая: 81.

37. Камоэнс. Лузиады. Песнь восьмая: 86.

38. Там же. Песнь шестая: 84.

39. White, Introduction to The Lusíads. См. также: Sanjay Subrahmanyam. The Career and Legend of Vasco da Gama. N. Y.: Cambridge University Press, 1997. P. 154–159.

40. Камоэнс. Лузиады. Песнь пятая: 86.

41. Bowra. From Virgil to Milton. P. 86.

42. Камоэнс. Лузиады. Песнь первая: 27.

43. Камоэнс. Лузиады. Песнь пятая: 16.

44. Bowra. From Virgil to Milton. P. 97; Камоэнс. Лузиады. Песнь первая: 64, песнь десятая: 102, 122.

45. Encyclopaedia Britannica, 11th ed. N. Y., 1910.

46. Камоэнс. Лузиады. Песнь первая: 3.

47. Там же. Песнь первая: 99.

48. Там же. Песнь девятая: 1.

49. Bowra, From Virgil to Milton. P. 133, 136.

50. Камоэнс. Лузиады. Песнь четвертая: 99.

Глава 5. Белуджистан и Синд

1. André Wink. Al-Hind: The Making of the Indo-Islamic World, vol. 1, Early Medieval India and the Expansion of Islam, 7–11th Centuries. Boston and Leiden, the Netherlands: Brill, 1990, 2002. P. 129.

2. John Keay. The Honourable Company: A History of the English East India Company. L.: HarperCollins, 1991. P. 103.

3. B. Raman. Hambantota and Gwadar – an Update // Institute for Topical Studies. – Chennai, India, 2009.

4. Robert G. Wirsing. Baloch Nationalism and the Geopolitics of Energy Resources: The Changing Context of Separatism in Pakistan // Strategic Studies Institute, U. S. Army War College. Carlisle, PA, 2008. Apr. 17.

5. Wilfred Thesiger. Arabian Sands. N. Y.: Dutton, 1959. P. 276.

6. The Great Land Robbery: Gwadar // The Herald. Karachi, Pakistan, 2008. June.

7. Selig S. Harrison. Ethnic Tensions and the Future of Pakistan. Working paper prepared for the Center for International Policy, 2008.

8. Harrison, Pakistan’s Baluch Insurgency // Le Monde Eiplomatique. 2006. October.

9. International Crisis Group. Pakistan: The Forgotten Conflict in Balochistan // Islamabad / Brussels, Oct. 22, 2007.

10. Ibid.

11. Ibid.

12. Ibid.

13. Wirsing, Baloch Nationalism and the Geopolitics of Energy Resources.

14. Ibid.

15. Wink. Al-Hind. P. 173, 175.

16. Aryn Baker. Karachi Dreams Big // Time (Asia). 2008. Feb. 8.

17. Robert D. Kaplan. Imperial Grunts: The American Military on the Ground. N. Y.: Random House, 2005. P. 37.

18. Ibid.

19. Freya Stark. East Is West. L.: John Murray, 1945. P. 198.

20. John F. Richards. Mughal Empire. N. Y.: Cambridge University Press, 1995. P. 51.

21. William Dalrymple. Pakistan in Peril // New York Review of Books. 2009. Feb. 12.

22. Wink. Al-Hind. P. 213.

23. Joseph A. Tainter. The Collapse of Complex Societies. N. Y.: Cambridge University Press, 1988. P. 6.

24. Burton Stein. A History of India. Oxford, Eng.: Blackwell, 1998. P. 22.

25. W. Gordon East. The Geography Behind History. N. Y.: Norton, 1965. P. 142.

26. Asif Raza Morio. Moen Jo Daro, Mysterious City of [the] Indus Valley Civilization. Larkana, Pakistan: Editions, 2007.

27. Mary Anne Weaver. Pakistan: In the Shadow of Jihad and Afghanistan. N. Y.: Farrar, Straus and Giroux, 2002. P. 181.

28. Tainter. Collapse of Complex Societies. P. 1.

29. Richard F. Burton. Sindh: and the Races That Inhabit the Valley of the Indus; with Notices of the Topography and History of the Province. L.: Allen, 1851. P. 3, 362.

Глава 6. Тревожное становление Гуджарата

1. Edward Luce. In Spite of the Gods: The Strange Rise of Modern India. N. Y.: Doubleday, 2007. P. 158–162.

2. Citizens for Justice and Peace, «Summary of the CJP’s Activities Between April 2002 and October 2003», Mumbai.

3. André Wink. Al-Hind: The Making of the Indo-Islamic World, vol. 2, The Slave Kings and the Islamic Conquest, 11–13th Centuries. New Delhi: Oxford University Press, 1997. P. 269.

4. Камоэнс. Лузиады. Песнь десятая: 106.

5. Marshall G. S. Hodgson. The Venture of Islam, vol. 2. The Expansion of Islam in the Middle Periods. Chicago: University of Chicago Press, 1961. P. 546; Alan Villiers. Monsoon Seas: The Story of the Indian Ocean. N. Y.: McGraw-Hill, 1952. P. 109.

6. R. A. L. H. Gunawardana. Changing Patterns of Navigation in the Indian Ocean and Their Impact on Pre-Colonial Sri Lanka // Satish Chandra. The Indian Ocean: Explorations in History, Commerce and Politics. New Delhi: Sage, 1987. P. 81.

7. S. Arasaratnam. India and the Indian Ocean in the Seventeenth Century // Ashin Das Gupta and M. N. Pearson, eds. India and the Indian Ocean, 1500–1800. Kolkata: Oxford University Press, 1987.

8. Engseng Ho. Port City States of the Indian Ocean // Harvard University and the Dubai Initiative. 2008. Feb. 9–10.

9. Sugata Bose. A Hundred Horizons: The Indian Ocean in the Age of Global Empire. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006. P. 75; Charles Verlinden. The Indian Ocean: The Ancient Period and the Middle Ages // Chandra, Indian Ocean. P. 49.

10. Dwijendra Tripathi. Crisis of Indian Polity and the Historian // Indian History Congress, Amritsar, 2002.

11. См. в настоящем контексте: Hoeber Rudolph and Lloyd I. Rudolph. Modern Hate: How Ancient Animosities Get Invented // New Republic. 1993. Mar. 22.

12. Walter Laqueur, ed. Fascism: A Reader’s Guide; Analyses, Interpretations, Bibliography. L.: Wildwood, 1976.

13. Juan J. Linz. Some Notes Toward a Comparative Study of Fascism in Sociological Historical Perspective. См. также: Zeev Sternhell. Fascist Ideology. Оба в: Laqueur. Fascism.

14. Thomas Pynchon. Foreword to George Orwell, Nineteen Eighty-Four. N. Y.: Penguin, 2003.

15. Achyut Yagnik and Suchitra Sheth. The Shaping of Modern Gujarat: Plurality, Hindutva and Beyond. New Delhi: Penguin India, 2005.

16. Камоэнс. Лузиады. Песнь десятая: 60, 64.

17. Amartya Sen. Why Democratization Is Not the Same as Westernization: Democracy and Its Global Roots // New Republic. 2003. Oct. 6.

18. Elias Canetti. Crowds and Power. N. Y.: Viking, 1960.

Глава 7. Взгляд из Дели

1. John F. Richards. The Mughal Empire. N. Y.: Cambridge University Press, 1995. P. 122.

2. Ibid. P. 35.

3. Richard M. Eaton. The Rise of Islam and the Bengal Frontier, 1204–1760. Berkeley: University of California Press, 1993. P. 159, 160.

