Наталья Калинина

Тонкая нить предназначения

© Калинина Н., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Пролог

Холод сентябрьской ночи обнимал его за плечи призрачными руками, порывистый ветер, словно некий шутник, подкравшийся сзади на цыпочках, дул ему в затылок, а то и норовил залезть под задернутую до ворота ветровку и выстудить изнутри. И все же, несмотря на холод, странный морок рассеивал внимание, окутывая полудремой, что в данной ситуации было совсем неуместно. Мужчина повел плечами, будто сбрасывая с них невидимые ладони, и вновь сосредоточился на наблюдении. Где-то рядом хрустнула ветка, не напугав, но насторожив. Неужели мальчишки не послушались и пришли-таки сюда? Если это так, то задаст он им трепки! Или это Лика? С нее тоже станется. Мужчина прислушался, не раздастся ли шороха шагов осторожно крадущегося человека, но ухо не различило больше посторонних шумов. И все же он выждал еще немного, замерев, как охотник, и полностью обратившись в слух. Нет, все тихо. Мужчина сунул руку в карман и вытащил смятую пачку сигарет. Ожидать просто так – скучно. Особенно если толком не знаешь, чего именно, и без стопроцентной уверенности, что этой ночью непременно что-то случится. Но если бы он не был уверен в том, что что-то произойдет, пусть процентов на восемьдесят, не променял бы крепкий сон в оплаченном номере не самой шикарной, но тоже недурной гостиницы на дежурство под темными окнами заброшенного здания.

Всегда исправно служившая ему зажигалка вдруг заартачилась. Мужчина щелкал колесиком в безуспешной попытке высечь огонь, но в ответ только раздавались холостые щелчки, да пару раз мелькнула не принесшая пользы искра. Можно было подумать, что в зажигалке закончился газ, но он заправлял ее только пару дней назад. Может, это место на нее так подействовало? Ведь отключилась же у них днем вся исправно заряженная аппаратура, даже мобильники. От этой усадьбы можно чего угодно ожидать. Он еще раз, уже без всякой надежды, щелкнул колесиком и наконец-то высек маленькое пламя, от которого удалось прикурить. «Ну же, не подведи!» – обратился мысленно мужчина к белеющему в темноте зданию, очертаниями похожему на внезапно появившийся перед носом круизного лайнера айсберг: оно казалось таким же холодным, величественным и… смертоносным. Но время шло, и ничего не происходило. Уже и полночь давно миновала – час, на который он возлагал большие надежды. Зря ждет? Мужчина втоптал окурок носком грубого ботинка в землю, решительно закинул за спину рюкзак и поправил на шее ремень фотокамеры. Чего он и правда ожидает? Что в окнах вспыхнет свет, явив его взору темные силуэты? Если он хочет что-то получить, то нужно идти внутрь. Днем они с Ликой тщательно исследовали помещение и нашли, что лестницы в нем еще крепкие, а в полу нет дыр-ловушек. Да и фонарь у него с собой мощный. Если, конечно, не выйдет внезапно из строя. Это здание заброшенной усадьбы на самом деле таило в себе немало секретов. И только он так подумал, как вдруг заметил в одном из окон на втором этаже вспыхнувший и тут же погасший приглушенный огонек, будто некто подавал кому-то условный сигнал. Мужчина восхищенно присвистнул и торопливо направился к крыльцу, не сводя взгляда с окон. Огонек опять вспыхнул и на этот раз не погас, только на время исчез и появился уже в другом окне, будто кто-то шел по комнатам с зажженной свечой в руках. Может, кто-то и правда пробрался внутрь? Кто-то живой, излишне любопытный или нашедший в заброшенном здании временное пристанище. Мужчина на всякий случай погасил фонарь. И вовремя, потому что услышал чьи-то шаги. Кто-то шел впереди него по направлению к крыльцу. Луна, выглянувшая из-за тучи, осветила тоненькую невысокую фигурку девушки, которая легко взбежала по ступеням и замерла в нерешительности перед дверью.

– Эй? – окликнул он девушку. Но та, похоже, не услышала. Потянула на себя тяжелую дверь и исчезла за нею. Мужчина бросился вперед уже бегом, стараясь настигнуть незнакомку. Кто она? Судя по комплекции – явно не рослая Лика. Живая она или… Мужчина вошел, и дверь за его спиной захлопнулась сама собой. Шумный стук взорвал тишину, разнесся волной по пустому помещению и отозвался неприятным толчком в груди. Невольно подумалось, что все пути к отступлению отрезаны, и на какое-то мгновение им овладело сильное желание развернуться и уйти. Может, он так бы и сделал, если бы не мысль о девушке, опередившей его на минуту. Мужчина включил фонарь и обвел мощным лучом света помещение. Пусто. Никого. Но тишина ему казалась обманчивой, он кожей чувствовал притаившихся в темных углах зала обитателей этого дома. Выпустят ли они его обратно? И, хоть он был совсем не из пугливых, от невидимых взглядов, направленных на него со всех сторон, стало не по себе. Где-то наверху раздался шорох, за ним – приглушенный вздох, показавшийся ему едва ли не громче стука захлопнувшейся двери. Мужчина справился с неразумным порывом тут же броситься вперед на шум, поднял фонарь и осветил лестничную площадку над собой. И едва сдержал крик. Он многое повидал на своем веку, но с таким столкнуться пришлось впервые. И лучше бы этого не видеть! Словно услышав его спонтанное пожелание, фонарь в его руках вдруг завибрировал, свет моргнул и погас. И в тот же момент тишину разорвали дикие крики, хохот и рыдания. А кто-то над самым его ухом вкрадчиво прошептал: «Добро пожаловать в ад!»

I

Фотопортрет был таким большим, что размерами превосходил узкое оконце на другой стене и казался лишним в маленькой комнатке. Такому портрету место в музее, а не в этом деревенском домишке, в крошечной спальне для гостей: молодая дама в белом узком закрытом платье с высоким воротником и розой у корсажа. Одну руку, обтянутую рукавом, женщина завела за спину, вторую положила на спинку рядом стоящего стула. Темные волосы, разделенные на пробор и уложенные вокруг головы в затейливую прическу, открывали высокий лоб и маленькие мочки ушей. Возможно, в свое время дама и считалась привлекательной, но Марине ее лицо показалось отталкивающим. Скорей всего из-за взгляда: темные глаза смотрели в объектив настороженно и сурово. Девушка тут же вообразила, что неизвестная когда-то была учительницей в дореволюционной гимназии для девочек.

– Ну, как тебе здесь? – спросил Алексей, и Марина, оторвав взгляд от портрета, оглянулась на голос. Молодой мужчина положил огромный чемодан прямо на двуспальную кровать, застеленную цветастым плотным покрывалом, и со щелчком расстегнул замки.

– Спусти его на пол, – недовольно кивнула на чемодан девушка. – Тетя Наташа увидит, заругается.

Наталья приходилась бабушке Алексея младшей сестрой, но с детства он привык звать ее тетей. Хозяйка была великой аккуратисткой, уже успела провести для «молодежи» небольшую экскурсию по своему стерильно-чистому дому, то и дело строго оговаривая, что следует, а что не следует делать в ее владениях. К примеру, после приема душа надлежало протирать за собой влажные стены специальной тряпочкой и ополаскивать ванную. А на кухне – ни в коем случае не использовать для рук посудное полотенце, а брать другое – полосатое. И еще куча мелких указаний, на которые Алексей послушно кивал, а Марина незаметно морщилась.

– Не увидит, – возразил парень, но чемодан все же спихнул на пол. Марина лишь хмыкнула, тем самым отвечая и на его реплику, и на прозвучавший раньше вопрос. Похоже, не будет им покоя всю эту неделю: тетка достанет их придирками и замечаниями. И, главное, сбежать-то особо некуда: поселок маленький, не городок, а скорее расстроившаяся деревня. Из всех развлечений – местный клуб, где крутят старые фильмы, да узкая быстротечная речушка на окраине. Еще лес. Только походы за грибами Марина считала сомнительным развлечением: комары, промокшие ноги и набившиеся за шиворот хвойные иголки ее нисколько не привлекали. Девушка еще раз скользнула взглядом по фотопортрету и подошла к окну. Из окна открывался вид на огород за домом, и первое, что бросилось Марине в глаза, – серо-желтые стебли, напоминающие клубки неподвижных змей, и приглушенно-оранжевые тыквы между ними. За тыквенными грядами находилась теплица, сквозь мутные целлофановые стены которой виднелись выросшие почти до потолка томатные кусты. От такой перспективы – целую неделю после пробуждения лицезреть в окно грядки – у девушки на глаза набежали слезы. А вдруг еще по прихоти Лешиной тетки придется гнуть спину на сборе урожая вместо отдыха. Ну, нет! Тогда уж лучше в лес – кормить комаров. Или плескаться в речке с квакушками.

Все не задалось с самого начала. Марине долго не давали отпуск, хоть она и написала заявление на июль. Но в мае ушла в декрет одна ее напарница, а вторая в июне сломала ногу, и Марине не только не удалось уйти в отпуск, но и пришлось работать за троих. Отпустили ее в сентябре, когда вышла после больничного сотрудница. Но мечта поехать на заграничный курорт и поймать последние моменты уходящего лета разбилась об Алешкин просроченный паспорт. Ох, как ругалась Марина, когда узнала, что любимый подложил ей такую свинью! Неделя отдыха для современного человека, у которого каждая минута заполнена тем или иным делом – роскошь. И получить в эту так сложно добытую неделю вместо королевской жизни по системе «все включено» прозябание без удобств в забытой богами деревне – чудовищное преступление. Согласилась она только потому, что Алексей в качестве компенсации обещал ей свадебное путешествие на Мальдивы. А ради этого можно и потерпеть: до свадьбы ждать осталось не так уж долго.

– Ладно, не куксись, – примирительно сказал мужчина. – Лучше помоги.

Марина отошла от окна и присела над раскрытым чемоданом. Вещей на неделю они взяли немного: в деревне, кроме летних шорт, нескольких футболок, ветровки и запасных джинсов ничего не понадобится. Высокий Алексей уступил ей нижние полки в шкафу, а сам занял верхние. Все то время, что Марина выкладывала свою одежду, ее не покидало ощущение, что за нею кто-то следит. Пару раз девушка бросила взгляд за окно: может, тетка вышла в огород и украдкой подглядывает за ними? Или кто-то другой? Но нет, в огороде по-прежнему не было ни души. И все же каждый раз, когда она отворачивалась к шкафу, чувствовала спиной опасный, будто ядовитый паук, взгляд, который хотелось немедленно стряхнуть. Откуда взялось это чувство тревоги? В комнате, кроме них с Алексеем, никого не было. Не дама же с портрета на нее глядит!

– Ты чего дергаешься? – спросил Алексей, когда девушка в очередной раз оглянулась. Марина пожала плечами: не скажешь же, что ей неуютно под чьим-то невидимым взглядом. Лешка лишь посмеется или, что еще хуже, рассердится, решив, что она придумала еще одну причину, почему ей тут не нравится, до кучи к уже высказанным ранее. Да, он знает, что она совсем не в восторге от перспективы отдыха в деревне! Но ради любимого может же потерпеть недельку, тем более что он обещал потом шикарное путешествие! Вот что бы ей ответил Алексей. Поэтому Марина просто качнула головой и закрыла дверцу шкафа.

– Не знаешь, кто это? – как можно безразличней кивнула она на даму на фотопортрете.

– Кто ее знает… Может, какая-то прабабка или родственница. Если хочешь, спрошу у тети.

– Не надо. – Марина сунула руки в карманы джинсов и крутанулась на пятках, еще раз окидывая взглядом всю комнату. Под портретом располагался узкий комод с тремя ящичками, которые тетка попросила не занимать, а на самом комоде, на вывязанной крючком белой салфетке, гордо стояли искусственные розы в вазе синего стекла. У противоположной стены, покрытой цветастым ковром, располагалась двуспальная кровать с высокой полированной спинкой, аккуратно застеленная покрывалом. До прихода гостей на ней высилась горка разного размера пуховых подушек, которые тетка затем унесла. Такие же подушки были в деревне у Марининой бабушки, – и каждый вечер бабушка их аккуратно снимала и переносила на узкую тахту, а утром опять выстраивала горкой на застеленной кровати – в накрахмаленных белоснежных наволочках без единой морщинки, с идеально расправленными острыми уголками. Маленькой Марине каждый раз хотелось разбросать эти подушки и поваляться в них, представляя себе, что они – облака. Но, конечно, никто не давал ей этого сделать.

Узкий высокий шкаф занимал стену возле входной двери, а у противоположной, возле окна, стояло громоздкое кресло, прикрытое сшитой из той же ткани, что и покрывало, накидкой. Все вроде бы и домашнее, чистое, но какое-то несовременное и унылое, несмотря на попытки хозяйки создать уют. Комната какая-то блеклая и невыразительная, а старые вещи вызывали смутные воспоминания детства, которое сейчас, через призму современного изобилия и более успешной жизни, виделось Марине не таким уж счастливым. Будь обстановка в комнате чуть ярче и современней, глядишь, и перспектива провести в этих местах неделю не казалась бы такой удручающей.

– Ну как, разобрались? – Дверь в комнату распахнулась и без стука вошла хозяйка. Марина вздрогнула от неожиданности и с неприязнью подумала, что, если у тетки есть такая привычка – врываться без предупреждения, им с Алексеем тут житья точно не будет. Впрочем, чего можно ожидать от пожилой женщины, одинокой уже не один десяток лет?

– Обед на столе! Идите мойте руки, – объявила хозяйка и, не дождавшись ответа, закрыла дверь.

– Я не хочу есть! – запротестовала Марина.

– А придется. Не обижать же тетю! – строго, словно отец, возразил Алексей и, взяв девушку за руку, повел за собой в светлую чистую кухню, где уже был накрыт стол.

* * *

– Совсем-совсем ничего? – растерянно спросила Олеся и закусила губу, как в детстве, когда готова была расплакаться. Ярослав помнил эту ее особенность, и на какой-то момент ему показалось, что не было оставленных позади двух десятков лет. И что сейчас по ее бледной, усыпанной золотистыми веснушками щеке покатится первая слеза, прозрачная и сверкающая, как чистой воды алмазная капля. Но Олеся, развевая морок воспоминаний, улыбнулась – краешками губ, огорченно и одновременно недоверчиво, и Ярослав, чувствуя за собой вину в ее разочаровании, развел руками.

– Там никого не осталось из прежнего персонала. Заброшенное здание, пустующее много лет, что ты хочешь…

– А ты бы поспрашивал, – вскинула она на него глаза – то ли в некой надежде, то ли в легком упреке. Ярослав в первое мгновение не нашел, что ответить. У Олеси были удивительные глаза, цвета меда, с темными, будто веснушки, крапинками. В зависимости от того, глядела ли она на свет или оставалась в тени, глаза ее казались то светло-прозрачными, словно липовый мед, и тогда крапинки резко выделялись на основном фоне радужки, то темнели до цвета гречишного.

– Я спрашивал. У местных. Надо архивы поднимать. Вот…

Мужчина суетливо достал из кармана смятую бумажку и аккуратно разгладил ее на пластиковой столешнице.

– Мне удалось получить телефон одного архива, в котором, возможно, хранится какая-то документация. Ты не волнуйся, я позвоню, а потом съезжу и все узнаю.

Он протянул через стол руку и накрыл прохладные пальцы девушки. Олеся не отдернула руку, но напряглась вся, как натянутая струна, и Ярослав поспешно убрал ладонь.

– Мы съездим вместе, – тихо, но твердо ответила девушка после недолгой паузы. Ему эта идея не понравилась из-за целой кучи причин, которые, впрочем, сходились в одной точке – состояние здоровья Олеси. Ехать нужно в другой город. А это тебе и долгая дорога, и гостиница, и отсутствие в случае чего квалифицированной медицинской помощи. Он открыл было рот, чтобы возразить, но Олеся уже не смотрела на него. Погрузившись в свои размышления, она задумчиво помешивала трубочкой и так уже растворившийся сахар в стакане с апельсиновым соком и казалась отсутствующей. Была у нее такая странная особенность – посреди оживленного разговора вдруг уходить в свои мысли, а потом так же внезапно «пробуждаться» и извиняться смущенной улыбкой. Сентябрьское солнце, застенчиво заглядывающее в окна кафе, то пряталось в каштаново-рыжих волосах девушки, то выныривало из их волн, и тогда казалось, что над головой Олеси золотится нимб. Ярослав пожалел, что нет с ним сейчас его камеры, чтобы запечатлеть этот дивный кадр во всех его осенних красках. Он любил фотографировать Олесю, она была его Музой, но только снимать ее нужно было незаметно. Позировать она не умела – зажималась, кривила губы в неуверенной улыбке, прятала свое внутреннее «я» за семью замками, будто реликвию, и становилась какой-то чужой. Даже цвет волос ее тускнел, а глаза словно серели, теряли не только цвет, но и крапинки. В чем была причина таких метаморфоз, ни Ярослав, ни Олеся не знали. Он огорчался и сердился, рассматривая в окошечке камеры кадры, она же заливисто смеялась над своей нефотогеничностью и опять становилась сама собой. И Ярослав, мгновенно бросая рассматривать неудачные снимки, щелкал кнопкой, торопясь запечатлеть ее настоящую, ее истинное «я», выглянувшее, словно солнце из-за облака, с заливистым смехом. Олеся закрывалась одной рукой, махала на него второй и еще больше раззадоривалась. А он, как одержимый, щелкал и щелкал…

– Слав, так когда ты позвонишь в архив? – спросила она, выныривая внезапно из своей задумчивости, будто разбуженная громким звуком.

– Завтра утром.

– Завтра? Дай мне телефон, я сама позвоню сегодня, – проявила она нетерпение. – Я не так занята, как ты.

– Я знаю, знаю, – ласково улыбнулся он. – Но архив уже закрыт. И притом мне приятно сделать что-то для тебя.

– Ты и так делаешь все. Живешь ради меня и моей жизнью, – огорченно сказала она, опять взбалтывая трубочкой сок. – Только я и фотографии…

– А мне большего не надо.

– Это неправильно! Так не должно быть, ты не можешь всю жизнь быть привязанным к моей юбке! У тебя есть свои мечты и желания. Ты – молодой здоровый мужчина, привлекательный и…

– Тш-ш, – перебил он и вновь накрыл ее пальцы ладонью. – Не нервничай. Со своей жизнью я как-нибудь разберусь. Сейчас у меня на первом месте другие задачи, понимаешь? И меньше всего я желаю, чтобы ты чувствовала себя виноватой. Это меня лишает опоры.

– Я постараюсь.

– Вот и умница!

– Слав… – начала она и замялась. – Ты только позвони прямо с утра, пожалуйста. Это очень важно. Понимаешь, я не могу долго ждать.

Он и сам понимал, что дело не терпит отлагательств, но что-то в ее тоне появилось новое. Не простое женское нетерпение, а сильное беспокойство.

– Что-то случилось? – прямо спросил он, глядя в ее потемневшие глаза.

– Нет, – ответила Олеся после паузы. – Это просто мои настроения, которыми не хочется тебя огорчать…

– Ты должна мне рассказывать все! – воскликнул Ярослав, досадуя на ее деликатность. – Иначе, если я не буду знать всего, как смогу помочь? Мы же одна команда, одна семья, и притом у тебя есть только я.

По ее лицу промелькнула тень, словно его последние слова вызвали у нее неудовольствие. Но спорить девушка не стала. Вместо этого решительным тоном произнесла:

– Время пришло. Мне недавно исполнилось двадцать семь. И до двадцати восьми, как мне предсказали, я не доживу.

– Не говори так! – внезапно закричал Ярослав, и на него оглянулись все немногочисленные посетители кафе. Олеся успокаивающе тронула его за руку, и он замолчал. Только раздувающиеся ноздри и плотно сжатые губы выдавали в нем рвавшуюся наружу бурю чувств.

– Все, что было предсказано, уже сбылось, – уставшим голосом напомнила она. – Абсолютно все.

– Будь проклят тот день, когда все началось!

– А что бы это изменило, Слав? Ничего. Только то, что мы бы пребывали в неведении.

– Я бы предпочел не знать.

– Не зная, лишаешь себя возможности подготовиться.

– К чему?! К потере любимых?! К этому невозможно подготовиться! Ты же знаешь.

– Ох, Слава, Слава… – улыбнулась Олеся так светло и по-доброму, будто речь шла о чем-то радостном и волнующем, например, о давно запланированном путешествии, а не о смерти. Мужчина со злостью подумал, что в том, что Олеся не воспринимает опасность до конца, виноваты книжки, которых она начиталась. Сектантские какие-то, прости господи, иначе и не назовешь. Совсем запудрили ей мозги, пообещали ей вечную счастливую жизнь «там». А жизнь-то – она тут! Здесь и сейчас. Но попробуй это Олесе докажи, когда об оставшемся ей времени она говорит так просто, словно и правда живет в радостном ожидании финального момента.

– Не сердись, – мягко произнесла девушка, угадав, о чем он подумал. Заглянувшее в окно солнце вновь пробежалось по ее волосам золотистыми искорками. И из Ярослава вдруг как-то враз ушел весь гнев. Мужчина поник, сдулся, как шар, из которого выпустили воздух, и, признавая поражение, кивнул. Может, она-то, читая книги о бессмертии души, как раз и права. Права в том, что выбрала вместо истерики и агонии смиренное ожидание финала. Как бы на ее месте вел себя он, если бы это над ним, а не над ней, висел страшный приговор? И все же, раз она затеяла поиски и просит его поторопиться, значит ли это, что она не смирилась, решила бороться? Он вскинул на девушку глаза, но не успел заговорить, как Олеся одной фразой убила его надежду:

– То, что запланировано, так или иначе случится, Слав.

– Не будь такой фаталисткой! Иначе зачем нам тратить силы? Я думал, что ты не собираешься сдаваться! Что будешь бороться!

Она вздохнула:

– Слав, я и так всю свою жизнь борюсь. И вы – вместе со мной.

– Да, да, я знаю. Прости.

– Я хочу найти человека, которому сейчас должно быть немногим больше двадцати. Может, я не могу изменить свою судьбу, но его – попытаюсь.

– Но как ты его найдешь, если не знаешь не только имени, но даже пола! И в каком городе ее или его искать? Олеся, понимаешь, что ты задумала невозможное?

– Я просто верю, верю в то, что раз наши пути однажды скрестились, то это может произойти еще раз. Раз начался обратный отсчет и ничего изменить нельзя, то это место позовет его или ее.

– Ну, найдешь ты… И дальше что? Как поступить, знаешь?

– Нет, – призналась Олеся.

– Ты слишком много на себя берешь.

– Я не такого ответа жду, Ярослав, – упрекнула она его. – Просто скажи, что мы справимся.

– Обязательно! – ответил он и, привстав, обнял девушку. Она доверчиво прижалась к нему и обхватила обеими руками. Как когда-то давно, в детстве, во время сильной грозы… Она боялась грозы.

* * *

Алексей уже давно тихонько сопел, отвернувшись к «ковровой» стене, а Марина все еще крутилась без сна. Ей было неудобно, матрас казался набитым неравномерно сбившейся в плотные комки ватой, а подушка – излишне плоской. Хотя это было не так. Возможно, что причина ее бессонницы – в непривычно тяжелой еде. Марина почти никогда плотно не ужинала, ограничивалась йогуртом или зеленым яблоком, а тут, нагулявшись на свежем воздухе, да еще не смея возразить строгой хозяйке, умяла большую порцию омлета из деревенских яиц, два ломтя хлеба и запила все прохладным густым молоком. Еще ей не давали уснуть тревога и страх, – это с нею случалось, но не так уж часто, только тогда, когда они с Алексеем смотрели перед сном какой-нибудь «ужастик». Но сейчас видимых причин для страха не было. Более того, этот день, начавшийся для Марины неприятно, в итоге закончился хорошо.

Странно было думать, что еще сегодня, дорассветным утром, они, нервничая и переругиваясь, собирали впопыхах чемодан, докладывая в него забытые вещи, потом ехали по пробкам на такси на автовокзал, едва не опоздали, но успели в последний момент вбежать в автобус. Утомительная дорога с остановками в провинциальных городках, и они, уставшие и измотанные, наконец-то вышли на нужной станции. Когда Марина сошла с приступки на растрескавшийся асфальт и огляделась, ей показалось, будто они не просто пропутешествовали на автобусе, а провалились в портал, вынесший их то ли в другое время, то ли чужое измерение. Перрон оказался таким маленьким, что на нем с трудом могло уместиться лишь с полдюжины человек. А в здании вокзала все отчаянно кричало о капитальном ремонте – от осыпавшейся с крыши черепицы, валяющейся на земле мелкими остроугольными осколками, до заделанных фанерой разбитых окон и трещин, исполосовавших фасад. «Лицо» у поселка, в котором им предстояло провести отпуск, оказалось безобразным, как у выжившей из ума неухоженной старухи. Машины, редко снующие по дороге без разметки, были такими же аварийными и убогими, как и здание автовокзала: разбитые неотремонтированными дорогами, с проржавевшими днищами, натужно кашляющие выхлопными трубами, как туберкулезники, – доживающие последние деньки старики советского автопрома. «Потом будет лучше», – сказал Алексей, заметив, как панически расширились глаза Марины. Слабое утешение… Его, в детстве не одно лето проведшего в этих местах, глубинка манила, как ребенка – сундучок с сокровищами. В данном случае его «сокровищами» были воспоминания о непонятных девушке прелестях деревенской жизни вдали от цивилизации и магазинов. Ну, чем привлекательна рыбалка, – предрассветным подъемом? Жестяной банкой с накопанными извивающимися червями? Долгим-долгим просиживанием на берегу заросшей камышом и тростником речушки в ожидании, когда мелкая рыбешка, годная разве что коту на корм, клюнет на наживку? Нет, никогда ей не понять этого!

Но после того, как они разложили вещи и плотно пообедали теткиными невероятно вкусными щами с густой деревенской сметаной и домашним ягодным пирогом, Алексей предложил пройтись по окрестностям. Марина чувствовала себя уставшей, но согласилась, и, как выяснилось, не зря, потому что прогулка начисто стерла остатки ее дурного настроения. Сентябрьское солнце, в этих местах казавшееся ярче, чем в затянутой смогом столице, выглянуло из-за облаков и заиграло в позолоченных верхушках деревьев, и в его лучах пейзажи стали выглядеть куда жизнерадостней. Конечно, деревня не Европа и не морской курорт, и недостатков в таком отдыхе – масса, но и плюсы тоже можно отыскать. К последним относился чистый прозрачный воздух, напоенный кислородом и горьковатым ароматом трав, который с непривычки вдыхаешь жадно и часто – до легкого головокружения. Еще один плюс – местная пекарня с маленьким магазинчиком, в котором они купили большой крендель и съели напополам с таким аппетитом, будто и не было до этого плотного обеда и чая с пирогом. Алексей сказал, что в магазин за хлебом нужно вставать рано, иначе не достанется. Он здесь самый вкусный на земле, выпекался огромными буханками, которые можно сжать, и они тут же примут первоначальную форму. Мякиш, опять же по воспоминаниям Алексея, был крупнопористым, ароматным и долго не остывал. Мужчина так аппетитно рассказывал о хлебе, которым лакомился в детстве, что Марина твердо решила встать утром как можно раньше.

Потом они посидели на берегу речки, наблюдая за рыбачившими неподалеку местными мужиками и за ребятишками, плещущимися в воде у противоположного берега – пологого, с крошечным песчаным пляжем. Алексей мечтательно высказал желание тоже порыбачить и вспомнил, что где-то в чулане у тетки должны остаться его удочки. Марина в ответ пожала плечами: насаживать червей на крючок и часами сидеть в неподвижной позе на берегу – к этому она еще не готова.

После речки они прошлись по коротким улицам, сплетающимся в незатейливый, словно вывязанный начинающей мастерицей узор. Поселок делился на старую часть и новую, которые местные жители именовали «деревенская» и «городская» соответственно. Старая часть, в которой жила родственница Алексея, – частный сектор, одноэтажные домишки, садово-огородные участки, неасфальтированные дороги, которые то и дело перебегали куры, и колонки, так и оставшиеся со времен, когда дома были лишены водопровода. В «деревенской» части жизнь будто отстала на полвека, и этот мирок, такой незнакомый столичной жительнице, одновременно и вызывал неприязнь, и завораживал. Марина во время прогулки вертела головой по сторонам, с жадным любопытством рассматривала чужую жизнь за сетчатыми или деревянными заборами. Новая же часть поселка была заложена еще в восьмидесятых годах и представляла собой пару выстроенных, будто под гигантскую линейку, улиц с пятиэтажками, асфальтированными тротуарами (правда, с огромными дырами и невысыхающими даже в летнюю жару лужами в них). Алексей рассказал, что когда-то этот район считался престижным, люди изо всех сил старались получить квартиру в одной из пятиэтажек и готовы были обменивать дома с участками на однушку.

Потом, после прогулки, был ранний ужин, и тетка, поначалу показавшаяся Марине неприветливо‑сухой, вдруг в тихих сумерках отмякла, словно сухарь в молоке, и охотно вступила в разговор. Она обращалась в основном к Алексею, почти игнорируя его спутницу, но Марину, плавающую в приятной сытой полудреме, это нисколько не задевало. Она слушала, но не вслушивалась в вопросы хозяйки о родных Алексея, многих из которых не знала, иногда украдкой зевала, но даже не желала пошевелиться, не говоря уж о том, чтобы встать и отправиться спать. «Идите-ка отдыхайте уж!» – встрепенулась тетка, заметив, как гостья в очередной раз зевнула. Марине казалось, что она уснет, едва коснувшись щекой подушки, но, однако же, сон, наоборот, пропал. Часы на кухне пробили час, значит, прошло уже два часа в бесплодных попытках уснуть. К чувству тревоги примешалось и противное, как налипшая на лицо паутина, ощущение, что кто-то на нее смотрит. Опять, как и днем. Холодный свет от полной луны просачивался в комнату через небольшую щель между неплотно прикрытыми шторами и струился по темным половицам серебристым ручьем. Марина встала, чтобы задернуть портьеры, и поежилась от усилившегося чувства, будто некто сверлит взглядом ее спину. Вдоль позвонков прошелся холодок страха, девушка резко оглянулась и вскрикнула от испуга, увидев, что глаза дамы с фотопортрета блеснули ледяным, будто лунным, светом. Показалось? Или взаправду было?

– Леш, – тихо позвала Марина, не сводя взгляда с темнеющего на стене прямоугольника портрета. – Леш…

Но он не проснулся.

Марина крепко зажмурилась и вновь открыла глаза. Ничего теперь странного. Значит, просто померещилось. Игра лунного света, только и всего: колыхнулась штора, свет на секунду просочился в комнату и причудливым бликом отразился на портрете. Девушка на цыпочках подкралась к портрету и тронула его ладонью. Рамка под ее рукой оказалась прохладной, а вот стекло, которое скрывало увеличенную фотографию, – неожиданно теплым. Марина испуганно отдернула ладонь и оглянулась, будто в поисках поддержки, на спящего Алексея. Куда там, проснется! Спит всегда так крепко, что хоть из пушки стреляй – не добудишься. Поддавшись внезапно пришедшему в голову решению, Марина взялась обеими руками за рамку портрета и приподняла его. Удалось! Ей на удачу, портрет висел на вкрученных в стену шурупах на обычном шнурке, что позволило его без всяких проблем, не снимая, отвернуть лицом к стене. Вот так. Марина победно ухмыльнулась и, забыв задернуть шторы, вернулась в кровать. Удивительно, словно причина ее бессонницы и правда крылась в глядящей на нее даме, она вскоре стала погружаться в долгожданную дрему. Но, перед тем как уснуть, еще успела подумать, что утром ей не избежать удивленных вопросов Лешки. Но это было уже неважно. Марина улыбнулась и наконец-то уснула.

II

Дверь захлопнулась с неожиданно громким стуком, заставившим Олесю испуганно вздрогнуть и втянуть голову в плечи. И следом наступила тишина, плотная, как ватное одеяло, отрезавшая ее от внешнего мира. Длилась тишина недолго, уже через мгновение она оказалась нарушенной редким стуком капель, будто кто-то оставил кран приоткрытым. Олеся настороженно огляделась в тусклом, давящем на глаза свете единственной лампочки, висевшей под бетонным потолком на черном шнуре. Помещение оказалось маленьким, квадратным и пугающе пустым. Только по серым влажным стенам были протянуты толстые и тонкие трубы, изгибающиеся почти под прямым углом и уходящие в потолок. На одних трубах, потолще, Олеся увидела круглые краны. Из одного и правда редкими каплями сочилась вода, и на известково-белом полу образовалась небольшая кроваво-ржавая лужица. Олеся невольно поежилась. От страха она дышала часто и громко, через рот, будто после быстрой пробежки. И в этой зловещей тишине, нарушаемой лишь ритмичным звуком разбивающихся о пол капель, ее дыхание звучало пугающе громко. Нужно успокоиться, раз она сюда пришла, то нужно идти вперед.

Напротив двери, в которую вошла Олеся, виднелась вторая, только уже не деревянная, а металлическая, выкрашенная в бурый цвет. Что за ней находится, Олеся не знала, но, как зверь, чувствовала опасность – острую, словно лезвие новой бритвы. А что, если по этим трубам течет не вода, а кровь любопытных девочек? И дверь выкрашена не краской, а побуревшей кровью? Олеся испуганно прикрыла рот ладошкой, потому что вместе с шумным дыханием из груди вырвался вскрик. Желание повернуть назад стало таким крепким, что она чуть не поддалась ему. В последнем порыве, судорожном, как рывок увязающего в трясине человека, она выкинула вперед руку и коснулась ржавой скобы. И в это мгновение ее, словно током, пронзило болью. Дыхание перехватило, рот непроизвольно широко раскрылся в немом крике, тело выгнулось дугой, как под напряжением, отчего боль не стала тише, а, наоборот, увеличилась, словно кто-то вывернул ручку, подающую ток, до упора. По телу Олеси от пальцев ног к затылку прошел еще один разряд, и с вырвавшимся криком – высоким, пронзительным, вибрирующим на верхней ноте, часть боли наконец-то выплеснулась наружу.

– …Олеся? – раздался испуганный голос, и мгновение спустя в комнате вспыхнул свет. – Ты закричала. Тебе плохо?

– Нет, мне просто приснился кошмар, – нарочито ровным голосом ответила она, подслеповато щурясь и часто моргая.

– Ты кричала как от боли! – продолжал настаивать Ярослав, маяча в дверях ее комнаты. Прежде чем прибежать на крик, он успел сорвать со своей кровати покрывало, и теперь стоял, завернутый в него с головой, будто в дождевик. Олеся нащупала рукой выключатель и погасила общий свет, а затем включила настольную лампу. Вот так уже лучше.

– Я от боли не кричу, – грустно усмехнулась она и ласково сказала: – Слав, иди, я в порядке.

– Тебе ничего не надо?

– Ничего. Правда. Спи.

– Ну, если так… – В его голосе проскользнуло, будто шмыгнувшая в щель мышка, разочарование – на мгновение, и его уже сменили бодрые нотки: – Ты тоже отдыхай. Без кошмаров!

– Спасибо. Спокойной ночи.

– Я утром уеду, – сказал, задержавшись на пороге, Ярослав.

– Я помню. Не беспокойся, со мной все в порядке.

Он наконец-то ушел, и Олеся, прикрыв глаза, перевела дух, вкладывая в этот долгий и осторожный выдох часть боли. Иногда ей помогала медитация. Олеся представляла себе боль не как нечто абстрактное, а в виде рассеянного по телу дыма, мысленно собирала ее в плотный черный сгусток и выдыхала его постепенно и медленно. Но чтобы таким образом избавиться от боли, ей нужно быть одной и полностью сконцентрироваться на себе. Ярослав бы только мешал: он бы обеспокоился, побежал за лекарствами, принес ей воды (несмотря на то что бутылка с минеральной водой всегда стояла рядом с кроватью на тумбочке), захотел бы позвонить врачу. Такая суета растянулась бы надолго и отняла драгоценное время, когда боль только-только начинает зарождаться и ею еще можно управлять. Олеся откинулась на подушку, вытянула под одеялом ноги, прикрыла глаза и медленно вдохнула, стараясь представить боль, уже поднимающуюся от лодыжек к коленям, в виде темно-серого дыма. Ей это удалось, но «дым» уже струился выше – от колен к бедрам. Боль всегда была подобна разбегающемуся по сухой траве огню: вовремя не погасишь – поглотит все на своем пути. Похоже, Олеся опоздала: проснулась чуть позже, чем следовало, потратила драгоценные мгновения на разговор с Ярославом. Уже ломило поясницу, и девушка поерзала, стараясь принять удобное положение и борясь с диким желанием принять защитную позу эмбриона, дотянуться до ящика с таблетками и выпить сразу две капсулы. Она так и делала до недавних пор, но после таблеток следующий день превращался в размытое серое марево. В ее положении слишком дорого тратить даже день на аморфное существование. Задержав дыхание, Олеся переждала еще один приступ боли и вновь попыталась сосредоточиться на медитации. Не сразу, но ей удалось собрать рассеянный по ее телу «дым» в необходимый «сгусток». Вот так, уже хорошо, а теперь вытолкнуть его из тела, выдохнуть до капли, пусть на это и уйдет еще час времени. Только бы Ярослав вновь не пришел и не помешал ей, иначе все усилия напрасны. Олеся вдыхала и выдыхала так осторожно, будто шла по узкому шатающемуся мостку с низкими веревками-перилами над пропастью. Вдох-выдох – еще один шажок вперед, к берегу, на котором зеленеет трава и светит солнце. Вдох-выдох…

Как странно, что этот сон, который она видит с детства, всегда обрывается на одном и том же месте – возле выкрашенной в бурый цвет двери. Сколько уже раз Олеся пыталась настроить себя перед сном так, чтобы наконец-то заглянуть за ту загадочную дверь, даже читала специальные методики по вызыванию сознательных снов, но единственное, что ей удавалось – вновь оказаться в уже знакомом сновидении и проснуться от прикосновения к дверной ручке. А ей нужно увидеть, сейчас – как никогда, – что находится дальше! Может быть, за этой дверью ее ожидает погибель, поэтому подсознание не пускает ее дальше?

Вдох-выдох… Последний сгусток боли вышел из ее тела, как заноза, и Олеся, вытерев отяжелевшей и непослушной от усталости ладонью пот со лба, слабо улыбнулась. Получилось. Теперь боль не вернется еще сутки-двое. Девушка машинально потерла правую ладонь, на которой еще слегка зудел шрам в виде скобки, и пошевелила пальцами ног под одеялом: как приятно чувствовать, что тело подчиняется ей, а не боли. Что оно ей вообще подчиняется. Олеся взяла с тумбочки мобильный и посмотрела на часы: почти четыре. А затем, бросив взгляд на прикрытую дверь, словно желая убедиться, что за ней не подглядывают, вышла с телефона в Интернет и набрала знакомый адрес. Легкий вздох разочарования вырвался из груди, когда она убедилась в отсутствии сообщений. Ответа она ожидала уже два дня и, судя по всему, напрасно. Тогда она вошла на форум и прочитала все последние публикации, не столько интересуясь их содержанием, сколько желая узнать, не оставил ли комментариев человек, с которым ей необходимо было поговорить. В последний раз на сайте он был вчера, значит, ее сообщение не мог не увидеть. Почему-то ей казалось, что он тут же заинтересуется темой, но, однако, выходило, что нет. Олеся вздохнула и вышла из Интернета. Вернув телефон на тумбочку, она тихонько выдвинула ящик и взяла лежавшую поверх упаковок с лекарствами «общую» тетрадь, чьи замусоленные картонные корочки для сохранности она вставила в дерматиновую обложку. Когда-то эту тетрадь – свой дневник – она тщательно прятала, а сейчас, наоборот, держала под рукой, надеясь с помощью ее восстановить подзабытые подробности.

«…Сегодня на завтрак опять была манная каша с комками. Ненавижу! Зато дали булку вместо бутерброда с маслом. Петров опять толкнул меня. Ира С. говорит, что я ему нравлюсь. Дурак какой-то!..» – прочитала Олеся первый абзац наугад открытой страницы. До сих пор, хоть прошло шестнадцать лет, помнила она и Петрова, и ту склизкую комковатую кашу, которую сложно было проглотить: горло, протестуя против ненавистного блюда, будто сжималось, и каша лезла обратно. Олеся помнила, как держала ее долго во рту перед тем, как проглотить, и от отвращения на глаза наворачивались слезы. А вот Петров, наоборот, казенную комковатую манку наворачивал за обе щеки, тугие и румяные, как яблоки. Он вообще любил поесть, сметал все, что давали, и еще выпрашивал добавки. А если не получал, то клянчил у других детей недоеденное. Олеся с удовольствием отдавала бы ему свою порцию, если бы воспитательница строго за этим не следила.

Девушка перевернула страницу и прочитала следующую запись, касающуюся уже купания в местной речке. Этот дневник она вела на протяжении месяца жизни в санатории, записывая в него любые мало-мальские события. Тогда она, одиннадцатилетняя девочка, конечно, не знала о том, что спустя шестнадцать лет этот дневник станет для нее одной из возможностей разгадать странное событие, о котором в тетради не упоминалось ни слова, но которое сдвинуло с места лежащий на верхушке горы камень. И, главное, понять его связь с ее будущим.

* * *

Марину разбудило неприятное ощущение, будто к щеке приложили что-то холодное.

– Лешк, перестань, – не открывая глаз, зло буркнула девушка. Но в ответ Алексей не захихикал и вообще никак не отозвался. Марина легонько шлепнула себя по щеке, ничего на ней не обнаружила и только после этого открыла глаза. Первое, что она увидела, – даму, глядевшую на нее с увеличенной фотографии неодобрительно и даже сурово, будто осуждала Марину за то, что она ночью отвернула портрет. От неожиданности по спине прошел неприятный холодок, но Марина постаралась успокоить себя мыслью, что это Лешка, проснувшись раньше, повернул портрет как надо.