4. Richards. Mughal Empire. P. 239, 242.

5. Sugata Bose. A Hundred Horizons: The Indian Ocean in the Age of Global Empire. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006. P. 56.

6. William Dalrymple. City of Djinns: A Year in Delhi. L.: HarperCollins, 1993. P. 82, 83.

7. George N. Curzon. Frontiers: The Romanes Lecture 1907. 1907; reprint, Boston: Elibron Classics, 2006. P. 57, 58.

8. Lord Curzon of Kedleston. The Place of India in the Empire. L.: John Murray, 1909. P. 12.

9. Parag Khanna and C. Raja Mohan. Getting India Right // Policy Review. 2006. February/March.

10. Stephen P. Cohen. India: Emerging Power. Washington, DC: Brookings, 2001. P. 55.

11. James R. Holmes, Andrew C. Winner, and Toshi Yoshihara. Indian Naval Strategy in the 21st Century. L.: Routledge, 2009. P. 131.

12. Holmes and Yoshihara. China and the United States in the Indian Ocean: An Emerging Strategic Triangle? // Naval War College Review. 2008. Summer. From Ming’s articles «The Indian Navy Energetically Steps Toward the High Seas» and «The Malacca Dilemma and the Chinese Navy’s Strategic Choices».

13. Holmes and Yoshihara. China and the United States in the Indian Ocean.

14. Geoffrey Kemp. The East Moves West // National Interest. 2006. Summer.

15. Heather Timmons and Somini Sengupta. Building a Modern Arsenal in India // New York Times. 2007. Aug. 31.

16. Daniel Twining. The New Great Game // Weekly Standard. 2006. Dec. 25.

17. Greg Sheridan. East Meets West // National Interest. 2006. November / December.

18. Holmes, Winner, and Toshihara. Indian Naval Strategy in the 21st Century. P. 142.

19. Defense Industry Daily, June 6, 2005.

20. Mohan Malik. Energy Flows and Maritime Rivalries in the Indian Ocean Region. Honolulu: Asia-Pacific Center for Security Studies, 2008.

21. Adam Wolfe, Yevgeny Bendersky, and Federico Bordonaro // Power and Interest News Report. 2005. July 20.

22. Khanna and Mohan. Getting India Right.

23. Edward Luce, In Spite of the Gods: The Strange Rise of Modern India. N. Y.: Doubleday, 2007. P. 287.

24. Ibid. P. 275.

25. Twining. New Great Game.

26. Stanley Weiss. India: The Incredible and the Vulnerable // International Herald Tribune. 2008. Apr. 23.

27. Khanna and Mohan. Getting India Right.

28. Sunil Khilnani. India as a Bridging Power // The Foreign Policy Centre, 2005.

29. Harsh V. Pant. A Rising India’s Search for a Foreign Policy // Orbis. 2009. Spring.

Глава 8. Бангладеш: борьба за прозябание

1. Alan Villiers. Monsoon Seas: The Story of the Indian Ocean. N. Y.: McGraw Hill, 1952. P. 5.

2. Interview with Jay Gulledge, senior scientist, Pew Center on Global Climate Change, 2009.

3. Richard M. Eaton. The Rise of Islam and the Bengal Frontier, 1204–1760. Berkeley: University of California Press, 1993. P. 306.

4. Samuel P. Huntington. Political Order in Changing Societies. New Haven, CT: Yale University Press, 1968. P. 1, 9, 47.

5. Eaton. Rise of Islam and the Bengal Frontier. P. 235.

6. Камоэнс. Лузиады. Песнь десятая: 121.

7. Suniti Bhushan Qanungo. A History of Chittagong. Chittagong, Bangladesh: Signet. 1988, P. 468.

8. Thant Myint-U. The River of Lost Footsteps: A Personal History of Burma. N. Y.: Farrar, Straus and Giroux, 2006. P. 72.

9. Ibid. P. 110.

Глава 9. Калькутта: очередной город мирового значения

1. John Keay. The Honourable Company: A History of the English East India Company. L.: HarperCollins, 1991. P. 220, 272.

2. Камоэнс. Лузиады. Песнь седьмая: 20.

3. Richard M. Eaton. The Rise of Islam and the Bengal Frontier, 1204–1760. Berkeley: University of California Press, 1993. P. 12, 13, 19, 20, 61, 62, 313.

4. Geoffrey Moorhouse. Calcutta: The City Revealed. London: Weidenfeld and Nicolson, 1971. P. 93.

5. Ibid. P. 18.

6. David Gilmour. Curzon: Imperial Statesman. N. Y.: Farrar, Straus and Giroux, 1994. P. 145.

7. Dominique Lapierre. The City of Joy. N. Y.: Doubleday, 1985.

8. William T. Vollmann. Poor People. N. Y.: Ecco, 2007. P. xiv, 111, 123, 124, 239.

9. Madeleine Biardeau. India, transl. F. Carter. L.: Vista, 1960. P. 65, 73.

10. Moorhouse. Calcutta. P. 128.

11. Sunil Gangopadhyay. Those Days, transl. by Aruna Chakravarti. N. Y.: Penguin, 1981, 1997. P. 581.

12. Basil Lubbock. The Opium Clippers. Boston: Lauriat, 1933. P. 13, 14, 16, 17, 28. См.: C. R. Boxer. The Dutch Seaborne Empire, 1600–1800. L.: Hutchinson, 1965. P. 228.

13. Simon and Rupert Winchester. Calcutta. Oakland, CA: Lonely Planet, 2004. P. 32.

14. Keay. Honourable Company. P. 193.

15. Термин «объективно-исторические силы» (vast impersonal forces) ввел T. С. Элиот. См. эссе Исайи Берлина «Историческая неизбежность» (Historical Inevitability), впервые прочитанное на лекции в 1953 г. и опубликованное в его книге «Четыре эссе о свободе»: Isaiah Berlin. Four Essays on Liberty. L.: Oxford University Press, 1969.

16. Thomas Babington Macaulay. Essay on Lord Clive, edited with notes and an introduction by Preston C. Farrar. 1840; reprint, N. Y.: Longmans, Green, 1910. P. xxx, 3, 16, 17.

17. Keay. Honourable Company. P. 289.

18. Ibid. P. 281.

19. Macaulay. Essay on Lord Clive. P. 22.

20. Ibid. P. 24, 25.

21. Keay. Honourable Company. P. 290.

22. Ibid. P. 36, 37.

23. Moorhouse. Calcutta. P. 25, 26.

24. Macaulay. Essay on Lord Clive. P. 39.

25. Ibid. P. 40.

26. Ibid. P. 41.

27. Macaulay. Essay on Lord Clive. P. 43.

28. Ibid. P. 44.

29. Ibid. P. 45.

30. Ibid. P. 45, 46.

31. Keay. Honourable Company. P. 315.

32. Ibid. P. 51.

33. Macaulay. Essay on Lord Clive. P. 59, 60.

34. Ibid. P. 61.

35. Macaulay. Essay on Lord Clive. P. 97.

36. Harvey. Clive. P. 375, 376.

37. Nick Robins. The Corporation That Changed the World: How the East India Company Shaped the Modern Multinational. Hyderabad, India: Orient Longman, 2006. P. 168.

38. Ibid. P. 103.

Глава 10. Стратегия и прекрасное

1. David Gilmour. Curzon: Imperial Statesman. New York: Farrar, Straus and Giroux, 1994. P. 181.

2. C. Raja Mohan. Crossing the Rubicon: The Shaping of India’s New Foreign Policy. N. Y.: Penguin, 2003. P. 204.

3. Ibid.

4. George Friedman. The Geopolitics of India: A Shifting, Self-Contained World // Stratford. 2008. December.

5. Shashi Tharoor. Nehru: The Invention of India. N. Y.: Arcade, 2003. P. 185.

6. Simon and Rupert Winchester. Calcutta Oakland, CA: Lonely Planet, 2004. P. 78.

7. Amartya Sen. Tagore and His India // New York Review of Books. 1997. June 26.

8. Rabindranath Tagore. Passing Time in the Rain, in his Selected Short Stories, trans. William Radice. New Delhi: Penguin, 1991. Appendix.

9. См. рассказ Little Master’s Return и вступление переводчика там же.

10. Samuel Huntington. The Clash of Civilizations? // Foreign Affairs. 1993. Summer.

11. Цит. по: Sen. Tagore and His India.

12. См.: Letters, Appendix B, in Tagore’s Selected Stories.

13. Sugata Bose. A Hundred Horizons: The Indian Ocean in the Age of Global Empire. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006. P. 235.

14. Ibid. P. 261.

15. Ibid. P. 270, 271. См. также: Bose’s footnote. P. 312, and ch. Seven, on Tagore, near the end of A Hundred Horizons.

Глава 11. Шри-Ланка: новая геополитика

1. B. Raman. Hambantota and Gwadar – an Update // Institute for Topical Studies. Chennai, India, 2009.

2. О «мягком» влиянии Китая см.: Joshua Kurlantzick. Charm Offensive: How China’s Soft Power Is Transforming the World. New Haven, CT: Yale University Press, 2007.

3. George F. Hourani. Arab Seafaring in the Indian Ocean in Ancient and Early Medieval Times. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1951. P. 40.

4. Richard Hall. Empires of the Monsoon: A History of the Indian Ocean and Its Invaders. L.: HarperCollins, 1996. P. 80, 92.

5. Sudha Ramachandran. China Moves into India’s Backyard // Asia Times. 2007. Mar. 13; Bethany Danyluk, Juli A. MacDonald, and Ryan Tuggle. Energy Futures in Asia: Perspectives on India’s Energy Security Strategy and Policies // Booz Allen Hamilton, 2007.

6. Harsh V. Pant. End Game in Sri Lanka // Jakarta Post. 2009. Feb. 25.

7. Jeremy Page. Chinese Billions in Sri Lanka Fund Battle Against Tamil Tigers // The Times of London. 2009. May 2.

8. Неамериканские СМИ – например BBC и Al Jazeera – говорили о Шри-Ланке подробнее.

9. K. M. de Silva. Reaping the Whirlwind: Ethnic Conflict, Ethnic Politics in Sri Lanka. New Delhi: Penguin, 1998. P. 8.

10. Ibid. P. 19, 82.

11. John Richardson. Paradise Poisoned: Learning About Conflict, Terrorism and Development from Sri Lanka’s Civil Wars. Kandy, Sri Lanka: International Centre for Ethnic Studies, 2005. P. 24–27; Kingsley M. de Silva. Managing Ethnic Tensions in Multi-Ethnic Societies. Lanham, MD: University Press of America, 1986. Pp. 361–368; Tom Lowenstein, Treasures of the Buddha: The Glories of Sacred Asia. L.: Duncan Baird, 2006. P. 62–66.

12. Многие сведения о сингальско-тамильском противостоянии взяты из беспристрастной и исчерпывающе полной книги Ричардсона, равно как и из не менее полновесного труда: De Silva. Reaping the Whirlwind.

13. Narayan Swamy. Tigers of Lanka: From Boys to Guerrillas. New Delhi: Konark, 1994. P. 40–92; Mary Anne Weaver. The Gods and the Stars // New Yorker. 1988. Mar. 21; Richardson. Paradise Poisoned. P. 351, 352, 479, 480.

14. Michael Radu. How to Kill Civilians in the Name of «Human Rights»: Lessons from Sri Lanka // E-Note, Forein Policy Research Institute, fpri.org. 2009. February.

15. Michael Radu. How to Kill Civilians in the Name of «Human Rights»: Lessons from Sri Lanka // Foreign Policy Research Institute. 2009. February.

16. Jakub J. Grygiel. The Power of Statelessness // Policy Review. 2009. April / May.

17. Al Jazeera. 2009. May 20.

18. Emily Wax. Editor’s Killing Underscores Perils of Reporting in Sri Lanka // Washington Post. 2009. Jan. 15.

19. Samuel P. Huntington. Political Order in Changing Societies. New Haven, CT: Yale University Press, 1968. P. 7.

20. Интервью с Пэтом Гарреттом, старшим научным сотрудником Booz Allen Hamilton.

Глава 12. Бирма: страна, в которой сталкиваются Индия и Китай

1. Washington Post, editorial. Aug. 30, 2007.

2. Norman Lewis, Golden Earth. Travels in Burma. 1952; reprint, L.: Eland, 2003. P. 137, 138, 151, 205.

3. Dana Dillon and John J. Tkacik Jr. China’s Quest for Asia // Policy Review. 2005/2006. December/January.

4. Joshua Kurlantzik. The Survivalists: How Burma’s Junta Hangs On // New Republic. 2008. June 11.

5. Greg Sheridan. East Meets West // National Interest. 2006. November/December.

6. Thant Myint-U. The River of Lost Footsteps: A Personal History of Burma. N. Y.: Farrar, Straus and Giroux, 2006. P. 41.

7. Ibid. P. 47, 59.

8. Pankaj Mishra. The Revolt of the Monks // New York Review of Books. 2008. Feb. 14.

9. Martin Smith. Burma: Insurgency and the Politics of Ethnicity. L.: Zed, 1991. ch. 2.

10. Ibid.

11. Thant Myint-U. River of Lost Footsteps. P. 162.

12. Amitav Ghosh. In The Glass Palace. N. Y.: Random House, 2000.

13. Mishra. Revolt of the Monks.

14. Brigadier Bernard Fergusson. The Wild Green Earth. L.: Collins, 1946.

15. Washington Post. 2007. Aug. 30.

16. Mishra. Revolt of the Monks.

17. James Fallows. Evil in Burma // TheAtlantic.com. 2008. May 11.

Глава 13. Индонезия: тропический ислам

1. Robert D. Kaplan. Hog Pilots, Blue Water Grunts: The American Military in the Air, at Sea, and on the Ground. N. Y.: Random House, 2007. Ch. 3.

2. Simon Winchester. Krakatoa: The Day the World Exploded; August 27, 1883. N. Y.: HarperCollins, 2003. P. 40, 41, 320, 321.

3. Ibid. P. 326.

4. M. C. Ricklefs. A History of Modern Indonesia Since C. 1200. Stanford, CA: Stanford University Press, 1981. P. 10.

5. Clifford Geertz. Islam Observed: Religious Development in Morocco and Indonesia. Chicago: University of Chicago Press, 1968. P. 11, 12, 16, 66. Фабианством звалось общественное британское движение, возникшее сто лет назад. Оно призывало к демократическому правлению и либеральным реформам, избрав постепенный, нереволюционный подход к делу.

6. Giora Eliraz. Islam in Indonesia: Modernism, Radicalism, and the Middle East Dimension. Brighton, Eng.: Sussex, 2004. P. 74.