И все же смотреть на даму было отчего-то неприятно и неловко, будто та знала о ней какой-то постыдный секрет и укоряла ее молчаливым взглядом. Девушка поспешно отвела взгляд и, вставая, позвала:

– Леш?

Никто не отозвался.

Зеркало, висевшее над умывальником из белого фаянса, без всяких прикрас отразило синие тени под глазами и излишнюю бледность, которую Марина обычно маскировала румянами. Собственный вид девушке категорически не понравился, она отвернулась от зеркала и открутила кран до упора. Чтобы пошла горячая вода, нужно было предварительно включить газовую колонку, но Марина решила не заморачиваться. К тому же холодная вода не только взбодрила ее, но и «разбудила» легкий румянец. Девушка насухо вытерла лицо полотенцем, нанесла увлажняющий крем и этим ограничилась: отпуск она решила провести без косметики. Пусть лицо отдыхает: загорает под мягким сентябрьским солнцем и дышит напитанным кислородом деревенским воздухом. И, хоть в этом году уже не получить красивого морского загара, пусть на щеках заиграет свежий румянец. Укладывать волосы, подстриженные каре, Марина тоже не стала, просто прошлась по ним щеткой. Ей повезло, что волосы от природы были гладкими, густыми и тяжелыми, поэтому они отлично держали форму стрижки. В последний раз взглянув на себя в зеркало, девушка вышла на кухню, из которой тянуло вкусным запахом чего-то жареного. У плиты уже хлопотала хозяйка, с которой Марина поздоровалась. Тетя Наташа ответила ей приветствием, не прекращая дела. Наверняка встала на рассвете и провела время до подъема гостей в работе. На разделочном столе, рядом с допотопной плитой, стояла глубокая миска, полная испачканных землей огурцов с капельками влаги на пупырчатых боках. Рядом лежал пучок укропа с крупными головками-зонтиками и толстыми желтоватыми стеблями.

– Огурцов вам намалосолю, – пояснила тетка, перехватив ее взгляд.

Алексей, уже сидевший за столом, проурчал что-то одобрительное и с улыбкой похлопал ладонью рядом с собой по лавке, приглашая Марину присесть.

– Вот вам к завтраку, – сказала тетка Наталья и сняла с выставленной на стол миски льняную салфетку, под которой оказалась горка пышных золотистых оладий. «Я тут за неделю растолстею кило на десять!» – простонала мысленно Марина, но положила себе на тарелку сразу четыре оладьи.

– И сметану бери! Местная, деревенская, у вас такой в столице точно нет! У вас там продают какую-то разбавленную кислятину, а не сметану. А эту хоть ножом режь и на хлеб клади.

Марина положила себе три добрых ложки сметаны из подвинутой к ней пиалы. Если уж начала «грешить», то греши до конца, со вкусом и без угрызений совести.

– Тетя Наташа, а чей это у вас портрет в спальне висит? – спросила она чуть позже, когда с первой порцией оладий было покончено. – Ваша бабушка?

– Да не, какая бабушка! – махнула рукой хозяйка. – Даже не родственница. Так, купила.

– Я бы не стала вешать у себя в доме портрет неизвестного человека, – осторожно заметила Марина и невольно поежилась, вспомнив пережитое ночью «приключение».

– Ну, я бы не сказала, что это такой уж неизвестный человек. В наших местах известный, – заметила хозяйка и наконец-то присела за стол. Но завтракать не стала, только налила себе из глиняного кувшина воды в стакан и сделала два жадных глотка.

– Это фотопортрет Дарьи Седовой, которая организовала больницу для бедных. Она вышла замуж за генерала Седова и вскоре овдовела. В наследство ей остался дом в столице и загородная усадьба. Детей родить не успела, замуж повторно не вышла. Утешала себя тем, что помогала бедным. Вон, усадьбу отдала под больницу. У нас ее почитают за святую. Даже в церкви служат молебен по ней.

– А сейчас в усадьбе тоже больница? – спросила Марина.

– Нет. Давно пустует. Был в ней санаторий для детей. Но недолго. Потом и его закрыли. А портрет я купила на рынке. Сказали, что он висел еще в больнице. Потом, после революции, усадьбу себе большевики присвоили и многое расхитили, а фотографии и портреты, какие были, уничтожили. Историю учили-то, сами понимаете, какие были времена. Только этот портрет каким-то чудом уцелел.

– Так он же настоящая реликвия в таком случае! – ахнула Марина. – Ему бы в музей…

– Да какое там – в музей, – поморщилась тетка. – Вон усадьба-то – самый что ни на есть музей. И что? Сгнивает себе, разрушается, и никого это не волнует. Вот если вдруг когда ею кто умный и толковый займется, так я этот портрет обратно передам. Даже бесплатно, хоть отдала за него большущие деньжищи. Все, что на телевизор новый копила. Да ну и не жалко! Зато реликвия вон она, на стене висит! Все же лучше, чем у кого-то на чердаке пылится.

– А далеко эта усадьба отсюда? – поинтересовался Алексей.

Тетка ответила, что минут сорок пешком.

– Понятно, – обрадованно кивнул мужчина, достал смартфон и загрузил гугл мапс. – Ну-ка, посмотрим…

– Ты что, собираешься туда идти? – нахмурилась Марина.

– А что? Тебе не интересно?

– Ну, не знаю… – неуверенно протянула девушка. Впрочем, делать в деревне нечего, все пути-дороги они уже исходили накануне. – Я вообще-то за хлебом собиралась.

– Да поздно уже, – сказала тетка, бросив быстрый взгляд на часы с кукушкой. – У нас тут, чтобы все успеть, принято подниматься рано и к завтраку уже кое-какие дела заканчивать.

– Это что, в пять утра надо вставать, чтобы за хлебом успеть? – недовольно поинтересовалась Марина. Часы показывали только начало девятого.

– В пять не в пять, но собираться быстро. Встала и, не завтракая, сразу в магазин. Хлеб тут быстро расхватывают.

– Значит, сегодня мы без него.

– Как же! – усмехнулась хозяйка и приоткрыла крышку деревянной хлебницы. – Вот он, голубушек, свежий и еще горячий. Сама сходила. Намазать к чаю маслом?

– Те-етя, в нас уже не влезет, – простонал Алексей. – Я твоих оладий штук пятнадцать, не меньше, съел. Лучше возьмем с собой бутерброды.

– А это конечно! Без еды вас не отпущу. Но к обеду все равно возвращайтесь: я куриного супа наварю и жаркое сделаю.

– Не обещаем, тетя, – покачал головой Алексей. – Если мы в усадьбу пойдем, это сорок минут туда, сорок обратно, да еще там погулять… А вдруг еще куда решим зайти? Ты лучше нас не жди к обеду.

– Но суп все равно сварю, он и на ужин, если что, пойдет. С чем бутерброды вам сделать? С сыром, холодной бужениной?

– И с тем, и тем! – весело ответил Алексей и спросил у Марины: – Сколько тебе надо на сборы?

– Нисколько. Я только куртку возьму.

– Отлично! Захвати в комнате и рюкзак с камерой. А я пока помогу тут тете.

К старой усадьбе вело две дороги. Одна – от железнодорожной станции через огромный лесной массив по двухкилометровой аллее, проложенной еще при первых хозяевах поместья. Но станция находилась в одном из соседних поселков, до которого нужно было ехать на автобусе. Ждать транспорта ни Алексей, ни Марина не пожелали и остановились на втором варианте – идти проложенными вдоль реки и через поле узкими тропами. Мужчина настроил в смартфоне навигатор, и они отправились в дорогу. До территории усадьбы дошли они только через час, хоть изначально навигатор и обещал путь в сорок минут: один раз сбились с дороги, выбрав на развилке не тот поворот, да один раз присели в теньке отдохнуть и утолить жажду прохладной водой из бутылки.

– Понесла же нас нелегкая, – ворчала Марина последнюю треть пути, досадуя и на себя, и на Алексея. Ну что им на месте не сиделось? Сходили бы к реке и вернулись домой. Делать, конечно, все равно нечего. Но можно было бы просто поваляться на старой раскладушке в огороде и почитать книгу.

Алексей, удивительно, не стал вступать с нею в перепалку, хоть обычно начинал спорить и доказывать обратное. Сейчас он просто молчал и улыбался своим мыслям, поглядывая на распогодившееся небо и жмурясь от лучей проглядывающего сквозь облака солнца. Вид у него был совершенно счастливый, как у предвкушающего незабываемые приключения ребенка. Марина взглянула на мужчину – сначала с хмурым недовольством, потому что не разделяла его радости. А потом – уже залюбовавшись им, потому что в его лице прорезались новые, незнакомые ей черты. Она уже давно не любовалась Алексеем вот так, украдкой, словно воруя короткие мгновения счастья: их отношения длились пять лет, и острота первых открытий уступила место привычке. Марине уже думалось, что в лице ее спутника не осталось для нее неоткрытых тайн, она зачастую скользила по нему рассеянным взглядом, не фиксируясь на деталях, как прохожий, идущий изо дня в день по избитому маршруту и не замечающий окружающей обстановки. Но сейчас она с удивлением обнаружила, что лицо ее спутника не просто симпатичное, а красивое. Таким оглушающе красивым Алексей казался ей в уже подзабытый период тайной и от этого по-особому острой в него влюбленности, когда они еще не были парой. Знакомы они были с института. Марина поступила на первый курс, а Алексей уже писал дипломную работу. Познакомились они в один из первых дней учебы: Марина опоздала на занятия и потерялась в огромном здании университета, а Алексей отвел растерянную первокурсницу в нужную аудиторию. Ее спаситель показался ей тогда таким красивым, что Марина промечтала о нем всю лекцию и потом тайно выглядывала на переменках, желая снова встретиться и умирая от мысли, что он при встрече ее не вспомнит. Вспомнил. Но отношения завязались уже к концу учебного года, когда Алексей наконец-то сделал выбор в пользу Марины и расстался со своей постоянной девушкой. За эти пять лет они пережили всю шкалу погодных условий – от теплых солнечных дней с многообещающим легким бризом до штормовых предупреждений, от ураганных, все разрушающих порывов до полного безветрия, в котором отношения, лишенные свежего воздуха, застывали. Марина была импульсивной и обидчивой. Алексей – упрямым и нетерпеливым. Он быстро уставал от ее капризного характера. Она же быстро уставала быть без него и звонила первой, забыв о гордости. Иногда ей казалось, что он ее вовсе не любит. Иногда – что не любит она. Но чаще всего – что они созданы друг для друга, как две шестеренки часового механизма. Алексей с ней соглашался, но шутил, что от разных часов. Вот и притираются эти две шестеренки из двух разных механизмов, стирая острые зубчики, а то и вовсе ломая их. И когда Марина уже решила, что их отношения и в самом деле зашли в тупик и никогда не получат желаемого ею развития, Алексей вдруг сделал ей предложение. Марина вспомнила сейчас о том необычном дне, который начинался совсем обычно, улыбнулась и вновь украдкой взглянула на своего спутника. Морщинка меж бровей, которая проявлялась в часы напряженной работы или во время споров, разгладилась, голубые глаза казались ярче разделенного на сегменты солнечными лучами и облаками неба. Очки в золотой оправе сползли на кончик тонкого носа, волосы растрепались, на губах – легкая улыбка… Он был сейчас похож на рассеянного обаятельного ученого в команде искателей приключений.

– Ты в порядке? – спросил вдруг мужчина.

– Да. А что? – удивилась девушка.

– Ты замолчала. До этого всю дорогу бурчала и вдруг стихла.

– То есть когда я бурчу, значит, в порядке, а если молчу – то нет? – съязвила она.

Алексей, будто желая поддразнить ее, пожал плечами:

– Ну, бурчать – это твое обычное состояние.

– Ах, вот как… – От проблесков хорошего настроения не осталось и следа. Душу опять затянули грозовые тучи с угрожающе сверкающими сквозь них молниями. А Алексей вдруг вскинул, словно ружье, камеру и сделал несколько снимков девушки.

– Перестань!

– На-ка, посмотри! – Он развернул к ней камеру окошечком.

– Не буду!

– А, по-моему, ты вышла отлично!

– Злая и растрепанная!

– Когда злишься, тоже красивая. Хотя когда улыбаешься – красивей.

– Отстань! – буркнула Марина, но все же, не сдержав любопытства, глянула в окошечко. Ну и что в ней Алексей увидел красивого? Растрепанная! Впрочем, взъерошенные ветром волосы ей, оказывается, очень даже шли. Только всю привлекательность портили нахмуренные брови и недовольно поджатые губы. Марина тронула пальцем межбровье, словно опасаясь, что некрасивая морщинка поселится там навсегда.

– Давай перекусим и пойдем дальше, мы уже недалеко.

– Ешь сам, я не хочу.

– Но от чая не откажешься?

– Не откажусь.

Чай у тетки Натальи – будто эликсир, дающий не только силы, но и заряжающий особым осенним настроением. Не тоскливым, как серое, набухшее дождями небо, а другим: с ноткой ностальгии, растворенной в еще не отцветшей с уходом лета радости, с легкой горчинкой дыма костров, со сладостью и ароматом липового меда. После небольшого отдыха они вновь отправились в путь и вскоре пришли к большому, заросшему дикой травой участку, в конце которого виднелось двухэтажное здание, напоминающее бабочку – два крыла и величественная ротонда между ними.

– Это не парадный подъезд, а вид сзади. Здесь когда-то был парк, – пояснил Алексей, успевший уже немного прочитать про усадьбу в Интернете, пока искал дорогу. – К главному входу ведет аллея от железнодорожной станции.

– А внутрь можно будет зайти? – заинтересовалась Марина и щелкнула на мобильный телефон усадьбу издали.

– Не знаю, – почесал затылок Алексей. – Может, и да, а может, и нет. Пока ты ходила за вещами, тетка Наталья сказала, что раньше усадьбу сторожили. Охраняли от вандалов и желающих растащить ее на кирпичики. Можно было попросить у охранников войти внутрь, и они разрешали. А как сейчас обстоят дела – не знаю. На месте сориентируемся.

Молодой человек сделал несколько снимков на камеру – просто вид усадьбы и Марины на фоне белого здания.

– Надо будет почитать подробней об этом месте, – сказала девушка, которая всегда, прежде чем отправляться в путешествие или на экскурсию, заранее изучала путеводители.

– Да, ты права. Как-то спонтанно мы решили сюда прогуляться, не подготовились.

Они прошли через заросший дикой травой бывший парк, в котором уже нельзя было различить ни клумб, ни газонов, ни дорожек. Пару раз остановились, чтобы сфотографировать каменные беседки, оставшиеся еще со времен первых хозяев, и поглядеть со смотровой площадки на вьющуюся внизу серебристой лентой реку. Марина обратила внимание, что на одном из столбиков ограждения отсутствует фигура, взглянула вниз и увидела белеющие на каменном выступе осколки бюста. Как жаль! Ведь наверняка эти скульптуры были сотворены каким-нибудь известным скульптором, и хозяева с гордостью показывали их гостям. Воображение нарисовало похожий осенний день, но только из другой эпохи: нарядные кавалеры и дамы с кружевными зонтиками толпятся на этой площадке, разглядывая в монокли реку и обсуждая последние светские сплетни. Птичье пение смешивается с шелестом подолов модных платьев, хрустальным смехом утонченных дам и звоном бокалов с шампанским. И вот прошло более сотни лет. Давно нет в живых тех дам и кавалеров, и атмосфера праздника вместе с ними тоже умерла. И стоит теперь на этой когда-то нарядной площадке обычная девушка Марина в выцветших джинсах и мятой футболке, и грустит о чем-то непонятном, канувшем в прошлое, будто она сама была когда-то одной из тех светских барышень, а теперь вернулась спустя столетие уже не в родной дом, а на его руины.

– Идем дальше? – тронул ее за локоть Алексей. Девушка кивнула и в последний раз взглянула на каменные «террасы» и реку. От внезапного ощущения, будто этот вид ей уже знаком, неожиданно закружилась голова. Она ухватилась рукой за ограждение и прикрыла глаза.

– Ты в порядке? – встревожился мужчина.

– Голова что-то закружилась.

– От высоты. Не смотри больше вниз. Хочешь присесть и переждать, пока пройдет головокружение?

– Нет, со мной уже все в порядке. Пошли дальше.

Издали обветшалость здания не так была заметна, но стоило к нему приблизиться, и все огрехи, вызванные отсутствием ухода, беспощадно обнажились. Стало видно, что белая краска отходит от камня пластами и напоминает чешую, а кое-где и вовсе облетела, обнажив камень. И эти темные пятна на белом показались Марине похожими на изъевший зубы кариес. В вытянутых узких окнах «крыльев» кое-где недоставало стекол, и в рамы была вставлена обычная фанера. С тонкой оградки, выстроенной перед ротондой с купольной крышей, давно слезла краска, а одна ее секция оказалась выломанной. Высокую арочную дверь уродовали две широкие доски, приколоченные крест-накрест, защищающие вход от желающих пробраться внутрь.

– Как жаль, что такое чудесное здание обречено умирать без ухода, – вздохнула Марина.

– Деньги, все деньги. Закончились или не выделили из бюджета – и все, обрекли усадьбу на гибель. Мне кажется, что даже добровольцы перестали за ней ухаживать. Может, убедились в том, что деньги не выделят. Здесь же реставрировать и реставрировать! Все – от здания до парка. Да еще наверняка тут не одно здание, а несколько. Всякие там хозяйственные постройки, флигельки для персонала и беседки.

– Тетка Наталья сказала, что тут когда-то был санаторий…

– Ага, для детей с какими-то проблемами. Надо поискать информацию в Интернете, думаю, что-то можно найти.

Они обошли здание и вышли к парадному входу. И снова Марина испытала странное чувство узнавания, на этот раз – когда оказалась на ведущей к подъезду аллее. Ей вдруг показалось, что этой дорогой, заключенной в берега лесов, она уже когда-то шла. Только тогда асфальт был без трещин и выбоин, а гладким, словно его недавно положили.

– Смотри, даже фонтан есть, – услышала она голос Алексея, разорвавший паутину ее наваждения.

Мужчина уже стоял, широко расставив ноги для равновесия, на растрескавшемся парапете и оглядывал засыпанный мусором и сухими листьями бассейн. Марина подошла к фонтану, и на какое-то мгновение ей вдруг почудилось, что в центре фонтана находится изваяние играющей на арфе девушки, из которого бьют переливающиеся на солнце водные струи. И следом за этим возникла мысль, что тогда фонтан был исправен. Картинка возникла в памяти на мгновение и тут же исчезла, словно некто сменил слайд.

– Здесь была девушка, играющая на арфе, – вырвалось у нее прежде, чем она успела осознать сказанное. Алексей удивленно на нее оглянулся, отчего потерял равновесие и торопливо спрыгнул, но не за парапет, а внутрь бассейна.

– Какая девушка? – спросил он, стоя посреди мусора. Марина, не ответив, качнула головой. Ее охватил озноб, будто откуда-то подул холодный ветер. Она невольно поежилась и сунула ладони под мышки, обнимая себя руками. И только потом спохватилась: о чем она думает? Какая девушка с арфой? В этих местах она впервые. Просто разыгралось воображение, как случилось на смотровой площадке.

– Никакая, – отрезала она, потому что Алексей ждал ответа. – Мне просто подумалось, что в центре должна быть какая-нибудь фигура. Почему бы не девушки с арфой?

– Допустимо, – рассеянно согласился мужчина и выбрался наружу.

– Вот бы внутрь попасть, – прошептал он, с интересом рассматривая фасад с разбитыми окнами. Марина ничего не ответила, просто последовала за Алексеем к входной двери.

– Нет, определенно эту усадьбу нужно восстановить. Знаешь, что я придумал? Я выложу в Интернете фотки и опишу подробно это место, добавлю что-то из историй – что удастся найти. И постараюсь привлечь внимание общественности.

Его бледное лицо раскраснелось то ли от солнца, то ли от возбуждения, очки съехали на кончик носа.

– Хорошая идея, – согласилась девушка.

Мужчина кивнул, поправил очки и навел камеру на карниз, желая запечатлеть лепнину, а затем сфотографировал угол с облупившейся краской.

– Пойдем, – кивнул он на дверь. – Попробуем войти.

– Это может быть опасно, – засомневалась Марина. – Вдруг там лестницы обвалившиеся?

– А мы осторожно. Это же интересно!

– Леш, знаешь… У меня такое ощущение, что лучше туда не ходить.

– Призраков, что ли, боишься? – хмыкнул он. – Да их нет! Тут точно нет. Тем более при свете дня – какие призраки?

– Я не о призраках. У меня странное ощущение, что я… тут уже была, – призналась Марина с жалобной улыбкой. – Хотя это не так. Не может быть так. Но вот эта аллейка и смотровая площадка мне отчего-то знакомы. Как и фонтан.

– Так может, ты тут и правда была? – вскинул удивленно брови Алексей.

– Не уверена. Говоришь, тут был санаторий для детей с проблемами? Так вот, я в санатории не ездила, потому что была здоровым ребенком. В пионерский лагерь – да.

– Может, здесь и пионерский лагерь был?

– Не думаю, – припечатала Марина с неожиданной уверенностью. И поспешно поправилась: – Не знаю. Но все те пионерские лагеря, в которых я была, помню хорошо.

– А может, ты просто где-то видела похожий пейзаж? Ну, аллейку там, площадку, только в другом месте, а эта усадьба тебе об этом напомнила?

– Может быть, – ответила девушка, уже жалея о своем так неожиданно вырвавшемся признании.

– Но чтобы быть уверенной, надо заглянуть внутрь! Тогда и скажешь, была ты тут или нет, – бодро подвел итог Алексей.

Однако, к его великому огорчению и тихой радости Марины, внутрь попасть им не удалось: дверь оказалась так крепко заколочена, что открыть ее Алексею не удалось. Окна на первом этаже были закрыты фанерой, выламывать ее они, конечно, не стали. И ничего не оставалось, как покружить вокруг главного здания и сделать побольше снимков. Пока Алексей наводил камеру на очередную лепнину, Марина со скучающим видом рассматривала окна второго этажа – те, в которых еще виднелись стекла. Усадьба ей уже надоела, хотелось домой – лежать на тахте и читать детектив. О том, что до дома идти пешком целый час, она старалась не думать.

– Ты скоро? – нетерпеливо спросила она, увидев, что Алексей снова снимает терраску на широком козырьке над главным входом.

– Сейчас-сейчас… – рассеянно пробормотал он, примериваясь для нового кадра.

Марина не успела рассердиться, потому что в этот момент в том окне, на которое она машинально перевела взгляд, вдруг показалось чье-то лицо – белое, как лепнина, с искаженными, будто размытыми, чертами и с редкими, топорщимися в разные стороны волосами на почти голом черепе. Онемев и оцепенев от ужаса, девушка смотрела на это лицо, не в силах отвести от него взгляда, а оно уставилось на нее провалами глаз, в которых клубилась бездонная темнота. И не просто рассматривало девушку, а будто вглядывалось ей в душу, выстуживая ее своим взглядом и превращая горячую кровь в кристаллики льда. Сколько это продолжалось, Марина не могла сказать, – может быть, всего долю секунды, а может, целую вечность. Оцепенение отпустило ее так же внезапно, как накатило, и Марина закричала – от ужаса и неожиданной боли, пронзившей тело. Боль была такая, как если бы остроугольные кристаллы льда, в которые будто превратилась ее кровь, вспороли изнутри вены и артерии.

– Ты чего?! – испуганно подскочил на месте Алексей и бросился к ней, трясущейся рукой указывающей на окно на втором этаже. К сожалению, он замешкался всего на пару мгновений, не сразу поняв, что от него хотят, но этого времени хватило на то, чтобы лицо исчезло во мраке здания. Когда мужчина поднял взгляд, в окне уже никого не было.

– Идем отсюда! Немедленно!

Марина вдруг сорвалась с места и, не оглядываясь, бегом кинулась прочь от усадьбы. Алексей догнал ее уже возле какой-то беседки и остановил, резко положив ладонь на плечо.

– Что случилось?

– А ты не видел?!

– Нет.

– И слава богу, что не видел! Я думала, у меня от страха все внутренности разорвутся. И они едва не разорвались. Это было больно – по-настоящему! – Из ее сумбурных объяснений Алексей ничего не понял, но Марина стояла перед ним с бледным от пережитого ужаса лицом и потирала, будто они и правда болели, то одну руку, то другую.

– Хочешь чаю? Немного осталось, – предложил мужчина, заметив, что она передернула плечами, будто от холода.

– Хочу. Но не здесь. Говорила же, что мне тут не нравится!

– Так что тебя напугало?

– Лицо. В окне было лицо. Кто-то смотрел на нас из здания. Вернее, на меня.

– Там никого быть не может, Марина. Ты же видела, здание прочно закрыто.

– И все же там кто-то был!

Алексей лишь скептически поджал губы.

– Так и знала, что ты мне не поверишь. Если бы ты увидел эту рожу, то не кривился так!

– Хорошо, допустим… Допустим, там кто-то был, хоть это и невозможно! Ладно, ладно, возможно… Но не призрак же. Это мог быть какой-то бездомный, который забрался каким-то образом в усадьбу. Может, он живет там. И выйти не может. Или, наоборот, знает лазейку, которую мы не нашли.

– И хорошо, что не нашли! – вырвалось у Марины. Но предположение о забравшемся в усадьбу бездомном ее немного успокоило.

III

Олеся проснулась как обычно, в половине восьмого. Ярослав уже уехал. Вчера за ужином он с восторгом рассказывал о запланированных на это утро съемках за городом на заброшенном заводе. Олесе его азарт был понятен, но восторгов она не разделяла: ее удивляло, что кому-то нравится позировать в уснувших навсегда цехах среди голых кирпичных стен, строительного мусора и проржавевшего оборудования. Ей не нравилось окружать себя «мертвыми» вещами, даже срезанные цветы не любила. Никогда не хранила опустевшие баночки, флакончики, коробки и тут же выбрасывала чашку, если на той появлялся скол. Ярослав частенько подтрунивал над этим ее «пунктиком» избавляться от потерявших презентабельный вид вещей, иногда сердился, когда его застиранная, но любимая майка отправлялась в мусорный мешок. Но Олеся оставалась непреклонной: у любого предмета – ограниченный срок действия, они накапливают энергию хозяина и обмениваются ею с ним. Когда появляются трещины, дыры и сколы, значит, вещь свое отслужила. У Ярослава же к старому и ломаному была, наоборот, особая страсть: в гараже хранилась целая коллекция неработающих фотоаппаратов, радиоприемников и часов прошлого века. А недавно он притащил откуда-то два толстых пыльных альбома с пожелтевшими чужими фотографиями и спрятал у себя в комнате, оправдывая покупку желанием сделать фотосессии в старинном стиле. Так стоит ли удивляться, что он с таким восторгом отправился снимать на заброшенный завод? Впрочем, его отъезд Олесе был сегодня только на руку.

Звонить в архив было рано, поэтому утро началось, как обычно, с лечебной гимнастики, прохладного душа и неторопливого завтрака, состоявшего из поджаренных на сливочном масле гренок и душистого сладкого чая. Гренки к завтраку когда-то готовила мама, и аромат подрумяненного на сковороде хлеба каждый раз возвращал Олесю в те времена, когда в их квартире было многоголосно, радостно, немного тесно, но очень счастливо. Продолжая традицию, девушка всегда завтракала на кухне, хоть частенько и в одиночестве, потому что Ярослав жил в своем ритме и нередко предпочитал есть прямо за своим компьютером во время работы.

Закончив завтрак, Олеся взглянула на часы и взяла мобильный. Трубку долго не брали. Но наконец на том конце провода раздалось недовольное и сухое «Алло!». Скорей всего служащая только пришла на работу, успела поставить чайник и бросить в чашку заварочный пакетик, но ее тут же отвлекли рабочим звонком. Однако, несмотря на раздраженное приветствие, женщина терпеливо ответила на вопросы, объяснила, как оформить запрос и на какой адрес его отправить. Олеся принесла на кухню свой ноутбук и, не откладывая дела в долгий ящик, составила письмо. К запросу об исторической справке и первых владельцах имения она присовокупила вопросы, касающиеся того периода, когда в усадьбе открыли санаторий для детей с проблемами опорно-двигательного аппарата. Отправив и-мэйл, девушка налила себе еще одну чашку чая и вновь села за стол. Новых сообщений не было, на форуме тот человек, от которого она ожидала ответа, не появился. Олеся вздохнула и открыла страницу поисковика. Историю приходилось составлять самой, выискивая короткие упоминания нужного места, «просеивая», будто песок в поисках золотых крупинок, сведения на сотнях страниц, тщательно всматриваясь в детали каждой выброшенной по запросу поисковика фотографии – та или не та. Разматывать этот клубок было непросто: нити чаще всего были обрывочные и короткие. Слишком уж мало информации об интересующем ее месте содержалось даже в Сети, лишь общие сведения, без нужных Олесе деталей. Оставалось надеяться на ответ из архива.

В эти дни она столько думала о том, что могло случиться в усадьбе в начале прошлого века, что невольно принялась визуализировать образы и лица и додумывать те моменты, которых ей так не хватало. Воображение у нее всегда было живое, Олеся даже стала опасаться, что, увлекшись и поверив в «свою» историю, отойдет от фактов и пойдет по ложному пути. И все же не могла избежать искушения в отдельный файл заносить то, что рисовало воображение. Основываясь, конечно, на фактах. И так у нее выходила своя история, наполненная деталями.

1912 год. Поместье Соловьево

– Отец, вы звали?

Дарья робко переступила порог погруженной в полумрак комнаты и замерла в ожидании ответа. Спальня в очередной раз показалась ей чужой из-за задернутых тяжелых портьер, не пропускающих солнечного света, и тяжелого запаха болезни – микстур, пота, несвежего белья.

– Да. Проходи, доченька, – ответил ей больной сухим и безжизненным, словно треск сучьев, голосом. Но вначале Дарья услышала, как заскрипели под тяжестью его тела пружины, как вырвался из груди то ли стон, то ли хрип, перешедший в короткий кашель. И девушке на ум невольно пришло сравнение со старыми напольными часами, стоявшими когда-то в столовой: те тоже, прежде чем пробить нужный час, скрипели пружинами, хрипели, затем разряжались отрывистыми, будто покашливания, звуками, которые наконец-то сменял бой. Часы, безнадежно сломавшиеся, уже давно куда-то увезли, и судьбу их Дарья не знала. Но помнила, что перед тем, как окончательно стать, часы будто сошли с ума: стрелки завертелись в бешеном темпе, хрипы и стоны, перемежающиеся боем, раздавались каждую четверть часа. А затем часы вздрогнули несколько раз, будто в агонии, завибрировали всем корпусом в потугах разразиться боем, но только лишь тихо скрипнули и навсегда замолчали.

Дарья подошла к темнеющей в сумраке кровати, напоминающей остов небольшой парусной лодки, только со сломанной мачтой и убранным парусом. Многое она бы отдала за то, чтобы отец вновь встал с постели, прошелся по дому знакомым твердым шагом, поскрипывая половицами, за шуршание свежей газеты в его руках во время утреннего чаепития. Тот, кто лежал на кровати, совсем не походил на ее сильного и крепкого родителя. Очертания тела, вырисовывающиеся под скомканным покрывалом, принадлежали высохшему старику, но никак не мужчине, пусть уже и находящемуся на пороге старения, но еще не вступившему в его активную фазу. Дарья молча придвинула стоявший у стены стул к постели и присела на краешек, смиренно сложив ладони на коленях. Отец ослабел настолько, что лишь слегка смог повернуть к ней голову.

– Доченька, послушай… Времени мне осталось мало… – начал он и вновь зашелся натужным кашлем. Белая, будто испачканная в муке рука метнулась к горлу, но на полпути бессильно упала опять на постель.

– Платок… Дай платок, – прорвался сквозь кашель сип. Дарья поспешно поднесла к губам отца белоснежный платок, выхваченный из кармана. После того как приступ оборвался, девушка нежно обтерла губы больного чистым, не испачканным кровавыми пятнами уголком, а затем намочила в серебряном тазу, стоявшем у окна на маленьком столике, полотенце и положила на пылающий лоб отца.

– Спасибо, милая… Послушай меня. Не доживу до утра… Страшно мне тебя оставлять одну. Времена, чувствую, грядут смутные.

– Отец…

– Не перебивай, – попросил умирающий, и в его слабом голосе прорезались знакомые твердые нотки, которыми в бывалые времена он отдавал указания дворовым и кучеру. – Одну я тебя не оставлю. Андрей Алексеич о тебе позаботится… Он мне обещал. И ты пообещай…

Больной замолчал, словно в неловкости, и Даша похолодела от угаданного, пусть и не произнесенного вслух, окончания фразы. Андрей Алексеевич Седов был приятелем отца, хоть дружбу водили они сравнительно недолго. О нем Дарья знала, что был он вдовцом, первая его жена, Ольга Владимировна Пустовецкая, скончалась через год после свадьбы. Был генерал небеден. В его распоряжении находилось два поместья, оба располагались в соседних областях. Но жить Седов предпочитал в Петербурге. «Не деревенский я житель, да и по долгу службы должен находиться в столице», – как-то обмолвился он за столом во время обеда, будучи у них в гостях. В последнее время генерал зачастил в деревню и в каждый свой приезд обязательно наведывался в гости. Приезжал всегда с подарками и гостинцами: Дарье привозил цветы и конфеты, отцу – книги. Нередко присылал свежую дичь. Отец охоту не уважал, а вот Седов – очень. Один раз даже привез в подарок шкуру убитого им медведя. Даша подарку не обрадовалась, но отец, чтобы не обижать дорогого гостя, велел постелить шкуру в своем кабинете возле маленького камина. С каждым визитом генерал стал задерживаться в их доме все дольше и дольше. И папа, к недовольству Даши, стал вести себя так, будто вступил с ним в сговор и в каждый визит под тем или иным предлогом ненадолго оставлял дочь с гостем наедине. Девушка сердилась про себя на отца, догадываясь, что тот задумал сватовство, но вслух никак не выказывала недовольства перед Андреем Алексеевичем, напротив, старалась быть с ним любезной. Ей уже исполнилось девятнадцать, красавицей она не была и иллюзий, что к ней посватается красивый молодой человек из благородной семьи, не питала. Генерал же был еще не стар, моложе отца, все еще привлекателен внешне, умен и состоятелен. То есть мог составить ей хорошую партию, и Дарья это понимала. Но было в нем что-то, что ее настораживало и пугало. Какой-то дикий, тщательно скрываемый нрав, граничащий с жестокостью. Каждый раз, когда Андрей Алексеич заговаривал с ней, Даше вспоминалась шкура убитого медведя и невольно рисовалась неприятная картина: вот генерал, горделиво красуясь, стоит рядом с поверженным зверем, поставив на его голову ногу в сапоге, а то и участвует в разделывании туши. Ее, от природы добросердечную и сострадательную к любой живой твари, такие картины приводили в ужас. Однажды генерал даже спросил Дашу, не дурно ли ей. Девушка пробормотала какую-то отговорку и попросила обеспокоенного гостя принести ей воды.

Седов навестил отца во время болезни дважды. В первый раз задержался недолго, чтобы не утомлять больного, но затем прислал своего доктора, хоть отца уже лечил семейный врач. Доктор от генерала долго осматривал больного, неодобрительно покачал головой и прописал дополнительные микстуры.

Во второй раз Седов нанес визит больному вчера и на этот раз задержался. Они с отцом о чем-то очень долго говорили за закрытыми дверями спальни, так, что Дарья начала беспокоиться, не утомился ли чересчур больной. Когда ее беспокойство достигло апогея, дверь открылась, но гость всего лишь передал ей просьбу отца принести из кабинета большую шкатулку, в которой хранились важные бумаги. И после того, как Дарья исполнила пожелание, хозяин с гостем уединились еще на полчаса.

И вот сегодня отец рассказал ей, о чем вел накануне разговор с гостем. Даша угадала: речь шла о ней и ее будущем. Генерал Седов попросил ее руки, и отец дал согласие на брак.

– Пообещай мне, милая… Так мне будет куда спокойней. Матушка твоя, царствие ей небесное, рано покинула нас, и я тогда поклялся, что сделаю все возможное для твоего счастья. Уж прости, милая, может, что-то не так делал, но старался…

– О чем вы, папенька! – воскликнула Дарья, стараясь не расплакаться. – Кто еще был так счастлив, как я?

– Андрей Алексееич пообещал мне, что с ним ты не будешь знать ни горя, ни нужды.

Ах, если бы отец в тот момент знал! Знал бы, на что обрекает горячо любимую дочь, на смертном одре выпросив у нее обещание выйти замуж за генерала Седова. Но он умер тихо на рассвете, во сне, успокоенный тем, что передал судьбу дочери в надежные руки.

После окончания траура Дарья сдержала данное отцу слово и вышла замуж за Андрея Алексеевича Седова. Свадьба была скромной, но в качестве подарка новоиспеченный муж переписал на жену поместье, переименовав его в «Дарьино». Может, была бы Дарья и счастлива в своей новой жизни, если бы не страшное открытие, сделанное уже после свадьбы, когда узнала она, что запятнана душа ее супруга несмываемым грехом.

* * *

На обратном пути Марина почти бежала, так, что Алексей едва за ней поспевал. Она оглянулась на него лишь раз и по его нахмуренным бровям догадалась о его крайнем раздражении. Но, упрямо закусив губы, быстро шла вперед, зачастую даже не по тропе, а напрямик по густой и высокой траве, лишенной летней сочности и оттого колкой и жесткой.

– Марина, да погоди ты! – окликнул ее Алексей, когда она, желая срезать путь, свернула в поле. Девушка остановилась и оглянулась на него с вызовом, готовясь отразить нападки.

– Ну, чего ты так разбежалась? Далеко мы уже от этой усадьбы, будь она неладна. Несешься, будто за тобой сто тысяч чертей гонятся! Чего ты?

Марина еще сильнее сжала челюсти, потому что не знала, как и себе объяснить, почему забивший вдруг во все колокола инстинкт самосохранения заставил ее мчаться от этого места так быстро, будто оно сулило ей смерть.

– Я испугалась, – наконец произнесла она и поежилась, будто от озноба.

Алексей накинул ей на плечи свою ветровку.

– Я вижу, что испугалась, но не до такой же степени! Мы ведь нашли объяснение. Бомж это был или кто-то из тех, кто охраняет усадьбу.

– Ее не охраняют, – глухо ответила Марина, почему-то уверенная в этом. Усадьба не нуждается в охране – человеком. В нее никто по доброй воле не сунется, и дело вовсе не в заколоченных входах и окнах, а в чем-то другом. Ей подумалось об этом так естественно, будто она знала о старой усадьбе гораздо больше, чем предполагала.

– Ну-ну, – только и сказал Алексей. Видно было по его глазам, спрятанным за прозрачными стеклышками очков, что слова Марины он не принял всерьез. Она поспешно отвернулась, чтобы только не встречаться больше с мужчиной взглядом, в котором читала губительное для их отношений неверие.

– До деревни уже недалеко. Не имеет смысла идти через поле. Сэкономим минут пятнадцать, не больше. Давай по дороге, как и шли, – примирительно сказал он, и девушка нехотя согласилась.

Тетка встречала их во дворе. Под мышкой она держала пустой эмалированный таз, придерживая его одной рукой. Другую ладонь приложила к бровям и, словно капитан на мостике, рассматривающий приближающуюся землю, выглядывала гостей. Сходство с парусником придавали и развешенные на веревках белые простыни, развевающиеся на ветру.

– Ранехонько вы вернулись! – прокомментировала тетка Наталья, едва за входившими захлопнулась калитка. Однако в ее голосе прозвучала не досада, а плохо скрываемые нотки радости, будто она успела заскучать без общества. Из приоткрытой двери дома доносились соблазнительные запахи, которые, несмотря на пережитые потрясения, раздразнили аппетит.

– Суп почти готов.

– Рано еще обедать, тетя! – возразил Алексей, к недовольству девушки.

– Да пока вы умываетесь да переодеваетесь, вот и время подойдет. Супу еще настояться требуется.

Марина молча прошла в дверной проем и оказалась в прохладном сумраке маленькой прихожей. И только сейчас, будто деревянный дом тетки Натальи был толстостенной каменной крепостью, ощутила себя в безопасности. Она с облегчением перевела дух, не найдя сил даже посмеяться над собственными недавними страхами, и поскорей, пока хозяйка не добралась до нее с расспросами, шмыгнула в ванную.

Она долго плескала в лицо холодной водой и терла глаза, словно желая смыть воспоминания об увиденном в окне белом лице. Кожа уже онемела от холода, а она все продолжала подносить к щекам сложенные ковшиком ладони с сочащейся сквозь пальцы водой. И только когда в дверь ванной затарабанил обеспокоенный ее долгим отсутствием Алексей, закрутила кран и потянулась за жестким вафельным полотенцем.

– Ты в порядке? – услышала она через дверь.

– Да.

В порядке, если не считать того, что в зеркале вдруг вместо ее раскрасневшегося лица на долю секунды показалось то бледное и страшное, которое она так тщательно пыталась смыть из воспоминаний. Марина вздрогнула от неожиданности, но видение уже исчезло, словно его не было. Девушка повесила на крючок полотенце и, выходя из ванной, с опаской покосилась вновь в зеркало. Нет, все в порядке. Показалось.

За обедом неулыбчивая тетка Наталья спросила о прогулке, но так, будто интересовалась лишь из вежливости. Алексей ответил, но о странном происшествии не упомянул. Марина же ела суп молча, погруженная в свои мысли. Она уже не была уверена в том, что место, где они утром побывали, так уж ей незнакомо. Может, расспросить тетку Наталью об усадьбе? Как-никак, местная жительница, должна многое знать. К концу обеда эта робкая мысль переросла в твердое решение. И когда Алексей, покончив с чаем, заявил, что пойдет отдыхать, Марина не отправилась за ним, а предложила хозяйке свою помощь.