7. V. S. Naipaul. Among the Believers: An Islamic Journey. N. Y.: Penguin, 1981. P. 304, 331.

8. John Hughes. The End of Sukarno: A Coup That Misfired; a Purge That Ran Wild. Singapore: Archipelago, 1967, 2002. P. 166–169.

9. Geertz. Islam Observed. P. 65.

10. Eliraz. Islam in Indonesia. P. 42, 43; Winchester. Krakatoa. P. 333, 334.

11. Malcolm H. Kerr. Islamic Reform: The Political and Legal Theories of Muhammad Abduh and Rashid Rida. Berkeley: University of California Press, 1966. P. 15.

12. Geertz. Islam Observed. P. 17.

13. Eliraz. Islam in Indonesia. P. 6–8, 14, 20.

14. Ibid. P. 31.

15. Geertz. Islam Observed. P. 61, 62.

16. Andrew MacIntyre and Douglas E. Ramage. Seeing Indonesia as a Normal Country. Barton: Australian Strategic Policy Institute, 2008.

17. Eliraz. Islam in Indonesia. P. 67.

Глава 14. Сердце приморской Азии

1. Juli A. MacDonald, Amy Donahue, and Bethany Danyluk. Energy Futures in Asia: Final Report // Booz Allen Hamilton. 2004. November.

2. Я подробно писал о Сингапуре в предыдущей своей книге: Hog Pilots, Blue Water Grunts: The American Military in the Air, at Sea, and on the Ground. N. Y.: Random House, 2007. Ch. 3.

3. Mohan Malik. Energy Flows and Maritime Rivalries in the Indian Ocean Region. Honolulu: Asia-Pacific Center for Security Studies, 2008.

4. Ian W. Porter. The Indian Ocean Rim // African Security Review. 1997. Vol. 6. № 6. Mentioned by Malik.

5. G. B. Souza. Maritime Trade and Politics in China and the South China Sea, included in Ashin Das Gupta and M. N. Pearson, eds., India and the Indian Ocean, 1500–1800. Kolkata: Oxford University Press, 1987.

6. Dorothy Van Duyne. The Straits of Malacca: Strategic Considerations. United States Naval Academy, 2007.

7. Donald B. Freeman. The Straits of Malacca: Gateway or Gauntlet? Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2003. P. 55.

8. Patricia Risso. Merchants & Faith: Muslim Commerce and Culture in the Indian Ocean. Boulder, CO: Westview, 1995. P. 90.

9. Arun Das Gupta. The Maritime Trade of Indonesia: 1500–1800 // Ashin Das Gupta; Pearson. India and the Indian Ocean. New Delhi: Sage, 1987; Satish Chandra. The Indian Ocean: Explorations in History, Commerce and Politics. New Delhi: Sage, 1987. P. 181, 182.

10. Michael Leifer. Malacca, Singapore, and Indonesia. Alphen aan den Rijn, the Netherlands: Sijthoff & Noordhoff, 1978. P. 9. См. также: Van Duyne, Straits of Malacca.

11. Van Duyne. Straits of Malacca.

12. Han van der Horst. The Low Sky: Understanding the Dutch, trans. Andy Brown. The Hague: Scriptum, 1996. P. 29, 85, 127; Geert Mak, Amsterdam: A Brief Life of the City, trans. by Philipp Blom. L.: Harvill, 1995, 2001. P. 1.

13. Van der Horst. Low Sky. P. 90, 91.

14. J. H. Plumb, introduction to C. R. Boxer, The Dutch Seaborne Empire, 1600–1800. L.: Hutchinson, 1965.

15. Mak. Amsterdam. P. 120.

16. Boxer. Dutch Seaborne Empire. P. 29. Многие материалы, касающиеся голландской империи и включенные в данную главу, основываются на этой классической книге.

17. Mak. Amsterdam. P. 120, 121.

18. Alan Villers. Monsoon Seas: The Story of the Indian Ocean. N. Y.: McGrawHill, 1952. P. 166, 167.

19. Plumb, introduction to Boxer, Dutch Seaborne Empire.

20. Boxer. Dutch Seaborne Empire. P. 50, 102.

21. Holden Furber. Rival Empires of Trade in the Orient, 1600–1800. New Delhi: Oxford University Press, 2004. P. 36.

22. Apud E. du Perron. De Muze van Jan Compagnie. Indonesia: Bandung, 1948. P. 13; см. также: Boxer. Dutch Seaborne Empire. P. 56.

23. Ibid.

24. Boxer. Dutch Seaborne Empire. P. 78.

25. Mak. Amsterdam. P. 160, 161.

26. Villiers. Monsoon Seas. P. 177.

27. Boxer. Dutch Seaborne Empire. P. 273.

28. Paul Kennedy. The Rise and Fall of the Great Powers: Economic Change and Military Conflict from 1500 to 2000. N. Y.: Random House, 1987.

29. Andrew MacIntyre and Douglas E. Ramage. Seeing Indonesia as a Normal Country. Barton: Australian Strategic Policy Institute, 2008.

30. Я писал подробнее о Ли Куан Ю в моей кн.: Hog Pilots, Blue Water Grunts, ch. 3.

31. Ioannis Gatsiounis. Year of the Rat: A Letter from Kuala Lumpur // American Interest. 2008. May/June.

32. Dana Dillon and John J. Tkacik Jr., China’s Quest for Asia // Policy Review. 2005/2006. December/January.

33. Hugo Restall. Pressure Builds on Singapore’s System // Far Eastern Economic Review. 2008. Sept. 5.

ЧАCТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 15. Китай: стратегия двух океанов

1. William H. McNeill. The Rise of the West: A History of the Human Community. Chicago: University of Chicago Press, 1963. P. 565.

2. Gabriel B. Collins et al., eds., China’s Energy Strategy: The Impact on Beijing’s Maritime Policies. Annapolis, MD: Naval Institute Press, 2008.

3. Toshi Yoshihara and James Holmes. Command of the Sea with Chinese Characteristics // Orbis. 2005. Fall.

4. Ibid.

5. Andrew Erickson and Lyle Goldstein. Gunboats for China’s New «Grand Canals’?» // Naval War College Review. 2009. Spring.

6. James R. Holmes and Toshi Yoshihara. Chinese Naval Strategy in the 21st Century: The Turn to Mahan. N. Y.: Routledge, 2008. P. 52, 53.

7. Nicholas J. Spykman. America’s Strategy in World Politics: The United States and the Balance of Power, with an introduction by Francis P. Sempa. 1942; New Brunswick, NJ: Transaction, 2007. P. XVI. Фраза впервые встречается в работе: Spykman and Abbie A. Rollins. Geographic Objectives in Foreign Policy II // American Political Science Review. 1939. August.

8. Donald B. Freeman. The Straits of Malacca: Gateway or Gauntlet? Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2003. P. 77.

9. Juli A. MacDonald, Amy Donahue, and Bethany Danyluk. Energy Futures in Asia: Final Report // Booz Allen Hamilton, 2004.

10. Jakub J. Grygiel. Great Powers and Geopolitical Change. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2006. P. 142–148.

11. Aaron L. Friedberg. The Weary Titan: Britain and the Experience of Relative Decline, 1895–1905. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1988.

12. Fariborz Haghshenass. Iran’s Asymmetric Naval Warfare. Washington Institute for Near East Policy, September 2008.

Глава 16. Единство и безвластие

1. Ben Simpfendorfer. The New Silk Road: How a Rising Arab World Is Turning Away from the West and Rediscovering China. London: Palgrave Macmillan, 2009. P. 1.

2. Nicholas J. Spykman. America’s Strategy in World Politics: The United States and the Balance of Power. 1942; reprint, New Brunswick, NJ: Transaction, 2008.

3. Simpfendorfer. New Silk Road, p. 40; Ulrich Jacoby. Getting Together // Finance and Development, International Monetary Fund. 2007. June.

4. Andrew Droddy. The Silent Scramble for Africa // United States Naval Academy, 2006.

5. Alex Vines and Elizabeth Sidiropolous. India and Africa // TheWorld Today.org, 2008; Vibhuti Hate, South Asia Monitor // Center for Strategic and International Studies. 2008. June 10.

6. Sharon Burke. Natural Security (working paper) // Center for a New American Security. 2009. June.

7. Mohan Malik. Energy Flows and Maritime Rivalries in the Indian Ocean Region. Honolulu: Asia-Pacific Center for Security Studies, 2008; Opportunity Knocks: Africa’s Prospects and Everything to Play For: Middle East and Africa // Economist. 2008. Oct. 9 and Nov. 19; Sarah Childress. In Africa, Democracy Gains Amid Turmoil // Wall Street Journal. 2008. June 18; Tony Elumelu. Africa Stands Out // TheWorld Today.org. 2009. May.

8. Robert D. Kaplan. The Ends of the Earth. N. Y.: Random House, 1996. P. 7; Spykman. America’s Strategy in World Politics. P. 92.

9. Robert D. Kaplan. The Coming Anarchy // Atlantic Monthly. 1994. February.

10. Janet L. Abu-Lughod. Before European Hegemony: The World System A. D. 1250–1350. N. Y.: Oxford University Press, 1989. P. 12.

11. Opportunity Knocks // Economist.

12. Alan Villiers. Monsoon Seas: The Story of the Indian Ocean. N. Y.: McGraw Hill, 1952. P. 208, 210.

13. Ross E. Dunn. The Adventures of Ibn Battuta: A Muslim Traveler of the 14th Century. L.: Croom Helm, 1986. P. 219; Simon Digby The Maritime Trade of India // Tapan Ray Chaudhuri and Irfan Habib, eds., The Cambridge Economic History of India, vol. I. Cambridge, Eng.: Cambridge University Press, 1982. P. 152. См. также: Patricia Risso. Merchants & Faith: Muslim Commerce and Culture in the Indian Ocean. Boulder, CO: Westview, 1995. P. 53.

14. Jakub J. Grygiel. Great Powers and Geopolitical Change. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2006. P. 153.

15. George F. Hourani. Arab Seafaring in the Indian Ocean in Ancient and Early Medieval Times. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1951. P. 55, 113, 114.

16. Fernand Braudel. The Mediterranean and the Mediterranean World in the Age of Philip II, vol. 2. Berkeley: University of California Press, 1996. P. 865, 869.

17. Richard J. Norton. Feral Cities // Naval War College Review. 2003. Fall. См. также: Matthew M. Frick. Feral Cities, Pirate Havens // Proceedings. Annapolis, MD. 2008. December.

18. Donald B. Freeman. The Straits of Malacca: Gateway or Gauntlet? Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2003. P. 175.

19. Michael Pearson. The Indian Ocean. N. Y.: Routledge, 2003. P. 127.

20. Freeman. Straits of Malacca. P. 175.

21. Sugata Bose. A Hundred Horizons: The Indian Ocean in the Age of Golden Empire. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006. P. 45–47.

22. Abdulrazak Gurnah. Desertion. N. Y.: Anchor, 2005. P. 83.

23. John Keay. The Honourable Company: A History of the English East India Company. L.: HarperCollins, 1991. P. 255, 256.

24. Basil Lubbock. The Opium Clippers. Boston: Lauriat, 1933. P. 8, 181.

25. Freeman. Straits of Malacca. P. 174–179, 181–183.

Глава 17. Занзибар: последний рубеж

1. Richard Hall. Empires of the Monsoon: A History of the Indian Ocean and Its Invaders. L.: HarperCollins, 1996. P. 397, 415, 446.

2. Alan Villiers. Monsoon Seas: The Story of the Indian Ocean. N. Y.: McGrawHill, 1952. P. 87.

3. Ryszard Kapuscinski. The Shadow of the Sun, trans. Klara Glowczewska. N. Y.: Vintage, 2001. P. 83.

4. Alan Moorehead. The White Nile. L.: Hamish Hamilton, 1960. Ch. 1.

5. G. Thomas Burgess. Cosmopolitanism and Its Discontents // Race, Revolution, and the Struggle for Human Rights in Zanzibar. Athens: Ohio University Press, 2009.

6. Abdul Sheriff. Race and Class in the Politics of Zanzibar // Afrika Spectrum. 2001. Vol. 36. № 3.

7. Abdulrazak Gurnah. Admiring Silence. N. Y.: The New Press, 1996. P. 66, 67.

8. Ibid. P. 151.

9. Abdulrazak Gurnah. Paradise. N. Y.: The New Press, 1994. P. 119.

10. Gurnah. Admiring Silence. P. 131.

11. Gurnah. Paradise. P. 174.

12. Abdulrazak Gurnah. Desertion. N. Y.: Anchor, 2005. P. 212.

13. Gurnah. Admiring Silence. P. 69, 144, 121, 150.

14. Gurnah. Desertion. P. 256.

15. Gurnah. Admiring Silence. P. 67, 134.

16. Gurnah. Desertion. P. 110, 225.

17. Sunil Gangopadhyay. Those Days, trans. Aruna Chakravarti. N. Y.: Penguin, 1981, 1997. P. 7.

18. Richard M. Eaton. The Rise of Islam and the Bengal Frontier, 1204–1760. Berkeley: University of California Press, 1993. P. 60, 167, 168.

Примечания

1

Здесь и далее цифры в квадратных скобках отсылают к разделу «Примечания» в конце книги.

2

Камоэнс Л. Сонеты. Лузиады. М.: Эксмо-Пресс, 1999. Перевод с португальского Ольги Овчаренко под ред. Валерия Столбова. Поэма «Лузиады» здесь и далее цитируется в указанном переводе за исключением случаев, воспроизводящих авторское цитирование английского издания поэмы. – Прим. ред.

3

Персидский залив содержит 57 % мировых нефтяных залежей. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. авт.

4

В январе 2004 г. Китайская нефтехимическая корпорация подписала с Саудовской Аравией соглашение о разведке месторождений природного газа и его добыче на пространстве почти 4 млн га в южной пустыне Руб-эль-Хали. Поскольку для Китая, чья промышленность сжигает экологически вредное ископаемое топливо, загрязнение воздуха становится все более серьезной проблемой, Китай намерен использовать более чистый природный газ. См.: Kemp G. The East Moves West // National Interest. 2006. Summer. Но, как бы там ни было, китайское нефтяное потребление растет в семь раз быстрее, чем североамериканское. См.: Malik М. Energy Flows and Maritime Rivalries in the Indian Ocean Region. Honolulu: Asia-Pacific Center for Security Studies, 2008.

5

М у с с о н ы – явление до того постоянное, что их отсутствие делалось историческим событием. Так, в 1630-м на некоторые индийские области – Гуджарат, Деккан и Коромандельское побережье – не упало ни капли дождя; в итоге миллионы жителей погибли от засухи. См.: Keay J. The Honourable Company: A History of the English East India Company. L.: HarperCollins, 1991. Р. 115, 116.