– Ну, помоги, – согласилась тетка, пряча довольную улыбку.

Алексей удивленно оглянулся: дома Марина никогда не мыла посуду, даже просто чашки, чтобы не испортить маникюр. И вот поди ж ты!

– Иди, иди, – махнула на него полотенцем тетя, заметив его заминку. – Мы сами тут управимся. – И вдруг расщедрилась на комплимент: – Девушка у тебя хорошая.

От этих простых слов на душе у Марины потеплело, и тот страх, который до сих пор сковывал ей душу, вдруг разбился, словно выскользнувшая из рук ледышка, и рассыпался крошкой. Девушка собрала со стола посуду, составила ее в раковину и включила воду. И, пока решимость ее не оставила, сразу спросила:

– Тетя Наташа, а внутрь усадьбы можно попасть?

– Э? – очнулась, будто от сна, пожилая женщина и выпрямилась, держа перед собой ладонь «ковшиком», в которую собрала крошки со стола. – Ты про бывший санаторий спрашиваешь?

– Да.

– Не знаю, что сказать. Он давно пустует. Лет пятнадцать, а то и больше. Я туда не хожу. Это вы там сегодня были, значит, вам видней, можно ли внутрь попасть.

Марина молча кивнула, чувствуя разочарование: тетка ответила так, что продолжение разговора не подразумевалось. Но, когда девушка уже решила, что дальнейшие расспросы бесполезны, хозяйка вдруг произнесла:

– Был там какой-то случай, после которого санаторий закрыли. То ли кто-то из детей погиб, то ли чуть не погиб. Деталей не знаю. Там будто быстро во всем разобрались, но скрытно так, любопытным осталось лишь гадать, почему закрыли санаторий. А я не любопытная. К чему мне знать, что там случилось? Вещи кое-какие выставили на продажу. Их разобрали быстро. А чего не разобрать, если они – добротные? Я бы, может, тоже что-то купила, если бы в то время с радикулитом не свалилась.

Тетка сокрушенно поджала губы, словно жалея о том, что не попала на распродажу вещей. Марина уже успела заметить, что хозяйка питает слабость ко всякому старью. Был в ее доме и старинный патефон, заботливо прикрытый белоснежной вязаной салфеткой, и давно не работающий проигрыватель, похожий на комод на высоких ножках, и чугунный тяжеленный утюг, который, может, еще видал времена батюшки-царя, и отпаривали им кружева на подоле и ленты для какой-нибудь модницы из позапрошлого века. Было много и других предметов, помельче, расставленных на всевозможных поверхностях, от полок до подоконников: фарфоровые статуэтки, раскрашенные глиняные свистульки в виде соловьев, шкатулки, часы и прочее. И не ленилась же тетка Наталья ежедневно протирать все эти безделушки от пыли!

– В общем, на распродажу я не попала. Но недавно наткнулась на рынке на портрет. Те, у кого он хранился, уезжали в город, дом оформили на кого-то из родственников, а вещи продавали. Как я могла устоять! Купила, конечно. Старинная же вещь, подлинная. Бывшие хозяева за портретом смотрели плохо, совершенно не ухаживали. Может, пылился где-то на чердаке. Мне пришлось его в фотоателье отдавать, чтобы привели в порядок. Еще те деньжищи. Но разве мне жалко? Главное, что у меня он уж будет в целости и сохранности.

Тетка еще долго ворчала о том, каким неухоженным ей достался портрет и какие деньги она потратила на его восстановление. Марина слушала вполуха, думая над сказанными Натальей словами о случае, после которого санаторий закрыли. Узнать бы, что там на самом деле произошло!

– Жаль, что усадьба стоит заброшенной, – вздохнула она и завернула кран. – Неужели никто ею так и не займется?

– Денег нет у администрации. А спонсоры не спешат вкладываться. Может, если бы кто ее из богатеев выкупил? Тогда бы другое дело. Да и то опасно: купят под дачу да изуродуют, камня на камне от прежней красоты не оставят.

– Леша сказал, что хочет в Интернете выложить фотографии усадьбы, вдруг удастся привлечь внимание к ней?

– Ну, благое дело, – сказала тетка Наталья, но как-то без ожидаемого Мариной энтузиазма. Странная все же она женщина, живет себе отшельницей, всю жизнь в земле ковыряется, малообразованная крестьянка, а, однако же, любит старинные вещи, они ей словно семью заменяют. Но при этом без огонька отреагировала на желание Алексея не дать усадьбе погибнуть.

– Все? – окинула цепким взглядом кухню хозяйка. – Раковину насухо тряпкой вытри и иди. Ты мне больше не нужна.

Марина даже чуть обиделась: вместо благодарности ее отправляют восвояси. Но спорить не стала, молча вытерла, как ей и велели, раковину и аккуратно расправила тряпку на краю для просушки.

– Спасибо, – расщедрилась-таки на скупую благодарность тетка. – Иди, отдыхай. Я вас к чаю позову.

Похоже, главной заботой тетки Натальи было то, чтобы ее гости не оставались голодными.

Когда Марина вошла в комнату, она увидела, что Алексей лежит на кровати и что-то с интересом читает в смартфоне.

– Поладила с моей тетей? – спросил он, не отрывая взгляда от монитора. Девушка присела на край кровати и, подтянув ноги, обняла колени руками.

– Угу.

– А я тут про усадьбу читаю. Интересно! – Молодой человек наконец-то посмотрел на нее и поправил пальцем сползшие на кончик носа очки. – Тебя удивит!

– И что ж там такое? – делано равнодушно спросила она, хоть сердце отчего-то забилось, и по спине прошла волна жара.

– Сначала немного истории. Слушай! Окончание строительства усадьбы датируется 1906 годом. Построена она была в качестве свадебного подарка молодой жене генерала Седова Ольге.

– Как – Ольге? Твоя тетя сказала, что хозяйкой в усадьбе была Дарья. Или я ошибаюсь?

– Погоди ты, – улыбнулся Алексей и вновь поправил очки. – Не перебивай. Для будущей усадьбы было выбрано живописное место на высоком берегу, откуда открывался вид на реку. Проектировку поручили одному из модных столичных архитекторов Зарубину, а отделкой занялись итальянцы. Фамилия их не указана. Все сделали в соответствии со вкусами будущей жены генерала. В итоге оформление поражало множеством картин, скульптур, антиквариата, золота и бронзы.

– Куда все это потом девалось? – задумчиво произнесла Марина.

– Ну, куда-куда… – Алексей сделал неопределенный жест рукой. – Разграбили, думаю. Усадьбе пришлось пережить не одно смутное время, после революции ее национализировали. Но не торопи меня. Слушай по порядку… Усадьба была построена в рекордно короткие сроки и, помимо главного здания, насчитывала еще около сорока построек: разные службы, водокачка, электростанция. К нашему времени из них не уцелело и половины, к сожалению. В угоду будущей хозяйке был разбит огромный парк и несколько оранжерей. После свадьбы молодые поселились в усадьбе.

– Свадьба проходила в этом поместье? – уточнила Марина, думая о привидевшемся ей на смотровой площадке светском празднике.

– Об этом ничего не сказано. Но, к сожалению, усадьбе так и не суждено было стать местным Версалем: меньше чем через год после свадьбы генерал овдовел. Причина смерти Ольги не указана.

– Вот как… – протянула Марина и подумала, что скорей всего молодую женщину сразила болезнь вроде чахотки.

– Так что с 1907 года усадьба пустовала до тех пор, пока генерал вновь не женился, на этот раз уже на Дарье, в девичестве Соловьевой. И вновь в качестве подарка была преподнесена усадьба, а само поместье переименовано в «Дарьино». Вторая жена вела замкнутый образ жизни, в поместье жила уединенно, праздников не устраивала. Но и этот брак просуществовал недолго: на этот раз уже погиб сам генерал в Первую мировую войну. Дарья отдала усадьбу под военный лазарет, в котором же сама не покладая рук работала, за что сыскала народную любовь. После войны на месте лазарета был организован санаторий для детей с костным туберкулезом…

– То есть эта усадьба еще раньше была санаторием? – переспросила Марина. Алексей кивнул:

– Так сказано в Википедии. А во Вторую мировую ее вновь преобразовали в госпиталь. Тогда усадьба и пострадала во время одной из бомбежек. Многие постройки оказались уничтожены, и восстановить их не удалось, только потом, после войны, – основное здание. Затем усадьбе с перерывами случилось побывать и оздоровительной школой, и дачей, куда вывозили на лето детей из ближайшего детдома.

– А что Дарья?

– А о ней почему-то дальше ни слова. Куда девалась, пережила ли революцию, осталась ли в России или сбежала за границу – неизвестно. Я, по крайней мере, не нашел информации.

– Знаешь, мне почему-то кажется, что не была эта Дарья Седова такой уж святой, как ее тут представляют, – сказала Марина. – Не нравится мне ее портрет. Почему-то пугает. Может, попросишь тетю, чтобы она его сняла? Ну, пока мы тут гостим…

– Марин, не начинай, – поморщился Алексей. – С тех пор как мы сюда приехали, тебе все время то что-то не нравится, то пугает. Портрет-то чем тебе помешал? Висит себе и висит.

– Ты не понимаешь!

– Конечно, не понимаю. Чем тебя мог напугать обычный фотопортрет, так, что ты его ночью даже отвернула? Благо тетя об этом не знает.

– Он… – начала Марина и осеклась. Если она перескажет ночные события, Алексей опять ей не поверит и поднимет на смех. Но что-то исходило от изображенной на нем женщины, что-то нехорошее, что чувствовала, похоже, только Марина. С одной стороны, ей казалось, будто эта Дарья с портрета следит за ней, с другой – ощущала некую с ней связь.

– Ты в порядке? – спросил Алексей, глядя на нее поверх очков.

– Да, – рассеянно ответила Марина. – Что там дальше про эту усадьбу?

– С середины восьмидесятых и до начала девяностых она пустовала. В конце девяностых начали ее реставрацию и в девяносто шестом открыли санаторий для детей с проблемами опорно-двигательного аппарата. Но почему-то через два года закрыли, и с тех пор здание пустует.

– Твоя тетя сказала, что там произошла какая-то темная история, чуть ли не погиб ребенок. Но подробностей она не знает.

– Интересно бы поискать, что случилось, – задумчиво произнес Алексей и, вдруг улыбнувшись, загадочно произнес:

– А вот теперь самое интересное. Знаешь, ты была права!

– В чем?

– Помнишь тот фонтан перед главным входом? – торопливо, понизив голос, будто сообщал ей какую-то тайну, заговорил он. – Ты сказала, что в центре него должна быть девушка с арфой.

– Не должна. Мне так просто подумалось.

– Не просто так! – со значением поднял вверх палец мужчина. – Она там на самом деле была! Вот, смотри.

И Алексей протянул Марине свой смартфон, на мониторе которого была открыта фотография фонтана в те времена, когда тот еще работал. Центральную его композицию действительно представляла фигура девушки с арфой, а струи воды вокруг нее образовывали подобие беседки.

– Ну, как? Знаком тебе этот фонтан? – весело спросил мужчина, наслаждаясь замешательством Марины. – И что из этого следует? А из этого следует то, что ты действительно была в этих местах когда-то.

– Или где-то видела фотографию – в Интернете или на открытке, – возразила Марина, но как-то безнадежно, словно сдаваясь. Значит, у ее дежавю имелось веское основание. Но когда и при каких обстоятельствах она могла побывать в поместье?

– Да нет, вряд ли, – махнул рукой Алексей. – А ведь это здорово, Маринка! Значит, теоретически мы могли пересечься еще в детстве. Ведь я приезжал к тете часто.

– Да, но к усадьбе не ходил.

– Ну и что? Ты могла оказаться как там, так и здесь, в деревне. Мало ли. Неужели тебе ничего не припоминается?

Марина качнула головой, но опять же неуверенно. Может, она была еще так мала, что не запомнила самой поездки, но фонтан по какой-то причине отпечатался в памяти?

– Я спрошу у мамы, она может рассказать то, что я забыла.

Марина отказалась смотреть сделанные утром фотографии: хватит с нее на сегодня этой усадьбы с ее загадками. На нее вдруг навалилась такая тяжелая усталость, что ей оказалось даже сложно дышать. Девушка прилегла на кровать и свернулась калачиком. Невольно ее взгляд встретился со взглядом взирающей на нее с портрета Дарьи Седовой, и по спине прошлась волна озноба. «Чего ты от меня хочешь?» – обратилась Марина мысленно к даме и, превозмогая связывающую по рукам и ногам усталость, поднялась. Алексей на мгновение поднял взгляд от планшета, в который загружал с телефона снимки и делал какие-то пометки, но ничего не сказал. Марина захватила книгу и вышла в огород, где тетя Наташа постелила на старую раскладушку чистое одеяло специально для того, чтобы гости могли отдохнуть на свежем воздухе.

Она легла на живот и раскрыла детектив. Сентябрьское солнце мягко согревало ей спину, легкий ветер ерошил волосы так ласково, будто к ним прикасалась материнская рука. Ее душа наконец-то стала наполняться покоем, а тело – не усталостью, а уютной ленцой. И впервые за все это время, проведенное в деревне, Марина наконец-то ощутила чувство тихого счастья, гармонии и единения с природой.

Но когда она уже стала засыпать, одна мысль, озвученная будто не ею про себя, а вслух кем-то стоявшим за спиной, выдернула ее из ватной дремы: «А ведь тем едва не погибшим ребенком была ты!»

IV

Олеся закончила свои исследования и записи к обеду и потянулась, разминая затекшую спину. Ярослав, уезжая на съемки, обычно брал с собой кофе в термосе и бутерброды. Вернуться он собирался к вечеру, так что Олеся решила не заморачиваться готовкой и просто перекусить оставшейся с ужина запеченной с овощами рыбой. Прежде чем выключить ноутбук, она зашла на форум и на этот раз увидела оповещение о принятом сообщении. Сердце неожиданно подпрыгнуло, будто от испуга или внезапной радости, на щеки хлынул румянец. Олеся сделала глубокий вдох как перед прыжком в воду, кликнула на значок и радостно улыбнулась, увидев на аватарке отправителя сообщения знакомую морду ягуара. Дикий зверь смотрел на нее спокойно, даже расслабленно, в желто-зеленых глазах не было хищной настороженности, словно ягуар в этот момент находился в небывалом покое. Рядом с никнеймом «Ягуар» светилась зеленая точка, извещающая о том, что пользователь находится онлайн, и Олесю захлестнула новая волна странной нервозности.

«Давайте встретимся», – было написано в сообщении без всякого приветствия. «Где и когда вам удобно?» Значок возле никнейма продолжал светиться зеленым. Олеся на мгновение замерла, а потом быстро, пока ее не покинула решимость, отстучала название кафе возле ближайшего к ее дому метро и на всякий случай указала свой телефон. Ответили ей сразу: «Ок! Через час. Как я вас узнаю?» Она дала свои приметы, думая, что и ее собеседник опишет себя в ответ. Но он не ответил, зеленый значок погас, и Олеся, надеявшаяся хотя бы на вежливое прощание, разочарованно вздохнула. Впрочем, Ягуар и на форуме, где был одним из главных, вел себя похоже: в разговоры вступал мало, всегда по делу, отвечал хоть и односложно, но удивительно метко. Мог в любой момент, не попрощавшись с форумчанами, исчезнуть прямо посреди разговора. Часто его реплики служили поводом для оживленных бесед. Или, наоборот, именно его слова гасили огонь, если обстановка накалялась.

Олеся разогрела рыбу, но смогла съесть лишь кусочек, остатки так и убрала обратно в холодильник. Кто бы мог подумать, что назначенная встреча так ее взбудоражит? Этого человека она никогда не видела, даже не знала его настоящего имени. Все, что ей было о нем известно, умещалось в три скупые строчки на его персональной странице: руководитель группы по исследованию аномальных явлений, администратор форума, место нахождения – Москва. И эта аватарка дикого зверя, и вызывающий нескромные фантазии ник «Ягуар», за которым пряталась дикая первозданная сила альфа-самца. Олеся не раз, с тех пор как зарегистрировалась на форуме, пыталась представить себе его администратора. Дважды он ей снился, и сны эти она вспоминала хоть и с неловкостью, но одновременно и со сладким удовольствием и радостью. Долго она не решалась написать Ягуару. Дважды принималась и удаляла сообщения, не отправив их: то ей казалось, что письмо вышло излишне длинным, то – слишком сумбурным. Наконец, ей удалось уместить свой рассказ всего в несколько строк. Вышло немного сухо, скорее по-деловому, но ей подумалось, что именно такое сообщение – в стиле немногословного Ягуара. И от него она тоже ожидала краткого ответа, но и представить не могла, что он назначит ей встречу. Олесе опять вспомнились те два «неприличных» сна, и щеки запылали еще больше, будто этот человек каким-то образом мог узнать о ее фантазиях. Олеся метнулась в ванную, отвернула на всю кран и долго умывалась холодной водой. Затем, глянув на свое раскрасневшееся лицо в зеркало, рассмеялась: ну что за нелепость! Будто она никогда в жизни не встречалась с мужчинами. Было в ее жизни несколько свиданий, еще до того, как болезнь обострилась, так и не приведших к долгим серьезным отношениям по ее вине, потому что за все свои двадцать семь лет она так и не успела всерьез увлечься кем-нибудь.

Времени до выхода оставалось не так много, Олеся быстро переоделась в джинсы, водолазку оливкового цвета и привела себя в порядок – немного пудры на кожу, чуть подвела глаза и подкрасила ресницы. Махнула щеткой по волнистым волосам, надела цепочку с кулоном из темного серебра. Затем распечатала добытую в Интернете информацию, исключив тот файл, в котором хранила собственную начатую историю, и вышла.

…Ягуар опоздал на пятнадцать минут. Олеся подняла руку, чтобы заказать официантке еще стакан апельсинового сока. Перед ней лежали распечатки, в которых история усадьбы была изложена кратко – только немногочисленные факты, на которые она взглянула теперь глазами Ягуара и поняла, что в них не содержится ничего такого, что могло бы его заинтересовать. Все же хорошо, что он назначил ей встречу! Так она может рассказать ему сама все, что знает и что додумала, пытаясь восстановить историю. И тогда он поймет, что без его помощи ей не обойтись. Она готова взять на себя все расходы, о чем раньше написала в том деловом сообщении, у нее есть кое-какие сбережения… Только бы он не отказал ей в помощи! Олеся собрала обратно в пластиковый файл листы и в этот момент услышала рядом с собой:

– Здравствуйте, вы – Олеся?

1914 год. Поместье Дарьино

Они были женаты меньше полугода, когда Дарья заподозрила, что ее муж скрывает от нее некую тайну, терзающую его, изводившую бессонными ночами и, похоже, настолько постыдную, что он не решался открыть ее жене – той, которая поклялась перед Богом быть с ним в радости и в горе. К тому времени Дарья уже успела привыкнуть к новому статусу, хоть и робела по-прежнему в обществе сурового и властного с прислугой супруга. Замужняя жизнь не была такой уж ужасной, как ей казалось вначале, более того, Даша начала получать от нее удовольствие и радость. Сразу же после свадьбы супруг увез ее в столицу, и молодая женщина, жизнь которой до этого проходила в тихом поместье в необременительных домашних хлопотах, за чтением книг, музицированием и нечастыми визитами в соседние поместья, поначалу задохнулась от великолепия и блеска нового для нее мира. Сначала Даше отчаянно хотелось домой: она чувствовала себя улиткой, внезапно лишившейся раковины. Но довольно быстро она нашла общество приятным, а светскую жизнь – восхитительной. Дарья пользовалась успехом, голова кружилась от комплиментов, а муж готов был для молодой жены звезду с неба достать. Став супругом Дарьи, Андрей Алексеич даже помолодел от счастья. Оно светилось в темных глазах, играло в улыбке, и Дарья, украдкой рассматривая черты супруга, с замиранием сердца отмечала, как те правильны и красивы. Каждое утро на туалетном столике ее появлялись розы. Андрей Алексеич открыл ей кредит у самых известных столичных модисток, и на балах Дарья блистала новыми изысканными нарядами. Картонки с новыми шляпками, туфельками, ботинками, перчатками, тончайшим бельем громоздились в просторной гардеробной. Столик в углу занимали купленные книги – не столько модные романы, сколько труды по астрономии, математике и экономике. На трюмо стояла раскрытая коробочка с конфетами. Что ж, новая жизнь Дарьи Седовой, в девичестве Соловьевой, и правда оказалась сладка. Полгода пролетели как одно мгновение. И все же, как бы ни была интересна и увлекательна жизнь в столице, молодая женщина нет-нет, да тосковала по прежней жизни в усадьбе. Музыка балов и блеск драгоценностей не могли заменить ей шума лесов и сияния в синем высоком небе солнца. Светские беседы стали казаться утомительными, и думалось: как же чудесно просыпаться рано утром под льющееся в отрытое окно пение птиц! Деревенским воздухом она дышала с рождения, простор полей заменял ей бальные залы, и какой бы ни была огромной столичная квартира ее супруга, Даша начала чувствовать себя в ней как в клетке. К тому же сезон близился к концу, весна уже была в самом разгаре. «Потерпите еще немного, милая, – ответил генерал на ее робкий вопрос, когда же они поедут в деревню. «В доме заканчивают последние приготовления. Поверьте, когда вы увидите усадьбу, вы будете приятно удивлены. Но дайте же мне время подготовить вам этот подарок!» Дарья уже знала, что жить они будут в другом поместье, названном в ее честь Дарьином. И хоть молодая женщина тосковала по родному дому, помнившему ее первые шаги и последние шаги ее отца, дому, где прошли девятнадцать лет ее жизни, пусть и спокойной, но очень счастливой, она с удовольствием предвкушала, как станет хозяйкой в подаренной ей усадьбе.

В один из вечеров, незадолго до отъезда в деревню, супруг принимал у себя старого друга Иннокентия Савельевича Громова. Визит грозил затянуться далеко за полночь: хозяин с гостем разыграли новую партию в шахматы. И Дарья, распрощавшаяся с гостем заранее, проходя мимо закрытых дверей кабинета в свои покои, услышала часть разговора.

– А она хороша, твоя жена, – заметил, кашлянув, гость.

У молодой женщины не было привычки подслушивать, но на этот раз она, улыбнувшись, невольно задержалась.

– Скажи, не приходится ли она Ольге сестрой родной? Больно уж похожа.

– Нет, – последовал ответ Андрея Алексеича, несколько резкий. И следом за этим раздался шум отодвигаемого стула и шаги. Дарья испуганно отпрянула, решив, что супруг направляется к дверям. Как неловко будет, если он застанет ее подслушивающей! Она поспешила уйти в спальню, но той ночью долго не могла уснуть, размышляя о первой супруге своего мужа. Сильно ли он любил ее? Тосковал ли по-прежнему? Слова гостя заронили в ней ужасную догадку, что женился-то второй раз Андрей Алексеич лишь потому, что Даша напоминала ему Ольгу Владимировну. Молодая женщина мучилась мыслью, не спросить ли у мужа прямо, но тогда придется признаться в том, что она подслушала разговор. Нет, нет, не стоит. Даша уснула, но так и не смогла избавиться от осадка, вызванного доселе незнакомым ей чувством, горьким и жгучим, как перец.

А вскоре они действительно вернулись из столицы в деревню. С собой в новую усадьбу молодая женщина взяла только молодую горничную Глашу да свою няньку Матрену, вырастившую еще ее мать. Вести дела в родовом поместье остался Михайло Глазков, который и ранее, при отце, неплохо управлялся со всеми хлопотами. «Надо бы нового управляющего подыскать, Дарья Васильевна. Этот, как его… Михайло? Староват уж», – заметил ей на ухо Андрей Алексеич. Дарья хотела было возразить, что Михайло будет смотреть за поместьем, как за родным дитем, но, взглянув на мужа, не посмела сказать и слова поперек. Только лишь понуро отвернулась, чтобы скрыть набежавшие на глаза слезы: как бы там ни было, тяжело оказалось расставаться с родными местами.

Ее настроение немного улучшилось, когда они въехали на широкую и длинную аллею, заключенную в зеленые берега лесов. Даша приоткрыла окно и невольно улыбнулась, вдохнув свежего воздуха и услышав птичье пение. «Как хорошо-то!» – не смогла она сдержать восклицания и повернулась к мужу, надеясь на его ответную радость. Но плотно сжатые губы генерала не тронуло даже подобие улыбки. «Я рад, дорогая, что вам здесь нравится», – обронил тот. Что-то в его облике обеспокоило Дашу. Седов сидел, выпрямив спину и высоко задрав подбородок, будто ожидая нападения. Только ноздри его хищного носа трепетали, словно он, как дикий зверь, принюхивался.

– Что с вами, Андрей Алексеич? – испуганно спросила Дарья. Но супруг промолчал, и недолгая ее радость погасла, как задутая свеча.

Слуги новую хозяйку приветствовали сдержанно, без душевной теплоты, словно выполняя тщательно отрепетированную сцену. Но когда Дарья, поздоровавшись со всеми с самой теплой улыбкой, поднималась по ступеням крыльца, услышала за спиной возбужденный шепот. Едва она скрылась за порогом, как во дворе, будто по невидимой команде, началась суета: мужики бросились выгружать ее чемоданы и сундуки, бабы, сбившись в круг, закудахтали, как куры, гадая, какая жизнь их ожидает при новой барыне.

А жизнь в усадьбе потекла размеренно и слаженно: Дарья, несмотря на молодость, оказалась хорошей хозяйкой, умела отдавать верные распоряжения и контролировать, чтобы все было исполнено в срок и так, как она пожелала. Хрупкая и маленькая, она управляла большим поместьем с удивительной легкостью. Жесткостью и властностью она не отличалась, напротив, была любезной и милой, но при этом было что-то в ней такое, что не позволяло челяди ставить ее распоряжения под сомнение и возражать. Конюх ли, кухарка, горничная или простая баба из деревни – все получали от нее улыбку и ласковое слово, всех она готова была выслушать. Как возражать такой внимательной барыне? Довольно часто, если до нее доходило известие о болезни кого-то в деревне, Дарья в сопровождении своей горничной, несшей корзинку со всем необходимым, навещала больного. «Как мила наша барыня!» – перешептывались бабы, полюбившие ее скоро за милосердие и сострадание. По вторникам после завтрака молодая хозяйка принимала у себя деревенских, выслушивала их жалобы и просьбы, которые тщательно записывались Серафимом, ее помощником, в толстую книгу. Вечером Дарья еще раз перечитывала написанное и отдавала необходимые распоряжения, если видела, что просьба или жалоба заслуживают внимания. По средам и пятницам она принимала управляющего и вникала во все хозяйственные дела с удивительной остротой ума. На первых порах управляющий пытался было сжульничать, но Дарья быстро вывела его на чистую воду и со всей строгостью, на которую только была способна, отчитала. Да и сама она внимательно следила за тем, как исполняются ее распоряжения. При такой хозяйке имение обещало стать образцовым. Но никто не знал, что, занимая себя с утра до ночи делами, не давая себе передыху, она пыталась заполнить пустоту, которая внезапно образовалась в ее душе. Никто бы, даже ее любимая нянюшка, с которой она привыкла делиться тем, что лежит на душе, не заподозрил, что она чувствует себя несчастной. А делало несчастной Дарью то, что ее супруг, такой любящий и заботливый в столице, которого она успела полюбить в ответ, отказался постоянно жить с нею в усадьбе. «Милая моя, я – не деревенский человек, да и по долгу службы должен постоянно находиться в столице, тогда как вы там ощущаете себя, как птичка в клетке», – ласково объяснил он ей свое решение еще в тот день, когда впервые решился покинуть ее. «Я буду навещать вас так часто, как это возможно. А усадьба эта полностью в вашем распоряжении. Если вам станет скучно, приедете ко мне в город». И Дарье ничего не оставалось, как признать правоту мужа и согласиться с его решением. Но только тоска, усугубляемая темными одинокими ночами, как жучок-древоточец, грызла ее сердце, оставляя в нем кровоточащие незаживающие ходы.

Может быть, поэтому усадьба, подаренная ей мужем, казалась чужой и колючей, как сварливый несговорчивый собеседник? Может быть, если бы Даша осталась в своем родовом поместье, она бы не переживала разлуку с мужем так болезненно? Она скучала по родному дому, а эта усадьба была для нее как не по мерке скроенное платье, стесняла дыхание, словно тугой корсет. И только выбравшись в деревню, Даша могла дышать полной грудью. Что-то было в этом барском доме не так. Каждый вечер, когда Дарья ложилась в кровать, ею овладевало чувство страха и паники, будто в каждом темном углу спальни притаилось по огромному пауку в ожидании, когда она уснет. И тогда они накинутся на нее, оплетут паутиной, из которой ей будет уже не выбраться, удушат, выпьют из нее все соки. Частенько Дашу мучили кошмары, которые поутру вспоминались смутно. Ей снилось что-то темное, надвигающееся из глубины пустых комнат, слышались таинственные шорохи, а то и стоны. В одну ночь молодая женщина проснулась от ясного крика о помощи и, взяв ночной фонарь, вышла из спальни. Но не дошла она и до середины извилистого коридора, как ею овладел страх, льдом сковавший ее по рукам и ногам. Дарья задрожала и едва не выронила из окоченевших пальцев фонарь. К счастью, нянюшка спала чутким сном и услышала ее шаги. «Что случилось, милая? Уж не заболела ли ты?» – встревожилась, выйдя в коридор, старая Матрена. Даша не сразу смогла разомкнуть губы, чтобы рассказать об услышанном ею зове о помощи. «Да тебе приснилось, деточка. Никто не кричал. Я бы уж услышала, ведь сплю чутко, как дикий зверь. Тебе ли не знать?» – ответила нянюшка и проводила напуганную, взмокшую от пота свою воспитанницу обратно в кровать. Даша попросила зажечь в ее комнате свет и оставить его до утра.

Супруг ее, Андрей Алексеич, во время приездов был молчалив и нелюдим. В столице это был другой человек, а сюда являлась лишь его тень. Едва он переступал порог дома, как тут же мрачнел, некое тяжелое воспоминание стирало с его губ улыбку. Вот вроде бы только что, гуляя вместе с Дашей по окрестностям, был весел и разговорчив, но, едва переступив порог, менялся в лице и замыкался. Что с ним происходило? Может, его тревожили мысли о первой жене, Ольге? В одну из прогулок Даша, набравшись храбрости, завела о ней разговор. «Скажите, мой друг… Я ведь на нее похожа?» – спросила Дарья, и ее сердце замерло в ожидании ответа. Что, если женился на ней Андрей Алексеич лишь потому, что она напоминала ему первую жену? Генерал задержал на ней долгий взгляд, и эти мгновения показались Дарье мучительными. «Ну что вы, моя дорогая! Вы совершенно на нее не похожи!» – ответил он. И из груди молодой женщины невольно вырвался вздох облегчения. «Я женился на вас, потому что полюбил», – добавил Седов и подергал себя за ус. Красноречием он не отличался, пылких писем никогда не писал. Дарью, особу не столько романтичную, сколько практичную, комплименты занимали мало, и представить себе немолодого генерала, признающегося ей, как юнец, в горячих чувствах, она могла с трудом. Потому его фраза: «Я женился на вас, потому что полюбил», – показалась ей весомей и значительней любых длинных речей и объяснений. Ей хотелось задать ему еще вопросы, касающиеся покойной Ольги Владимировны, но Андрей Алексеич решительно перевел разговор на другую тему.

Но что продолжало тревожить ее супруга? Что заставляло в те редкие ночи, когда он оставался в усадьбе, допоздна засиживаться в кабинете и пить коньяк? «Не беспокойтесь, моя дорогая. Служебные дела и здесь не дают мне покоя» – так ответил генерал однажды, когда в одну из таких ночей Дарья вошла в кабинет и застала супруга бродящим из угла в угол и бормочущим себе в усы что-то неразборчивое. «Да вы, мой дорогой Андрей Алексеич, нездоровы! Бледны вон как!» – испуганно ахнула она. «Полноте… Здоров я, как бык. Бессонница только мучает. Проклятая… Идите в постель, не тревожьтесь, милая. Дела казенные, не более того».

– Уж не заболеваешь ли, душа моя? – спросила вскоре после того случая обеспокоенная ее задумчивостью верная Матрена. – Устала, голубушка, допекли тебя мужики окаянные!

– Да нет же, Матрена… Хлопоты меня не утомляют, наоборот… – Даша помолчала, взвешивая, говорить ли нянюшке правду, или скрыть.

– А что же еще? Вижу ведь, давно вижу – не в себе ты, – сокрушалась Матрена. – Огорчаешь ты старуху, не разговариваешь со мной так, как раньше. Все занята да занята. А я помочь хочу. Сердце за тебя кровью обливается. Чувствую, что неспокойно у тебя на душе. Вон как похудела лицом. Что же я матушке твоей отвечу, как мой срок придет? Что плохо следила за ее кровиночкой, не помогала?

– Ах, Матрена… Не вини себя! – воскликнула Дарья, разом решившись. – Тревожит меня Андрей Алексеич. Вот с ним что-то происходит. Как бы он не заболел.

Нянька выслушала ее, пожевала в задумчивости губами.

– Вижу, тоскуешь ты по нему. А не поехать ли тебе опять в столицу? Ежели генерал тут не может быть.

– Я думаю, нянюшка. Может быть осенью, когда… – задумчиво проговорила Даша, размышляя о том, что няня-то права. – Вот приедет Андрей Алексеич через неделю, и я поговорю с ним.

Но вскоре произошло то, что изменило ее планы. Андрей Алексеич не приехал, как обещался, через неделю, вместо него пришло известие об убийстве в Сараево. «Не хочу вас пугать, душа моя, но нехорошие дела складываются…» – приписал в своей записке Андрей Алексеич. «По долгу службы должен буду задержаться в столице». Тридцать первого июля по всей Российской империи была объявлена всеобщая мобилизация в армию, и приезд супруга отложился на неопределенный срок.

А еще неделю спустя в кабинет, где Дарья принимала очередной доклад управляющего, постучала Матрена.

– Деточка, поговорить мне с тобой надо… – сказала старуха.

Платок Матрены, всегда аккуратно повязанный, оказался сбит набок, и из-под него неаккуратно выглядывали седые волосы, будто старая нянька, ходившая всегда степенно, так торопилась, что сбилась на бег. Морщинистые руки в темных пятнах то комкали, то расправляли подол фартука. В мутных, выцветших почти до белого цвета глазах стояли слезы. Дарья отослала управляющеего и, впустив няню, плотно закрыла дверь кабинета.

– Деточка… – начала нянька и остановилась, будто споткнувшись. И хоть молчала, но смотрела она на свою любимицу с сочувствием и горем, отчего душа Дарьи в одно мгновение наполнилась тревогой.

– Да говори же! Какая беда стряслась? Не дурные ли вести о моем супруге?

Матрена кивнула и, пока решимость ее не оставила, затараторила:

– Узнала я, что за тайну он скрывает. В деревне люди знают многое. Говорят, что убил он свою первую супругу Ольгу Владимировну. А обставил все так, будто утонула она. Убивец он, твой муж, Дашенька. Женоубивец. Оттого и мучается совестью. Оттого тут и не живет.

…Олеся подняла глаза на подошедшего к ее столику и не смогла скрыть вздоха разочарования. Перед ней стоял невысокий щуплый парнишка в болтающейся на его костлявых плечах замызганной джинсовой куртке и висящих мешком джинсах. Все одежда на нем казалась чужой, заношенной, будто отданной ему из жалости кем-то более крепким.

– Вы – Олеся? – настойчиво переспросил парнишка, чуть удивленный тем, что ему не отвечают.

– Да. Простите, я не предложила вам сесть.

Парень улыбнулся, показав широкую щель между двумя передними зубами, стянул с хилого плеча здоровенный рюкзак и с тяжелым стуком опустил его на свободный стул. В рюкзаке что-то металлически бряцнуло, и парень слегка поморщился. Затем отодвинул ногой другой стул и сел напротив девушки.

– Ну, давайте поговорим!

Она медленно кивнула, еще не в силах прийти в себя после постигшего ее разочарования. Парень снял с головы не менее замызганную, чем куртка, бейсболку и пригладил и без того прилизанные несвежие волосы, стянутые сзади в тощий крысиный хвостик. Вообще в его внешности было что-то крысиное – узкое лицо с острым подбородком и острым носиком, маленькие, темные глазки-бусинки. Даже голос был у него писклявый, а не сочный баритон, как Олесе представлялось. Ему бы подошла кличка «Крыс», но никак не претенциозная «Ягуар».

– Как вас зовут? – спросила Олеся, потому что у нее язык бы не повернулся назвать его сейчас, когда она увидела его воочию, по никнейму. Настроение оказалось безнадежно испорченным, будто девушка и правда возлагала на эту встречу романтичные надежды.

– Матвей, – ответил парень и снова улыбнулся, явив щербинку. Затем, оглянувшись назад, подозвал официантку и попросил большую кружку пива и чипсы. В ожидании заказа за столом воцарилась неловкая тишина, которую девушка не знала, как нарушить, а парень, похоже, не торопился начинать разговор без пива. Получив кружку, сразу сделал три больших глотка и рукавом джинсовки вытер рот.

– Жара какая! Не сентябрьская. Вы, дама, не возражаете, что я тут пивком побалуюсь? – запоздало спросил Матвей с неприятными Олесе игривыми интонациями. Она отрицательно мотнула головой и деловым тоном произнесла:

– Я вам уже написала в сообщении…

– Ну да, я в курсе, – перебил он. – Занятное, полагаю, местечко. Оно нас заинтересовало.

– Нас?

– Ну, нашу команду. Не думаете же вы, что я один работаю. Кстати, давай уж на «ты»! Раз мы тут собрались.

– Я рада, что вас заинтересовала усадьба, – сухо ответила Олеся. Единственную причину перейти на «ты» она видела только в том, что парнишке едва было больше двадцати.

– Ну, нас такие места еще как интересуют!

– Я здесь собрала кое-что по истории усадьбы. – Олеся подвинула ему пластиковый файл с распечатками. Парень сделал рукой жест, как если бы отмахивался от мошкары.

– История – это по Пашкиной части.

Но, поймав обиженный взгляд девушки, файл взял и небрежно сунул его в широкий карман рюкзака.

– Я по другой теме, по технической, – пояснил он. – Всякая аппаратура там… Ну да тебе это, наверное, неинтересно.

Олеся кивнула: неинтересно. Хотя последняя фраза и была произнесена Матвеем с надеждой, что девушка возразит и попросит рассказать его о работе подробней. Ух, он бы тут развернулся! Может, даже вытащил бы из своего бездонного рюкзака кучу проводков и аппаратов и принялся в деталях рассказывать, что и для чего используется. Но увидев такую незаинтересованность собеседницы, Матвей поскучнел, погрустнел и, чтобы как-то победить разочарование, захрустел чипсами. Олесю обдало запахом жареного картофеля и бекона, и она невольно поморщилась.

– А чего это тебе так хочется узнать об усадьбе? – спросил парень. – Историю ты собрала. На фига тебе еще и наши исследования? Что ты от них хочешь получить?

– Правильный вопрос. – Олеся невольно улыбнулась. – Но если честно, сама не знаю. Надеюсь, вы мне поможете понять.

Разговор шел совсем не так, как ей представлялось изначально. Ей совсем расхотелось делиться своими предположениями не только о том, что случилось шестнадцать лет назад, но и что произошло с настоящими хозяевами усадьбы.

– О, женщины! – Матвей театрально воздел руки к потолку, рукава куртки задрались, обнажив не по-мужски хрупкие запястья с тонкими волосками. – Никогда не знают, чего хотят!

– Эта зона – аномальная. Там произошло много нехорошего. В разные периоды. Что во времена ее первых владельцев, что потом – в советские. Особенно во время Второй мировой войны, когда усадьба была отдана под госпиталь. Страдания, боль, смерти. Я даже помню одну легенду… – усмехнулась Олеся. – О медсестре, которая делала особо тяжелым больным смертельные уколы якобы из желания облегчить их страдания. Не знаю, насколько это правда, скорей всего вымысел. Но как бы там ни было, атмосфера в бывшей усадьбе царит гнетущая. Я не говорю о том, что дом наполнен призраками, но светлым чистым местом его не назовешь. Шестнадцать лет назад там существовал санаторий для детей с заболеваниями опорно-двигательного аппарата. Казалось бы, с военных лет, и уж тем более со времен ее настоящих владельцев, прошла уйма времени, все там могло… гм… очиститься. Но это не так. Впрочем, атмосфера вряд ли станет радостной и приятной, если помещение наполнено детскими страданиями. Но я говорю о том, что дети, да и некоторые взрослые, тоже ощущали в санатории некое… чужое присутствие. Всякие непонятные вещи породили целую серию «страшилок», которыми дети делились перед сном. Конечно, большая из них часть оказалась выдуманной. Но как бы там ни было, санаторий просуществовал всего два года, его закрыли после того, как при очень странных обстоятельствах едва не погиб один ребенок.

Олеся сделала паузу, глядя прямо в заинтересованные глаза Матвея, и закончила:

– И этим ребенком была я.

V

Возвращалась домой Олеся без настроения, разочарованная тем, что разговор, на который она возлагала такие надежды, прошел совсем не так, как ей хотелось. Отчасти виновата была она сама, потому что скрыла от Ягуара важную часть истории, которая бы объяснила причину обращения к нему за помощью. Но, вспоминая детали этой недолгой встречи, она лишь убеждалась в мысли, что поступила правильно. Не внушал ей доверия этот молодой человек, да и особой заинтересованности историей усадьбы не выказал. При таком раскладе вряд ли стоит рассчитывать на его помощь. Олеся поддела носком «балетки» упавший кленовый лист и грустно улыбнулась, увидев, как тот, едва взвившись в воздух, вновь распластался на асфальте. Вот так и ее надежда, едва взлетев, рухнула плашмя на землю. Нет, все же и правда рассчитывать стоит лишь на себя да на Ярослава. Впрочем, так и правильно: эта история касается лишь их двоих.