6

Малая рыбацкая фелука зовется «машуа» – это слово пришло из Индии; фелука более крупная, служащая для перевозки людей и грузов, известна как «джахази» (персидское название).

7

См.: Villiers А. Monsoon Seas: The Story of the Indian Ocean. New York: McGraw-Hill, 1952. P. 3, 6, 56, 57. Ветровой режим был еще сложнее в Бенгальском заливе, где восточные берега оставались частично закрытыми из-за северо-восточного муссона. См.: Arasaratnam S. Maritime India in the Seventeenth Century. New Delhi: Oxford University Press, 1994. P. 4.

8

Корабли Чжэн-Хэ были боевыми: на них имелись малокалиберные пушки, бомбы и ракеты.

9

Сам вид безводных и безжизненных аравийских пустынь был одной из причин, побуждавших оманцев уходить в открытое море.

10

Хотя с предположением об оманском происхождении Ибн-Маджида согласны многие ученые, происхождение лоцмана, плывшего с Васко да Гамой, остается несколько сомнительным. Один из экспертов утверждает, что лоцман был уроженцем Гуджарата (Северо-Западная Индия). См.: Chandra S. The Indian Ocean: Explorations in History, Commerce and Politics. New Delhi: Sage, 1987. P. 18.

11

При раскопках в Кении обнаружены иранские гончарные изделия, относящиеся к поздней эпохе Сасанидов, и глиняная китайская посуда – тоже древняя. Это еще одно свидетельство того, какие огромные расстояния проходили тогдашние парусники. См.: Verlinden Сh. The Indian Ocean: The Ancient Period and the Middle Ages. // Chandra S. The Indian Ocean: Explorations in History, Commerce and Politics. New Delhi: Sage, 1987. P. 18.

12

И все же следует быть осторожными в суждениях, поскольку взаимосвязь географии с политикой никогда не бывает «химически чистой», она полна противоречий. В действительности ее динамика может быть расплывчатой – особенно во время великих потрясений и катаклизмов. Как море и мореходство иногда влияют на пустынную материковую глубь, так и пустыня, вне сомнения, может влиять на мореходство. Например, в XIII в. Кантон в Китае был связан морским путем с Басрой в Ираке, откуда товары переправляли морем же в Багдад, а затем посуху доставляли на запад, к Средиземноморью. Таким образом, Басра служила Багдаду гаванью, давая этому великому средневековому городу, которым правили халифы Аббасиды, выход в Персидский залив и в Индийский океан, а оттуда имелся доступ ко всему Востоку. Но в 1258 г. монголы, пришедшие из пустынь, разгромили Багдад – и весь Ирак охватило смятение. В итоге морской путь через Персидский залив сделался неблагоприятным. Торговые корабли начали заходить не в Персидский залив, сопредельный Оману, а в Красное море близ Йемена. См.: Engseng Ho. Port City States of the Indian Ocean // Harvard University and the Dubai Initiative. 2008. Feb. 9–10.

13

Низам Хайдарабадский, некогда правивший в Южной и Центральной Индии, брал себе телохранителей исключительно из племени гадрамитов. Я уже подробно писал о Йемене в других своих работах. См.: Kaplan R. D. Imperial Grunts: The American Military on the Ground. New York: Random House, 2005. Сh. 1; Kaplan R. D. A Tale of Two Colonies // The Atlantic. 2003. April.

14

Персия влияла на Оман с глубокой древности. Фалай – оросительная система туннелей, запруд и водохранилищ – принесена в Оман персидскими переселенцами в VII в. до н. э., во время экспансии Ахеменидов.

15

Следует заметить, что в целом оманские работорговцы были мягче своих европейских собратьев по ремеслу. Вместо того чтобы превращать несчастных захваченных африканцев в «живых мертвецов», лишенных каких-либо человеческих прав, оманцы часто делали своих рабов обычным домочадцами, одевали их и женили согласно исламским законам.

16

Это было тем более обидно, что к началу XIX в. в северном Аравийском море не существовало флота сильнее оманского – исключая, разумеется, присутствовавший там британский флот. См.: Hall R. Empires of the Monsoon: A History of the Indian Ocean and Its Invaders. L.: HarperCollins, 1996. P. 355.

17

Похоже, что Оман предоставляет мало политических свобод, зато уважает права человека. «Доклад о соблюдении прав человека в Омане», представленный Государственным департаментом США (2008), отмечает: хотя султан обладает единоличной государственной властью, «в октябре 2007 г. примерно 245 тыс. зарегистрированных избирателей участвовали в свободных и справедливых парламентских (Меджлис аш-Шура) выборах. С одной стороны, свобода слова, печати, собраний и вероисповеданий ограниченна, с другой – основные человеческие права обычно соблюдаются. Нет сообщений о произвольных либо незаконных «ликвидациях» граждан либо их бесследном исчезновении по политическим мотивам. Правительство «как правило, соблюдает» запрет на произвольные аресты и заключение в тюрьму.

18

Более известная как Maersk Sealand, датская фирма.

19

Гиппал мог быть греческим выходцем из Египта, хотя многие сомневаются в том, что Гиппал существовал вообще. Точная дата его открытия остается неясной. Природа муссонных ветров могла быть уже известна европейцам, поскольку Неарх, флотоводец Александра Македонского, отплыл из Индии в 326 г. до н. э. См.: Hourani. Arab Seafaring. P. 25; Freeman D. B. The Straits of Malacca: Gateway or Gauntlet? Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2003. P. 12; Verlinden Ch. The Indian Ocean: The Ancient Period and the Middle Ages // Chandra S. The Indian Ocean: Explorations in History, Commerce and Politics. New Delhi: Sage, 1987. P. 32.

20

Д ж о н к и – усовершенствованные китайские суда, созданные во времена династии Сун (X в.).

21

Как правило, плавание от Лиссабона до Гоа в Индии занимало месяцев шесть-восемь без передышки. См.: Russell-Wood A. J. R. The Portuguese Empire, 1415–1808: A World on the Move. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1992. P. 37, 58, 59, 73, 119, 219.

22

Но, как замечает Фернан Бродель, турки заняли Египет и Сирию уже после путешествия Васко да Гамы, а значит, охват Оттоманской империи с флангов был всего лишь составной частью крестоносных португальских замыслов, направленных против исламского мира. См.: Braudel F. The Mediterranean and the Mediterranean World in the Age of Philip II. Vol. 2. P. 667, 668. (На рус. яз.: Бродель Ф. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II. В 3 ч. Коллективные судьбы и универсальные сдвиги / Пер. с фр. М. А. Юсима. М.: Языки славянской культуры, 2003. Ч. 2.)

23

Не только арабы, но и индийцы тоже исследовали северную часть Индийского океана задолго до португальцев, достигая Восточной Африки и острова Борнео, лежащего за Малаккским проливом.

24

Они прибыли туда 20 мая. Обратное плавание заняло четыре месяца, ибо ветры дули навстречу. Почти половина экипажа погибла; уцелевших моряков измучила цинга. См.: Fernа́ndez-Armesto F. Pathfinders: A Global History of Exploration. N. Y.: Norton, 2006. P. 180.