1998 год

– Улучшений нет, но и ухудшений тоже, – вынес вердикт пожилой врач Семен Павлович, который наблюдал Олесю уже не первый год. Все то время, что он, молча хмурясь, рассматривал рентгеновские снимки, мама сидела с напряженно-прямой спиной, но после его слов с облегчением выдохнула и расслабленно ссутулилась. Улучшений им и не обещали, главное, чтобы дочери не становилось хуже.

– Курс уколов пошел девочке на пользу. Пусть лекарства и не принесли видимых результатов, но то, что нам удалось стабилизировать ситуацию, уже считаю прогрессом. Гимнастику Олеся делает?

– Делает, – хором ответили юная пациентка и ее мама.

– Хорошо, это очень хорошо, – погладил бородку доктор. Был он строгий, но Олеся его не боялась, потому что Семен Павлович чем-то напоминал ей профессора Преображенского из ее любимого фильма «Собачье сердце»: у него были такие же круглые очки и седая бородка клинышком.

– Я вам, мамочка, советую отвезти девочку на лето в какой-нибудь специализированный санаторий, где есть поддерживающие процедуры, массаж и ванны. Вот, например…

Доктор выхватил из стопки чистый бланк и черканул на нем несколько слов.

– На Черном море есть неплохой. Этот, в Белоруссии… – Семен Павлович пощелкал состриженным аккуратно под корень ногтем по бумажке. – Тоже хорош, есть там терапия для детей с похожими на ваши проблемами.

– Ой, это нам далеко! – испуганно воскликнула мама и неуверенно посмотрела на Олесю, будто спрашивая у той совета. – Нам бы что поближе.

– Поближе – это в Дарьино. – Доктор охотно сделал в бланке приписку. – Недавно открылся после ремонта, так что оборудование там современное. Как видите, вариантов много. Направление я напишу. Вы подумайте и выберите. А осенью ко мне на повторный осмотр.

Мама поблагодарила, сунула бумажку в карман плаща и взял Олесю за руку.

– Я посоветуюсь с мужем, и мы выберем санаторий, – сказала она доктору на прощание, уже зная, что отец Олеси ради дочери сделает что угодно. Раз нужна путевка в санаторий, он достанет ее любой ценой.

…Папа был старше мамы на двадцать пять лет, и историю их знакомства дети знали с раннего детства. Владимир Иосифович был уважаемым и известным ученым-конструктором. К моменту знакомства с Ольгой – будущей мамой Олеси, он официально еще состоял в браке, хоть уже больше года не жил с первой женой. Ольга к своим двадцати годам тоже успела пережить неудачный роман на первом курсе, закончившийся беременностью и разрывом с отцом ребенка, студентом-третьекурсником, не пожелавшим взять на себя ответственность. Делать аборт оказалось поздно, и девушке пришлось после окончания первого курса взять академический отпуск на год. После родов она решила продолжить учебу и, оставив сына на родителей, вернулась в институт, где на нее и обратил внимание еще во время первой лекции профессор Владимир Иосифович. Да и сложно было не заметить красивую рыжеволосую студентку с большими глазами цвета меда, грустно сидевшую в одиночестве за последней партой и витавшую в своих мыслях, далеких от темы лекции. Но прошел еще почти год, прежде чем Владимир Иосифович осмелился выказать свою симпатию рыжеволосой красавице. До этого он изо всех сил старался не выделять ее из всего потока студентов, был так же требователен к ней на семинарах и зачетах, как и ко всем. О Владимире Иосифовиче говорили как о строгом и неподкупном преподавателе, с которым не проходили никакие хитрости – ни выставляемые напоказ гладкие коленки студенток, специально надевавших на зачеты короткие юбочки, ни дорогой коньяк, на который сбрасывались всем курсом. «Производство и космос ошибок и халявы не прощают!» – И преподаватель отправлял нерадивых студентов на пересдачу. Ольга, мысли которой были заняты не высшей математикой, а малолетним сыном, также не стала исключением.

– А вот и не приду! – в запальчивости воскликнула девушка в ответ на слова преподавателя о том, что ей в третий раз придется явиться на пересдачу. Щеки ее раскраснелись, глаза, обычно сонные, на этот раз заблестели от бравады и решительности. – Я вообще отчислюсь. Вот прямо сейчас пойду и заберу документы. Вы же просто издеваетесь, разве не понимаете?!

– А ну-ка сядь, – тихим и спокойным голосом приказал преподаватель, и девушка, уже схватившая сумку с тем, чтобы покинуть аудиторию, послушно опустилась на стул. – Отчислиться только потому, что один преподаватель не принимает у тебя экзамен – это верх глупости. Конечно, ты вправе это сделать. Но кто из нас в таком случае выиграет? Ни ты, потому что сдалась. Ни я, потому что вынужден буду признать свое поражение: моя цель – донести до такой способной, как ты, студентки, знания.

– Почему вы считаете, что эти «знания» так уж мне важны? – устало спросила Ольга. – Вся моя математика сейчас заключается в подсчете часов, которые мне удалось поспать, и денег, которых хватит или не хватит на дорогую детскую смесь, потому что от любой другой у моего сына диатез.

– У вас есть сын? – удивленно приподнял брови преподаватель.

– Да. Ему год и четыре. Вы, наверное, забыли, что это такое – не спать ночами, потому что у ребенка то колики, то зубы режутся.

– У меня нет детей. К моему великому сожалению. Мне бы очень хотелось знать, как это – не спать ночами из-за детских колик или режущихся зубов. Но, увы… – Профессор развел руками и улыбнулся как-то по-особому мягко, даже беззащитно, тем самым смутив Ольгу до густой краски на щеках.

– Ой… Извините. Я не знала…

– Вот что, моя дорогая, давайте так. Вы выучите хотя бы один билет, но хорошо. Не просто хорошо, а отлично, – весело предложил Владимир Иосифович. – Вот, допустим, этот…

Он сам вытянул из разложенной веером на столе пачке билет и показал его девушке.

– Тринадцатый. Не очень хороший номер. Я не суеверный, но для тех, кто этот номер не жалует, составил билет так, что он едва ли не самый легкий. Принимаете тему? Вот и отлично! – продолжил профессор, увидев, что девушка едва заметно кивнула. – Вы выучите на «отлично» только этот билет и через неделю придете ко мне на пересдачу. Но только на «отлично», понимаете?

Ольга опять кивнула и слабо улыбнулась.

– Вот и хорошо. Надеюсь, не подведете.

Ольга действительно выучила билет так, что оттараторила теорию без запинки и легко решила предложенную по теме задачу. Ей почему-то было очень совестно не оправдать на этот раз ожиданий профессора. То, что он сделал такую поблажку, накладывало на нее особую ответственность. И ей было особенно радостно увидеть улыбку строгого преподавателя, довольного ее ответом. Прежде чем отпустить ее с поставленной в зачетке отличной оценкой, Владимир Иосифович расспросил девушку о сыне, и Ольга, сама от себя не ожидая, принялась рассказывать долго и подробно. Но, что удивительно, преподаватель слушал ее с искренним интересом и задавал новые и новые вопросы. Из аудитории они вышли вместе, и Владимир Иосифович галантно проводил девушку до метро.

С того откровенного разговора и начались их отношения, которые еще долго ни один из них не мог назвать «отношениями». На их счет сплетничали и злословили, пустили «утку», что это Ольга увела профессора из семьи. Владимир Иосифович был мужчиной видным: высокий, с благородными чертами, с иссиня-черными волосами, с возрастом не утратившими своей густоты и лишь чуть посеребренными на висках. Как собеседник он тоже был увлекателен, к тому же занимал высокое положение, поэтому дамы из преподавательского состава, как молоденькие, так и в возрасте, поглядывали на него с интересом, а кто-то из них даже по-своему ухаживал – угощал домашней выпечкой и приглашал на симфонические концерты. Владимир Иосифович мягко, но настойчиво отвергал «ухаживания» или делал вид, что не замечает женских уловок отдельных преподавательниц. Он был внимателен ко всем, что к стареньким профессоршам, что к молодым аспиранткам, но ни одну из них не выделял. И вдруг такой скандал – он и двадцатилетняя студентка! Оленька для него стала рыжим веснушчатым солнцем, ярко осветившим его жизнь и вернувшим из благородной осени в юную и легкомысленную весну. Могли ли простить ему такое «предательство» дамы из коллектива? Сколько им, Ольге и Владимиру Иосифовичу, пришлось пережить, чтобы отстоять свое право на счастье! Но, несмотря на все препоны и неприятности, злые сплетни и доносы, они смогли выстоять и поженились после того, как Ольга получила диплом. К тому времени молодая женщина была вновь беременной, и Владимир Иосифович летал на крыльях счастья. Весна принесла ему не только солнце и тепло, которых ему недоставало в первом браке, но и неслыханный подарок, на который он уже не смел надеяться – двоих детей. Старшего сына Ольги, Ярослава, он усыновил и воспитывал, как собственного, не делая разницы между родной дочерью и неродным сыном. Одна беда только омрачала счастье, наползала на яркое солнце облачками и иногда проливалась кратковременными дождями – болезнь девочки. Беременность Ольги проходила легко, Олеся родилась в срок, но роды оказались сложными. И то ли виной всему была родовая травма, то ли вирус, который девочка перенесла в младенчестве, то ли врожденная патология, а может, и все три фактора так фатально сложились, но проблемы стали заметны еще в первый год жизни малышки. Олеся долго не садилась, поздно начала ходить. Ее возили к детскому массажисту, наблюдали у лучших врачей, проводили различные процедуры, и периодами казалось, что удается победить болезнь: пусть и не избавиться от нее навсегда, но загнать в долгую ремиссию. И все же, несмотря на болезнь, на все страдания, которые выпали на ее долю, девочка росла доброй, улыбчивой, солнечной и ласковой. Безмерное позднее счастье для своего немолодого уже отца.

– … Володечка, наш чудесный доктор рекомендует отправить Олесю в специальный санаторий, – сказала вечером за ужином мама. – Погоди, сейчас принесу бумажку, на которой все записано.

Владимир Иосифович внимательно изучил принесенный бланк, а затем, что-то обдумывая, постучал пальцами по столу. Ольга не мешала, зная, что муж сейчас думает не столько над тем, в какой санаторий отправить дочь, сколько борется с двумя противоречивыми чувствами. С одной стороны, ему не хотелось расставаться с Олесей надолго, пусть даже на месяц, с другой, он готов был на что угодно для облегчения ее состояния. Редкие каникулы дети проводили дома: Владимир Иосифович, сам не особо любивший поездки и много времени отдававший работе и науке, делал все возможное для того, чтобы его семья путешествовала. То путевки на море, то поездки за границу. И хоть сам он ездил с ними нечасто, дети всегда были под присмотром матери. А тут речь шла о том, чтобы отправить девочку одну, и на целый месяц.

– Я посмотрю, какой лучше, – решил Владимир Иосифович. Дети молча переглянулись, и Ярослав, как старший, спросил за обоих:

– Па, а если Олеся поедет, я тоже с ней?

– Вряд ли, сын. Специализированный санаторий – это не семейный дом отдыха.

– Па, тогда я не хочу, – отказалась Олеся и положила ложку на стол.

– Дочка, ты же слышала, что сказал доктор, – ласково упрекнула ее мама, которая сама была не в восторге от перспективы разлуки.

– Я не хочу туда ехать одна, – прошептала Олеся, и мама беспомощно оглянулась на отца. Тот ел, степенно поднося ложку ко рту, аккуратно глотая и будто не замечая обращенных на него в надежде взглядов. Стороннему наблюдателю показалось бы, что все его внимание поглощено супом, на самом же деле он обдумывал ситуацию. Наконец Владимир Иосифович отодвинул пустую тарелку и перевел взгляд на дочь, которая без всякого аппетита болтала ложкой в супе, и мама не делала ей замечаний, понимая и разделяя ее настроение.

– Олеся, – сказал он серьезным тоном, которым обычно начинал важные разговоры или сообщал новости.

Девочка вскинула на него взгляд, и в ее медовых, как у матери, глазах вспыхнули золотистые искорки надежды. Но отец произнес совсем не то, что она ожидала:

– Дочь, сколько тебе лет?

– Одиннадцать, – удивленно ответила девочка. Как папа мог забыть?

– Одиннадцать. Это уже почти взрослый человек. Не маленькая девочка. И ты должна понимать, как нам всем важно, чтобы ты чувствовала себя хорошо.

– Но я и так чувствую себя хорошо.

– Это прекрасно! Это прекрасно, что ты чувствуешь себя хорошо. – Лицо отца просияло от улыбки. – Но надо, чтобы ты чувствовала себя хорошо долго-долго, а лучше даже – всегда.

– Это невозможно, папа, – фыркнула Олеся, удивляясь его наивности. Ведь всем им уже давно известно, что ее болезнь – хроническая, можно лишь добиваться долгой ремиссии, но излечиться полностью от нее никак нельзя. Можно приостановить процесс ее развития, но не исправить то, что уже разрушено.

– На свете нет ничего невозможного, дочь. Наука не стоит на месте. Впрочем, ты сама знаешь. Я к чему веду этот разговор… Ты уже взрослая и должна понимать, что, если доктор, которому я доверяю, рекомендует санаторий, ты должна туда поехать.

И Олесе ничего не оставалось, как покорно согласиться.

В дороге было интересно и легко, девочка даже совсем не грустила по поводу предстоящей разлуки и не боялась того, что едет в незнакомое место, где останется одна на целый месяц (мама, конечно, пообещала, что будет навещать ее каждый выходной). Олеся смотрела в окно электрички, несущейся по железной реке в берегах зеленых лесов, и представляла, что они всей семьей едут опять куда-то на отдых. Может быть, в этот раз не на морской курорт и не за границу, а в простую деревню, где будет много свободы, свежего воздуха, прохлады быстрой реки и простых и оттого чудесных открытий. Ей уже давно хотелось поехать в деревню к бабушке, как ее школьная подруга Лена Казакова. Но у Олеси не было бабушки в деревне: мамина мама жила в городе, а папина давно умерла. Однако почему бы не помечтать, разглядывая в окно изумрудные кроны густых посадок, чередующихся с похожими на вытканные из желтых и салатных нитей ковры полями? Когда электричка подходила к очередной станции, Олеся скользила внимательным взглядом по платформам с растрескавшимся асфальтом, затем, когда состав начинал притормаживать, всматривалась в лица дачников и местных жителей, будто выискивала в толпе встречающих знакомых. И затем, когда с шумом распахивались двери, переводила взгляд на входящих. Эти люди с загорелыми и потными лицами, в большинстве своем одетые неброско и некрасиво, с корзинами, кошелками и хозяйственными сумками почему-то завораживали ее. Звали их всех одним интересным словом – дачники. Дачники имели полное право гордиться своими достижениями – яркой ароматной клубникой, краснобокой налитой редиской, свежими пучками зелени. «Когда я вырасту, у меня обязательно будет дача!» – решила тогда Олеся.

За всю дорогу девочка, полностью отдавшись своим впечатлениям, не проронила ни слова. Ярослав сидел, уткнувшись в электронную игру, на мониторе которой веселый повар со сковородой в руках бегал из одного угла в другой, пытаясь поймать падающие сверху сардельки, колбасы и сосиски. Пальцы брата двигались с завидной скоростью, и у повара, казалось, вырастали дополнительные руки, которые мелькали сковородками и не давали упасть на пол ни одной сардельке. Ярослава не интересовало то, что за окном, он видел только монитор электронной игрушки. Мама, расстроенная и взволнованная предстоящей разлукой с дочерью, не одергивала, как обычно бывало, сына, говоря, что он слишком долго играет. Ее на этот раз не раздражал даже тихий, но все же слышимый писк, который издавала игрушка. Она будто оцепенела в своих молчаливых переживаниях и тревогах и из желания побороть страхи пыталась сосредоточиться на раскрытой на коленях толстой книге. Но за всю долгую дорогу так ни разу не перевернула страницы. И только папа, делая вид, что его тоже, как и Олесю, увлекают пейзажи, бросал на дочь короткие тайные взгляды, любуясь ею – своей маленькой красавицей, гордостью и надеждой.

Они вышли на полупустой платформе. На табличке, похожей на транспарант, виднелась полустертая от дождей и времени надпись – Дарьино. Папа еще раньше рассказал, что это название поселок, бывший когда-то большим селом, получил по названию усадьбы, в которой сейчас располагался санаторий. А та была названа в честь владелицы Дарьи Седовой. Олеся еще тогда подумала, как это красиво – чтобы большой дом и поселок носили твое имя. Может, где-то есть такой город – Олесино? Она спросила у папы, а тот почему-то засмеялся – необидно, ласково, так, будто ему понравился ее вопрос, и погладил дочь по волосам.

– Может быть, – сказал тогда он. И после небольшой паузы добавил: – Я в честь тебя спутник назову. Или звезду. Представляешь, будет облетать нашу Землю спутник, названный твоим именем!

Олеся улыбнулась от радости, но про себя подумала, что усадьба – это куда романтичней, чем спутник, пусть даже и парящий где-то там в далеком и бесконечном космосе. На станции они взяли такси и неторопливо поехали по длинной аллее, вдоль которой высились, будто в почетном карауле, сосны и ели. Папа рассказывал, что когда-то этот лес, как и деревня, принадлежал генералу Седову, а потом для его молодой жены построили усадьбу и часть леса вырубили, чтобы организовать к ней удобный подъезд. Олеся, слушая рассказ, живо представила себе, что едут они вовсе не в санаторий, а на бал и вскоре окунутся, словно в прохладное море, в праздничную атмосферу музыки, смеха и шуршащих, как подолы бальных платьев, светских разговоров. Она настолько погрузилась в свои фантазии, что совсем выпала из настоящего, и реальность ее разочаровала. Первое, что Олеся увидела, когда такси наконец-то выехало из лесного коридора на открытое пространство, – гипсовую фигуру мальчика в пилотке и коротких шортах с поднесенным к губам горном. На белой шее мальчика виднелся такой же белый галстук, который, будь фигура выполненной из цветного материала, оказался бы красным. Пионер! Олеся уже не застала время, когда школьников принимали в пионеры, но знала о них прекрасно. Этой статуе не место в старинной усадьбе. Но чуть поодаль от первой фигуры Олеся увидела вторую, на этот раз уже девочки с косичками и «повязанным» на шее галстуком. Олеся растерянно перевела взгляд на отца, будто ища у того поддержки, но папа, рассчитываясь с таксистом, не заметил ее взгляда.

– Пойдемте? – спросил он, и все семейство в угрюмом молчании выгрузилось из машины. Олеся растерянно огляделась. Санаторий открыли после капитального ремонта в прошлом году. Здание главного корпуса сверкало на солнце вымытыми до абсолютной прозрачности окнами, приветствовало распахнутыми дверями и еще влажными после утренней уборки мраморными ступенями, на которые было неловко ступать в запылившейся обуви. Если бы не фигуры пионеров, явно оставшиеся от советской эпохи, то общий вид усадьбы – главное здание и разбитые перед ним клумбы – казался приятным и романтичным. Но испорченное впечатление оказалось таким сильным, что даже действующий фонтан с переливающимися на солнце брызгами воды не поднял девочке настроения. Возвращение в реальность вылилось для нее в горькую печаль: нет никакого праздника и бала, нет никакого семейного отдыха, ее привезли в незнакомое место и оставят одну на долгий срок. И неважно, что по выходным ее будут навещать и что все делается для ее же благополучия и здоровья, Олесе все равно придется жить среди незнакомых людей, делить спальню с другими девочками и подчиняться установленному режиму. Ярослав относился к этой ситуации куда проще: он уже побывал в детском лагере, тогда как Олеся – нет. И брату понравилась возможность пожить вдали от семьи, погрузиться в новые приключения и завести кучу знакомств. Но Олеся была чересчур домашней.

Папа с чемоданом в руках вошел первым, за ним следом – Ярослав, который с любопытством крутил головой по сторонам, но вопреки ожиданиям не отпускал никаких комментариев. Последними вошли Олеся с мамой. Мама шепотом давала дочери последние напутствия, девочка тихонько кивала, но слова так и не касались ее сознания, запутывались в тонкой, но прочной паутине сомнений, страха и грусти. Папа попросил подождать в холле возле столика с широкой вазой, в которой стоял букет полевых цветов – красивых, но неживых, будто акварельных, оставил чемодан и куда-то ушел. Но уже минут через пять вернулся в обществе высокой и крупной женщины с завитыми вишневыми волосами и черными усиками над верхней губой.

– Это Анна Федоровна, директор санатория, – представил он семье женщину. Директриса царственно кивнула и остановила взгляд на девочке. Изучила ее с ног до головы, будто считывала невидимую ей информацию, и затем растянула тонкие губы в золотой из-за коронок улыбке.

– Надеюсь, Олеся, тебе у нас понравится.

Девочка дернулась, словно собиралась отрицательно покачать головой, но вовремя опомнилась. Не понравится. Ей уже здесь не нравится. И пусть в этом здании недавно сделали ремонт, и в холле стоят цветы, а на стенах висят картинки, ей здесь неуютно, потому что атмосфера, которая представлялась ей праздничной, бальной, на самом деле наполнена невидимой и неслышимой болью. Чувствительный нос девочки уже уловил больничные запахи – хлорки и лекарств, напомнившие о той неделе, которую ей пришлось провести в госпитале год назад. Она невольно взяла маму за руку, что не ускользнуло от взгляда брата. Ярослав насмешливо поднял брови и широко улыбнулся, желая подбодрить сестру.

– Пойдем, Олеся, – кивнула Анна Федоровна и подняла ее чемодан. Мама собралась проводить дочь, но директриса решительным жестом остановила ее.

– У нас запрещено подниматься посторонним в спальни.

– Но какие же мы посторонние! – возмутилась мама, но папа мягко взял ее под локоть.

– Оля, не переживай, все будет хорошо.

Они торопливо и скомканно попрощались, и Олеся отправилась по завивающейся спиралью лестнице следом за директрисой. Она не замечала ни красоты реставрированных фресок, переживших все революции и войны, ни причудливого орнамента лепнины и уже не думала о том, что по этой лестнице поднимались, шурша юбками, дамы в бальных платьях. Она находилась в больнице – об этом напоминал назойливый запах, забивающийся не только в ноздри, но и, казалось, в поры. И от этого запаха ей хотелось плакать.

Официальный заезд в санаторий был накануне. Когда Олеся вошла в спальню, там уже находились пять девочек, которые успели перезнакомиться и обжиться еще вчера.

– Располагайся. Через полчаса обед, – сказала директриса, поставила чемодан возле свободной кровати и ушла. Олеся после ухода Анны Федоровны неожиданно почувствовала себя так одиноко, будто ее высадили с вещами на льдину посреди темного страшного океана. Со всех сторон на нее тут же направились любопытные взгляды, отчего ей стало еще более одиноко. Не любившая привлекать к себе внимание, Олеся подтянула к себе чемодан, будто его кто-то собирался отнять, и бросила растерянный взгляд на застеленную кровать, не зная, то ли сесть, то ли остаться стоять.

– Ты новенькая? – спросила у нее одна девочка, кровать которой стояла возле окна.

Олеся молча кивнула.

– И как тебя зовут? – продолжала расспрашивать девочка. Олеся сказала.

– А я – Ирина, – представилась полным именем девочка. – Я здесь самая старшая. Тебе сколько лет?

– Одиннадцать.

– Я думала, что десять. Но одиннадцать – тоже хорошо! Мне – двенадцать, – сказала Ирина, обрадованная тем, что у нее не отняли привилегию быть самой старшей в их комнате. – Маше тоже одиннадцать, Вике – десять. А Свете и Насте – по девять.

За первым вопросом тут же полетел другой, а за ним и третий. Вначале «солировала» Ирина, затем к ней присоединились и соседки. Олеся, постепенно смелея, отвечала каждой. Эти маленькие девочки, рано повзрослевшие из-за своих болезней, задавали совершенно недетские вопросы: вторым по важности после возраста шел вопрос о заболевании. Расспросив новенькую, юные пациентки принялись рассказывать о себе. И уже за пять минут Олеся узнала, что Маша и Света – тоже, как и она, из Москвы. Настя – из Тверской области, а Вику привезли из Санкт-Петербурга. Ирина – из местных и в санаторий приехала во второй раз (уже успела побывать в прошлом году в самом первом после ремонта заезде), поэтому она здесь «старшая» не только по возрасту, но и по опыту. У шустрой черноглазой Ирины было еще одно преимущество перед девочками: ее диагноз оказался самым легким, простое, как она это назвала, искривление позвоночника, тогда как другие девочки страдали куда более тяжелыми недугами. Маша, в детстве перенесшая тяжелый вирус, передвигалась вразвалку, как утка, выворачивая колени в стороны и широко расставив руки. У Насти оказался так изогнут позвоночник, что одно плечо относительно другого уходило вниз на целых две ладони, и одна рука висела почти до колена. А Света вообще не ходила, передвигалась на коляске. Девочки рассказывали о своих заболеваниях буднично, даже с некой веселостью: недуги, перекручивающие их хрупкие позвоночники и искривляющие пластичные детские кости, оказались тем стержнем, вокруг которого и вертелись их жизни, состоящие из бесконечных процедур, лекарств, осмотров у врачей, массажей, гимнастики, корсетов и ортопедических матрасов. Недетский труд, ежедневная борьба, наполняющая дни, складывающиеся в годы, – вот что их роднило. Олеся, слушая чужие истории, даже забыла о своем чемодане, который хотела разобрать. Ей уже не было одиноко. Эти двадцать минут разговора вместили в себя несколько жизней, так похожих на ее собственную. Впервые она почувствовала себя по-настоящему среди своих. Школу ей приходилось пропускать часто, мама даже подумывала о том, чтобы перевести Олесю на домашнее обучение, с чем категорически не соглашался папа. От физкультуры у девочки было перманентное освобождение, на переменах она не бегала, как одноклассники, и сторонилась группок разыгравшихся детей. Из-за того, что она не участвовала в подвижных играх и предпочитала отсиживаться с книгой в руках, у нее не было настоящих друзей. С Олесей общались только потому, что у нее всегда оказывались выполненными домашние задания, даже если она пропускала накануне занятия. Может, она бы стала в классе аутсайдером, если бы ее не взяли под опеку задиристые двоечники, которые тянулись к ней, отличнице, дававшей списать контрольный диктант и за урок успевавшей решить оба варианта контрольных по математике. Тот, кто посмел бы ее обидеть, мог получить хорошую затрещину от Павлова или Семенова. Но и дружбой это было сложно назвать, скорее удобной для обеих сторон договоренностью. Своей школьной подругой Олеся считала Лену Казакову, но близкой дружбы между девочками не было: они не ходили друг к другу в гости, не встречались по дороге в школу, просто иногда общались на переменках. К тому же Казакова часто предпочитала обществу Олеси компанию других девочек, с которыми можно было смеяться и играть в подвижные игры.

Так неудивительно, что всего лишь за двадцать минут разговора с девочками, незнакомыми, но оказавшимися такими близкими, Олеся успела «влюбиться» в них. Ирина показалась ей настоящей красавицей. Было что-то цыганское, вольное, буйное в ее угольных глазах, иссиня-черных волосах, зачесанных в высокий хвост, резких движениях рук и шумливости. Остальные девочки тоже показались ей красивыми, несмотря на физические недостатки. У Светы оказались васильковые глаза, огромные, с совершенно недетским выражением смиренности, и льняного цвета волосы. Она была похожа на нежную принцессу из сказок, ту, которая бы почувствовала под двадцатью перинами крошечную горошинку, если бы на самом деле ее ноги не утратили чувствительности. И именно Света из всех них оказалась самой сильной духом. Она не ходила с рождения, но, несмотря на страшный диагноз, не теряла надежды когда-нибудь встать на ноги. И не просто встать, а танцевать – так, как она это видела в своих снах. Настя не могла усидеть на месте, вскакивала, размахивала руками, изгибалась телом, будто постоянно искала более удобное положение. Но при этом у нее была такая солнечная и счастливая улыбка, которой невозможно было не заразиться. Именно улыбка отвлекала внимание и от асимметричности тела, и от нездоровой непоседливости, и делала невыразительное личико девочки симпатичным. Маша была чуть полновата и выглядела несколько старше своего возраста из-за «взрослого» каре и женственной плавности в движениях плеч и рук. Когда она сидела, создавалось обманчивое впечатление, что девочка абсолютно здорова. Над своей «утиной» походкой она смело подтрунивала, говоря, что «мечтает» стать манекенщицей. Вика, единственная из всей компании, оказалась молчаливой и не задала Олесе ни одного вопроса. Она сидела на своей кровати по-турецки и, казалось, была погружена в собственные мысли. Ей было десять лет, но выглядела она шестилетним нездоровым ребенком – маленькая, худенькая, с ручками-прутиками, которые, казалось, не могли бы удержать и ложку, с крошечным личиком и немного навыкате глазами неопределенного цвета. Не отреагировала она даже на звук распахнувшейся двери и сильный голос, заставивший Олесю вздрогнуть от неожиданности:

– На обед!

Мгновением позже в комнату вошла немолодая высокая женщина с короткой стрижкой и в брючном летнем костюме. Быстро оглядев спальню, женщина остановила взгляд на Олесе.

– Зимина?

Девочка молча кивнула.

– Я – Алла Степановна, воспитатель. Правила тебе уже рассказали?

Олеся растерянно оглянулась на своих товарок, ища у них поддержки. Рассказали ли ей о правилах?

– Мы расскажем, Алла Степановна! – бодро, ничуть не робея перед воспитательницей, ответила Ира. – У нас времени не было. Олеся только приехала.

– Ну, хорошо. Стройтесь на обед. Чтобы через полминуты были готовы.

Воспитательница вышла, и вместо нее в комнату вошел мужчина, одетый в трикотажный спортивный костюм. Он с грохотом вкатил в комнату грубое инвалидное кресло и ловко пересадил в него Светлану. Остальные девочки выстроились парами: рядом с инвалидным креслом поставили безучастную Викторию, следом встали Настя с Машей и, последней, Ирина.

– Ты пойдешь со мной, – скомандовала она Олесе. Та не возражала: эта бойкая девочка, в которой жизнь искрила фейерверком, нравилась ей все больше и больше.

Жизнь в санатории оказалась размеренной, но насыщенной. Помимо их группки из шести человек, в пансионате находилось еще восемнадцать детей разного возраста и с разной сложности заболеваниями. Всего двадцать четыре пациента возрастом от шести до пятнадцати лет: двенадцать девочек и столько же мальчиков. Четыре палаты по шесть человек. Подъем в семь тридцать, десять минут отводилось на умывание, затем пациенты выстраивались в своих спальнях парами, и воспитатели выводили их на завтрак в столовую, которая находилась в ближайшей к главному зданию постройке. Таких домиков, в которых при первых владельцах находились усадебные службы, реставрированных и перестроенных под нужды современных детей-пациентов, было около двадцати. Часть строений занимали процедурные, массажные кабинеты, водолечебницы, оставшиеся домики предназначались для персонала. В главном корпусе, в котором при реставрации удалось удачно совместить старину с современностью, на первом этаже располагались кабинеты главного врача и директрисы, комната для медсестер, а также небольшой гимнастический зал. Комнаты воспитателей находились на втором этаже, рядом со спальнями пациентов. Левое крыло здания занимали мальчики, правое – девочки. Возле одной лестницы был обустроен подъемник, на котором каждое утро спускали в инвалидных креслах Свету и еще одного мальчика лет десяти, имени которого Олеся так и не узнала.

После завтрака, который разнообразием не баловал, детей опять строили и вели на процедуры. Время до обеда между приемами ванн, массажами и лечебной гимнастикой проходило быстро. Затем – обед и тихий час, во время которого воспитатели строго следили за тем, чтобы их подопечные спали или лежали с закрытыми глазами. Запрещалось даже читать книгу в постели, что для Олеси, редко засыпавшей днем, было настоящим наказанием. Но потом наступал полдник, который девочка очень любила: давали вкусные булочки или пирожки, а к ним – чай или компот. Затем, если не было дождя, детей выводили к реке. Усадьба стояла на крутом берегу, и к воде можно было спуститься по крутой тропинке, но маленькие пациенты шли другой дорогой, пологой, в обход. У реки дети на маленьком пляже, который принадлежал санаторию, принимали солнечные ванны. Воспитатели под руководством врача и двух медсестер строго следили за временем и командовали, когда следовало перевернуться. Если было безветренно, то устраивали недолгое купание. После прогулки до ужина было «свободное время». Олеся чаще всего отправлялась в библиотеку. Ее соседки гуляли по территории или проводили время в игротеке за настольными играми и рисованием. А после отбоя, когда уже все лежали в своих кроватях, наступал особый час – час историй. Страшных, грустных или сказочных – зависело от общего настроения и того, кому выпадала очередь рассказывать. Рассказчицами выступали старшие девочки: Олеся пересказывала прочитанное, Маша оказалась кладезем анекдотов и шуток, а Ирина была признанной Королевой ужаса. Истории, рассказываемые Ириной с артистичным мастерством, пробирали до костей и частенько трансформировались в кошмарные сновидения. Но отказаться от них было невозможно: девочка обладала не только артистизмом и талантом рассказчицы, но и буйной фантазией. Это были не всем известные «страшилки» про черную руку и гроб на колесиках, это были истории, так или иначе связанные с санаторием. Ирина подмечала любую мелочь в обстановке и в своих рассказах находила ей удачное применение, знакомые всем вещи или события умела показать с другого ракурса, развернуть темной стороной и дать всему происходящему правдоподобное объяснение. Она не только сочиняла «ужастики», но и придумывала новые подробности к уже рассказанным, отчего те превращались в настоящие сериалы. Одной из любимых историй девочки был «сериал» про злодеяния «медсестры смерти», которая ходила по коридорам санатория в коротком белом халате, накрахмаленной косынке с вышитым надо лбом красным крестом и шприцем в кармане. В шприце вместо лекарства или витаминов был яд. Медсестра дожидалась, когда все пациенты уснут, и обходила палаты, выбирая новую жертву.

– Но ведь еще никто не умер! – воскликнула в первый раз Настя, испуганно глядя на дверь, будто на самом деле ожидая появления страшной медсестры.

– А ты слушай внимательно! – зловещим шепотом ответила ей Ирина, у которой на любой каверзный вопрос находился ответ. – Я же сказала, что она выбирает жертву!

Все девочки дружно поежились, будто по комнате прошелся сквозняк.

– Но у нас никто не ходит в таких косынках и халатах, – возразила уже Маша.

– Так эта медсестра не из персонала! Что вы, думаете, ее взяли сюда на работу? – усмехнулась Ирина. – Не-ет. Она здесь живет! Еще с тех времен…

Девочка сделала эффектную паузу.

– Еще с тех времен, когда здесь был госпиталь для раненых на войне. Среди медсестер была одна, которую прозвали медсестрой смерти потому, что она вместо лекарства вкалывала тяжелораненым яд, чтобы те не мучились. Но кто из медсестер это делал, так и не узнали. Не успели. Главный врач догадывался и однажды чуть не поймал ее в тот момент, когда она шла с уколом в кармане к раненому. Но случилась бомбежка, и много людей погибло. Главврач тоже, и медсестра. Только она так и не поняла, что умерла. Так и ходит тут до сих пор: ищет новую жертву.

Любила Ирина рассказывать и о других призраках, якобы населяющих санаторий. Ее истории оказывались настолько живыми, что девочки и сами начинали подмечать детали, на которые раньше не обращали внимания. Вот дверь со скрипом приоткрылась, а за ней – никого. Или сквозняк прошел по комнате, а окно – закрыто. А там – тень мелькнула. Или вдруг появилось чувство, что кто-то стоит за спиной. Но оглянешься – никого. А еще возникало ощущение, будто за тобой наблюдают, но с какой стороны, откуда – так и оставалось неясным. Настя однажды расплакалась от страха при воспитательнице, напугавшись внезапного шума, и на вопрос, что случилось, ответила, что боится призраков. Ирина, наблюдавшая за этой сценой, напряглась: выдаст ли ее соседка? Настя промолчала, но воспитательница глянула на Ирину так строго, будто знала, кто во всем виноват. Тем вечером Ира отказалась от роли рассказчицы, хоть накануне и собиралась открыть главный секрет санатория.

– Ну как же… Ты же обещала! – воскликнула Света, едва не плача от разочарования. Ее поддержали другие девочки, все, кроме безучастно смотревшей в стену Вики и чувствовавшей за собой вину Насти. Ирина, как опытная рассказчица, успела закинуть «наживку»: история уходит корнями в далекое прошлое, в котором случилось нечто такое, что наложило печать проклятия на всю усадьбу и ее владельцев.

– Ну и что. Вы тоже обещали не ныть и не жаловаться, – буркнула Ирина и отвернулась к стене. И как ее ни уговаривали соседки по палате, своего решения так и не изменила. Более того, отказалась от роли рассказчицы и в последующие вечера. И с тех пор в их маленьком коллективе будто нарушилась некая атмосфера, сблизившая девочек, как общий секрет. Роли рассказчиц попеременно брали на себя то Маша, то Олеся, но слушали их уже не с тем интересом, что раньше. А Ирина в своем странном упрямстве отказывалась рассказывать «страшилки» о санатории. Олесе ужасно хотелось узнать ту так и не услышанную историю о проклятой усадьбе, но попросить Иру рассказать хотя бы только ей одной Олеся так и не решилась. Впрочем, вскоре она нашла выход: библиотека! Папа нередко говорил, что книга – лучший друг, который никогда не предаст, развлечет, научит, подскажет, в трудной ситуации даст совет. И действительно, в библиотеке Олеся нашла, что хотела – две книги по истории усадьбы. Навынос их не давали, но можно было приходить в читальный зал. Одна из книг оказалась не столько книгой, сколько тонким, журнального формата, фотоальбомом со снимками усадьбы в разные периоды ее существования с краткими пояснениями. Из этого альбома Олеся узнала, кто, когда и по чьему желанию воздвиг главный корпус и постройки, в каком архитектурном стиле было построено здание и кто занимался отделкой. Альбом давал краткую историческую справку и о том, до какого года в нем жила первая владелица, что находилось в усадьбе при второй, в каком году национализировали усадьбу и что из ценностей удалось сохранить. Фотографии после бомбежки поместья во время Второй мировой войны Олеся пролистывала с болью в сердце и радовалась, видя результаты послевоенной реставрации. Вторая книга была чуть толще, но тоже напоминала журнал. Из этого источника девочка почерпнула сведения уже о владельцах усадьбы. К примеру, Олеся узнала, что первой владелицей поместья была Ольга Владимировна Пустовецкая, первая жена генерала Седова. В книге был напечатан и портрет Ольги, который Олесе совсем не понравился: глядевшая с него молодая женщина была, на ее взгляд, хоть и недурна собой, но что-то в ее внешности казалось отталкивающим – то ли тяжелый взгляд темных глаз, то ли сурово сжатые тонкие губы. Сам генерал Седов Олесе показался куда приятней, несмотря на его строгий вид. А вот фотографий Дарьи Седовой, в девичестве Соловьевой, в книге, к огорчению Олеси, не было ни одной, но зато приводилось ее описание со слов современника. Дарью описывали как женщину милую, хоть и не красавицу, с чуть рыжеватыми волнистыми волосами и мягким взглядом карих глаз. Олеся, как обладательница похожей внешности, прониклась к Дарье Седовой симпатией. Но был у второй генеральской жены один дефект, который вызвал у Олеси горячее сочувствие и усилил симпатию к этой женщине, жившей в прошлом столетии: в детстве Дарья упала с лошади и повредила спину, отчего мучилась болями, усиливающимися в непогоду, и слегка прихрамывала. В книге много места уделялось рассказам о благотворительной деятельности Дарьи Седовой, но о том, что стало с молодой женщиной после революции, не было ни слова. Возможно, она успела уехать за границу, эмигрировать… Олеся в первый же вечер прочитала обе истории и потом долго не могла уснуть, фантазируя, как могла сложиться жизнь последней владелицы усадьбы. А следующим вечером вновь пришла в библиотеку, но уже с толстой тетрадью под мышкой, служившей ей две недели дневником, и попросила опять те две книги по истории усадьбы. В странном порыве она в течение нескольких вечеров конспектировала в тетрадь обе книги. И именно эти записи сейчас и служили для нее основным источником, из которого Олеся черпала сведения в попытке воссоздать историю, случившуюся сто лет назад.

И все же тех двух книг оказалось мало… Хотя бы потому, что на главный вопрос – что же за ужасная история случилась в прошлом? – ответа они не давали. И, может быть, потому, что любопытство так и не оказалось полностью удовлетворенным, Олеся с тех пор стала видеть сон, в котором оказывалась перед закрытой дверью. Какое-то время это повторяющееся сновидение ассоциировалось у девочки именно с тем неразгаданным секретом, пока с нею не случилось событие, предсказавшее, что эта дверь имеет отношение не столько к прошлому, сколько к будущему. Ее кошмарному будущему.

VI

Дорога раскатывалась под колесами гладким сукном. Недавно на этом участке провели ремонтные работы, и шоссе приятно чернело свежим покрытием, на котором ранее проехавшие машины оставили пыльные следы. До этого путь представлял собой опасную полосу препятствий с ямами, трещинами, провалами и неаккуратно наляпанными «заплатками». «Пятьдесят оттенков серого», – метко высказался Пашка об асфальте, заплатки которого и правда представляли собой всю гамму оттенков этого цвета – от самого светлого до почти черного. На неотремонтированном шоссе то и дело попадались венки и запыленные букетики искусственных цветов, прикрученные то к погнутым ограждениям, то прямо к стволам деревьев. «А кто-то считает такие участки дорог аномальными зонами и списывает все беды на призраков. Да причина всей «аномальности» вот в этих «пятидесяти оттенках серого», – невесело усмехнулся Олег Бойцов, когда внедорожник в очередной раз ухнул колесом в выбоину. Он уже решил, что такая «полоса препятствий» будет тянуться до места назначения, но после деревеньки Остахово, прямо за указателем, его ожидало свежее покрытие. «А ну-ка посмотрим, насколько у вас хватило энтузиазма и бюджета», – подумал Олег и достал из бардачка пачку сигарет.