25

Астролябия представляла собой толстую бронзовую тарелку с поворачивавшейся на оси визирной линейкой – алидадой. Этим прибором, которым пользовался Ахмед ибн-Маджид, измеряли высоту известных звезд над горизонтом, чтобы вычислить географическую широту и время суток. Астролябия появилась во второй половине VIII в., ее изобрел багдадец Мухаммед ибн-Ибрагим аль-Фазари.

26

Некоторые критические взгляды Боксера, изложенные в его главной книге «Португальская мореходная империя» («The Portuguese Seaborne Empire»), подвергает сомнению ученый Холден Фербер, который считает, что в эпоху парусного мореплавания между азиатами и европейцами существовало тесное сотрудничество. См.: Ashin Das Gupta, M. N. Pearson, eds. India and the Indian Ocean, 1500–1800. Kolkata: Oxford University Press, 1987. P. 131.

27

Некоторые ученые утверждают, что португальцы вели себя не намного хуже, чем голландцы и англичане; что лишь англо-американская заносчивость породила в людских умах отрицательный образ португальского колониализма. См.: McPherson К. The Indian Ocean: A History of People and the Sea. New Delhi: Oxford University Press, 1993. P. 267.

28

Ш а л ь в а р ы – штаны, похожие на пижамные. Их собирают и подвязывают вокруг пояса и лодыжек, а поверх надевается к а м и з а – длинная свободная рубаха.

29

В ноябре 2007-го пакистанская служба государственной безопасности убила Наваб-заде Балача Марри, младшего из шести сыновей Наваба.

30

«Пенджаб» означает «Пятиречье», то есть: Беас, Рави, Джелам, Сатледж и Чинаб, как их зовут на языке урду, испытавшем сильное влияние персидского. Все они берут начало в горных гималайских озерах.

31

Этот некрополь осквернили португальцы, поднявшиеся по Инду в Татту, разграбившие город и перебившие тысячи его жителей – только потому, что не получили требуемой дани.

32

Pièce de résistance – здесь: козырь (фр.).

33

Entrepôt – открытый порт (фр.).

34

С конца XII в. и вплоть до могольского нашествия сама Бенгалия подчинялась не так хорошо организованному Делийскому султанату.

35

Ожидалось, что примерно к 2032 г. индийское население станет больше китайского и сделается первым в мире по численности.

36

С начала 1990-х доля флота в оборонном индийском бюджете удвоилась. См.:. Ladwig III W. C. Delhi’s Pacific Ambition: Naval Power, Look East, and India’s Emerging Influence in the Asia-Pacific // Asia Security. 2009. Vol. 5. № 2. May.

37

См.: Twining D. The New Great Game // Weekly Standard. 2006. Dec. 25. Только в 2005-м Индия признала китайскую власть над Тибетом; в ответ Китай признал индийскую власть над гималайским штатом Сикким.

38

Некоторые индийцы любят подчеркивать: Китай возражал против того, чтобы Австралия продавала Индии уран, предназначенный для ядерных исследований и промышленного производства. Это, по их словам, свидетельствует: Китай против того, чтобы Индия крепла вообще.

39

Пакистан регулярно винит Индию в том, что индийские консульства, недавно открытые в Афганистане, используются для помощи белуджским сепаратистам.

40

По нашему мнению, Индия взяла сторону Соединенных Штатов в вопросе о противоракетной обороне, сама опасаясь ракетных ударов с территории Китая и Пакистана.

41

Поскольку влага возвращается в небо, испаряясь – и в том числе из листвы, – леса исключительно важны для круговорота воды в природе. Но человеческая деятельность уничтожает существующий лесной полог, и муссоны могут ослабеть, а от них зависит сельское хозяйство. Эту сторону климатических перемен стараются обсуждать как можно меньше. См.: Frater А. Chasing the Monsoon. N. Y.: Holt, 1990. P. 31, 32, 65, 70, 159; Pearson М. The Indian Ocean. N. Y.: Routledge, 2003. P. 19, 20.

42

Lingua franca – общепонятный язык (лат.).

43

Г х а т ы – многоступенчатые каменные лестницы, спускающиеся по берегу к речной воде. Индусы совершают на гхатах ритуальные омовения и кремируют покойников. – Прим. пер.

44

Virtù – добродетель, достоинство (ит.), fortuna – удача, везение (ит.).

45

См.: Macaulay’s Essay on Lord Clive, edited with notes and an introduction by Preston C. Farrar, 1840; reprint, N. Y.: Longmans, Green, 1910. Маколей часто глядел на Индию свысока. Воззрения Маколея кратко изложены Салманом Рушди в кн.: The Moor’s Last Sig. N. Y.: Pantheon, 1995. P. 376. Более подробно биографию Клайва см. в кн.: Harvey R. Clive: The Life and Death of a British Emperor. N. Y.: St. Martin’s, 1998.

46

Это происходило постепенно. После того как Роберт Клайв покорил Бенгалию, британское владычество на субконтиненте ограничивалось в основном Северной Индией, Бомбеем и Карнатакской приморской равниной. Прочие земли индийского юга еще некоторое время делили между собой местные феодалы и конфедерация маратхи.

47

Согласно одному из толкований, это название происходит от местных дравидских слов «кар» (черный) и «наду» (страна), поскольку почва тамошних краев – черноземная.

48

«Черная яма» (англ. the black hole) – в английском солдатском жаргоне XVIII в.: любая военная тюрьма.

49

Moorhouse G. Calcutta: The City Revealed. L.: Weidenfeld and Nicolson, 1971. P. 44, 45. Одним из уцелевших был Джон Зефания Холуэлл, блистательный публицист, чей рассказ о трагедии сделал ее широко известной. См.: Keay J. Honourable Company: A History of the English East India Company. L.: HarperCollins, 1991. P. 304.

50

См., в частности: Robins N. The Corporation That Changed the World: How the East India Company Shaped the Modern Multinational. Hyderabad, India: Orient Longman, 2006. Впрочем, Джон Ки не согласен с этой точкой зрения и замечает: «В контексте самой настоящей революции – а также в сравнении с коварством, которое было свойственно другим (и британцам, и туземцам), – эта мелкая проделка вряд ли даже заслуживает упоминания». Однако Роберт Гарвей разделяет мнение Робинса. См.: Keay J. The Honourable Company: A History of the English East India Company. L.: HarperCollins, 1991. P. 317; Harvey R. Clive: The Life and Death of a British Emperor. N. Y.: St. Martin’s, 1998.

51

Keay J. The Honourable Company: A History of the English East India Company. L.: HarperCollins, 1991. P. 52, 53. Марк Твен приписывает Клайву следующие слова: «Имея под началом три тысячи, я вздул шестьдесят тысяч и основал Империю». См.: Твен М. Вдоль экватора. Гл. 54. Некоторые авторы утверждают, что битва при Пласси была скорее не сражением, а «сделкой», которую недруги набоба тайно заключили с Ост-Индской компанией, обещав подстроить разгром туземных войск. См.: Panikkar K. M. Asia and Western Dominance. L.: Allen & Unwin, 1959. P. 78, 79. Но Роберт Гарвей высмеивает подобные домыслы. См.: Harvey R. Clive: The Life and Death of a British Emperor. N. Y.: St. Martin’s, 1998. Р. 221.

52

Впрочем, Клайв стоял за снисходительное, менее задиристое отношение к североамериканским поселенцам. См.: Harvey. Clive. P. 349.

53

Т а г о р – англизированная форма слова «тхакур» («господин, владыка»), которое служило почтительным обращением к брамину или к мужскому божеству.