– Третья! – ехидно откомментировала Лика. – В час по сигарете. Ну что ж, Ягуар, для бросающего курить уже неплохой результат. Сколько там в пачке? Двадцать? Значит, четыре часа в сутки проведешь без курева.

– Помолчи уж, – буркнул он, но пачку, чуть помедлив, сунул обратно в бардачок. Вот ведь язва! Всю дорогу молчала в отличие от шебуршившихся сзади пацанов, то хихикающих, то вяло переругивающихся, а сейчас «прорезалась». Будто мало ему отвлекающего шума с заднего сиденья!

– Я молчу, молчу, Ягуар, – ухмыльнулась Лика, чрезвычайно довольная тем, что смутила его.

– Вот и молчи, не мешай думать.

– Да если бы ты о деле думал, а то ведь… – отпустила она шпильку и отвернулась к окну. Олег промолчал, потому что иначе бессмысленная дискуссия грозила разгореться на добрых полчаса: Лика любила, чтобы последнее слово оставалось за ней. Не ответил он ей еще и потому, что она, как в большинстве случаев, оказалась права. Думал Бойцов совершенно не о деле.

Настроения не было со вчерашнего вечера, и утром его мрачность лишь усугубилась. И даже гладкая, без единой выбоины, дорога не помогла его исправить. Олег злился на себя за то, что сорвался с места так спонтанно, не подготовившись как следует, в порыве уехать из удушающей Москвы на пару дней. А еще больше злился на себя за то, что поддался на провокации Алисы, хоть и клялся себе выдерживать в разговоре с нею холодное спокойствие. Пожалуй, она была единственным человеком, способным в краткие сроки вывести его из себя. Поистине талантом обладала! Знал бы он в свои молодые годы, что к длинным ногам, узкой талии и кукольному личику неприятным «бонусом» прилагается истеричность, капризность и умение манипулировать! Обошел бы он тогда ее осторожно, как ядовитую змею, и продолжил себе путь дальше. Но в двадцать с небольшим много ли у него жизненного опыта было? Попал в ловушку, «отравился» красотой, а последующие десять лет уже Алиса отравляла ему жизнь. Впрочем, были у них и счастливые моменты… Например, Аня. Впрочем, девятилетняя Аня, неожиданно быстро выросшая, еще не осознавшая до конца своей нераскрытой, но обещающей вот-вот распуститься нежным бутоном красоты, была не только его счастьем, но и тем слабым местом, в которое так метко била Алиса. Вот и вчера весь сыр-бор разгорелся из-за дочери. После развода девочка жила с матерью, но дважды в месяц приезжала по договоренности к отцу. Сейчас была очередь Олега проводить выходные с ней, и он уже составил довольно насыщенную культурную программу, которая включала в себя поход и в кино, и в парк аттракционов, и обед в их любимом кафе, и просто домашнее дуракаваляние и обязательную битву подушками перед сном. Но Алиса все испортила. Вчера с утра позвонила ему в офис и сладким голосом пропела в трубку: «Котик, ты не сердись, но Аня эти выходные проведет со мной. Вечером мы едем в аэропорт. Улетаем на две недели в Италию. Ребенку нужно море! А тут такое хорошее предложение…» Вот так. И плевать ей на договоренности и на его отцовские чувства. И на то, что Аня, едва начав учебный год, пропустит две недели занятий в лицее. Олег еще старался держать себя в узде, не сорваться, привел различные разумные доводы. Но взывать к разуму и совести Алисы – все равно что идти на танк с вилами. И он сорвался – с места в карьер, рыча и некрасиво покрываясь красными пятнами гнева. Сорвался еще и потому, что знал, с кем эти две недели проведет Алиса, а значит, и его дочь. Ему-то было плевать на новые отношения бывшей жены, но беспокоило то, что на заграничном курорте девочка будет предоставлена сама себе. Почему бы Алисе не улететь на отдых со своим, как его там… Валериком? А Аню на эти две недели оставить ему. Он бы нашел, как развлечь дочь.

Вспомнив вчерашний разговор, Бойцов заскрежетал зубами и опять вытащил из бардачка пачку сигарет. И плевать ему на шпильки Лики! Он приоткрыл окно и с наслаждением выпустил в него струйку сизого дыма.

– Шеф, угости сигареткой! – раздался сзади писклявый голос Матвея.

– Обойдешься, – огрызнулся Олег. – Маленький еще!

– Ага, а как работать двадцать четыре часа в сутки – не маленький? – обиженно засопел парень.

– Ты сам напросился. Никто тебя не принуждает. Здесь все свободны в том смысле, что я никого не держу. Хотите – идите. А не хотите – принимайте мои правила.

– Кто платит, тот и заказывает музыку, – вставила издевательским голосом Лика.

– Одно из моих правил – никто, кроме меня, в машине не курит, – твердо отрезал Олег, проигнорировав реплику. – Второе: если шеф не в настроении, всем молчать! Кто правило нарушит, пойдет пешком.

– У-у, какие мы грозные, – проворчала Лика.

– Ты – первая на выход с вещами.

– Ладно, ладно, молчу! – подняла она руки, будто сдаваясь, но при этом в ее темных глазах мелькнула насмешка.

Какое-то время они ехали молча. И в тишине угрызения совести совсем заели Олега. Чувствовал он свою вину перед младшими товарищами за предполагаемый провал операции. Что путного может получиться из затеи, если он изменил своему главному правилу – не браться за дело спонтанно, без тщательной подготовки? Обычно Олег сам встречался с клиентами. Ему важно было не только выслушать историю, задать вопросы, но и получить четкое представление о самом клиенте. Это ему казалось важным. К тому же на этом этапе происходило отсеивание запросов, которых поступало немало. Олег брался в общей сложности за десять из ста рассказанных ему случаев. Затем, если он решал, что дело заслуживает внимания, передавал его Павлу. И тот оперативно искал подробную информацию о месте, его историю и все, даже самые неправдоподобные легенды. Затем Олег собирал собрание, где Павел «отчитывался в проделанной работе», а потом уже все участники группы «голосовали», стоит ли им браться за случай или нет. Если приходили к согласию, то тогда начиналась подготовка к поездке и исследованиям. Матвей и Павел проверяли аппаратуру, Лика покупала все необходимое, включая продукты, а он сам брал на себя все организационные вопросы – составлял маршрут, выбирал удобные для поездки дни, заказывал, если в этом была необходимость, гостиницу, добивался разрешения на исследования. Все понимали, что от подготовки к экспедиции зависит ее успех. Кому-то, незнающему, такие поездки могли бы показаться увеселительными, кому-то, насмотревшемуся фильмов об охотниках за привидениями, – романтичными. На самом деле все обстояло куда серьезней, потому что даже незначительная ошибка могла бы привести к печальным последствиям.

На этот же раз все пошло вразрез установленным правилам. Во-первых, с клиенткой встретился не он лично, а Матвей. Увы, вести правильно беседы с людьми парень совсем не умеет, но на тот момент лишь он оказался свободен. И, конечно, Матвей потом на вопросы Олега о клиентке ничего не смог ответить, кроме «курочка – ниче так…». О самой усадьбе и причинах, побудивших девушку обратиться к ним за помощью, вообще ничего не знал. Благо клиентка сама собрала подробный материал об этом месте, что значительно облегчило работу Павлу. Но причина ее личной заинтересованности этим делом так и осталась за кадром. Собирались впопыхах, потому что Олег за первой ошибкой допустил вторую: обойдя остальные правила, скомандовал всем срочно собраться. Двигала им тогда злость на бывшую жену и сильнейшее желание уехать из столицы на все выходные. И сейчас, остыв, он с досадой думал, что обязательно случатся накладки: или неисправным окажется какой-нибудь прибор, или выяснится, что они что-то забыли. Маршрут тоже составлялся впопыхах, даже номера в гостинице не забронировали. Но что хуже всего, выезд Олег назначил на пятницу, не связавшись предварительно с районной администрацией и не получив разрешения на исследования. Ошибка на ошибке. Мужчина чувствовал свою вину и понимал, что упреки членов группы, если что, окажутся справедливыми. И оттого злился еще больше.

– Успокойся, Ягуар, – сказала вдруг Лика совсем другим тоном – спокойным, теплым. – Все у нас получится.

– Спасибо, – поблагодарил он ее. И на него вдруг как-то враз снизошло спокойствие, будто именно этих слов и такого уютного, как согревающий плед в дождливую погоду, тона ему и не хватало. Впрочем, если Лика сказала, что все получится, значит, так и будет.

У них и правда получилось: в администрации нужный человек оказался на месте, и договориться с ним не составило труда. В местной гостинице были свободные места. Завтрак, ради которого они остановились в придорожном кафе, тоже оказался весьма недурственным: блинчики – с пылу с жару, вкусные, домашние, кофе – горячий и ароматный. Олег выпил кофе, закурил и впервые за все утро улыбнулся: а жизнь-то, как в том анекдоте, налаживается!

Час ушел на то, чтобы аккуратно вскрыть заколоченные двери усадьбы и выгрузить из машины сумки со всем необходимым. Пока они, мужчины, носились туда-сюда, Лика, уперев руки в боки, прогуливалась взад-вперед, иногда останавливаясь и запрокидывая лицо к небу, а иногда – внимательно оглядывая окна. Олег ее не трогал, знал, что она по-своему «подключается» к этому месту. Сумеет ли она войти в контакт с ним, и как скоро? Лика долго не решалась подняться на крыльцо, будто ожидала специальной команды, но потом вдруг, решительно тряхнув заплетенными во множество косичек волосами, направилась ко входу.

– Эй! Ты там осторожно! Обожди лучше нас! – обеспокоился Бойцов. Самая реальная опасность – обвалившиеся лестницы и прогнившие доски паркета.

Лика не ответила, лишь небрежно махнула рукой, словно говоря этим: «Знаю, знаю…» – и скрылась в помещении. Мальчишки, усевшись на крыльце, принялись распаковывать и приводить в рабочее состояние технику и приборы. Над ними контроль не нужен: они, несмотря на молодость, настоящие специалисты. И пусть на первый взгляд кажутся несерьезными, но, когда дело доходит до исследования, становятся сосредоточенными и щепетильными до скуки. За это Олег их любил и прощал им прегрешения юности.

– Ну, как тебе тут? – спросил он Лику, которая уже оглядывалась в просторном зале, в углу которого были свалены какие-то деревянные ящики.

– Пока ничего. Посмотрим, что наши мальцы нароют.

Усадьба, когда-то блиставшая богатым убранством, сейчас навевала уныние и тоску. Во что же может превратиться настоящий памятник культуры, если его оставить умирать без ухода в одиночестве! Старинный паркет, кое-где еще сохранившийся, был безнадежно испорчен. Во многих окнах отсутствовали стекла, их заменяла простая фанера. Где-то и ее не было, поэтому ветер свободно гулял по помещению, поднимая клубы пыли и сухих листьев. Олег навел фотоаппарат на чудом уцелевшее над дверью лепное украшение и сделал несколько снимков, затем снял потемневшую фреску, на которой уже нельзя было разобрать изображение. Впрочем, лестницы вопреки его опасениям сохранились почти в целости, только широкие перила кое-где уродовали сколы и трещины. Когда они с Ликой поднялись на второй этаж, внизу послышались голоса: парни тоже вошли внутрь. Павел сейчас примется устанавливать камеры, датчики, реагирующие на движения, и аудиоустройства. Матвей займется измерениями радиационного фона, магнитного поля, температуры и влажности. Лучше выйти и не мешать им.

– Пойдем. – Лика тоже поняла, что пора покинуть здание. – Посмотрим соседние постройки.

Когда они спустились по лестнице, то едва не столкнулись с незнакомым молодым человеком.

– Что вам здесь надо? – не совсем вежливо спросил Олег голосом хозяина. Вот и начались неприятности: пожаловали любопытные.

– Э-э… Посмотреть, – ответил молодой человек и поправил очки в тонкой оправе. Из-за его спины, к неудовольствию Олега, вышла невысокая худенькая девушка.

– Нельзя. В усадьбе проводятся работы. У нас есть разрешение. А посторонним вход запрещен.

– Но нам бы только взглянуть ненадолго. Мы не помешаем! – начал уговаривать парень, с жадным любопытством заглядывая через плечо Олега в темнеющее нутро здания. – Десять минут всего. Мы тоже ради дела… Вы ведь ради восстановления усадьбы? И мы тоже.

– Я уже сказал… – начал, раздражаясь, Олег. Но в этот момент девушка легонько потянула за руку своего спутника и тихо произнесла:

– Пойдем, Леш. Не будем мешать. У них есть разрешение, а у нас – нет.

Послышалось ли Олегу некое облегчение в ее голосе, будто девушка была рада тому, что их не пустили внутрь, или просто показалось – не суть. Главное, что незнакомка тут же развернулась и, не дожидаясь своего спутника, вышла наружу.

– Марин, погоди! – окликнул ее парень и вновь обратился к Олегу: – Пожалуйста, мы вам правда не помешаем. Всего десять минут. Только сделать снимки. Я не просто так, из любопытства. Я хочу привлечь к усадьбе внимание общественности и найти спонсоров, чтобы ее отреставрировать. Это же какой исторический памятник пропадает! Вы – со своей стороны, мы – со своей. Глядишь, что-то и получится.

– Молодой человек, поймите, сейчас и правда нельзя: здесь работают наши сотрудники, делают замеры и устанавливают чувствительную аппаратуру, – вмешалась Лика, до этого молча следившая за разговором. Заговорила она с любопытным и не желающим сдаваться парнем таким мягким и уговаривающим тоном, будто беседовала с малым ребенком. – Это чудесно, что вы так интересуетесь усадьбой. Всем вместе нам удастся привлечь к ней внимание и найти спонсоров для ее восстановления. – При этом она метнула многозначительный взгляд на Олега и его записала в спонсоры. И молодой человек радостно, будто дело уже было решено, улыбнулся.

– Вы ведь не местный? – продолжала Лика тем особым грудным голосом, который мог подчинить себе и обратить в свою веру кого угодно – хоть равнодушного, хоть закоренелого упрямца. «Ох, чертовка, умеет, когда надо, пустить в дело свои чары. И надо же, что такая сногсшибательная энергетика и сексуальность направлены совсем в другое русло», – невольно подумалось Олегу то ли с грустью, то ли, наоборот, с радостью. Лика – это тридцать три секрета и ловушки.

– Где вы остановились? – зачем-то спросила она после того, как парень утвердительно кивнул.

– В деревне у моей тети.

Молодой человек назвал улицу и имя своей родственницы, и Лика с ласковой улыбкой кивнула.

– Очень хорошо. Знаете что? Если вы не возражаете, я вас навещу. Поговорим об усадьбе. Идет? А сейчас у нас и правда много работы. Сожалею, что не можем пустить вас внутрь, но как я уже сказала…

Она развела руками, будто и правда сокрушалась, при этом многочисленные фенечки и браслеты на ее руках заколыхались-зазвенели, невольно привлекая к себе внимание.

– Приходите! Мы будем только рады. Когда вас ждать?

– Не могу сказать… Как, простите, вас зовут?

– Алексей.

– Алексей, – одобрительно кивнула Лика. – А вашу прелестную спутницу?

– Марина.

– Алексей и Марина. Вот что, дорогие мои, я обещаю, что заеду к вам, но когда именно – не знаю. Вечером или уже завтра. Все зависит от времени окончания работы и разрешения шефа. – Она насмешливо покосилась на Олега. Тот промолчал, выражая этим не столько согласие, сколько недоумение неожиданным обещанием Лики.

– Ну и что ты тут разыграла? – обратился он к ней после того, как нежеланный зевака удалился. – На кой тебе понадобилось напрашиваться к ним в гости?

– На той, Ягуар, на той… – медленно проговорила Лика, глядя с крыльца вслед удаляющейся паре. – Эта девочка… Как только я ее увидела, меня будто холодом обожгло. Таким, знаешь, арктическим, что на месте превращает в ледяную фигуру. Толкнешь – и, глядишь, упаду и разобьюсь на кучку мелких льдинок.

– Ты давай без поэтических сравнений, дорогая моя.

– А это не поэтические сравнения, Ягуарушка, а самая что ни на есть правда. Это то, что я почувствовала. Девчушка будто смертью помечена. И уже давно, надо сказать.

– Все мы смертью помечены, – хмыкнул Олег. – Бессмертных среди нас нет.

– Это другое, – недовольно поморщилась Лика. – Я пытаюсь тебе объяснить, а ты мне не даешь. Девушка уже давно будто умерла, но все еще живет, словно с кем-то обменялась судьбами и проживает чужую, не свою жизнь, понимаешь? Или, наоборот, может, ее время еще не пришло, но кто-то уже «заказал» ее, так сказать, досрочно.

– Загадки, одни загадки. Ясней не можешь выразиться? – проворчал Бойцов.

– А вот чтобы выразиться ясней, мне и нужно с ней пообщаться. Отвезешь меня сегодня вечерком в деревню?

– Лика, мы сюда не девичьи тайны разгадывать приехали! – возмутился мужчина. – Времени на это нет.

– А как знать, Ягуарушка, может быть, поездка к этой девушке – и не потеря времени, а, наоборот, один из ключиков. Думается мне, не зря она пришла к этому месту сейчас, когда мы здесь. Может, даже за помощью.

– Ну, ты завернула! Вот что, дорогая моя, – копируя ее интонации, с иронией парировал Олег. – Бери-ка регистрационный журнал и начинай его заполнять, раз тебе заняться нечем. Все же какая-то польза. Вот, кстати, и Матвей. Думаю, он тебе уже может что-то рассказать. Правда, Матвеюшка?

Вынырнувший из темного помещения парень с недоумением посмотрел на них обоих, щурясь от яркого солнца и усиленно моргая редкими белесыми ресницами, а затем расплылся в широкой щербатой улыбке:

– А как же, шеф!

1914, поместье Дарьино

Поверила ли Дарья рассказам своей нянюшки или нет – сложно сказать. Непросто сразу принять на веру такие тяжкие обвинения. Но зерно сомнений они заронили. Может, и не так все случилось, как люди шепчутся, но какая-то подоплека у этих разговоров была. Не бывает дыму без огня. Эти смутные сомнения так встревожили молодую женщину, что она даже слегла. Матрена ухаживала за ней, как в детстве, причитая и беспрестанно крестясь, а то принималась в порыве раскаяния винить себя:

– Ох, я и старая дура, развесила уши да распустила язык. А ну, как оклеветали порядочного человека, а я тебя зря растревожила.

– Матрена, не желаю тебя более слушать, – вяло пыталась пресечь эти скверные речи больная.

– И ты не слушай, деточка, не слушай… – вроде и соглашалась няня, но тут же опять начинала ругать себя вполголоса.

Дарья поговорила бы с мужем напрямую, спросила, откуда такие слухи и что произошло с его первой супругой, да только Андрей Алексеич был далеко. Шла война, изредка приходили письма, в которых генерал Седов кратко сообщал – жив-здоров, и настоятельно просил дражайшую супругу беречь себя. Дарья молилась за мужа, но, как ни старалась, даже в молитве не могла забыть о страшном обвинении в его адрес. Она уже знала, что первая супруга Андрея Алексеича, Ольга, утонула, не прожив в замужестве и года. В то трагичное утро разыгралась невиданная в тех местах буря, словно нечто прогневило небо. По деревне прошелся ураган, поломавший изрядно деревьев и оставивший избы без крыш, накрутил воронок в реке, но к обеду утих. Хватились барыни, когда та не вышла к столу. Бросились искать, да тщетно. Сам не веря в такую версию – неужто отправилась Ольга в такое ураганное утро к реке, Андрей Алексеич спустился к купальне и обнаружил на берегу платок да туфлю Ольги. Срочно созвали со всей деревни мужиков. Реку избороздили вдоль и поперек, да только не выловили ничего, кроме второй туфли барыни.

А вечером горничная шепнула кухарке, а та понесла дальше: дескать, генерал повинен в смерти своей супруги, потому что накануне ночью барыня с хозяином сильно ругались. Самой сути спора горничная не поняла, хоть и, рискуя быть застигнутой, приложилась ухом к двери. Но господа ругались вполголоса, видимо, чтобы любопытная челядь не узнала о причине разногласия. В какой-то момент голос генерала зазвучал громче, и горничная расслышала фразу: «Раздавил бы вас, как ядовитую змею!» На что госпожа выкрикнула: «Так убейте же меня! Убейте!» Подслушивавшая горничная поспешно перекрестилась. Страх смешивался с любопытством, и она вся обратилась в слух, но в этот момент раздались шаги, горничная поспешно отскочила и бросилась бежать на кухню. А на следующий день в обед генерал объявил о пропаже барыни. Якобы ушла та купаться и не вернулась.

Всю эту историю, изрядно приправленную домыслами и суевериями, Даша услышала от своей няньки. Но что было в рассказе правда, а что – ложь, узнать сейчас не представлялось возможным. Той горничной уже давно не было в поместье. Генерал уехал на фронт, и оставалось только молиться. И если днем страхи того, что в подозрениях есть резон, выцветали, как тени, то к ночи, напитавшись густой темнотой, овладевали молодой женщиной вновь. Она была одержима ими, как демонами, и, едва оправившись от болезни, рисковала вновь слечь. Приглашенный доктор выписал капли, с помощью которых удалось победить бессонницу, только легче от этого Дарье не стало, потому что теперь в каждом сне являлись ей кошмары, пробудиться от которых не получалось. Чаще всего ей снилась дверь, спрятанная за шкафом в одной из комнат. К той двери молодая женщина спускалась во сне по бесконечной лестнице, держа в руках свечу. Где-то на середине пути пламя начинало подрагивать, отбрасывая на стену косые пляшущие тени, и затем гасло. Даша оказывалась на лестнице в полной темноте, и ее окружали бесы. Они надвигались на нее, мерзко хихикая, хватали за руки и платье. Молодая женщина кричала, звала на помощь, но из раскрытого рта не вылетало ни звука. Она металась на кровати в липком поту, в попытках вырваться из кошмара, и иногда ей это удавалось. Тогда Даша звала няньку и просила зажечь в ее комнате свет и не гасить его до утра. Так и просиживала на кровати, глядя в темное окно и ожидая рассвета. А иногда во сне ей удавалось дойти беспрепятственно до двери, открыть ее и шагнуть в темноту. На этом месте сон каждый раз обрывался. Но страх после пробуждения оказывался куда сильнее, чем после кошмаров с бесами. Почему – Даша и сама не могла себе объяснить. Будто чувствовала, что за дверью ее ожидает нечто куда страшнее рвущих на ней платье демонов.

В какой-то из дней, не выдержав, она пригласила в дом деревенского батюшку – очистить дом, и заказала молебен за упокой первой жены Андрея Алексеича. После молебна молодая женщина почувствовала себя куда лучше и пригласила отца Серафима выпить чаю. Тот сентябрьский день выдался по-летнему погожим и жарким. Дарья распорядилась накрыть стол на балконе с видом на аллею, и сама принялась ухаживать за гостем. Разговоры они вели неторопливые, касавшиеся большей частью хозяйства и нужд местной церкви. Спустя некоторое время Дарья решилась завести разговор о первой жене своего супруга.

– Не почитали ее и боялись, – ответил после долгой паузы гость. – И не столько за крутой нрав Ольги Владимировны, сколько потому, что считали безбожной.

Гость рассказал, что вопреки обычаю она даже приказала новый дом не освящать, и не только на службы не ходила, – вообще не переступала порога храма. Говоря это, батюшка поджимал губы и сокрушенно качал головой.

– Происходила она из шляхтичей, из обедневшего рода. Говорили, что папенька ее был игрок, из-за карт разорился подчистую и пустил себе пулю в лоб, оставив вдове своей и дочери лишь долги. К счастью, было у матери Ольги одно небольшое поместье, унаследованное от дальней бездетной родственницы. Где-то в Западной Украине. Генерал Седов оттуда-то Ольгу и привез. Увидел ее в одну из своих поездок и очаровался. Приданое за невестой почти не давали, но вот приглянулась она чем-то Андрею Алексеичу. А может, околдовала. Ходили и такие слухи…

Гость вновь сделал паузу, в которую степенно допил из чашки чай и съел целый бублик, шестой по счету. Дарья же к своей чашке так и не прикоснулась. Ждала, что батюшка продолжит рассказ.

– Да, ходили такие слухи, – повторил задумчиво отец Серафим. – Впрочем, дошла до наших мест и еще одна история. Когда у семьи еще были средства, мать с дочерью путешествовали по Европе. Однажды, катаясь на лодке, Ольга упала в воду. Когда девицу вытащили на берег, была она уже бездыханная. Спешно вызванный доктор даже за покойницу ее посчитал. Но рядом случился один француз, граф, вроде пресловутого Калиостро, что душу нечистому продал. И будто бы был между этим графом и матерью Ольги роман. Граф усмехнулся на слова доктора и заявил, что девочка-то жива, но впала в летаргию. Мол, встречал он такие случаи и знает, как вернуть Ольгу к жизни. Доктор, говорят, возразил, что это невозможно. Но тут вмешалась мать, сердце которой разрывалось от горя. Отослала доктора и – прости ее, Господи! – приказала сделать все так, как граф велит.

Француз приказал принести свечей, вина и до утра не беспокоить. Сам он уединился с покойницей, и что там с нею делал, к кому обращался – никто не скажет. Говорили, доносились всю ночь из покоев бормотание, потрескивание, будто трещало дерево в огне, завывание, словно в трубе ветер. А утром, когда, не дождавшись ответа на стук в дверь, люди вошли в покои, застали они графа без чувств в кресле, а Ольгу – мирно спящей. Мертвенная бледность разливалась на ее румяном некогда лице, губы оставались синими, как у покойницы, но тем не менее она дышала. Провела девица без памяти еще с неделю, а затем пошла на поправку.

– А граф? – спросила заинтригованная Дарья у священника.

– А граф исчез, и с тех пор о нем никто ничего не слыхивал. Жив ли, помер – как знать. Ольгина-то матушка пыталась разыскать его, да только не сумела. А Ольга после того несчастного случая изменилась сильно, сделалась мрачной и замкнутой, словно тревожили ее ум тяжелые мысли. Еще одну особенность за ней заметили: не могла она находиться в одной комнате с образами, душно ей становилось, в обморок падала. В храме тоже нехорошо делалось. И креста не носила. Вот какие слухи ходили о нашей барыне. А то, что мог убить ее Андрей Алексеевич, так это пустые разговоры. Он-то хоть и суров, да честен. Не мог он убить супругу свою даже в горячке.

Даша с облегчением улыбнулась и заметно выдохнула. То, что рассказал ей батюшка Серафим, немного напугало, но последняя фраза, произнесенная с такой уверенностью, утешила. А гость, погладив задумчиво бороду, продолжил:

– Отпевал я ее. Нашли тело, хоть уже и по весне. Похоронили Ольгу Владимировну по-христиански. Да и вот что я тебе скажу. Может, много чего там болтали, бабы наши ожидали то грома среди ясного неба, то еще каких несчастий. Нет, все мирно и покойно прошло. Хотя…

Батюшка опять замолчал, будто сомневаясь, стоит ли говорить или нет. Дарья в ожидании ответа затаила дыхание.

– Опять же, бабы наши болтали пустое. Говорили, что не Ольгу-де хороним. Будто зимой одну бабу из соседней деревни зимой во время стирки затянуло под лед. Что ее-то тело и нашли по весне, а не барыни. Узнать там сложно было, только Андрей Алексеич сам признал в утопленнице бывшую жену. Похоронили мы Ольгу со всеми почестями. А затем уехал в столицу и поместье забросил. Даже могилу жены не навещал.

– Вы… Вы могли бы меня туда отвести? – вырвалось вдруг у Дарьи. – Цветы отнесу да приведу в порядок. Может, покойница мучает меня кошмарами потому, что ухода за ее могилой нет?

– А что, дело хорошее, – охотно разрешил батюшка. – И молебны за упокой ее души заказывай. Несчастная девица была. Если правду о ней говорили, то жила последние годы в темноте, без Божьего света.

Их беседу прервала Матрена, пришедшая спросить, останется ли гость на обед и не распорядиться ли поставить лишний прибор. Но отец Серафим отказался, хоть и с видимым сожалением, сославшись на дела. Дарья поблагодарила его сердечно за службу и рассказ и пригласила приезжать чаще. На том они и распрощались.

В ту ночь, впервые с тех пор, как она поселилась в усадьбе, отдыхала Дарья без ночных кошмаров и тревог. Но, однако, на утро повелела во всем доме отодвинуть шкафы в поисках таинственной двери. После разговора с отцом Серафимом мысль, не творились ли в этом доме при жизни его бывшей хозяйки черные дела, встревожила и не отпускала ее. Не связан ли ее прежде мучивший кошмар с этим? Но, однако, хоть ее распоряжение и выполнили в точности, искомой двери не обнаружили. Даша сама лично исследовала стены в комнате первой жены Андрея Алексеича в поисках тайного хода, да только безуспешно. Все в этой комнате казалось безупречным: панель подогнана к панели, без всяких щелей, дающих надежду на тщательно скрываемую таинственную дверь. Что ж, видимо, ее кошмары были пустыми, не вещими снами.

В тот день Даша молилась особо горячо, прося прощения у своего супруга за страшные подозрения в его адрес. По окончанию молитвы она почувствовала себя такой очищенной, будто ее душу омыли в кристально чистом ручье. И в приподнятом настроении молодая женщина решила, что в ближайшие дни обязательно навестит могилу, наведет там порядок и украсит цветами. Да только планам не суждено было сбыться: часом позже доложили, что в бывшей спальне Ольги обнаружили страшную находку – побуревшие пятна, въевшиеся в паркет, которые до этого надежно скрывал темно-красный ковер. А когда по распоряжению новой хозяйки сдвинули стоявшую на нем тяжелую мебель, угол ковра задрался, явив страшные следы произошедшего когда-то здесь преступления. Даше при виде пятен стало дурно, она зажала рот и бросилась прочь. Как же так… Выходит, напрасны оказались слова отца Серафима, убедившие ее в невиновности Андрея Алексеича? «Болтали, что не Ольгу хороним…» – вспомнились ей другие слова батюшки. И страшные картины замелькали перед взором: вот ее супруг стоит рядом с тушей застреленного им медведя, горделиво поставив одну ногу зверю на голову. Вот он на фронте целится во врага. А вот он в припадке ярости направляет пистолет на свою жену и спускает курок. Воображаемый выстрел раздался оглушающее громко, Даша вскрикнула, закрывая уши ладонями и крепко зажмуриваясь, будто это могло ей помочь избавиться от страшного видения. Она чувствовала себя такой потерянной и несчастной, как в тот день, когда ее навсегда покинул отец. Заливаясь слезами, в отчаянии упала она на колени и принялась горячо молиться. Только не было на этот раз в ее молитве просьб, она просто желала раствориться в приносящих ей обычно, но только не сейчас, утешение обращениях к Богу. Сколько она так простояла во дворе, на коленях – не знала. Очнулась только от того, что кто-то поднимал ее под мышки.

– Ну-ну же, милая… Пойдемте в дом. А то простудитесь и захвораете.

Только тогда Дарья заметила, что солнце ушло, а небо затянуто суровыми низкими тучами, кое-где прорезаемыми всполохами молний, и что ее платье насквозь промокло под ливнем. Она дала себя поднять и, поддерживаемая нянькой, пошатываясь, направилась к дому. Матрена уложила ее в постель и принесла горячего молока с медом. Даша приняла из рук Матрены чашку, благодарная не столько за целебное питье, сколько за молчание. До няньки наверняка дошли разговоры о страшной находке в кабинете, но, как бы ей ни хотелось об этом поговорить, она окунулась в мудрое молчание.

Видимо, Матрена добавила в молоко несколько капель снотворной настойки, потому что вскоре Даша почувствовала, как ее тело отяжелело, а голову заволокло ватным туманом. Она с облегчением опустилась на подушки и погрузилась в глубокий сон, который продлился до вечера.

А незадолго до ночи пришло известие о том, что ее супруг, генерал Седов, погиб.

VII

Ярослав неожиданно разозлился, да так, что вышел из себя, как река – из берегов во время наводнения, сметая гневом все доводы и оправдания. Олеся расстроилась до слез и, видя, что с братом сейчас невозможно разговаривать, ушла к себе и закрыла дверь. Пусть остынет. Такие вспышки гнева у него случались, но в основном их вызывали рабочие или бытовые происшествия, когда Ярослав оказывался в ситуации, которую не мог контролировать. Но чтобы он так сердился на Олесю – ни разу. А причиной его гнева послужил ее рассказ о встрече с исследователем паранормальных явлений по имени Матвей. «Мы сами справимся!» – кричал Ярослав, тогда как Олеся, онемевшая и обездвиженная его яростью, никак не могла взять в толк, что в ее действиях показалось ему таким вопиющим. «Да нет же!» – воскликнула она и, заметив, что своим замечанием лишь усугубила ситуацию, обреченно махнула рукой и скрылась у себя в комнате. Там она расплакалась – от обиды, непонимания и ощущения несправедливости. Но не успели на ее глазах высохнуть слезы, как в дверь осторожно постучали. На пороге возник брат.

– Можно? – Он виновато улыбнулся. – Я вот чаю тебе принес.

Олеся молча кивнула и вытерла ладонью глаза.

– Прости меня. Сам не понимаю, что на меня нашло.

Девушка снова кивнула, еще не зная, как реагировать на желание брата примириться. С одной стороны, ей не хотелось ссоры, с другой – обида все еще отравляла сердце.

– Ты не прав, – наконец произнесла она. Ярослав вздохнул, поставил чашку с чаем на тумбочку и сам присел на краешек аккуратно застеленной кровати.

– Да, я не прав. Не прав в том, что накричал на тебя. Но это не значит, что я считаю верным твой шаг – обратиться за помощью к незнакомым людям в ситуации, которая касается только нас с тобой.

– Не только нас, – напомнила Олеся.

– Ну… Может быть. Но, поверь, тот человек, которого ты желаешь разыскать, для меня все равно что не существует. Понимаешь? Я его не знаю. Это какая-то абстрактная персона – то ли есть, то ли ее нет. А ты для меня очень даже реальная.

– Если я для тебя такая реальная, почему тогда ты отвергаешь все возможности, которые бы нам могли помочь?

– Не отвергаю, – после некоторой паузы задумчиво произнес Ярослав. – Например, то, что ты сделала запрос в архив, считаю верным шагом. Но обращаться к каким-то шарлатанам…

Он брезгливо поморщился и насмешливо посмотрел на притихшую сестру.

– Олеся, если бы это были проверенные люди, одно дело. Но другое – какой-то мальчишка, не профессионал. Ты же сама мне его таким описала!

– Да, я ошиблась! В чем сама же и призналась! Но лежачего не бьют! А ты не только не помог мне подняться, но еще и наподдавал пинков.

– Прости, прости, прости, – повинился он, беря ее за руки. Олеся отдернула ладони, но, чтобы сгладить неловкость, взяла в обе руки предназначенную ей чашку с чаем и сделала глоток.

– Мир? – заискивающе спросил Ярослав.

Она молча кивнула, желая, чтобы брат все же оставил ее одну.

– Ладно, я пойду, – угадал он ее желание. – Еще раз извини. У меня отменилась интересная съемка: мой клиент неожиданно ушел к Завицкому, которого, ты знаешь, я терпеть не могу. Потому сорвался на тебя. Это больше не повторится.

– Надеюсь.

– Хочешь еще чаю?

– Нет, спасибо. Забери, пожалуйста, чашку.

Ярослав поднялся, но в дверях остановился и, оглянувшись, сказал:

– Обед сегодня я приготовлю. Сделаю свои «фирменные» макароны, которые тебе так нравятся. Идет?

– Угу.

– Ну-ну, не куксись. Все будет хорошо.

С этими словами он наконец-то удалился, аккуратно прикрыв за собой дверь. Олеся откинулась на кровать и устремила взгляд в потолок. От выходки Ярослава, едкой, как кислота, ее хорошее настроение улетучилось. Хотя понятно, почему Ярослав так взвился: он, как и она, помнит о предсказании и чувствует приближение финала. Отсюда и гнев, и злость, и раздражение – чувствует, но сделать ничего не может. Жаль, что в свое время она рассказала Ярославу абсолютно все, ничего не утаив. Но тогда они были еще почти дети и полностью доверяли друг другу, Олесе было по-настоящему страшно, и нести такой груз одной – знать, что их ожидает в будущем, – показалось непосильно тяжелой ношей.

Санаторий Дарьино, 1998 год

И хоть жизнь в санатории оказалась не такой уж грустной, как Олесе изначально представлялось, она с нетерпением ожидала суббот, когда к ней приезжала семья. Правилами лечебного заведения были разрешены визиты по выходным. По субботам, начиная с десяти утра и до полудня, раз в полчаса от станции до санатория ходил специальный автобус. Два последних рейса он совершал в семь и восемь вечера, и те из родителей, кто желал остаться на воскресенье, могли забронировать номер в гостинице в соседнем поселке. Но добираться туда и обратно приходилось уже на такси.

К Олесе семья приезжала в полном составе и обязательно на все выходные. Девочку забирали из санатория сразу после завтрака и пешком добирались до облюбованного ими в леске места. Там они расстилали на траве большое коричневое покрывало, купленное специально для пикников, доставали из сумок и корзин провизию и начинали неспешно готовиться к раннему обеду. Папа разводил аккуратный костер, мама нанизывала на шампуры кусочки замаринованного мяса, Олеся с Ярославом резали овощи, раскладывали одноразовую посуду и выкладывали в глубокую миску заранее нарезанные ломти хлеба. В ожидании шашлыка, который неизменно готовил папа, дети играли в карты, в мяч или бадминтон. А после плотного неторопливого обеда, сопровождаемого обменом новостями за неделю, аккуратно убирали за собой, гасили тлеющие угли и спускались к реке загорать и купаться. Папа втыкал в мелкий речной песок широкий разноцветный зонт, под которым белокожие дочь и жена могли прятаться от солнца, а для себя и Ярослава стелил сложенное вдвое покрывало. Когда время подходило к ужину, Олесю приводили обратно в санаторий и прощались с ней до следующего дня. А по воскресеньям они всей семьей уже совершали прогулки по окрестностям.

Та суббота, третья по счету, начиналась по привычному сценарию. Над лесом уже поднимался, устремляясь к небу, аппетитный запах шашлыков, мама крошила в миску овощи и зелень, Ярослав с Олесей играли на полянке в мяч, бросая его через натянутую между деревьями сетку. В какой-то момент брат не рассчитал с подачей, и мяч, улетев далеко Олесе за спину, стремительно покатился по поляне.

– Я принесу! – крикнула девочка. После трех недель в санатории и процедур чувствовала она себя отлично, боли почти не беспокоили ее, Олеся ощущала в ногах непривычный прилив силы и потому бросилась догонять мяч бегом. Краем глаза она успела поймать счастливый взгляд мамы, обрадованной хорошим самочувствием дочери.

Однако, как она ни торопилась, мяч потерялся. Вот только что, мелькая черными и белыми «заплатками», он катился по траве, и вдруг исчез, словно провалился под землю. Олеся остановилась и обеспокоенно огляделась по сторонам. С поляны, на которой отдыхала ее семья, доносились приглушенные голоса, но, оглянувшись назад, девочка уже не смогла никого увидеть из-за густого частокола деревьев. Ничего, не страшно, далеко она все равно не ушла. Мяч должен быть где-то здесь. Олеся поискала в кустарнике, думая, что он застрял в густых колючих ветвях малины, но безуспешно. Оглядевшись, она обнаружила впереди небольшой спуск. Скорей всего, мяч скатился по нему. Девочка неосторожно бросилась бегом вниз и тут же оказалась наказана за свою неосторожность: правая нога заскользила, Олеся не удержала равновесия и, упав, покатилась по склону. Испугаться она не успела. Только, оказавшись уже внизу, первым делом подумала, что наверняка вся испачкалась в земле и траве, но, оглядев себя, увидела, что ее одежда, не считая налипших сухих травинок, чистая и не порванная. Только на голени розовела свежая ссадина. Так, пустяк, даже не до крови сбила. Олеся поднялась на ноги и от удивления забыла отряхнуться. Шагах в пяти от нее стоял домик, сложенный из потемневших от времени бревен, глубоко вросший в землю и припорошенный, словно гриб, старой листвой и хвоей. Дверь его была приоткрыта, и в темном проходе за нею белел круглым боком мяч. Олеся растерянно замерла, не зная, что предпринять: тихонько, не привлекая к себе внимания, достать мяч или все же вежливо постучать и спросить у владельца избушки разрешения? Но кто знает, кто может выйти к ней. Кто поселился в таком уединенном месте? Вдруг Баба-яга?.. Конечно, в то, что в самом настоящем, не сказочном, лесу может отыскаться Баба-яга, Олеся всерьез не верила, но в этот момент ей сделалось так жутко, что она едва не поддалась порыву убежать без мяча. Пересилив себя, она тихонько подкралась к домику и на цыпочках вошла за дверь. Но когда мяч уже оказался у нее в руках, неожиданно возникшее любопытство удержало ее на месте вопреки всем предостережениям здравого смысла. И Олеся с мячом в руках сделала вперед несколько осторожных шагов. На нее пахнуло запахом сухих трав и, почему-то, яблочного компота. Аромат этот не отпугнул ее, наоборот, еще больше раздразнил интерес. И, миновав крошечную прихожую, девочка вошла в комнату. Свет из двух небольших окошек не мог рассеять полумрак. Ей понадобилось немного времени для того, чтобы глаза адаптировались к сумраку и смогли разглядеть убранство избушки. Первым делом Олеся увидела стоявший посреди квадратной комнаты грубо сколоченный деревянный стол, столешница которого была испещрена, словно лицо древнего старика – морщинами, глубокими трещинами. На столе стояла деревянная ступка с пестиком, рядом – несколько деревянных и глиняных плошек. Олеся подняла взгляд и увидела развешанные под потолком пучки трав. Некоторые пучки были уже совсем сухими, другие – еще свежими, видимо, их недавно вывесили для просушки. Одну из стен украшали низки грибов и сушеных яблок. На деревянных полочках в порядке возрастания аккуратно выстроились плошки, миски, горшочки и горшки. Деревянный некрашеный пол аккуратно выметен. Завороженно рассматривая обстановку, Олеся не сразу увидела у очага, разведенного в самом дальнем углу, стоявшую к ней спиной женщину. И только когда хозяйка пошевелилась, девочка испуганно ойкнула и сделала шаг назад, прижимая обеими руками мяч к груди, словно тот мог ее защитить. Женщина, чуть припадая на левую ногу, отошла от очага, и Олеся успела увидеть на огне большой котел, в котором булькала какая-то жидкость.