54

П а д м а – одна из крупнейших рек Бангладеш и главный рукав Ганга.

55

«Хамбантота» значит «гавань для сампанов». Сампанами звались дощатые плоскодонки, в древности плававшие у берегов Цейлона и поныне используемые в Малайзии, Вьетнаме, Индонезии. «Хамбан» – искаженное слово «сампан». См.: Chamalie Jirasinghe R. Rhythm of the Sea. Hambantota, Sri Lanka: Hambantota District Chamber of Commerce, 2007. P. 23.

56

Все время, что я провел в околотке, со мной обращались хорошо: сказывался профессионализм местной полиции, по крайней мере, в моем отдельно взятом случае. Сыграло роль и то, что за меня вступилось посольство США, размещенное в городе Коломбо.

57

У п у л в а н а – мужское божество, хранящее остров Цейлон.

58

О Мальдивах и Бутане, с которыми Индия тоже поддерживает тесные связи, следует говорить особо.

59

Шри-Ланка вывозит свои товары преимущественно в Соединенные Штаты, куда поставляет готовые текстильные изделия – например тонкое женское белье.

60

К а р е н ы – сообщество народностей, обитающее на бирманском юге и юго-востоке.

61

Назначив чрезвычайных и полномочных послов в Израиль, Палестину, Афганистан, Пакистан и Северную Корею, государственный секретарь Хиллари Клинтон освободилась от забот и смогла сосредоточить внимание на Индоокеанском и Азиатско-Тихоокеанском регионах. Структурно Государственный департамент организован сейчас лучше, чем в предшествующие десятилетия, и может приспособиться к условиям, в которых нужно иметь дело с усиливающимися Индией и Китаем.

62

По-русски бирманцами зовутся и все подданные Бирмы, независимо от их национальности, и собственно бирманский народ (в английском языке различаются соответственно Burmese и Burman). – Прим. пер.

63

Например, а х о м ы – шанская народность – мигрировали вниз по течению Брахмапутры и вступили на заре XVII в. в схватку с Моголами.

64

В записках бригадира Бернарда Фергюссона о Второй мировой войне в Бирме – «Дикая зеленая земля» (The Wild Green Earth. L.: Collins, 1946. P. 133) говорится: «Могу лишь восхвалять этот бесстрашный народ [качинов] перед лицом моих соотечественников, по большей части ничего не знающих об их героической и совершенно самостоятельной войне против японцев. Чтобы качины и впредь могли вести свой независимый образ жизни, им потребуется наше покровительство… равно как и другому великолепному племени – каренам». Британия благосклонно глядела на горские народности Бирмы, и это суждение вполне типично.

65

У Ирана тоже более сложное религиозное самоощущение, чем обычно полагают. Иранский ислам – используемый на протяжении последних десятилетий антизападными идеологами в собственных целях, – существует как надстройка над более древними персидскими и зороастрийскими верованиями.

66

П е с а н т р е н – производное от сантри (правоверный).

67

Гэс-Дур умер в конце 2009 г. Он однажды поведал бывшему послу США в Индонезии Полу Вольфовицу о том, как расплакался, посетив марокканскую мечеть и увидев там выставленную на обозрение Аристотелеву «Никомахову этику» в арабском переводе. «Не прочти я “Никомаховой этики” еще в юности, – сказал Гэс-Дур, – чего доброго, примкнул бы к Мусульманскому братству. – И прибавил: – Аристотель добирался до глубочайших нравственных истин без помощи религии». См.: Wolfowitz Р. Wahid and the Voice of Moderate Islam // Wall Street Journal. 2010. January 7.

68

Оба сообщества имеют свои географические опоры: на Восточной Яве широко поддерживают Нахдатул улама, на Западной Суматре – Мухаммадию.

69

En masse – во множестве, повально, всем скопом (фр.).

70

Голландцы полностью и безжалостно взяли верх над португальцами. Англичане чинили португальцам урон в Персидском заливе, моголы – в Бенгалии, а голландцам Португалия уступила следующие свои владения: Острова пряностей в 1605-м, Малакку в 1641-м, Коломбо в 1656-м, Цейлон в 1658-м, Кочин – в 1662-м. См.: Russell-Wood A. J. R. The Portuguese Empire, 1415–1808: A World on the Move. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1992. P. 24.

71

Не все португальские и голландские моряки были португальцами и голландцами. Среди голландских матросов попадалось много немцев и валлонов. Но и эти наемники выходили из общественных низов.

72

Мои рассуждения о делах военно-морских в немалой степени опираются на труды нескольких ученых, работающих при Военно-морском колледже США. Их статьи и книги о китайской морской стратегии исчерпывают излагаемую тему, написаны с выдумкой и в очень сдержанном тоне. Вот имена упомянутых ученых: Габриэль Б. Коллинз, Эндрю С. Эриксон, Лайлт Дж. Гольдштейн, Джеймс Р. Холмс, Вильям С. Мюррей и Тоси Йосихара. Хочу с особой благодарностью назвать четыре публикации: в них содержатся полезная статистика и блестящие выводы: Holmes J. R., Yoshihara Т. Chinese Naval Strategy in the 21st Century: The Turn to Mahan. N. Y.: Routledge, 2008; Yoshihara Т., Holmes J. Command of the Sea with Chinese Characteristics // Orbis. 2005. Fall; Collins G. B. et al., eds. China’s Energy Strategy: The Impact on Beijing’s Maritime Policies. Annapolis, MD: Naval Institute Press, 2008; Erickson А., Collins G. Beijing’s Energy Security Strategy: The Significance of a Chinese State-Owned Tanker Fleet // Orbis. 2007. Fall.

73

Следует упомянуть и французов, чья роль, особенно на юго-западных островах Индийского океана, со знанием дела освещается в следующей книге: Hall R. Empires of the Monsoon: A History of the Indian Ocean and Its Invaders. L.: HarperCollins, 1996.

74

Допрашивать пиратов и захваченных ими индийцев Берку помогли как сомалийский лингвист, нанятый при помощи местного посредника и плававший на борту «Нассау» в течение всей операции, так и один из американских моряков – индиец по крови, свободно владевший хинди. Экипаж «Бахти Сагара» состоял из гуджаратцев, тоже говоривших на хинди.

75

25 % лексикона суахили составляют заемные арабские слова с незначительной примесью выражений, взятых из персидского (фарси) и кушитских языков, а также из хинди.

Content

Роберт Каплан
Муссон. Индийский океан и будущее американской политики

Предисловие Евразийская кайма

Часть первая

Глава 1 Китай: экспансия «по вертикали»; Индия: экспансия «по горизонтали»

Часть вторая

Глава 2 Оман – повсюду

Глава 3 Границы и преграды согласно лорду Керзону

Глава 4 «Индийские края»

Глава 5 Белуджистан и Синд

Глава 6 Тревожное становление Гуджарата

Глава 7 Взгляд из Дели

Глава 8 Бангладеш: борьба за прозябание

Глава 9 Калькутта: очередной город мирового значения

Глава 10 Стратегия и прекрасное

Глава 11 Шри-Ланка: новая геополитика

Глава 12 Бирма: страна, в которой сталкиваются Индия и Китай

Глава 13 Индонезия: тропический ислам

Глава 14 Сердце приморской Азии

Часть третья

Глава 15 Китай: стратегия двух океанов

Глава 16 Единство и безвластие

Глава 17 Занзибар: последний рубеж

Благодарности

Примечания

Примечания