– Проходи, чего стоишь? – сказала хозяйка, словно ничуть не удивившись визиту. Определить ее возраст оказалось не так просто: волосы седые, лицо испещряли мелкие морщинки, но кожа обнаженных рук оказалась гладкой, как у юной девушки. Она чуть ссутулилась и прихрамывала, но при этом каждое движение ее рук было наполнено плавностью и грацией. Одета незнакомка была в скромное, даже строгое, длинное платье темно-серого цвета. Когда Олеся робко ступила вперед, женщина указала ей рукой на лавку, и девочка послушно присела за стол, ожидая, что последует дальше. А хозяйка вдруг вышла за шторку, висевшую рядом с очагом, и вернулась уже с глиняным кувшином в одной руке и кружкой – в другой. Под мышкой она держала завернутую в полотенце половинку каравая. Положив все на стол, женщина сняла со стены доску, нож, отрезала от каравая крупный кусок и прямо на доске пододвинула хлеб девочке. Затем налила в кружку холодного молока и сказала:

– Ешь.

Олеся хотела было возразить, что ее ждут к обеду, но вместо этого подвинула к себе кружку и сделала маленький глоток.

Хлеб и молоко оказались удивительно вкусными. Никакого сравнения с тем, что продавалось в магазине. Девочка и не заметила, как выпила все до капли и съела до крошки. Пока она ела, женщина безмолвно отошла к очагу и вновь занялась своим варевом.

– Спасибо, – поблагодарила девочка, на что женщина спросила, не хочет ли она добавки. Олеся качнула головой: нет. Тогда хозяйка завернула хлеб обратно в полотенце, взяла кувшин и отнесла все за занавеску. Убрав со стола грязную посуду в широкий таз, она села за стол напротив Олеси.

– Ну, что спросить хочешь?

Девочка удивленно посмотрела в лицо женщины, на котором не было написано никаких эмоций, так, будто в происходящем для нее не было ничего странного.

– Ничего, – прошептала Олеся. – Я… за мячом пришла. Случайно…

– Ко мне случайно не приходят, – ответила хозяйка избушки загадочной фразой и, встав, опять что-то помешала в котле.

– А кто вы? – осмелилась Олеся. Раз эта странная женщина желает вопросов, что ж, они у нее есть. – Как вас зовут?

– Каждый зовет меня так, как желает, – усмехнулась хозяйка. – А кто я – одним словом не ответишь. Ты лучше спроси меня о том, что тебя больше всего волнует.

Олеся задумалась. Если бы на ее месте была мама, она бы спросила про здоровье дочери. А что волнует саму Олесю? Как ни странно, вопрос о собственном здоровье в тот момент не показался ей таким важным, возможно, потому, что надежд на полное выздоровление девочка давно не питала, да и ответы на эту тему она привыкла получать от медиков. А эта незнакомая женщина казалась ей волшебницей, значит, и вопрос тоже должен быть особенным.

– Я хочу узнать, что находится за дверью, – выпалила Олеся. Спросила и испуганно замолчала, решимость ушла из нее, как воздух – из проколотого шарика. Произнесенное вслух ее давнее желание уже не казалось ей таким важным, напротив, оглушило своей нелепостью. Наверное, и правда нужно было задать вопрос куда серьезней. Но отрекаться от уже заданного вопроса девочка не стала, наоборот, тихо уточнила:

– Я вижу эту дверь во сне. Но всегда просыпаюсь, когда пытаюсь узнать, что за ней находится.

Женщина не удивилась такой странной просьбе, не рассмеялась ей, напротив, нахмурилась и внимательно посмотрела притихшей девочке в глаза. От ее взгляда, проникнувшего, казалось, в саму душу, Олеся невольно поежилась и втянула шею в плечи.

– Ты уверена в том, что этого действительно хочешь?

Олеся молча кивнула.

– Я могу сделать так, что эта дверь откроется. Но хорошо подумай, прежде чем идти за нее. Вдруг то, что ты там встретишь, напугает тебя или расстроит? И, самое главное, увиденное ты уже не сможешь изменить. Тогда как открытая однажды дверь навсегда изменит тебя.

– Да, я подумала, – ответила Олеся, набравшись неожиданной решимости. Внезапно пришло понимание, что вопрос она задала самый правильный, словно именно его и ожидала от нее хозяйка.

Женщина больше не произнесла ни слова, вновь скрылась за шторкой и вышла оттуда уже с большим овальным зеркалом в почерневшей серебряной оправе. Она поставила его на стол перед Олесей, протерла запылившееся стекло фартуком и, послюнявив палец, отмыла какое-то лишь ей видимое пятно на стекле. Оправа зеркала заслуживала особого внимания. Неведомый мастер, творя ее, вложил в нее, похоже, не только свой талант, но и душу. По всей оправе вилась вязь из то ли букв незнакомого Олесе алфавита, то ли символов. По обе стороны вязи были нанесены сценки из жизни. Девочка успела рассмотреть изображение старика рыбака, втаскивающего в лодку пустой невод, женщины, баюкающей на руках младенца, и горящую в пламени девушку с растрепанными длинными волосами, смешавшимися с языками пламени.

– Смотри внимательно в зеркало, – раздался над ухом голос хозяйки. – И ищи твою дверь. Только твою, понимаешь?

– Да, – произнесла глухим от волнения голосом Олеся, хоть еще ничего не понимала.

– Хорошо ее представь.

Девочка на этот раз просто кивнула. В горле сделалось шершаво и сухо, будто в него попал песок, захотелось прокашляться и глотнуть воды, но Олеся побоялась испортить все неуместной просьбой дать ей попить. А женщина тем временем сняла с полки один из горшочков, вытащила из него крышку-пробку и набрала полную горсть какой-то сушеной травы, которую она с неразборчивым бормотанием растерла в кулаке, превратив в порошок, и бросила в котел решительным жестом. Раздалось громкое шипение, будто в ледяную воду погрузили раскаленный гвоздь, над котлом взметнулось облако густого желтоватого дыма. Запахло чем-то резким, острым и не совсем приятным. Олеся сморщила нос, будто собираясь чихнуть, и громко шмыгнула.

– Смотри в зеркало! – прокричала женщина, и девочка, опомнившись, перевела взгляд на помутневшую, словно от пара, стеклянную поверхность. От усердия она вытаращила глаза и так и глядела, не моргая и затаив дыхание. От внезапности момента Олеся чувствовала себя потерянной. Зеркало так и отразило ее выпученные глаза и приоткрытый от удивления рот. Что от нее хотят? Что она сама хочет? Что пытается узнать, вглядываясь в свое замутненное отражение? «Ищи твою дверь», – прозвучали у нее уже будто в голове слова женщины, и Олеся обрадовалась. Да-да, конечно! Дверь! Ей нужно увидеть дверь… Поверхность зеркала тем временем запотела так сильно, что девочка перестала видеть отражение своего лица. Запах, наполнивший всю избушку и поначалу показавшийся резким, с примесью травяной горечи, приобрел сладковатые нотки сушеных грибов и яблок. Он мешал Олесе сосредоточиться, отвлекал, будто некий шутник, дергавший ее за нос. Девочка уже собралась было пожаловаться, но в этот момент увидела, что стекло зеркала начало проясняться и светлеть, как утреннее небо и в нем стали проступать новые изображения. С удивлением Олеся увидела в зеркале не собственное отражение, а зал с несколькими дверями. Она даже оглянулась, подумав, что это изменилась обстановка за ее спиной: вдруг хозяйка открыла какую-то дверь, раньше не замеченную гостьей, и в зеркале лишь отразилась другая комната? Но нет, за собой Олеся увидела все ту же бревенчатую стену, увешанную связками сушеных яблок и грибов. Только хозяйка куда-то исчезла, оставив ее одну, наедине с зеркалом. «Ищи свою дверь», – вновь вспомнилась ей сказанная женщиной фраза. Олеся придвинулась ближе к зеркалу, пытаясь в нескольких дверях найти ту, которая ей снилась. Это оказалось не так просто. Оказывается, она запомнила из своих снов не столько саму дверь, сколько обстановку помещения – то ли подвала, то ли хозяйственного блока, и трубы. Дверей в зеркале оказалось несколько, разных, но тем не менее у них у всех оказались какие-то общие детали, что делало их похожими. Прямо как в детской головоломке «найди десять отличий». Олеся первым делом «отбросила» все двери, которые показались ей изготовленными не из металла, затем «отсортировала» оставшиеся по форме и, наконец, остановила выбор на двух, которые из всех наиболее напоминали дверь из сна. Между собой они были похожи, как близнецы, и отличались лишь оттенком красного. Вот тут и возникла настоящая проблема: какая из этих двух дверей – нужная? Та, что слева, потемнее, или та, что справа – чуть светлее? Олеся переводила взгляд с одной двери на другую и нервно теребила кончик косы. Про то, что она находится в избушке долгое время и что семья, потеряв ее, наверняка сходит с ума от беспокойства, совершенно забылось. Для нее в тот момент ничего не существовало, кроме мучительного выбора и страха ошибиться. Может, девочка провела бы перед зеркалом еще долгое время, если бы ей не показалось, что его поверхность начала опять подергиваться дымкой. И тогда, испугавшись, что она так и не узнает, что скрывается за дверью, Олеся решилась и мысленно выбрала ту, что справа, – светлую. Она уже не мысленно, а наяву протянула руку к отражению двери в зеркале и коснулась металлической скобы, и тут же вскрикнула, потому что ладонь обожгло, словно она действительно коснулась не стекла, а раскаленного металла. Олеся затрясла кистью, а затем подула на ладонь. На коже, удивительно, вспухал красный след от ожога в виде скобки. Но, мельком глянув в зеркало, Олеся увидела, что дверь распахнулась и за нею находится темный коридор, в конце которого маячит огонек. Будто некто поджидал девочку с фонарем в руке. «Иди», – услышала она в своих мыслях и, забыв про боль в ладони, шагнула. Мысленно, но будто в реальности. На Олесю дохнуло спертым пыльным воздухом, она услышала звон разбивающихся о пол капель, и этот звук убедил ее в том, что она не ошиблась. Оглянувшись мельком, она увидела за спиной уже не бревенчатую стену, а прямоугольник открытой двери, в котором виднелась часть бетонной стены с извивающейся по ней змеей трубой. И Олеся, осмелев, пошла вперед, наполняясь шипучим, как ситро, и радостным, как праздник, предвкушением скорого открытия тайны. Коридор вскоре вывел ее в круглый светлый зал, в котором ничего не было кроме сильно растянутого темного окна на стене. Олеся недоуменно огляделась, и в это мгновение «окно», на самом деле оказавшееся экраном, вспыхнуло голубоватым светом. «Как телевизор», – решила про себя девочка. Происходящее уже перестало ее удивлять. Интересно, какое кино ей покажут? А кино началось сразу же, без вступительных титров. В первом же кадре появился младенец – сморщенный, красный, с открытым в крике беззубым ртом. Чьи-то руки в окровавленных перчатках держали новорожденную девочку под мышки, словно желали продемонстрировать ее во всей красе. «Да это же я!» – внезапно поняла Олеся. В следующем кадре она уже оказалась в прогулочной коляске. Было ей около года, в руке она держала плюшевого медведя, голову ее украшал огромный розовый бант, а на толстеньких ножках, одетых в белые колготки, красовались новые сандалики в тон банту. Олеся узнала и этого медведя, который был ее любимой игрушкой лет до семи, и сандалики – на многих детских фотографиях она была запечатлена в них. Дальше быстро, словно некто поставил ленту на перемотку, промелькнули другие кадры ее уже прожитой жизни, и наконец-то «фильм» остановился на кадре сегодняшнего дня. Вот мама расстилает на земле покрывало, папа хозяйничает у костра, а она сама с Ярославом играет в мяч. Олеся вначале улыбнулась, а затем всполошилась: ой, ее семья ждет на поляне! Как же так случилось, что она совсем забыла об этом?! Но она тут же забыла о семье, потому что кадры на экране вновь замелькали и остановились. Юная девушка с распущенными каштановыми волосами, одетая в красивое платье персикового тона, счастливо машет кому-то рукой с зажатой в ней тоненькой книжечкой. «Это мой школьный выпускной!» – поняла опять Олеся, и сердце ее радостно забилось. Неужели ей теперь показывают ее будущее? Как здорово! И… какая же она станет красивая! А потом экран заволокло туманом, сквозь который начали проступать темные силуэты медленно бредущих людей. От их ссутуленных фигур веяло скорбью и тяжелой печалью, и сердце девочки тревожно сжалось. Что это, откуда, зачем? Нет, нет, она не хочет это видеть! Она не хочет знать, что за громоздкий прямоугольный предмет несут на своих плечах мужчины с поникшими головами, переступавшие ногами так медленно, будто их сковывали тяжелые цепи.

– Я не хочу! – закричала она уже в голос, потому что траурная процессия неумолимо надвигалась прямо на нее. С экрана веяло холодом, моросило дождем, окутывало густым туманом, наполненным самыми страшными кошмарами. – Остановите это!

Она билась в закрытую дверь, колотила в нее и истошно кричала, желая прекратить этот кошмар, но безуспешно. На экране одни кадры сменялись другими, являя ей все новые и новые моменты ее будущей жизни. Олеся жмурилась, не желая это видеть, но ее веки будто сделались прозрачными. А может, видения уже «транслировались» напрямую с экрана в ее мозг, вжигая в него, будто клеймо, ужасные картины, которые ей уже никогда не удастся забыть. Последнее, что она увидела – собственный конец. Место было узнаваемым, хоть с настоящего момента и прошло уже немало лет и все вокруг за это время сильно изменилось. Бывшее здание санатория, в настоящем – свежепокрашенное, приветливо сияющее намытыми окнами, в видении девочки предстало совсем другим, словно явило вдруг свою теневую сторону: краска на фасаде облупилась и местами обвалилась вместе со штукатуркой, обнажая кирпичную кладку, в ослепших черных окнах разбитые стекла заменила изрисованная вандалами фанера, а мусор, заваливший ступени, красноречиво говорил о том, что на крыльцо редко кто поднимается. Но тем не менее это был он – санаторий, пусть и так жутко обезображенный, состарившийся в одиночестве и доживающий свой век разбитым параличом стариком. Олеся же в те будущие времена выглядела куда привлекательней, хоть ее похудевшее лицо и излишне хрупкая фигурка выдавали борьбу с обострившейся болезнью. На ней были обтягивающие джинсы и яркая демисезонная куртка, густые волосы закручены в небрежный узел. Ей было в тот момент двадцать семь лет – Олеся поняла это вдруг так четко, словно она сама себе из будущего предъявила в доказательство календарь с текущей датой. И пока одиннадцатилетняя Олеся с недоумением, вызванным непониманием, зачем она вернулась в разрушенный санаторий спустя шестнадцать лет, рассматривала изменившиеся окрестности и обветшавший фасад, другая Олеся, из будущего, открыла дверь здания и вошла внутрь. И почти тут же услышала, как ее кто-то позвал. Этот кто-то был мужчиной, и голос у него оказался приятно-низким, внушающим доверие и вызывающим желание следовать за ним куда угодно, хоть в ад, хоть прямо в небеса. И двадцатисемилетняя Олеся пошла на зов – осторожно свесила ноги в какую-то яму, а затем смело спрыгнула. Сильные руки подхватили ее и поставили на пол. Лицо мужчины мелькнуло лишь на долю секунды, но и такого короткого мига хватило, чтобы оно осталось в памяти девочки выжженной в ней отметкой. И вот они уже вдвоем стоят у стены и рассматривают красно-бурый отпечаток чьей-то ладони – небольшой, скорей всего принадлежащий девушке или хрупкой комплекции женщине.

Они о чем-то переговариваются с мужчиной, касаются по очереди этого следа и затем уходят. Какое-то время ничего, кроме темноты, не видно, только слышны шаги. А затем Олеся вновь видит себя, как она бежит по лестнице наверх и останавливается у шахты неработающего лифта. Сломанные двери, наползающие сверху одна на другую, книзу опасно расходятся, открывая ничем не огороженную пустую шахту. И Олеся, чуть склонившись, заглядывает в эту пропасть, что-то высматривая внизу. И вдруг, словно чего-то испугавшись, резко оглядывается назад. И этого неосторожного движения оказывается достаточным для того, чтобы потерять равновесие и упасть прямо в шахту. Последнее, что она увидела – стремительно надвигающуюся темноту, словно она и правда летела вниз, навстречу смерти, протягивающей ей со дна шахты костлявую руку. И прежде чем потерять сознание, уже наяву, успела понять, что своей смертью спасет кого-то от чего-то ужасного.

…Очнулась Олеся на поляне оттого, что кто-то брызгал ей в лицо холодной водой. Открыв глаза, она не сразу поняла, где находится. Пережитое поглотило реальность, и высокий купол неба, просвечивающийся сквозь лениво шелестящую на ветру листву, и ослепивший ее свет, и птичье пение, и паркий запах лесного перегноя, исходящий от земли, смешанный с тонким ароматом земляники – все это оказалось таким ненастоящим, словно театральные декорации, выполненные неумелым художником. Она, не в силах произнести ни слова, молча перевела взгляд на склонившихся над ней родителей, которых пугала не столько ее внезапная немота, сколько плескавшийся в ее потемневших чуть ли не до черноты глазах ужас.

– Что случилось? Как ты себя чувствуешь? Олеся, ответь мне! – сыпались на нее вопросы и просьбы, которые отлетали от ее сознания, как горошинки – от стены. Девочка помотала головой и только сейчас увидела, что никакой избушки на поляне нет. Мяч лежит рядом с ней на расстоянии вытянутой руки, одна кроссовка с ноги слетела и валяется в противоположной от мяча стороне.

– Я… просто упала, – вымолвила она, поняв, что про избушку и то, что там произошло, лучше промолчать. Да и было ли все это на самом деле? Олеся уже сомневалась.

Ее подняли на ноги, но лес вдруг качнулся перед глазами, солнце покатилось с небосвода, Олеся тихо всхлипнула и согнулась во внезапном приступе дурноты. Ее тут же вырвало – молоком, после чего стало гораздо легче.

Папа отнес ее на руках на место пикника и уложил на покрывало, мама обтерла ее бледное потное лицо ладонью, смоченной в холодной воде. Олесе уже не было так плохо, как сразу после того, как она очнулась на поляне, но тело сковывала слабость, а голову наполнял ватный туман. Сквозь дремоту она еще успела услышать тихий разговор родителей. Мама тревожилась, что при падении дочь ударилась головой и получила сотрясение – отсюда и потеря сознания, и тошнота.

– Или молоко им на завтрак дали несвежее, – выдвинул свою версию папа. – Может, отвезти ее в больницу?

– Не надо меня в больницу, – пробормотала девочка, прежде чем погрузиться в сон. О том, что на завтрак им давали не молоко, а чай, она не стала говорить.

Может, это странное происшествие и осталось бы для нее то ли сном, то ли видением, если бы не оставшийся на ладони шрам в виде скобки. И если бы все показанное на «экране» со временем не стало исполняться, подтверждая то, что в тот день она открыла дверь, за которой увидела своеобразный «трейлер» своей жизни. Исполнился и тот кадр, когда она, одетая в персиковое платье, радостно махала полученным аттестатом родителям и брату. Настал и тот черный день, когда, вскоре после ее выпускного, хоронили сгоревшую в считаные месяцы от рака маму. Сбылось и то, что сердце папы не выдержало беды и он меньше чем через полгода ушел вслед за любимой женой, оставив повзрослевших детей одних барахтаться в океане самостоятельной жизни. Ее собственное здоровье с годами, как в предсказании, стало ухудшаться, и Ярослав принял на себя все заботы о ней, отказавшись от развлечений, свойственных молодому человеку его возраста, бросив престижный экономический вуз за год до выпуска и сведя на нет личную жизнь, оставив себе лишь единственную страсть – фотографию. И даже то, что они приняли решение продать одну из двух принадлежащих им квартир, чтобы часть денег потратить не на лечение Олеси, а лишь временное облегчение, а часть – на жизнь, тоже исполнилось. Олеся никому не собиралась рассказывать о том случае на поляне, но однажды, в особо тяжелый вечер, когда папу увезли в больницу с сердечным приступом, а они с Ярославом, разбитые, потерянные, несчастные, обреченные на новую потерю, остались вдвоем, Олеся рассказала о предсказании брату. Он тогда раскричался, негодуя и отрицая, но утром, когда из больницы пришла печальная весть, вынужден был поверить.

Ее двадцать седьмой день рождения, по пророчеству – последний, они отметили по-особенному – в ресторане, хотя до этого все подобные праздники проводили дома за домашним ужином. Оба понимали, что это должен быть особый день, и отметили его в шальной браваде, весело, с шампанским и танцами. Официант, обслуживавший столик, помнится, принял их за влюбленную пару и пожелал долгой совместной жизни. Они лишь переглянулись и громко рассмеялись – не столько ошибочному предположению, сколько в ответ на пожелания долгой жизни. Наутро Ярослав бы мрачен, как никогда, Олеся же не чувствовала ни капли сожаления, что вышла на финальную прямую своего пути.

Только одна мысль терзала ее все эти годы: а что, если она тогда ошиблась и открыла не ту дверь? И что могло скрываться за второй? Вдруг иная судьба? Что, если бы она сделала другой выбор, ее жизнь сложилась бы иначе? Были бы, к примеру, живы родители, Ярослав окончил университет и женился на девушке, с которой встречался на начальных курсах? А ей самой, может, было бы отведено куда больше лет? Эта мысль не давала ей покоя уже много лет, неразрешенный вопрос трансформировался в преследующие по ночам сновидения, которые каждый раз обрывались в тот момент, когда Олеся прикасалась к дверной ручке, вновь обжигалась и просыпалась. После пробуждения оставалось чувство разочарования и острое, как боль, понимание, что ей во что бы то ни стало нужно открыть эту дверь. Но она уже однажды попробовала найти ту поляну с избушкой предсказательницы. И ничего хорошего из этого не вышло…

VIII

Желание посетить пугающую ее усадьбу возникло внезапно и так остро, как неожиданный приступ аппендицита. Марина еле дождалась утра и, едва Алексей открыл глаза, заявила ему о своих планах. Парень не столько удивился, сколько обрадовался: эта усадьба тоже не давала ему покоя, но интересы у них, увы, были разными. Его был «общественным» – восстановить историю старого поместья, предать ее огласке и тем самым привлечь внимание к умирающему историческому памятнику. Ее же интерес носил личный характер: Марина все больше и больше чувствовала связь с этим местом, оно ее, несмотря на страхи, будто звало. И все же, хоть Марина и не могла отделаться от мысли, что усадьба ее манит, как свет костра – мотылька, готовя смертельную ловушку, она решила сходить туда еще раз в компании Алексея, с которым ей будет не так страшно. А потом уедет. Не дожидаясь окончания отпуска. Даже если Алексей будет против и ей придется возвращаться в Москву одной.

После того как Алексей предположил, что она когда-то уже была в этих местах, Марина позвонила маме и спросила, не отправляла ли она ее когда-нибудь в санаторий. Мама надолго замолчала, то ли перебирая в памяти давние события, то ли взвешивая, что стоит рассказать, а что – нет. Марина ее не торопила, ждала.

– А зачем тебе? – спросила мама после паузы.

– Мне кажется, что мы сейчас находимся в этих местах. Мне здесь все кажется знакомым, – честно призналась девушка.

– Но с тобой все в порядке? – почему-то обеспокоилась мама, и этот вопрос, произнесенный встревоженным голосом, вызвал волну холодка по спине.

– Да. Со мной все в порядке. Почему ты спрашиваешь?

– Ну… Тебе, насколько я знаю, такой вид отдыха не особо нравится.

– И ты права, мам, – натянуто рассмеялась Марина. – Не думаю, что выдержу здесь всю неделю. Но со мной все в порядке, не волнуйся.

– Вы там только с Лешей не ссорьтесь. Даже если тебе не нравится… – Мама, как всегда, боялась, что они рассорятся навсегда.

– Так что там с санаторием? – вернула в нужное русло разговор Марина, потому что мама может долго рассуждать о женском терпении и покорности во имя сохранения отношений и мира в семье. Алексей ей нравился, она мечтала увидеть свою дочь замужем за ним, но, зная капризный характер той и вспыльчивость парня, беспокоилась, не разойдутся ли они незадолго до свадьбы.

– Что с санаторием? – вздохнула мама и рассказала вот что.

Наступил непростой 1998 год. До «черного» вторника, съевшего сбережения населения и отправившего многие судьбы в пропасть, оставалось почти три месяца, но черный вторник уже наступил в семье Марины. Девочке тогда едва исполнилось шесть лет, и она плохо помнила те события. Впрочем, в семейные трудности родители ее тоже не посвящали по причине слишком малого возраста. В тот «черный» для семьи Марины день стало известно, что фирма, в которой работали оба родители, обанкротилась. Ее директор сбежал за границу, обнулив счета и прихватив с собой не выплаченную за последние два месяца зарплату. До этого семья несколько месяцев жила на бабушкину пенсию, надеясь, что дела у компании придут в порядок и все задолженности по зарплате вот-вот погасят. Не погасили, напротив, теперь и спрашивать оказалось не с кого. Работу искали ежедневно, не брезгуя и малоквалифицированной, но, увы, безуспешно. И вот в тот день, когда на всех остались последние двадцать рублей, а до бабушкиной пенсии – больше недели, маме Марины неожиданно поступило предложение о работе. Одна знакомая замолвила за нее словечко, и женщину готовы были принять посудомойкой в санаторий на все лето. «Маринку с собой заберу! При мне будет, на воздухе и на здоровом питании», – решила на семейном совете мама, инженер по образованию, но тогда обрадовавшаяся возможности три месяца проработать простой посудомойкой так сильно, словно ее назначили на директорскую должность. Папа согласился, и через три дня Марина с мамой уехали в поселок Дарьино. Приехали они за неделю до первого заезда, и маму, как и весь будущий рабочий персонал, включили в активную работу по подготовке санатория к смене. Им отвели комнату в одном из домиков, которую они делили с тетей Леной – молодой бессемейной женщиной, работавшей поваром в одной из столичных школ. Смены мамы и тети Лены не совпадали, и, когда мама оказывалась занята, за Мариной следила тетя Лена. Позже именно тетя Лена смогла договориться с руководством санатория, чтобы девочку приняли в одну из групп, и с тех пор Марина была под присмотром воспитателей. А когда выдавалось свободное время, мама забирала дочь и вела купаться или откармливала у себя в комнате раздобытыми на кухне пирожками, булочками и коржиками. «Ест, ест, а все не в коня корм», – жаловалась мама тете Лене. Но та лишь смеялась и говорила, что потом, когда подрастет, Марина скорее скажет «спасибо» за острые коленки, чем за пухлые щеки.

Тот странный и страшный случай произошел в конце первой смены, за несколько дней до ее окончания… В тот день случилась непогода. Марина должна была быть в главном корпусе под присмотром воспитателей. Как вышло, что ребенок один отправился гулять по зданию – никто не знает. Заблудившись и напугавшись бури, Марина спряталась в хозяйственной комнате… Нашли ее позже, вместе с другой девочкой, под завалами мебели и вещей. Одну из стен комнаты пересекала широченная трещина. Видимо, подземные воды или ливень подмыли грунт, и здание просело. К счастью, оба ребенка отделались испугом и ушибами. У Марины обнаружили огромную шишку – на девочку упала картина. Но ни сотрясения мозга, ни какой другой серьезной травмы у Марины не оказалось. Однако мама поспешно уволилась и увезла дочь домой. Позже она узнала, что в санаторий из-за этого происшествия приехала комиссия, которая осмотрела здание и нашла его состояние опасным. Санаторий закрыли, но, видимо, денег на ремонт не оказалось, потому что так больше он и не заработал.

– Ого! – воскликнул Алексей в ответ на рассказ Марины. – Интересная история.

– Интересная! – фыркнула девушка. – Я, можно сказать, тогда чуть не погибла, а тебе это кажется интересным.

– Ты меня не так поняла. Конечно, я счастлив, что ничего фатального с тобой не случилось. Но теперь мы просто обязаны осмотреть эту усадьбу еще раз.

Собрались они быстро. Пока Марина резала на кухне бутерброды в дорогу, Алексей перекачивал с камеры в компьютер фотографии, освобождая почти заполненную карту памяти ради новых снимков.

Добрались они до места куда быстрее, чем в первый раз. Алексей всю дорогу вслух размышлял, как бы проникнуть в закрытое здание. Марина его энтузиазма не разделяла, но и не возражала, целиком уйдя в свои мысли. Возможно, она совершает ошибку, возвращаясь туда, где чуть не погибла. Но в то же время задавалась вопросом, почему оно ее так притягивает. Возможно, побывав около усадьбы еще раз, она это поймет?

Увы, никаких ответов она так и не получила. Напротив, усадьба встретила ее неприветливо, клацнула щербатой пастью, сверкнула подслеповатыми глазами, как старый хищник, который, несмотря на видимую беспомощность, оставался опасным. Только дверь на этот раз оказалась открытой. Марина невольно замедлила шаг, а Алексей рванул вперед, забыв обо всем на свете. «Подожди!» – захотелось закричать Марине, остановить его, схватить за край футболки, удержать. Она бы, может, так и сделала, ведомая не столько разумом, сколько инстинктом, но Алексея уже остановил незнакомый хмурый мужчина. И когда им дали от ворот поворот, Марина вздохнула с облегчением. Нет, не нужно ей сюда ходить, не нужно, и все! Опасно. А почему – лучше не знать. И вот ведь как странно выходит: пока она находится в доме тети Наташи, невольно думает об этой усадьбе и даже испытывает необъяснимое желание еще раз вернуться к ней, а как только приближается – у нее дух перехватывает от суеверного ужаса.

Это она и пыталась объяснить Алексею на обратном пути, но у нее ничего не вышло. Он ее не понял, рассерженный и расстроенный тем, что был так близко от исполнения своего желания – осмотреть здание изнутри, но его прогнали, словно забравшегося за яблоками в чужой сад мальчишку. Марина сказала, что хочет вернуться домой – не к тетке Наталье, а в Москву. И Алексей взорвался. Остаток пути они отчаянно ругались, так, что девушка уже решила собрать вещи и уехать немедленно – не на их съемную квартиру, а к родителям.

– Воду отключили, – «обрадовала» их хозяйка, караулившая у калитки. Цепким взглядом оценив обстановку, она скомандовала Алексею: – А ну-ка, милок, натаскай мне воды из колонки, а то и посуду помыть нечем, и вам умыться.

И тетка Наталья увела сопящего и красного от гнева молодого мужчину за собой, оставив Марину справляться с обидой и дурным настроением наедине с собой. Впрочем, без дела ей сидеть пришлось недолго: тетка позвала ее на кухню и попросила помочь с тестом.

– Научу-ка тебя своему фирменному пирогу. А то умру, и передать рецепт некому.

Марина не стала возражать, лишь хмуро переглянулась с Алексеем, направляющимся уже со следующим поручением тети в огород – собирать сухие тыквенные плети, а про себя подивилась тому, как тетка быстро смекнула о ссоре между ними и придумала способ их остудить.

Конечно, помириться они особо не помирились, но за чаем с пирогом поутихли. А когда чаепитие подходило к концу, в дом пожаловали гости – та женщина с мужчиной, которые не пустили их в усадьбу. Что они там сказали тетке Наталье, как объяснили свой визит, Марина не знала, но только хозяйка проводила гостей в дом и усадила со всеми почестями за стол.

– Вот, моя без пяти минут родственница пекла, – сказала хозяйка, отрезая гостям по большому куску пирога к ароматному чаю. Произнесла она эту фразу, как обычно, без улыбки, даже не кивнув в сторону Марины, но, однако, девушка почувствовала в голосе суровой тети тепло и даже некую гордость. Что это, неужели хозяйка начала испытывать к ней симпатию? Или просто пирог, который Марина пекла под ее руководством, вышел таким, как надо?

– Вкусно! Рецептом не поделитесь? – спросила гостья, обращаясь уже к девушке.

– Это не мой рецепт, а тети Наташи, – тихо проговорила Марина. Гостья, которая представилась Ликой, вызывала у нее противоречивые чувства, и Марина никак не могла определиться, нравится ей эта Лика или нет. Что-то в ней было такое, что заставляло держаться на почтительном расстоянии, несмотря на любезную и даже дружелюбную манеру общаться. Марина исподтишка разглядывала гостью: Лика была как сложная картина – на первый взгляд аляповатая и непонятная, но начнешь ее рассматривать – и пленяешься множеством говорящих деталей. Вначале Марина приняла Лику едва ли не за ровесницу, обманувшись молодежным стилем одежды и прической. Но потом, приглядевшись, решила, что на самом деле той уже не меньше сорока: лоб женщины испещряли тонкие паутинки-морщинки, возле глаз собирались «гусиные лапки» даже тогда, когда Лика не улыбалась, а на загорелой коже кистей отчетливо виднелись пигментные пятна. Волосы гостьи были заплетены во множество косичек, убранных под пеструю косынку, но возраст выдавала значительно посеребрившая черные пряди седина. Поджарой спортивной фигуре женщины могла бы позавидовать и молодая девушка, и Марина с восхищением подумала, что нужен особый вкус и талант, чтобы выглядеть так привлекательно и сексуально в таких тряпках, которые бы на большинстве смотрелись смешно и нелепо. На Лике же белоснежный широкий топ, подчеркивающий худощавость фигуры и смуглость кожи, и штаны-шаровары, перехваченные широким поясом, сидели безупречно, будто этот стиль был создан специально под нее. Марина попробовала представить женщину в другой, более подобающей ее возрасту одежде, и не смогла. Не пошли бы ей ни туфли, ни женственные платья так, как шаровары-топы-косынки, и многочисленные сплетенные из кожаных ремешков браслеты, и деревянные бусы. Марина, сама того не желая, пленилась этой экзотичной красотой. Но при этом было что-то в Лике настораживающее и даже опасное – то ли в космической черноте ее глаз, то ли в иронической усмешке, которую она то и дело адресовала своему спутнику, когда тот краткими фразами пытался погасить любопытство обрадованного и взбудораженного таким обществом Алексея.

Спутник Лики, представившийся Олегом, на взгляд Марины, оказался не таким интересным, может, потому, что на фоне экзотичной птицы Лики как-то мерк и казался заурядным. Обычная короткая стрижка, темные волосы, загорелая кожа, тонкий нос с хищно вырезанными ноздрями и глубоко посаженные глаза неопределенного цвета, отчего взгляд мужчины казался излишне хмурым. Был он высоким, но ниже Алексея, крепкого сложения, что выдавало в нем посетителя спортзала. Одет он тоже был просто – в темно-синие джинсы и черную футболку. А вот Алексея, напротив, больше заинтересовал он, а не Лика. Но напрасно молодой человек пытался расшевелить Олега: на все вопросы гость отвечал односложно и с видимой неохотой, а то и просто уходил от прямого ответа, молча пожимая плечами. Впрочем, это не смущало Алексея: не получив ответа, он тут же высказывал собственные догадки или рассказывал то, что вычитал в Интернете. Марина пару раз с раздражением взглянула на своего спутника: неужели тот не видит, что с ним не желают общаться?

– Интересно, сколько, на ваш взгляд, может потребоваться денег на восстановление усадьбы? – продолжал разглагольствовать Алексей. И тут же, не дождавшись ответа, принялся прикидывать расходы.

– Марина, могла бы я поговорить с вами наедине? – спросила вдруг тихо девушку Лика. Марина удивленно посмотрела на ту, но кивнула:

– Мы можем пройти в нашу с Лешей комнату.

Гостья улыбнулась, показав такие ровные и белоснежные зубы, что вполне могла бы демонстрировать улыбку в рекламе зубной пасты, и грациозно поднялась. Тетка Наталья никак не отреагировала, видимо, уже была предупреждена Ликой о ее желании поговорить наедине с Мариной.

В комнате Лика вначале огляделась, сделала по ней круг, скользнула взглядом по портрету, почему-то нахмурилась и только после этого села, с удобством откинувшись на спинку кресла и закинув одну ногу на другую. Марина присела на краешек застеленной кровати и вопросительно посмотрела на гостью. Но та не торопилась начинать, только пристально рассматривала девушку, отчего та начала чувствовать раздражение. Странная дамочка!

– Не бойтесь меня, – вдруг усмехнулась Лика.

– Я не боюсь, – дернула плечом Марина. – Но интересно знать, зачем я вам понадобилась. Такое ощущение, будто вы и приехали сюда ради разговора со мной.

– Так и есть, – согласилась Лика и дружелюбно улыбнулась. Но было заметно: она тоже нервничала – то прикасалась к своим бусам, будто деревянные лакированные шарики могли напитать ее уверенностью, то поправляла один из браслетов на запястье.

– Я хочу поговорить с вами об усадьбе, в которой мы утром встретились. Сдается мне, вы пришли туда не случайно. Это так?

– А что там делали вы? – ответила вопросом на вопрос Марина. Прозвучало несколько вызывающе, но гостья простила ей тон.

– Работали. Мы – работали. Проводили кое-какие… исследования.

– Так, значит, Леша был прав, когда решил, что нашелся спонсор?

– Нет. Нет, Марина. Наша работа никак не связана с восстановлением памятников архитектуры, – грустно усмехнулась Лика. – И Олег никакой не спонсор. Наша работа другого плана. Мы изучаем различные аномальные места. И эта усадьба привлекла наше внимание. Объяснять все это долго и, думаю, не нужно. Это не имеет сейчас значения.

– Так вы… что-то вроде охотников за привидениями? – удивилась Марина. Как-то сложно представить, что вполне взрослые люди верят во всякую… чертовщину, и не только верят, но и изучают ее. А может, и изгоняют? Впрочем, Лике с ее стилем такое увлечение еще, может, пошло бы, а вот с ее спутником никак не вязалось.

– Не совсем, хотя в чем-то вы правы. Только наша работа совсем не похожа на то, что показывают в фильмах. Никаких протонных генераторов и позитронных ловушек у нас нет, хотя, конечно, кое-какая техника имеется. Но в большинстве случаев – это обычные и вполне понятные простому обывателю приборы. – Лика развела руками, будто извиняясь за то, что ничего фантастичного в их работе нет.

– И?.. Что вы обнаружили в этой усадьбе? – прямо спросила Марина, глядя в космические глаза своей собеседницы.

– Мы еще не завершили работу, – уклончиво ответила та. – Обрабатывать данные будем уже в Москве.

– Жаль… – погрустнела Марина.

– Вы так и не ответили на мой вопрос: что именно вас привело в эту усадьбу? – мягко, но настойчиво напомнила Лика. – Случайно ли туда забрели или пришли целенаправленно?

– А это имеет какое-то отношение к вашей работе? – опять ответила вопросом Марина.

– Имеет. Прямое. Детали уж позвольте пока опустить. Исследования, как я уже сказала, еще не завершены и не обработаны.

– Моего парня возмущает то, что такой исторический памятник, как эта усадьба, разрушается, и он хочет привлечь в Интернете внимание общественности к ней. Может, найдется спонсор, на чьи деньги можно будет ее восстановить.

– Да, это я уже поняла, – кивнула Лика, глядя на Марину пытливым взглядом. Ответ, похоже, ее не удовлетворил. – Меня интересует, почувствовали ли вы к этому месту какое-то особое… отношение. Допустим, оно вас как-то необъяснимо притягивает. Или, наоборот, отталкивает. Или пугает. Влияет как-то на вас.

– Вы этот вопрос задаете всем, кто случайно оказался около усадьбы?

– Нет. Только вам. Потому что мне кажется, что вы там оказались не случайно.

Марина вздрогнула, будто от испуга, и вцепилась пальцами в край кровати. Откуда эта женщина знает… Кто она такая? Входит в группу изучающих паранормальные явления. Кого вообще в такие группы принимают? Наверняка не просто прохожих с улицы, а людей с незаурядными способностями?

– Я была в 1998 году в санатории, который размещался в этой усадьбе. Но ничего из того не помню, так как была еще достаточно мала. Так, что-то смутное припоминается… Дорога, пирожки с повидлом и суп с вермишелью, какие-то люди, имена которых я даже не знаю… Но это неважно.

– А что-то важное все же случилось? – произнесла не столько с вопросительными, сколько с утвердительными интонациями Лика.

– Да, – ответила после паузы Марина. – Мне мама рассказала.

Лика заинтересованно склонила голову набок и ободряюще улыбнулась.

– И ты сама ничего из того, что случилось, не помнишь? – спросила она, когда девушка окончила рассказ.

– Нет. Думаю, потому что была еще слишком мала.

– Ну, не так уж ты была и мала. Что-то, особенно если тебя это напугало или потрясло, могло остаться в памяти.

– Но я на самом деле ничего не помню, – покачала головой Марина.

Лика с минуту помолчала, что-то обдумывая, а потом вдруг протянула к девушке руки ладонями вверх и попросила:

– Дай мне руки.

Марина несмело положила свои ладони сверху. Руки у женщины оказались теплыми и сухими, и от них будто исходили приятные покалывающие потоки энергии, от которых исчезали страх и тревожность. Марине вдруг стало так спокойно, как в материнских объятиях.

– У вас такие руки… ласковые, – смущенно призналась она. Лика лишь кивнула и прикрыла глаза, прислушиваясь к ощущениям, исходившим от ладоней девушки. Сидели они так долго, но Марина не замечала времени, погрузившись в странный транс. Между ней и Ликой будто образовался некий канал, по которому уходили тревоги и переживания, а взамен вливался покой. Они будто оказались в коконе, невидимая оболочка оградила и защитила их от всего извне, и здесь, внутри кокона, остановилось время. Внезапно пришло понимание, что вот такая она и есть – Вечность. Не страшная, а уютная и надежная, в которой перестаешь существовать не ты, а исчезают все раздражающие и превращающие жизнь в суетливое метание помехи. Что истинная жизнь – вот здесь, а не там, где время бежит подобно быстротечной реке, подхватившей тебя, как щепку, кружит, мотает из стороны в сторону, то затягивает в омуты, то выбрасывает на поверхность. Что жизнь вот такой и должна быть – бесконечным ровным полотном, а не кое-как сшитым из лоскутов-суток отрезом. Жизнь – здесь… Но кокон внезапно распался, и Марину на секунду будто обдало ледяным ветром, так, что перехватило дыхание.

– Извини, – почему-то произнесла Лика. Прозвучал ее голос чуть хрипловато, словно она успела промерзнуть и простыть на этом ветру. Марина сжала замерзшие, лишенные тепла ладоней Лики пальцы в кулаки и, не глядя на женщину, тихо спросила:

– Что вы сейчас сделали?

Не дождавшись ответа, она подняла на Лику взгляд и невольно ахнула – как сильно та изменилась. Лицо женщины выглядело таким уставшим и изможденным, будто она страдала тяжелым недугом, кожа приобрела землистый цвет, вокруг губ обозначились складки, а космическая чернота ее глаз словно вылиняла до невыразительного темного-серого цвета.

– С вами все в порядке? – испугалась Марина.

– Да, – слабо улыбнулась Лика и смахнула выступившие на лбу капельки пота. – Только я не ожидала, что…

Она не договорила, оборвала себя на полуслове и, заметив, что Марина собирается задать ей другие вопросы, протестующе подняла руку.

– Не сейчас.

– Но вы… Вы сейчас что-то делали со мной, и я имею право знать, что именно!

– Не бойся, я не причинила тебе вреда, напротив, желала помочь.

– Но в чем?! Я не просила никакой помощи и не понимаю, почему вы решили, что я в ней нуждаюсь.

Ответить женщина не успела, потому что в этот момент раздался деликатный стук в дверь. На лице Лики невольно промелькнуло облегчение, тогда как Марина не смогла скрыть досады.

– Войдите! – недовольно крикнула девушка. Дверь приоткрылась, и в проеме показалась голова Олега.

– Извините. Лика, ты скоро? Нам уже пора.

– Да, Олег, сейчас…

Он, удовлетворенно кивнув, ушел, а Марина требовательно уставилась на свою гостью. Неужели та уйдет, так ничего и не объяснив?!

– Марина, я тебе все расскажу, но позже. Дай мне немного времени, чтобы кое в чем убедиться. Уверена, мы еще встретимся.

– По-моему, это нечестно – оставлять меня без объяснений.

– Я же сказала, что позже. – В голосе Лики впервые прорезалась сталь. – А пока тебе лучше воздержаться от прогулок к усадьбе. Это даже не рекомендация, а приказ. В целях твоей безопасности. А еще лучше, если ты уедешь отсюда как можно скорее. Мы встретимся в Москве и там поговорим. Уверена, Олег уже взял контакты у твоего молодого человека, так что не потеряемся.

– Лика… – воскликнула Марина, но женщина уже встала и направилась к двери. На пороге она, однако, задержалась и кивнула на портрет:

– Нехорошая это вещь. Нельзя ей тут находиться.

– Это вы хозяйке скажите, – буркнула девушка.

– И скажу. А тебе еще раз наказываю не соваться к усадьбе, как бы тебе ни… хотелось.

И она ушла. Марина с полминуты недоверчиво смотрела на прикрытую дверь, словно ожидая, что Лика вернется и наконец-то даст нормальное объяснение и своему визиту, и тому, что произошло в этой комнате. Но нет, никто не вошел, из кухни донеслись обрывки прощальных разговоров гостей с хозяйкой и прозвучавшая слишком громко просьба Алексея созвониться позже, обращенная то ли к Олегу, то ли к Лике, а то и к ним обоим.

– Черт знает что, – выругалась тихо Марина и стукнула по матрасу кулаком. Недоумение и разочарование сменились злостью, похожей на ту, которая овладевала ею после просмотра интересных сериалов, полных загадок, но со «слитым» финалом. Сейчас она досадовала и мысленно ругалась на Лику, как в случаях с сериалами злилась на сценаристов-халтурщиков, загубивших отличную идею и не давших достойных объяснений всем загадкам. Только сейчас все обстояло куда хуже, потому что дело касалось сценария ее собственной жизни. Похоже, Лика что-то знала о Марине, что та не знала сама, – знала, но говорить не захотела. Что может быть хуже подобной ситуации? И, главное, Марина в этот раз даже не могла «переписать» историю на свой лад, как в случаях с сериалами, так как у нее ничего не было, только завязка – непонятная, расплывчатая, ускользающая, как предрассветный сон. А Марина была сильна только в придумывании альтернативных финалов, но никак не в развитии истории с самого начала.

– Что она от тебя хотела?

Девушка была так погружена в собственные мысли, что не услышала скрипа приоткрывшейся двери и потому испуганно вздрогнула, услышав вопрос Алексея.

– Тьфу ты… Напугал!

– Прости. Не думал, что так выйдет. Так что Лика от тебя хотела?

Алексей, похоже, совершенно забыл о том, что они с Мариной поругались и еще находились, несмотря на чаепитие, в состоянии холодной войны.

– Сама не поняла, – пожала плечами девушка. Молодой человек опустился в кресло, которое до него занимала Лика, и вопросительно поднял брови, ожидая продолжения. Марине же, хоть обида на него уже и прошла, вдруг перехотелось рассказывать. Но молодой мужчина не сводил с нее любопытного взгляда, и она нехотя ответила:

– Спрашивала про усадьбу: почему мы проявили к ней интерес.

– И все? – недоверчиво спросил Алексей.

– И все.

– И ради этого стоило просить тебя о приватной беседе?

– Леш, я сама не знаю, что она на самом деле хотела, – с досадой ответила Марина. – Это несколько… странная женщина, не находишь?

– Олег сказал мне, что она что-то вроде ясновидящей или медиума.

– Да ну?

– Я не знаю подробностей. Он отвечал очень неохотно. Может, его смущало присутствие моей тети, а может, он сам по себе такой неразговорчивый.

– Ты не обменялся с ним телефонами? Так, на всякий случай…

– Нет, с ним – нет. Но Лика, прощаясь, попросила у меня мой номер. Свой не оставила.

– Жаль, – ответила Марина и, помолчав, добавила: – Она сказала, что их группа занимается изучением паранормальных явлений, но в подробности не посвятила. Усадьба их чем-то привлекла. И, похоже, они захотели с нами поговорить, потому что надеялись получить больше информации об этом месте. Еще она попросила меня держаться подальше от поместья, что я, впрочем, выполню с удовольствием. Нет никакой охоты туда возвращаться.

– В последний раз ты сама попросила меня пойти туда, – напомнил Алексей.

– Глупый порыв. Леш… – начала Марина и остановилась. Если она опять озвучит ему свое желание немедленно отсюда уехать, повторной ссоры, похоже, не избежать. Можно было бы, конечно, прикрыться словами Лики, но тогда придется объяснять то, что Марина и сама не понимает. И все же – это шанс.

– Леш, Лика мне наказала уехать отсюда как можно скорее.

Вот, так и есть: он недовольно поморщился, будто посчитал сказанное выдумкой, и красноречиво вздохнул.

– Это ее слова. Не веришь – спроси. И про портрет этот она сказала, что он нехороший.

– Ну вот, начинается, – закатил глаза Алексей. – А ты обрадовалась, что кто-то твою паранойю разделил, да?

– Леш, это не паранойя. Послушай, давай и правда уедем!

– Мы же уже говорили об этом! Не начинай снова!

Их разговор так скоро перешел на повышенные тона, словно вспыхнула бумага от поднесенной к ней зажженной спички. И вновь бы окончился бурной ссорой, если бы в этот момент не вошла тетя и не спросила, что они желают на ужин, а потом не пригласила Марину помочь ей с готовкой. Девушка не стала отказываться и, не удостоив Алексея взглядом, вышла из комнаты.

– И часто вы ссоритесь? – спросила тетя напрямую, когда Марина, занятая чисткой картошки, совсем не ожидала подобных расспросов. Любопытство хозяйки лишь подтвердило подозрения, что та каким-то образом учуяла предвестие грозы и решила разрядить обстановку.

– Ну… Так… Бывает.

– Сдается мне, что вы с тех пор, как ко мне приехали, никак к согласию не придете, так и искрите оба электричеством. Ты мне уж скажи прямо – в чем причина? – Тетя отложила нож, которым нарезала зелень для салата, и требовательно уставилась на девушку. Взгляд ее оказался таким тяжелым, что Марина лишь ниже пригнула голову и промолчала. А что она могла ответить суровой хозяйке? Что ей неуютно у нее в гостях? Что ей постоянно хочется вернуться домой? И что дело даже не в том, что ей не нравится такой вид отдыха, а в опасности, отравившей воздух, подобно угарному газу, невидимому и неощутимому обонянием, но все равно смертельному?

– Что тебе не нравится? Скажи, я не обижусь, – настаивала тетка. – Вижу же, что-то тебя не устраивает. А пара вы хорошая. Негоже, чтобы из-за меня рассорились совсем.

– Мы не из-за вас! – горячо воскликнула Марина, внезапно проникнувшись симпатией к хозяйке.

– Тогда, мож, Лешка мой тебя обижает? Он упрямый и вспыльчивый, знаю, а так парень-то хороший. Но я с ним умею говорить! Он меня слушает.

– Упрямый и вспыльчивый, – согласилась Марина. – Я тоже вспыльчива. Но могу уступить в отличие от него.

– А вот это правильно – уступать, – закивала тетка и вновь принялась крошить зелень. Нож споро выстукивал по толстой доске, но слышалось в этом звуке зашифрованное сетование на свою собственную одинокую судьбу. – Уступать – правильно. Ты уступишь, глядишь, в следующий раз – Леша. Но я поговорю с ним, чтобы он был помягче. Вот что вы на этот раз не поделили?

– Портрет, – ляпнула Марина.

– Это тот, который у меня в комнате висит? – удивилась тетка.

– Да, его. Он мне почему-то не нравится, какие-то нехорошие ощущения вызывает. Я сказала об этом Леше, а он не верит. Вот… из-за этого почти поссорились.

– Ой, батюшки мои! – всплеснула руками тетка, так, что с ножа, который она продолжала сжимать в ладони, слетели ошметки зелени и разлетелись по кухне. – Да если только в этом дело, сниму я его. Глупость несусветная – ругаться из-за портрета.

Тетка, кряхтя, наклонилась, собрала свободной рукой рассыпанную зелень и отправила ее в мусорное ведро.

– И Лика эта тоже сказала, что портрет – нехороший. Хотя не понимаю, что в нем такого плохого. Вроде как хороший человек на нем сфотографирован. За Дарью у нас в церкви молятся, много добра она сделала. Но раз портрет тебе этот так не по нутру, попрошу Лешку, чтоб снял его. Еще чего придумали – ссориться…

Тетя сдержала слово, и после ужина Алексей по ее просьбе снял портрет со стены, аккуратно завернул его в старую простыню и отнес в кладовку. Марина опасалась, что потом Алексей, когда они останутся наедине, не преминет уколоть ее, но тетка попросила его остаться с нею на кухне для приватного разговора, а девушку отправила отдыхать. О чем они так долго говорили, что тетка Наталья высказывала своему родственнику и чему его поучала, так и осталось для Марины секретом. Да только молодой человек вернулся в комнату притихший, ни словом не обмолвился о портрете и, укладываясь в кровать, вдруг придвинулся к девушке и крепко обнял ее.

– Эх, трусишка моя, – нежно прошептал он и робко, словно это был их первый поцелуй, коснулся губами ее губ. Марина ответила на его поцелуй и ласки, погрузившись в наслаждение, как в освежающие волны моря.

…А ночью пришла она.

Марина проснулась посреди ночи от неожиданного толчка и, едва открыв глаза, ощутила чужое присутствие. Воздух будто был наэлектризован, пахло озоном, как во время грозы, но раскатов грома не было слышно, напротив, в комнате царила глухая тишина. Помещение наполнял серебряно-холодный свет беззастенчиво заглядывающей в окно луны, высветливший посредине дорожку, ведущую к креслу, и будто нарочно обошедший углы, в которых клубилась темнота. Ночная гостья сидела в кресле, положив обтянутые узкими рукавами руки на подлокотники, с выпрямленной спиной и надменно вздернутым подбородком, словно королева. Лунный свет падал так, что освещена была только фигура, лицо оставалось в тени. Но, и не видя его, Марина поняла, кто эта женщина. В первый момент ее захлестнуло удивление, и только потом пришел страх, впившийся иголками в кончики пальцев и вгрызшийся острыми зубками в загривок. Сначала почти неощутимый и незначительный, словно укус мелкой твари, неожиданно оказавшейся ядовитой. Еще мгновение, и от кончиков пальцев по всему телу заструился парализующий яд. Марина лежала в кровати, разглядывая женщину, не в силах ни пошевелиться, ни слова вымолвить. Гостья тоже молчала. Но и без слов Марина чувствовала, как от той исходит недовольство, будто женщину разгневало непочтительное отношение к ее портрету. И вдруг непрошеная гостья встала, медленно приблизилась к кровати и протянула девушке руку.

– Пойдем. Пора.

Марина хотела спросить, куда ее зовут и зачем, но вместо этого, подчиняясь чужой воле вопреки своей, поднялась с кровати и, глядя даме с портрета в затененное лицо, вложила свою ладонь в ее. Страх вдруг ушел, вместо него нахлынуло понимание, что все идет правильно, ее ждут. Время и правда пришло.

IX

К ночи значительно похолодало. Похоже, осень решила предъявить свои права никак не уходившему лету и вызвала на подмогу сильный ветер. Странный морок рассеивал внимание, окутывая полудремой, что в данной ситуации было совсем неуместно. Олег повел плечами, будто сбрасывая с них невидимые ладони, и вновь сосредоточился на наблюдении. Решение прийти ночью к усадьбе он принял самостоятельно, предупредив остальных членов группы, что отправится один. Лике нужен здоровый сон, чтобы восстановить силы. А мальчишки в этот раз скорее могут помешать, чем помочь. Да и рисковать их юными жизнями Олег не собирался. Это днем он мог держать все более-менее под контролем, а ночью… А ночью мир поворачивается другой стороной, становится агрессивней и опасней. Но именно потому, что ночной сумрак срывает замки с секретов и распечатывает тайны, Олег и решил приехать в этот час к бывшему поместью Дарьино.

Машину он припарковал у въезда в усадьбу и оставшееся расстояние преодолел пешком. Его основной целью было главное здание: именно здесь, согласно их исследованиям, сосредоточился центр аномальной зоны. Днем они успели изучить и служебные постройки, но не обнаружили ничего подозрительного. Зато в главном корпусе приборы зафиксировали искаженное магнитное поле и аномальные понижения температуры, хоть никаких внешних предпосылок для последнего явления не было. Олег собственноручно составил план здания, на котором обозначил эти зоны разными цветами, и постарался запомнить его во всех деталях.

Где-то рядом хрустнула ветка, не напугав, но насторожив. Неужели мальчишки не послушали и пришли-таки сюда? Если это так, то задаст он им трепки! Или это Лика? С нее тоже станется. Мужчина прислушался, не раздастся ли шорох шагов осторожно крадущегося человека, но ухо не различило больше никаких посторонних шумов. И все же он выждал еще немного, замерев, как охотник, и полностью обратившись в слух. Нет, все тихо. Олег вытащил из кармана смятую пачку сигарет, но прикурить удалось не сразу: всегда исправно служившая ему зажигалка вдруг заартачилась, хоть заправлял он ее пару дней назад. Может, это место на нее так действует? Ведь разрядились же у них днем и установленные ребятами камеры, так ничего и не успевшие зафиксировать, и диктофоны. Можно было, конечно, все списать на легкомыслие мальчишек: не зарядили накануне как следует технику, – да только и мобильники у всей группы, стоило лишь им войти в здание, отключились и отказались работать. А в гостинице включились как ни в чем не бывало. Что ж, от этого места можно ожидать чего угодно, жаль только, что узнать предварительно, чего именно, нельзя. Олег еще раз, уже без всякой надежды, щелкнул колесиком и наконец-то высек маленькое пламя, от которого удалось прикурить.

Хорошо, что у них есть Лика – альтернатива капризным приборам. Не было еще случая, когда ее способности подводили, хотя она нередко повторяла, что имеет куда больше прав на ошибки, чем аппаратура, она просто человек со своими настроениями и циклами, а не японский прибор. Но Олег привык доверять ее мнению и тому способу, которым она получала сведения. Лика тоже каким-то образом чуяла аномальные участки, но в отличие от аппаратов умела устанавливать контакт с неупокоенными душами. В тонкости своего дела – как это ей удается, она никого не посвящала, но, когда начинала работать, никто, включая шумных мальчишек, ей не мешал, и ни у кого не возникало даже мысли подшучивать над ее даром или ставить под сомнение происходящее. Лика в их группе занимала особое положение. Когда наступал ее черед, она располагалась в аномальной зоне прямо на полу или земле с толстой тетрадью и простым карандашом в руках, «прислушивалась» к месту, стараясь настроиться на нужную, как она выражалась, волну, и затем входила в транс. Что она в это время видела или чувствовала – Олег не спрашивал, хоть и подмывало не раз. Может, она просто в это время спала с открытыми глазами. Кто ее знает? Какое-то время Лика так и сидела, немигающим взглядом уставившись в пространство, будто высматривая в нем лишь ей одной ведомые картины, затем по ее телу пробегала дрожь, пальцы левой руки (Лика была левшой) судорожно сжимали карандаш. И вскоре она начинала записывать. Олег присутствовал на многих сеансах, и всегда они проходили одинаково, но каждый раз его охватывало восхищение, смешанное с удивлением, и какой-то священный страх. Лика всматривалась пустым взглядом в пространство, ее собственная душа витала где-то далеко, может, посещала лучшие миры, а ее рука быстро выводила в тетради буквы, складывающиеся в слова. Олег следил за тем, что она писала, и в зависимости от этого задавал вопросы. Иногда некто, вступивший с ним в контакт через Лику, не желал отвечать на конкретные вопросы и торопился высказать то, что считал нужным. Но даже в таких рассказах нередко прослеживалась логика и более-менее вырисовывалась внятная картина произошедшего. Бывало, конечно, что записи не имели никакого смысла или их смысл оказывался недонесенным, терялся в обрывочных, не связанных между собой словах. Но случалось, что диалог выходил вполне осмысленным и полезным. И эти записи, каждый раз сделанные разными, отличными от Ликиного, почерками, с речевыми оборотами, давно вышедшими из употребления, составляли важную часть их исследований и помогали выявить причины аномальности исследуемого места. Потом, очнувшись от транса, Лика ничего не помнила и, бывало, сама с удивлением перечитывала собственные записи. Во время каждого сеанса она теряла много сил, и потом ей требовался черный и очень сладкий кофе. Олег специально возил в машине термос. А еще шоколадка, и потом – долгий сон.

Днем она уже провела сеанс и сейчас нуждалась в отдыхе. Только вот диалога во время дневного сеанса не вышло, а вышло черт знает что, как выругался потом Олег. И не сказать, что ничего не получилось, напротив, только обычно в контакт вступали одна или две сущности. А в этот раз Олег будто на митинг привидений попал, на котором каждый пытался «перекричать» другого. Лика едва успевала записывать, ее рука так и летала по тетради, оставляя обрывочные фразы, накорябанные разными почерками. «Это ад!..» – кричал некто. «Ад – тут!» «Позовите медсестру», – требовал другой. «Леночка, Леночка… Я люблю тебя», – признавался третий. Четвертый вообще ругался матом и богохульствовал. Пятый сыпал междометиями. Лика переворачивала страницу за страницей, лицо ее серело, глаза тускнели, будто подергивались пленкой. И в какой-то момент Олег принял решение прервать сеанс, дабы не навредить Лике. Из здания он выносил ее уже на руках – настолько она обессилела. Стаканчик кофе она так и не допила, в машине сразу же уснула и не проснулась даже, когда они подъехали к гостинице, так что в ее номер он тоже вносил ее на руках, как новоиспеченный муж – молодую жену в апартаменты для молодоженов. А когда Лика проснулась, она сама постучала в его номер и изъявила желание поговорить с той молодой парой, с которой они встретились утром в бывшем поместье. О чем она так долго беседовала с девушкой, так и не рассказала, но выглядела опять уставшей и изможденной. Олег не стал расспрашивать Лику, знал, что она сама все расскажет, как только придет в чувство. И она заговорила, когда до гостиницы оставалось минут десять, только не о встрече с девушкой, а об их дневных исследованиях. «Знаешь, Ягуар, о чем я думаю?.. А думаю я о том, что это место не такое простое, каким может казаться на первый взгляд. Оно словно капуста, прости за такое сравнение. И, похоже, мы только сняли верхние листы, а до кочерыжки еще копать и копать. Понимаешь, о чем я? Суть всего – «кочерыжка», а эти «листы» наросли потом, со временем. Под «листами» я, если что, имею в виду всех тех сущностей, которые изъявили желание передать нам сегодня приветы. Энергетика в этом здании – не дай боже, сам черт испугается. Но породило ее что-то другое, что-то, что либо открыло дверь в другую параллель и напустило сюда всяких тварей, либо превратило усадьбу в «магнит» для несчастий». Олег с минуту обдумывал высказанную Ликой версию, после чего заявил, что принимает ее, но не исключает того, что усадьба, пережившая за свой век столько смутных времен, чьи стены пропитаны стонами умирающих, а затем – страданиями больных детей, уже сама по себе не может быть сосредоточением светлой энергетики. «И все же нам надо копнуть глубже», – настаивала Лика. Олег согласился и выказал желание понаблюдать за усадьбой ночью. «Тебе понадобится помощь, Ягуар». «Ягуар предпочитает выходить на охоту в одиночестве и с наступлением сумерек», – возразил он. Может, их спор растянулся бы надолго, да только в тот момент они уже подъехали к гостинице.

…Олег втоптал недокуренную сигарету носком грубого ботинка в землю, решительно закинул за спину рюкзак и поправил на шее ремень фотокамеры. Снаружи он уже понаблюдал, и ничего не произошло. Метод засады, излюбленный ягуарами, не сработал. Нужно идти внутрь. И только он так подумал, как заметил в одном из окон на втором этаже вспыхнувший и тут же погасший приглушенный огонек, будто некто подавал кому-то условный сигнал. Мужчина восхищенно присвистнул и торопливо направился к крыльцу, не сводя взгляда с окон. Огонек опять вспыхнул и на этот раз не погас, только на время исчез и появился уже в другом окне, словно кто-то шел по комнатам с зажженной свечой в руках. Может, кто-то и правда пробрался внутрь? Кто-то живой, излишне любопытный или нашедший в заброшенном здании временное пристанище. Мужчина на всякий случай погасил фонарь. И вовремя, потому что услышал чьи-то легкие шаги. Кто-то шел впереди него к крыльцу. Луна, выглянувшая из-за тучи, осветила тоненькую невысокую фигурку девушки. На ней, несмотря на холод, был лишь топ на тоненьких бретельках и короткие шортики. Олег не сразу понял, что это одеяние было летней пижамой. А девушка тем временем, совершенно не обращая внимания на пронизывающий ветер и не смущаясь своего легкомысленного вида, взбежала по ступеням и остановилась перед входом.

– Эй? – окликнул ее Олег, бросившись вперед уже бегом. Но девушка его не услышала, потянула на себя тяжелую дверь и исчезла за нею.

Кто эта девица? Судя по комплекции – явно не рослая Лика. Да и вряд ли Лика стала бы разгуливать по улице в пижаме. Откуда эта девушка взялась? И живая ли она?

Дверь за его спиной захлопнулась сама собой, и ее стук, взорвавший тишину, отозвался неприятным толчком в груди. Олег поскорей зажег фонарь и обвел мощным лучом света помещение. Пусто. Никого. Но тишина казалась обманчивой, он кожей чувствовал притаившихся в темных углах зала обитателей этого дома. И хоть был он не из пугливых, от невидимых взглядов, направленных на него со всех сторон, стало не по себе. Освещая себе путь фонарем, Олег прошел по коридору, вроде бы короткому, но ночью показавшемуся бесконечным. Весь путь Олега не покидало ощущение, что его кто-то сопровождает, следует по пятам, дышит в затылок холодом, касается плеч невесомыми ладонями. Один раз мужчина машинально дотронулся до собственного плеча, будто и правда ожидал поймать чужие пальцы. Трижды он резко оборачивался, освещая уже пройденный участок, надеясь застать кого-то врасплох. Да только никого не видел. Но темнота обманывала, она послушно расступалась перед ним, рассекаемая лучом света, и тут же смыкалась позади. Олег спиной ощущал ее движение – колыхания и пульсацию. Она сама по себе уже была отдельным существом, принявшим в свои объятия-укрытия сущности помельче. С кем ему в случае чего предстоит сразиться? С обитающими в темноте существами или с самой темнотой? Ему подумалось, что темнота может выиграть у него очень легко: стоит только разрядиться батарейке в фонаре или разбиться лампе, и все, он станет одним из ее обитателей. Темнота не выпустит свою добычу, Олег понял это так ясно, что едва не повернул назад к выходу – от греха подальше. И только мысль о потерявшейся здесь девушке не дала ему сбежать.

Впрочем, девушка эта может оказаться одной из них. Как знать, может, ее использовали как приманку?

– Эй! Ты где? Девушка в пижаме! Я тебя видел! – нарочито бодрым, с нотками веселья в голосе крикнул Олег, освещая уже просторный зал, куда его вывел, наконец, коридор. Именно здесь днем Лика, опираясь на какие-то личные критерии, и решила устроить свой сеанс.

Ответа он не дождался, но, когда покинул уже зал и направился к ведущей на второй этаж лестнице, услышал раздавшийся сверху шорох, а затем – приглушенный вздох, показавшийся ему едва ли не громче стука захлопнувшейся двери. Олег справился с неразумным киношным порывом броситься вперед на шум, поднял фонарь и осветил лестничную площадку над собой. На этот раз ему показалось, что там стоит та самая девушка в пижаме.

– Эй! Ты кто такая? – крикнул он, ставя ногу на первую ступень. Девушка не шелохнулась, будто и не слышала его оклика. То ли и правда была призраком, то ли находилась под гипнозом. А что, если она – обычная живая девушка, только страдающая лунатизмом? Вот и вышла из дома в пижаме, и отправилась разгуливать по окрестностям – во сне. Олег судорожно попытался вспомнить все то, что читал о лунатиках: вроде бы их можно напугать сильным криком. А незнакомка продолжала стоять на площадке и всматриваться в темноту перед собой, точно капитан на мостике, обозревающий морские дали. Олег отрегулировал яркость фонаря, убавив свет так, чтобы освещать перед собой только ступени, и осторожно двинулся наверх – шаг за шагом, ориентируясь на слух и на память, которая подсказала, что этот участок лестницы вполне безопасен. Пройдя середину, мужчина погасил фонарь, а достигнув площадки, остановился и вслушался: ведь должна же девушка обнаружить себя – пусть хоть шорохом, хоть шелестом дыхания. Но нет, тишина оставалась такой же плотной. Тогда Олег решился вновь включить фонарь. Но когда он неярким лучом осветил площадку, почувствовал, как по спине прошла волна мурашек: девушки здесь не оказалось. Ловушка? Или незнакомка прошла дальше? По правую сторону от этой лестницы должна быть шахта неработающего лифта, по левую – коридор, ведущий в комнаты. Олег прибавил яркости и осмотрел пространство за лифтом. Пусто. И вдруг он услышал тихие шаги, будто некто подкрался к нему на цыпочках и остановился за спиной. Держа перед собой фонарь, мужчина резко развернулся и нос к носу столкнулся с мерзкой рожей, от ухмылки которой кровь в жилах превратилась в ледяные кристаллики.

– Добро пожаловать в ад! – свистящим шепотом проговорила рожа и разразилась хохотом, который тут же, словно дождавшись условного сигнала, подхватили невидимые обитатели. Мгновением позже луч света дрогнул, и фонарь погас.

* * *

Понедельник начался с приятного: из архива пришли запрошенные Олесей сведения. Само письмо отличалось телеграфной краткостью, а вот вложение содержало несколько внушительных файлов. Олеся распечатала все документы, переплела для удобства листы в папку-скоросшиватель и, сев на широкий подоконник – свое излюбленное место, – погрузилась в изучение папки. Этим утром Ярослав уехал по делам, потому никто не мог отвлекать ее. В последнее время брат, если не был занят работой, проявлял о ней излишнюю, по ее мнению, заботу. Вот и вчера он заявил, что нашел еще какого-то врача и записал Олесю на прием. Дабы не спорить, девушка согласилась посетить эту клинику, хоть это и казалось ей уже потерей времени. Сама она считала, что Ярослав неправильно расставляет акценты. Им нужно сосредоточиться на теме усадьбы и поисках человека, который ребенком оказался вместе с Олесей в санатории, но брат будто специально делал все, чтобы отвлечь сестру от поисков. И, если она сама заговаривала на эту тему, обрывал беседу на полуслове.

Самый объемный файл содержал историю усадьбы, уже известную Олесе. Но, однако, девушка внимательно изучила все, что ей прислали. К ее приятному удивлению, файл содержал и копии двух писем, написанных рукой самой Дарьи Седовой. Почерк у Дарьи оказался четким и разборчивым, округлые, как у ученицы, буквы с легким наклоном выстроились в ровные линии, словно солдатики. Дарья умудрялась писать так, что все строки оказывались одинаковой длины. У организованной барыни и почерк оказался соответствующим, Олеся другого и не могла себе вообразить.

Одно письмо было деловое – адресовано управляющему в поместье, где Дарья жила до замужества. Другое же письмо оказалось куда интересней, так как получателем его значился сам генерал Седов. Олеся перечитала его дважды, чувствуя некую неловкость за то, что врывается в тайну чужих отношений, и одновременно испытывая нечто подобное восторгу: она читает личное письмо женщины, которая с детства ее интересовала и восхищала. На первый взгляд письмо было сдержанным и суховатым, на самом же деле в каждом вопросе, обращенном к мужу, сквозили тоска по нему и беспокойство за его здоровье и жизнь. Наверное, Дарья даже такое письмо посчитала излишне романтичным, потому что многие строки в нем оказались вымаранными. А адресат так и не получил его. Написано оно было за год до начала войны, еще в те времена, когда страхи Дарьи и подозрения в отношении мужа не отравили ее едва зародившейся любви. Прочитав письмо два раза, Олеся захлопнула папку, заложив между распечаток палец, и прикрыла глаза. Что-то в этой истории пошло не так. Что-то, что ей казалось странным изначально, но почему-то все эти годы ускользало от нее, словно солнечный блик. И только сейчас, прочитав письмо молодой влюбленной Дарьи, Олеся поняла, что так ее тревожило. И дело оказалось вовсе не в самой Дарье, а в ее супруге. Почему генерал Седов, так не любивший бывать в усадьбе и имеющий для этой нелюбви веские причины, не только подарил поместье второй жене, но и, похоже, настоял на том, чтобы Дарья там жила. Чтобы его умница супруга привела поместье в порядок? Вряд ли. Генералу ничего не стоило нанять толкового управляющего. Тем более что деловую хватку Даша продемонстрировала уже позже, в жены же он брал молодую девушку, а не талантливого управленца. В том ли дело, что Дарья все же была не столичной жительницей, блеск балов и светские вечера ее быстро утомили, и душа ее тянулась к сельской уединенной жизни? Но генерал мог бы оставить жить супругу в родном поместье, а не увозить в другое, выстроенное под нужды и капризы другой женщины.

– Не так ты прост, генерал Седов, – тихо пробормотала Олеся и вновь открыла папку. О муже Дарьи – то ли убийце, то ли жертве – она еще подумает. Позже.

Олеся дочитала историю усадьбы до финала, и здесь ее ожидало еще одно открытие. Все эти годы девушка считала, что Дарья исчезла после революции, сбежала, как предполагалось, за границу, бросив оба поместья на произвол судьбы. Но, оказывается, архивные данные содержали другую информацию: Дарья Седова бесследно исчезла в 1915 году, еще до смены власти. Именно так и было записано в документе – исчезла. Накануне она еще работала в ею же организованном госпитале, задержалась допоздна, ночью ушла отдыхать в комнату для персонала, а утром куда-то исчезла. И больше ее никто не видел.

Вот как… Оказывается, ровно сто лет назад Дарья исчезла, а вовсе не сбежала после революции за границу. Куда она пропала? Вышла ли куда ночью из госпиталя и больше не вернулась? Получив вместо ответов еще больше вопросов, Олеся покосилась на включенный ноутбук и положила папку на подоконник. Объяснение, которое в первый момент пришло ей в голову, она отвергла тут же. Пропажа Дарьи хоть и повторяла в чем-то историю с Ольгой, генерал Седов не имел к ней никакого отношения, так как к тому времени уже был мертв. Конечно, можно предположить, что известие о его гибели было ошибочным, и он вернулся в 1915 году, и мог поспособствовать пропаже второй жены… Но версия разбивалась в пыль о вполне надежные сведения, подтвержденные документами: генерал действительно погиб на фронте в первый год войны.

Девушка села за стол и открыла файл с незаконченным текстом. Накануне она начала новый эпизод, где состоялась встреча Дарьи с Предсказательницей. Было ли так на самом деле, или все случилось лишь в ее фантазии, Олеся не знала. Просто вдруг в какой-то день к ней пришла уверенность, что Дарья Седова тоже, как и она, во время своих прогулок могла выйти в лесу на избушку Предсказательницы. На такую мысль Олесю натолкнул сон, в котором уже не она, а Дарья стояла перед дверью и пыталась ее открыть. Сон был такой яркий и правдивый, что девушка даже не усомнилась в том, что увидела подробности не столько из жизни героини своих записок, сколько реальное происшествие, случившееся с историческим персонажем. В существование Предсказательницы Олеся верила безоговорочно, так почему же и Дарья не могла с нею встретиться? И, может, увиденное кошмарное будущее, ожидающее Россию, – война, во время которой ее супругу суждено погибнуть, натолкнуло Дарью на мысль преобразовать усадьбу в госпиталь для раненых? И что, если той ночью, когда она пропала, Дарья отправилась на поиски поляны с избушкой Предсказательницы, чтобы еще раз посмотреть пророчества? Пыталась же однажды это сделать сама Олеся…

Она перечитала написанное и собралась уже было продолжить историю, как ее прервал звонок лежащего рядом с ноутбуком мобильного. Высветившийся номер Олесе был незнаком, а вот голос звонившего мужчины она сразу узнала. В первый момент Олесе показалось, что звучит он не из трубки, а из ее прошлого и связан с каким-то моментом, который припомнить сразу не получилось, но вызывал он противоположные ощущения – радость, от которой забилось сердце, и одновременно чувство обреченности. Такая своеобразная карамель, сверху обсыпанная сахаром, но содержащая горькую начинку.

– Олеся, меня зовут Олег, – по-деловому сразу представился мужчина. Видимо, привык решать дела быстро, не тратить лишние слова. – Руководитель группы исследователей аномальных явлений. Вы мне писали по поводу усадьбы.

– Д-да, – выдохнула Олеся, все еще мало что понимая. Они же ведь уже встречались? И назвался он вовсе не Олегом, а Матвеем. И голос у него в тот раз был совсем другой – писклявый и со скачущими интонациями, этот же оказался глубоким, низким, с заставляющими сжиматься сердце вибрациями.

– Мне нужно с вами срочно встретиться. Через полчаса на том же месте, где в прошлый раз. Сможете?

– Да, – ответила девушка, не задумываясь. За таким голосом – хоть в небеса, хоть в преисподнюю… И только она так подумала, как вспомнила, где уже слышала его, и с этим воспоминанием ушла сладость карамели и на языке осталась лишь горечь начинки.

– Возьмите все-все, что у вас есть по усадьбе, и расскажите то, что знаете. Приготовьтесь к тому, что я задам вам много вопросов. Это не простой интерес. Кое-что случилось.

– Хорошо.

– Через полчаса в кафе. Пожалуйста, не опаздывайте, – попросил мужчина и отключился.

Времени до встречи оставалось не так уж много, поэтому Олеся первым делом распечатала с ноутбука все написанное ею. В интонациях мужчины, когда он сказал про нечто случившееся, было что-то такое, что вызвало сильную тревогу и стерло все сомнения, стоит ли показывать ему личные записи. Распечатки Олеся сунула в простой файл, вложила его в папку с переплетенными «архивными» сведениями, добавила ко всему свой дневник, в который она переписывала из библиотечных книг историю усадьбы. В последний момент переоделась в джинсы и джемпер, распустила волосы и сунула папку в объемную сумку.

И хоть пришла Олеся на пять минут раньше назначенного времени, мужчина уже ожидал ее в кафе. Она никогда не видела его наяву, но сразу узнала, потому что это лицо «носила» в памяти, как несводимую татуировку. Она узнала четко обрисованные скулы, тронутые загаром, короткие, но густые ресницы, три продольные морщинки на лбу, темные, крепко сжатые губы и короткий «ежик» черных волос. Только в жизни лицо знакомого незнакомца выглядело более уставшим, чем в ее воображении, так, словно мужчина провел последние ночи без сна.

Он не сразу ее заметил, потому что что-то читал с экрана смартфона. И, похоже, то, что читал, ему не особо нравилось, потому что в какой-то момент к горизонтальным морщинкам на лбу добавилась хмурая галочка между черных бровей. Увлеченный чтением, он услышал шаги девушки, когда та находилась уже в метре от столика, поднял голову и прожег Олесю взглядом внимательных глаз. Вот он – Ягуар, подумалось ей. Он, а не тот нелепый мальчишка, который приезжал на первую встречу. От истинного Ягуара не скроешь и доли правды, даже если изначально не захочешь отвечать. Он просканирует хищным взглядом и поймет сразу, что от него что-то скрывают. Опасный человек, недоступный мужчина. Ее погибель – в прямом смысле слова.

– Олеся?

– Да. А вы… Ягуар? – Он хоть и назвал в телефонном разговоре свое имя, на язык невольно подвернулся никнейм.

– Олег. Лучше – Олег, – ответил мужчина, и она почему-то поняла, что по кличке его могут звать лишь близкие люди. К которым она, конечно, не относится.

Он неожиданно протянул ей руку, как мужчине, и она, чуть поколебавшись, вложила в его твердую мозолистую ладонь свою. Олег стиснул ей пальцы и тут же выпустил. Незначительный жест приветствия, лишенный обходительности. Она для него даже не дама, а источник информации. Все.

– Что будете?

– Сок. Апельсиновый.

– Еще что? – по-деловому осведомился он. Олеся хотела сказать, что больше ей ничего не надо, но Олег смотрел на нее так, словно ожидал оглашения целого списка. И она, хоть и не была голодна, попросила еще обычный бисквит. Олег кивнул, одним махом допил остатки кофе в своей чашке и сделал подошедшей официантке заказ: натуральный апельсиновый сок с бисквитом – для Олеси и еще один черный кофе без сахара – для себя.

Апельсиновый сок и черный кофе. Сладость и горечь. Все, как и должно быть.

– Мы осмотрели вашу усадьбу, – с неожиданной иронией произнес Олег и усмехнулся. – Занятное место. Но многое еще так и осталось неясным. Надеюсь, вы нам поможете дать объяснение некоторым вещам.

Олеся кивнула и вытащила из сумки папку, а затем робко спросила:

– Олег, скажите, сколько я вам буду должна?

Он моргнул и перевел на нее непонимающий взгляд.

– Простите?

– Сколько я вам должна? Ваш гонорар, расходы… Ваш помощник, Матвей, мне ничего не сказал, но я предполагаю…

– Я не беру за свою работу деньги, – перебил мужчина несколько резко. – Вы, видимо, не поняли. Это мое, скажем так, хобби. На жизнь я зарабатываю другим способом. И все расходы тоже беру на себя. Не волнуйтесь, я могу себе это позволить. Правда, берусь за действительно интересные случаи и непростые. Это мое главное условие. Вам, можно сказать, повезло: этот случай из таких. Так что вы мне тут принесли?

Отчеканив свои условия, он мельком глянул на подошедшую к их столику с заказом официантку и, тут же потеряв к ней интерес, перевел взгляд на Олесину папку и лежащую сверху потрепанную тетрадь.

– Здесь все, что я собрала по усадьбе. В дополнение к тому, что уже отдала вашему помощнику. Это… мой дневник. Но в него я еще в детстве переписала то, что смогла найти в брошюрах в санаторной библиотеке. Я была в том санатории…

– Хорошо, об этом вы мне подробно и расскажете. Что еще? В папке?

– В папке, – вздохнула Олеся, – находится ответ из архива, в который я на днях сделала запрос.

– Угу, – одобрил он. – Серьезно подошли к делу. Похоже, оно вам действительно интересно.

– Да, вы правы. У меня личный интерес. Из архива прислали историю усадьбы, небольшую справку о его первых владельцах и список персонала и детей за тот год, когда я была в санатории. Я его специально запросила, но не думала, что мне его сделают. Правда, что с ним делать, я еще не знаю.

– Разберемся. А это что?

– Это… – Олеся покраснела. – Это моя версия событий. Что-то вроде рассказа. Незаконченного.

– Так вы – писательница? – строго, будто девушка призналась в чем-то недопустимом, спросил мужчина. – Поэтому и интересуетесь усадьбой? Собираете материал?

– Нет-нет, – испугалась она того, что в его глазах «писательница, собирающая материал» не заслуживает должного внимания. – В прошлом случилось что-то нехорошее. В прошлом – не только при жизни первых владельцев, но и в моем прошлом, когда я отдыхала в санатории в последний год его существования. После того случая, который едва не стал смертельным для двух детей, санаторий закрыли.

– Я знаю.

– Одной из этих детей была я. Но, поверьте, страшное случилось не тогда, а может случиться скоро. И я желаю это остановить. Но не знаю как.

– Давайте по порядку. Об истории усадьбы я уже наслышан, поэтому папку оставлю на потом. Меня интересует ваша персональная история. Со всеми подробностями.

И Олеся начала рассказывать – все сначала, о том, как попала в санаторий, о страшных историях, рассказываемых Ириной и своей встрече с Предсказательницей, не рассказала только то, что увидела свой финал, и в этом финале – его самого.

– Предсказательница? – переспросил, нахмурившись, Олег. – Впервые о ней слышу.

– Это я про себя ее так называю – Предсказательница. Но кто она на самом деле – не знаю.

– Странное происшествие. Вы уверены, что это случилось с вами на самом деле?

Олеся вспыхнула:

– Если бы это не случилось со мной на самом деле, то тогда почему моя жизнь идет так, как я тогда увидела? Сбывается все-все, как бы мне ни хотелось этого избежать.

От волнения не только запылали щеки, но и проснулась боль, пока незначительная, оставляющая надежду на то, что уснет опять сама по себе. Прежде чем продолжить, Олеся сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, желая убаюкать ее.

– Не волнуйтесь вы так! – сказал Олег и неожиданно накрыл ладонь девушки своей. – Я и должен в чем-то сомневаться и требовать аргументов. Не представляете, сколько случаев мне приходит в личку. И если я каждый из этих рассказов буду принимать на веру…

– Все в порядке, Олег. Рассказывать дальше?

– Конечно.

– То, что я увидела в зеркале Предсказательницы, было страшно, но еще больше, чем увиденное будущее, меня пугала мысль, что я ошиблась, что могла бы выбрать иной путь. Что там, за другой дверью? Я размышляла об этом каждый вечер перед сном, и во мне все больше крепла уверенность, что если я ее открою, то мое будущее изменится. В нем не будет тех увиденных трагедий. И в один из вечеров я решилась…

X

Санаторий Дарьино. 1998 год

В тот вечер Олеся не отправилась, как обычно, в библиотеку, а, воспользовавшись свободным временем, сбежала в лес. Никогда еще в жизни она не совершала и более мелких проступков, а уж на такое правонарушение, как самовольная отлучка с территории, ей казалось сродни преступлению. Она дрожала от страха, что ее кто-то окликнет: что сказать, если ее спросят, куда и зачем она направляется, Олеся так и не придумала. Но другого шанса узнать, что находится за второй дверью, больше не будет: смена заканчивается через несколько дней, родители увезут ее в город, и она никогда не сможет найти Предсказательницу. А ей очень важно было попросить дать ей шанс открыть вторую дверь и изменить свое кошмарное будущее.

Никто девочку не окликнул, никто не встретился по пути, что само по себе уже было странным: территория санатория была густо населена, в обычные дни даже на коротком пути к библиотеке Олесе удавалось встретиться чуть ли не с половиной персонала. А в тот день будто покровительствующие ей силы расчистили путь от строгих воспитателей, нянечек и медсестер, отозвав их под тем или иным предлогом на другие участки. Девочка без помех достигла леса, а дальше она уже знала, куда идти: ее семья облюбовала для пикника полянку совсем неподалеку от главной аллеи. Олеся нашла ее без труда, а оказавшись на знакомом месте, довольно быстро сориентировалась и пошла в ту сторону, где, по ее мнению, должна быть поляна с избушкой Предсказательницы.

Она прошла уже довольно большое расстояние, но домика все не было и не было. Олеся дважды возвращалась к исходному месту и пробовала другие направления, стараясь сильно не углубляться в лес, чтобы не потеряться. И вот, когда она уже почти отчаялась и решила вернуться в санаторий, неожиданно вышла на круглую поляну, которая оказалась всего в нескольких метрах от той, с которой она каждый раз начинала свои поиски. И хоть она внутренним чувством поняла, что это именно то место, оно на этот раз увиделось ей совершенно другим. В тот раз поляна показалась Олесе солнечной, заросшей сочной зеленой травой, окруженной кустами малины, будто изгородью. Сейчас же это был совершенно голый, лишенный травяной растительности участок земли, густо покрытый серой пылью. Кусты малины превратились в почерневшие остовы. Олеся в ужасе перевела взгляд на два обугленных скелета, которые еще недавно были березами, и чуть не расплакалась. Что же здесь случилось? Кто-то из туристов оставил непогашенный костер и превратил живую поляну в мертвое пепелище? А что стало с избушкой и самой Предсказательницей? Олеся в панике огляделась, ожидая увидеть остатки сожженных бревен, но ничего подобного не заметила, более того, самой избы тоже не оказалось, словно ее успели эвакуировать до того, как огонь перекинулся на нее. Но это же невозможно! Избушка вросла в землю. Да и как можно вывезти целый дом из леса? Странная фантазия.

– Зачем ты меня ищешь? – услышала девочка вдруг за спиной и, испуганно вскрикнув, оглянулась. Прямо на земле, утопая башмаками и подолом серого платья в густом пепле, сидела Предсказательница.

– Что… Что здесь произошло? – спросила Олеся, обводя рукой поляну.

– Беды так выходят. Людские беды. Каждый раз, когда случается что-то плохое, поляна сгорает. А потом вновь возрождается.

– Как птица Феникс, – кивнула Олеся, хоть мало что поняла из объяснений Предсказательницы.

– Так зачем ты пришла?

– Узнать, что находится за второй дверью. Вдруг я ошиблась?..

Предсказательница качнула седой, как пепел, покрывающий ее башмаки, головой и ответила:

– Ты не ошиблась. Не бывает ошибочного выбора. Бывают только разные пути.

– Вы сказали, чтобы я искала свою дверь… А вдруг та, которую я открыла, была не моя?

– Если бы она была не твоя, то ты не смогла бы ее открыть, – возразила женщина.

– Но… Я не хочу, чтобы так было! Я хочу попробовать открыть другую дверь. Их было две, очень похожих. Одинаковых! Что за второй дверью? Другая жизнь?

– Ты уже не можешь за нее заглянуть, потому что выбрала. Ничего нельзя изменить.

– Но так нечестно! – Олеся топнула ногой, как капризная маленькая девочка, подняв облако пепла, и вытерла кулаком брызнувшие из глаз слезы. Предсказательница на это лишь пожала плечами.

– Когда-нибудь ты поймешь, для чего все это, – заговорила она немного позже ласковым тоном и, дабы утешить плачущую девочку, взяла ее за руку. И будто невзначай погладила пальцем шрам на ладошке Олеси.

– Ты уйдешь, но твоя жертвенность спасет многих-многих людей от несчастий.

– Я не хочу спасать! Я только хочу, чтобы папа и мама были живы!

Предсказательница тяжело и длинно вздохнула. Тяжело объяснять ребенку то, что и взрослый отказывается принять.

– Я не могу тебе этого обещать. Рано или поздно мы все уходим.

– Пожалуйста, разрешите мне лишь посмотреть, что там, за другой дверью, – взмолилась Олеся. Но Предсказательница качнула головой:

– Нельзя. Ее больше нет, той двери.

– Обманываете!

– Ты сделала выбор. И тебя тоже выбрали. Редкая комбинация, случается раз в сто лет… – Предсказательница вновь коснулась ее шрама и вдруг замерла, словно к чему-то прислушиваясь, а затем нахмурилась:

– А теперь беги! Беги, пока не поздно. Сегодня оно попытается выйти наружу. И если ты не успеешь, все пропало. Не допусти этого. Выжги зло. Ну же, беги!

И хоть у Олеси появилось еще больше вопросов, она не стала больше спрашивать Предсказательницу, а, напуганная ее тоном, бросилась бежать. Ветви деревьев цеплялись ей за одежду, словно желая остановить, ветви хлестали по лицу, оставляя на нем царапины, руки то и дело обжигала будто специально появляющаяся на ее пути крапива, но Олеся, повинуясь требованию Предсказательницы, бежала. Прочь, прочь, из этого леса, вдруг из друга превратившегося во врага. И только выбежав на аллею, она остановилась, чтобы перевести дух. За время, проведенное с Предсказательницей, метаморфозы произошли и за пределами леса. Небо, до этого чистое и ясное, чуть подкрашенное в розовый зефир заходящим солнцем, сейчас набухло грозовыми тучами, которые кое-где прорезали проблески молний. В пахнущем гарью воздухе повисла тяжелой тишиной тревога. Предчувствие беды сочилось и в обреченно поникших ветвях выстроившихся вдоль аллеи деревьев. Когда Олеся бегом миновала первую постройку, вдруг сделалось темно, как ночью. Внезапно налетевший порыв ветра толкнул ее в грудь, едва не сбив с ног. Олеся чудом удержала равновесие и, пригнув голову, припустила бегом на пределе своих возможностей. Теперь-то она была бы рада встретить на пути кого-нибудь из персонала, но за всю дорогу никто ей так и не встретился: в ожидании бури все попрятались в стенах построек. Наверное, это была самая длинная дорогая в ее жизни: Олеся бежала, но белеющий в темноте корпус усадьбы, казалось, только отдалялся, как уходящий в морскую даль круизный корабль, попрощавшийся с гостеприимным портом. Небо внезапно раскрылось раной, и из него посыпались твердые и крупные, как галька, градины. Олеся пригнула голову как можно ниже и прикрыла ее руками. «Не добегу», – подумалось ей, когда градины больно заколотили по спине. Пару раз девочка чуть не упала, но все же, сама не веря в свое спасение, добежала до крыльца.

В здании было тихо и пусто, словно его обитателей внезапно эвакуировали. Но это было не так, Олеся чувствовала. Скорей всего все собрались наверху в общем зале, и кто-нибудь из воспитателей читает детям вслух. Олеся направилась к лифту, чтобы сократить путь, и вдруг услышала тихий стон, доносившийся из служебной каморки за шахтой. Немного посомневавшись, девочка все же открыла дверь комнатки и тихонько позвала:

– Есть тут кто?

В ответ она услышала всхлип. Пошарив по стене, Олеся повернула выключатель и увидела жуткий беспорядок: сваленные в кучу какие-то плакаты, стулья и предметы хозяйственной утвари. Именно из-под этой кучи и доносился стон.

– Вы кто? Что случилось?

Она присела на корточки и осторожно заглянула в проем между упавшим стулом и картонной коробкой.

– Это все упало, – услышала она детский голосок. – Мне трудно дышать!

Встав на колени, Олеся принялась торопливо разгребать кучу, стараясь не причинить ребенку вреда. Наверное, надо было бы позвать на помощь, но Олеся испугалась, что, пока она бегает за воспитателями, ребенок задохнется. Вот уже показалась детская рука, и Олеся торопливо потянула на себя очередную коробку.

– Как же ты здесь оказался?

– Там стучит! – отозвался ребенок. Других объяснений не понадобилось. Видимо, испугавшись непогоды и бьющего в окна града, ребенок спрятался в каморке. Но как так вышло, что он оказался под кучей наваленных вещей?

Когда показались коротко остриженная голова и плечики, Олеся обрадовалась и заработала руками сильнее. Вот, уже почти скоро. Ребенок тоже засуетился, пытаясь выбраться. И в тот момент, когда она его обняла, правую руку от ладони до плеча пронзила острая боль, раздался страшный треск, и пол будто просел под ними. Олеся еще успела заметить широкую трещину, вспоровшую стену, и портрет, слетевший со стены прямо на них. Портрет, однажды увиденный в книге. А потом наступила темнота.

Очнулась Олеся от чьих-то ласковых прикосновений, открыв глаза, поняла, что находится в своей палате в постели, а рядом с ней – встревоженные воспитатели и санаторный врач.

– Проснулась? Умничка! Напугалась, наверное, – ласково произнесла врач Мария Степановна. – Где у тебя болит?

– Нигде. Нигде не болит, – прошептала Олеся и сжала в кулак саднившую правую ладонь. Почему-то она утаила от врача, что ладонь горела, будто от нового ожога.

– А… тот мальчик? – спросила она, вспомнив о спасаемом ей ребенке.

– Какой мальчик?

– Ребенок! С которым я была! Что с ним?

– С ребенком тоже все в порядке, в относительном. Пара шишек. Можно сказать, отделались легким испугом. Но все же сегодня тебе придется провести вечер в постели.

Когда дети, более-менее успокоившиеся после происшествия, укладывались спать, Ирина вдруг произнесла:

– Оно вернется!

– Кто? – сонно отозвалась Настя. А Мария, почуяв в реплике Ирины завязку новой истории, села на кровати.

– Зло, – просто ответила Ирина и громко зевнула. – Мне в прошлом году няня Васильевна рассказала. Жаль, у нас уже не работает. Я, думаете, все сама сочиняла? Не-ет, это нам Васильевна иногда истории рассказывала. А она много знает про эти места! Выросла тут, ее мать тоже отсюда, и бабка.

– Что ты там про зло говорила? – напомнила Мария. А Олеся насторожилась. О чем-то похожем сегодня говорила и Предсказательница.

– А то, что оно пытается наружу вырваться и весь мир заполонить. Только, похоже, на этот раз не удалось. Помешали. Но оно вновь попробует. Как только крепче станет. Раз в сто лет так происходит точно. Вы думаете, откуда все эти войны были? А это потому, что зло однажды вырвалось наружу.

– Ой, только не говори, что Гитлер нашу страну пытался завоевать только потому, что какое-то зло в нашем санатории живет, – рассмеялась Мария. – Смешно! Он даже не знал об этой деревне.

– Смешно, не смешно… Да что с вами разговаривать! Вот увидите. И тот ребенок, которого Олеська сегодня спасла, теперь меченный этим злом. Он вернется сюда, чтобы выпустить зло наружу. Может, когда уже взрослым станет. Нас Васильевна такой историей пугала, что кто будет плохо себя вести, с тем несчастье случится. А на самом деле это зло его так пометит. Я думала, что это все россказни. А оказывается, нет.

– Чушь какая-то! – фыркнула Мария. – Расскажи лучше про медсестру…

– Да не буду я больше ничего рассказывать, – обиделась Ирина и отвернулась к стене. – Сами просите и не верите потом.

– А откуда взялось тут это зло? – осторожно спросила Олеся.

– Откуда-откуда… Не знаю! Может, тут уже жило. А может, потому, что генерал, который усадьбу построил, свою жену убил, а всем сказал, что она утонула. И все поверили. Даже похороны устроили, только не ту похоронили. Вот ее призрак тут и мается, злится, покоя хочет. Она же сатанисткой была! Ее такой один французский граф сделал, когда она маленькой чуть не утонула.

– Это тоже Васильевна рассказывала? – насмешливо спросила Мария.

– Ну да. Вот и живет тут призраком жена эта, злится.

– Ой, призраки! – взвизгнула Настя. – Страшно!

– Иди опять пожалуйся воспитательнице, – огрызнулась Ирина. – Раз уже наябедничала. Все, ничего больше рассказывать не буду.

К сожалению, Ирина выполнила свою угрозу, но только потому, что смена после случившегося закончилась досрочно. Приехавшая на следующий день специальная комиссия постановила закрыть санаторий, и родители досрочно забрали своих детей. Видимо, авария была такая серьезная, что санаторий больше не открыли. Но скорей всего просто не оказалось денег на ремонт. А след Ирины и других девочек потерялся. Олеся пыталась разыскать их через социальные сети, да только никого не нашла.

* * *

– Такая история приключилась со мной, – закончила Олеся свой рассказ. Олег все это время слушал ее, не поднимая взгляда и делая какие-то пометки в записную книжку. Какое-то время он продолжал что-то записывать, тогда как Олесю мучили сомнения: не высмеет ли мужчина ее историю? Что в ее рассказе показалось ему слишком неправдоподобным, а что, наоборот, заслуживающим внимания? То, что он делал пометки, внушало надежду, что что-то в ее словах его зацепило.

– Пока не могу понять, имеет ли какое-то отношение этот рассказ про Предсказательницу к тому, что творится в усадьбе, – признался Олег. – Если честно, похоже на сказку.

– Вы можете мне не верить. Но я рассказала лишь то, что случилось со мной.

От пережитых вновь старых событий и волнения, что Олег может ей не поверить, боль заклубилась черным дымом, поднимаясь от лодыжек к коленам. Олеся стиснула зубы и незаметно погладила ладонями под столом себя по ногам. Таблетки, которые ей бы помогли, остались дома, а заниматься медитацией тут, конечно, она не могла. Оставалось терпеть, стараясь не выдать перед мужчиной своей боли. А Олег тем временем, ничего не ответив, подтянул к себе папку и погрузился в чтение.

– Закажите себе еще что-нибудь, – сказал он из-за папки. – Если, конечно, не торопитесь.

– Спасибо, – ответила Олеся. – У меня еще остался сок и бисквит.

И хоть ей сейчас было совсем не до еды, она отпила немного из стакана.

Какое-то время за столом царила тишина, нарушаемая лишь тихим шорохом страниц. Но то ли читал Олег быстро, то ли всего лишь бегло просмотрел все записи, скучала в молчании Олеся недолго. Не прошло и десяти минут, как мужчина отодвинул папку и сделал глоток остывшего кофе.

– Пока все сумбурно. С одной стороны – избыток информации, с другой – ее недостаток. Не хватает многого. Могу это я все с собой взять? – кивнул он на тетрадь и папку.

– Да, конечно.

– История, которую вы пишете, конечно, занятная, но я не могу опираться на нее. Мне нужны факты. Сейчас – только проверенные факты.

– Это все, что я смогла сделать, – пожала плечами Олеся, стараясь не показать, что его слова в какой-то мере ее обидели.

– Не обижайтесь.

Похоже, он умел читать настроения куда лучше, чем она предполагала. Плюс это или минус мужчине? Наверное, все же плюс.

Она пожала плечами. Боль поднялась выше колен и теперь терзала бедра. Олеся вцепилась пальцами в край стула и напрягла спину. Окаменеть, потерять чувствительность хотя бы на время, чтобы просто дождаться конца разговора и уже дома, наглотавшись обезболивающего, провалиться в тяжелый наркотический сон.

– Из ваших записей следует, что вы считаете себя некой избранницей, на которую возложена миссия спасения мира.

Странно, что он произнес это без капли иронии. Олеся вновь пожала плечами, все еще ожидая подвоха – насмешки или признания ее истории вымыслом.

– Только сами еще не знаете, в чем состоит ваша миссия, потому призвали на помощь нашу группу, – подытожил он все тем же серьезным тоном.

– Можно и так сказать.

– Хорошо, – сказал Олег и задумался. – Разберемся. Хотя про миссии и избранных я фильмы, если честно, не люблю.

– Я не Нео, и мы не в Матрице, – буркнула Олеся. – Хватит шутить.

– И не думаю. Хотя насчет того, что мы не в Матрице, я бы еще поспорил. Особенно после вашего рассказа про Предсказательницу и кучу дверей. А если без шуток, то дела обстоят куда серьезней, чем вы себе можете представить. Кое-что случилось. Пару дней назад пропала одна девушка. И вышло так, что последний, кто ее видел, оказался я. А пропала эта девушка как раз в той усадьбе. Вошла в нее ночью, когда я вел там наблюдения, и больше ее никто не видел. Я пошел за нею следом, но тут же и потерял. Куда она исчезла – неизвестно. Два дня и две ночи ведем поиски – своими силами, потому что полиция заявление у жениха девушки примет только сегодня. Так что мы пока все сами, сами. Приехали исследовать усадьбу, а занимаемся поисками пропавшей. Жених ее поначалу предположил, что она в столицу вернулась. Вроде порывалась пару раз уехать, спорила и ссорилась с ним. Только дома ее тоже нет. Проверили. Парочка странная, – такое впечатление, что их все время, как магнитом, тянуло к этой усадьбе. То парень пытался пробраться внутрь, только мы его не пустили. То вот девица ночью, сбежав из дому прямо в пижаме, забралась-таки и исчезла. Думал, что вы мне поможете найти какие-то объяснения…

– А я вам вместо этого – сказочку про Предсказательницу, – ответила девушка несколько резко. Боль уже затопила ее до пояса, Олеся шевельнула под столом одной ногой и чуть не охнула. Кажется, все отразилось на ее лице, потому что Олег, нахмурившись, с беспокойством спросил:

– С вами все в порядке?

Она нашла в себе силы лишь кивнуть.

– Вы побледнели.

– Здесь очень жарко.

– Да не сказал бы…

– Со мной все в порядке, – твердо заявила Олеся. – И что вы еще увидели ночью в усадьбе?

– Тусовку привидений, – усмехнулся Олег так, что неясно было, иронизирует или говорит правду.

– Ну, может быть. Говорю же, что в санатории мы постоянно ощущали чужое присутствие. Жаль, что мой рассказ, похоже, вам не особо помог.

– Да нет, помог. Пусть и не дал объяснений, но указал направления, в коих стоит поискать.

– Рада, что все же оказалась полезной. Не в этом ли и состоит моя миссия спасения мира?

– Теперь уже вы иронизируете, а я, между прочим, увидел сейчас интересную вещь, в какой-то мере перекликающуюся с вашим рассказом, – усмехнулся Олег, но усмешка тут же исчезла с его лица, стоило ему взглянуть на девушку. – Мне кажется, вы меня обманываете. Вам нехорошо. У вас глаза стали почти черными, а лицо – белее мела. Что с вами? Может, вам нужен врач?

– Это пройдет. Просто боль, а таблетки я оставила дома. Вернусь домой и выпью. Что за вещь вы увидели? Рассказывайте.

Олег еще раз скользнул взглядом по ее лицу, словно сомневаясь в том, стоит ли продолжать разговор, но потом открыл папку на последней странице и показал Олесе список сотрудников и пациентов санатория за ту смену 1998 года.

– Вот, – ткнул он пальцем в одну строчку, в которой значилось имя – Галина и фамилия – Лычкова. – Эта Галина Лычкова, работавшая посудомойкой, приходится однофамилицей той девушке, которая пропала. Марине Лычковой.

Олеся, несмотря на боль и плохо слушающиеся ноги, подскочила на месте.

– Вы думаете… Думаете, что это – родственница пропавшей девушки?

– Думаю. По возрасту пропавшая девушка подходит, ей сейчас двадцать три года, тогда, значит, было лет шесть-семь. И еще. Парень этой девушки, Марины, сказал, что она действительно была в санатории в 1998 году, приехала вместе с матерью, устроившейся на лето посудомойкой.

– Так что же вы сразу об этом не сказали?! О, господи… Я эту девушку и ищу. Думаю… Думаю, что она вернулась не просто так.

– Тише, Олеся, тише, успокойтесь.

– Мне нужно поехать в усадьбу!

– Все, что вам сейчас нужно – это вернуться домой и принять лекарство. Я же вижу, что вам плохо. Пойдемте, я вас провожу. У меня машина рядом припаркована.

– Вы не понимаете…

– Я все прекрасно понимаю!

– Вы можете ее уже не найти. Ей угрожает опасность! Мне нужно туда поехать!

– И что вы собираетесь делать? Есть какой-то план? – насмешливо спросил Олег.

– Нет, – стушевалась Олеся.

– Ну, так вот, мой дорогой Нео, пока у вас не появится четкий план, вы будете находиться дома в постели, если понадобится – под присмотром вашего врача, и ждать. Я с вами еще свяжусь, не беспокойтесь.

С этими словами Олег подозвал официантку, расплатился за обоих и, подхватив Олесю под локоть, медленно повел к выходу, неподалеку от которого и правда стоял припаркованный джип.

Возможно, если бы не боль, скрутившая тело от пояса и сделавшая ноги непослушными, так, что она без поддержки Олега не смогла бы на них удержаться, Олеся позволила бы себе романтичные мечты, навеянные отзывчивостью мужчины – невинные, не заходящие дальше взглядов и случайных касаний плечами, карамельные и лишенные горечи. Но всю короткую дорогу до дома она провела как в тумане, балансируя на границе сознания, рискуя в любой момент лишиться чувств. Она не столько замечала, сколько чувствовала, что мужчина бросает на нее обеспокоенные взгляды. Пару раз он спросил, не отвезти ли ее прямиком в больницу, а когда Олеся отказалась, спросил, не вызывать ли врача на дом. К лифту он ее уже нес на руках.

– Возьмите у меня в сумочке ключи, – тихо проговорила Олеся, сгоравшая одновременно и от стыда, и от смущения.

Но ключи не понадобились, потому что, едва они оказались у двери, как столкнулись на пороге с разъяренным Ярославом.

– Ты уже дома? – слабо удивилась Олеся.

Олег осторожно поставил ее на ноги, и девушка по стенке, не в состоянии даже поблагодарить, ушла в глубь квартиры.

– Вы кто?! – бросился сразу же в атаку хозяин квартиры.

– Знакомый, – ответил Олег и, судя по перекосившемуся лицу Ярослава, крупно облажался с ответом. – Ей стало плохо.

– Я вижу.

– Ей нужен врач.

– Мы сами разберемся. – Ярослав стоял на пороге, грудью защищая свою крепость. – Спасибо за помощь.

И он вдруг резко захлопнул перед носом Олега дверь. Мужчина удивленно постоял, не ожидая такого поворота, подумал, не позвонить ли, но, решив, что не стоит вмешиваться в дела семейные, спустился на улицу к машине.

* * *

На этот раз ему повезло больше: дорога оказалась почти пустой, и Олег ехал практически без простоев. И думалось ему не столько обо всей этой истории, сколько о девушке, которую он оставил, обессиленную болью, на попечении молодого мужчины. Кем он ей приходится? Мужем? Вполне возможно. Очень ревнивым мужем. Впрочем, понравилось ли бы самому Олегу, если бы какой-то незнакомец принес его благоверную на руках? Вряд ли – при других обстоятельствах. А в тех, в которых все произошло, он бы в первую очередь обеспокоился состоянием любимой и уж потом бы поблагодарил, да, поблагодарил того, кто ей помог. Этот же тип повел себя не только не по-джентльменски, но и странно. Впрочем, кто знает, какие у них в семье отношения.

А девушку жаль. Жаль, потому что она такая молодая и красивая, а, похоже, страдает от какого-то серьезного заболевания. Олегу вдруг вспомнился тот момент, когда он нес ее на руках – чужую незнакомку, и выбившийся каштаново-рыжий локон слегка щекотал его шею. Ощущение это было таким ласковым и теплым, словно его шеи касался солнечный зайчик. От волос девушки пахло медом и травами, а может, чуть-чуть зелеными яблоками, и этот запах напомнил Олегу детство, август, который он провел однажды у материной тетки в деревне и впервые влюбился. Ему тогда было девять лет, а ей, чье имя растворилось в прожитых годах, десять. У нее была такая россыпь ржаных веснушек, что за ними терялись черты лица, и только ярко-голубые, как летнее небо, глаза глядели на мир с любопытством и легкой насмешкой. Вначале девочка показалась ему жутко некрасивой – из-за этой густой россыпи веснушек, местами сливавшихся в крупные пятна, а потом Олег вдруг влюбился – в ее насмешливые глаза и яркие губы, которые, казалось, всегда смеялись, являя полоску крупных передних зубов и две дырки от недавно выпавших. Та ржаная девочка еще долго снилась ему холодной дождливой осенью, и ее запах – меда и яблок – преследовал его до первого снегопада. И с холодом снежинок, падающих на его разгоряченное лицо, он излечился от летней веснушчатой любви. Но потом, сам того не желая, уже став гораздо старше, нередко цеплялся взглядом за рыжих девушек и про себя восхищался веснушками на их тщательно припудренных личиках. У Олеси кожа оказалась фарфорово-белой, но, может, это оттого, что она, покорившись болезни, мало выходила из дома. Олег думал об этой девушке и старался угадать, какой образ жизни она ведет. Наверное, не работает. Много читает и тайно пишет этот свой роман об усадьбе и барыне. Предсказательница… Где тут правда, а где – выдумка, сложно разобрать. Может, девушка, ограниченная в движениях, запертая болезнью в четырех стенах, нашла прибежище в фантазиях, в которые сама безоговорочно поверила?

Олег свернул на узкую дорогу и тихонько включил радио, настроенное на рок-волну. Из динамиков ухающими тревожными ритмами зарокотала песня «Агаты Кристи» «Секрет», пробрала до самых печенок и невольно заставила поежиться. Олег любил в юности «Агату Кристи», но именно эта песня у него всегда вызывала неоднозначные чувства и прочно ассоциировалась с одной работой, увиденной когда-то давно, еще до пожара в Манеже, на фотобиеннале. Работа, как Олег до сих пор помнил, называлась «По пути маньяка»: длинная полоса склеенных отрезков фотографий. Снимки сами по себе в оригинале были безобидны: лужайка, лесок, кочка, заросшая травой. Но несколько раз продублированные, нарезанные тонкими полосами и склеенные в длинную вытянутую линию, они создали странный эффект: если идти быстро вдоль этой работы, то создавалось впечатление, что ты бежишь то по лесу, то по лужайке, спотыкаясь на кочках, падая в низины, вновь поднимаясь и убегая от невидимого преследователя. Когда Олег смотрел на эту работу, в его наушниках как раз играла песня «Секрет». Впечатления от снимков, помноженные на тревожные ритмы и зловещий тон солиста, создали незабываемый эффект преследования. С тех пор каждый раз, когда он слышал эту песню, вспоминал тот «путь маньяка», обрывающийся могильным камнем.

Олег выключил радио и достал из бардачка сигареты. С детства его путь был предопределен: в его семье все мужчины были военными. И его тоже, когда пришло время, отправили в военную академию, туда, где в свое время учились его отец и дед. На последнем курсе, на одном из балов, устраиваемых для курсантов и студенток ближайшего пединститута, Олег и познакомился со своей будущей женой Алисой. В столицу он вернулся уже женатым, покоренный не столько хлебосольными угощениями в доме девушки (а будущая теща, как и большинство местных мам подрастающих дочерей, мечтала удачно выдать дочь замуж за столичного военного, поэтому на разносолы не скупилась), сколько ее длиннющими ногами и кукольным личиком. Сначала Алиса была нежной и ласковой, но, став женой, совершенно переменилась. Отец и дед сделали все возможное, чтобы Олег остался в Москве, а не мотался с молодой супругой по гарнизонам необъятной родины. Но позже, после рождения дочери, Олег сам выбрал путь контрактника. Что им тогда двигало – желание быстро и много заработать или дух авантюризма, – он бы сейчас и сам не мог ответить. О своей скороспелой женитьбе Олег пожалел довольно быстро, но не разводился долго из-за дочери. Конечно, в распаде семьи он тоже был виноват, и сильно: когда Алисе нужна была помощь с крохой, он сбегал в свои командировки, совершенно не думая, каково жене жить в тревогах за него и в ожидании. Там-то, в тех выездах, к нему и привязалась кличка Ягуар – за умение выстраивать хитроумные ловушки и нападать с тылу и врасплох. Сколько-то лет назад, нанюхавшись вдоволь пороху и стоптав не одну пару сапог, заматеревший, продымленный, пропыленный, с натертыми автоматом несходящими мозолями, Олег уволился из армии и открыл собственный бизнес – охранное агентство, а при нем школу настоящих профессионалов-телохранителей. Надо ли говорить, что называлось агентство «Ягуар». А исследование паранормальных явлений стало уже его хобби, отдушиной. Так вышло, что мистическое так или иначе сопровождало его всю жизнь, и однажды в нем проснулось желание докопаться до сути необъяснимых явлений. Команду Олег подбирал долго, сколько мальчишек-технарей сменилось, пока он не остановил свой выбор на Матвее и Павле – сейчас уже не сосчитать. А Лика к ним пришла сама. Прочитала объявление на форуме, созданном им же, и написала ему.

Подумав о Лике, Олег взял телефон и набрал ее номер.

– Привет, старушка! Ну что там? Есть новости?

– Нет, – ответила Лика, и в ее голосе просквозила печаль. – Алексей с ума сходит, еле-еле уговорили хоть немного отдохнуть, – поспал час и опять ушел на поиски. Ребята тоже отправились с ним. А я собираюсь…

– Погоди, Лика, не уходи. Мне с тобой кое-что обсудить надо.

– Удачной, значит, вышла поездка?

– Можно и так сказать. Встретился с этой девушкой, поговорили. Она мне много чего рассказала, но все так сумбурно, придется отделять зерна от плевел, и в этом ты мне поможешь.

– Когда будешь?

– Через час. Для обеда уже поздно? Я голоден, как пес.

– Если бы ты сказал, как ягуар, я бы тебе больше поверила, – засмеялась Лика. – Кафе возле гостиницы должно быть открыто, встретимся там через час.

– Слушай, погоди… Повтори мне еще раз то, что ты говорила про эту пропавшую девушку, Марину? Что ты тогда почувствовала?

– Что она помечена смертью, Ягуар, – вздохнула Лика. – Холод от нее шел, могильный такой. И зловонный. Конечно, не от нее самой по-настоящему так пахло. Я про другое зловоние говорю.

– Я понимаю.

– И еще… будто к ней некое подселение произошло, давно, и она с ним живет уже не один год. И эта присосавшаяся к ней сущность ею может управлять, влиять на ее настроения, желания, коверкать судьбу. Такая испорченная программа жизни из-за пойманного «вируса». Но где и когда она его «поймала» – не знаю.

– Я знаю, – уверенно ответил Олег, вспоминая рассказ Олеси. – И с этим, моя боевая подруга, мы тоже будем разбираться.

XI

Они долго сидели в кафе, в котором ужинали и обедали накануне. Готовили тут хорошо, цены были несравнимы с московскими, порции тоже приятно поражали размерами. Пока Олег уплетал вторую порцию отбивной с картофельным пюре, заедая все салатом и запивая простой водой, Лика внимательно изучала привезенную им папку.

– Вкусно как! – с удовольствием выдохнул Олег, отодвигая пустую тарелку. – Давно пюре не ел, да еще чтоб такое – домашнее.

– Жениться тебе надо, Бойцов, – меланхолично произнесла Лика, не отрывая взгляда от распечаток. – Будешь приходить домой, а там тебе – отбивные с пюрешечкой.

– Еще не факт! – поморщился Олег. – Моя экс готовить не любила и не умела, даром что мамашка ее такие кулебяки с пирогами заворачивала! Если бы заранее знал, что все эти разносолы мамашей приготовлены, а не будущей благоверной, глядишь, еще бы призадумался. Лик, а ты умеешь пюрешечку делать?

– Угу.

– И пирожки с мясом?

– И кулебяку, Бойцов.

– Жениться на тебе, что ли?

– Старовата я для тебя, Олежек. – Лика наконец-то подняла на него глаза и усмехнулась.

– Всего каких-то пять лет разницы.

– Десять, Олежек, десять. Да и ходила я уже замуж. Три раза. Больше не хочу. А хочу свободы, минимума обязательств и никаких привязанностей. Привязанности, понимаешь, как камни держат и на глупости толкают.

– А также на подвиги.

– Мне подвигов уж тем более не хочется, – усмехнулась она и посмотрела в окно. – Ишь ты, как разбушевалась непогода. День, а темно, словно ночью. В Москве так же?

– Нет, – качнул головой Олег. – В Москве было солнце.

Солнечная полоса закончилась резко, будто отсеченная ножом, едва его джип свернул на проселочную дорогу, ведущую от трассы к поселку. Граница была так заметна, будто в этом месте мир разделился на два – солнечный и теневой. Машина нырнула в темный «туннель», где небо было низким и черным и сверкали молнии. Ветер срывал охапками листья и швырял их в окна машины, буйствующие, будто в припадке, деревья тянули к джипу свои оголившиеся ветви, похожие на высохшие руки, то ли моля о спасении, то ли в желании хлестнуть побольнее. Олег даже удивленно сбавил скорость, хотя проскочить этот участок ему хотелось поскорее. Но чем ближе он подъезжал к поселку, тем неистовее становилась буря. Вот и сейчас, за то время, что они сидели в кафе, разгневанное небо успело закидать землю градом-упреками, а теперь щедро выливало на нее злые слезы.

– Так что ты там вычитала, моя дорогая? Что-то интересное надумала? – спросил Олег. Не о погоде они сюда пришли беседовать.

– Еще как и надумала, – кивнула Лика. – Сдается мне, что надо поискать нам местные легенды. Может, где-то и фигурирует эта Предсказательница.

– А мне кажется, что корень зла вовсе не в ней. И даже не в Дарье Седовой. А искать нам надо раньше, узнавать про эту таинственно исчезнувшую Ольгу.

– Таинственно исчезла Дарья, – напомнила Лика, постучав коротко подстриженным ногтем по папке. – А тело Ольги-то нашли.

– Не факт. Может, и не ее тело похоронили. И это нам надо узнать, – сказал веско Олег и со значением посмотрел на Лику. – Где ее предполагаемая могила, мы знаем в отличие от других персонажей истории. С твоей помощью и прольем свет на эту тайну – убивал ли генерал Седов свою первую супругу или нет. Что скажешь?

Лика кивнула.

– Покой генерала нам тоже можно было бы тем же способом потревожить, да только вряд ли он к этой усадьбе душой привязан, – продолжил Олег. – И могила его далеко отсюда. Здесь, думаю, пойдем путем, куда более понятным простому обывателю. Пашка у нас обладает недюжинным талантом раскапывать тайны, сплетни и прочую интересную информацию. Вот его и отправлю на поиски.

– Генерал может быть даже не в Москве, а в Петербурге похоронен.

– Если надо, Паша и в Петербург слетает.

– Так-то оно так, Олег, только как это несчастной пропавшей девочке помочь может? Третьи сутки идут, и время нам тут не на руку.

– А мы ее поиски продолжим, – нахмурился Олег. – Я в Москве позвонил своему давнему другу, он обещал организовать поисковый отряд. Свяжется с местным гарнизоном, поговорит с офицерами, замолвит словечко, глядишь, выделят нам еще и солдат на подмогу. Пашку, значит, снаряжу в архив и местную библиотеку, пусть покопается, узнает все про генерала Седова и его жен, а заодно запросит нам планы усадьбы. И первоначальный, до реконструкции, и поздний. Ну, и легенды нам нужны.

– А про легенды лучше у местных старожилов поспрашивать. Думаю, они лучше архивов расскажут, – заметила Лика.

– Ты права, – кивнул Олег. – Матвей тем временем еще раз с аппаратурой пройдется по зданию. Мне нужен эпицентр, так сказать, аномальной зоны. Ну а мы с тобой, дорогая моя, на кладбище, на кладбище.

– Не рановато ли, Ягуарушка? – усмехнулась Лика. – Может, вначале за легендами поохотимся?

– Можно и за легендами, – согласился он.

* * *

Тетя Наташа встретила их приветливо, хоть и была очевидно встревожена.

– Есть вести о нашей Маринке? – сразу спросила она и воззрилась на Олега с Ликой с такой надеждой, что они оба отвели глаза, не в силах выдержать взгляда пожилой женщины.

– Нет, но мы продолжаем искать. Олег договорился насчет добровольцев, возможно, к поискам присоединятся солдаты из местного гарнизона.

– Ой, дай бог! – воскликнула Наталья, тогда как Олег метнул на свою подругу упрекающий взгляд. Зачем обнадеживать, когда еще ничего твердо не обещано? Но Лика незаметно стиснула пальцами его ладонь, мол, не спорь, так надо.

– Лешка мой места себе не находит, все себя винит, мол, если бы не его упрямство… Он-то поначалу думал, что Маринка сбежала. Не нравилось ей тут. И я это видела, даже накануне поговорить с нею решилась. Чувствовала, что они уже ругаться начали. А пара-то хорошая. Лешу-то вы не видели? Он же где-то там, ищет ее. – Женщина промокнула платком воспаленные глаза и затем громко высморкалась.

– Наталья Ивановна, нам с вами поговорить надо, – сказал после паузы Олег.

– Ой, что это я вас на пороге держу! Конечно, конечно! Проходите. Я сейчас чайку налью. У меня, правда, к нему ничего нет…

– Мы только что пообедали, не беспокойтесь! – поспешно встряла Лика.

– Но чайку-то надо. Какой разговор без чая? С чабрецом или мятой? Все со своего огорода.

– Давайте с мятой, – сказал Олег. И, разувшись, дабы не пачкать чистые домотканые половички грязными ботинками, отправился следом за хозяйкой на кухню.

Похоже, в привычной суете хозяйка находила успокоение: несмотря на возражения гостей, к чаю на столе появились не только конфеты, но и варенье трех сортов – смородиновое, клубничное и вишневое в хрустальных вазочках. А к варенью – нарезанный толстыми ломтями деревенский хлеб. Накрывая на стол, тетка все причитала и бормотала и то и дело выглядывала в окно.

– Я с ими-то обоими по отдельности поговорила накануне. Не думаю, что ссора между ними вышла. И Лешка клянется, что уснули они вместе в согласии и любви. Да и я уж, грешным делом, слышала из их комнаты возню… Ну, вы понимаете. – Говорить об этом никогда не бывшей замужем пожилой женщине было неловко, голос ее непроизвольно понизился, при этом она обращалась только к Лике, стыдливо избегая взгляда Олега. – А утром Марина исчезла. И вещи тут оставила. И даже не оделась, как была в пижаме, ушла.

– Я знаю, – кивнул Олег. – Я же ее последний и видел.

– И зачем она в эту проклятую усадьбу отправилась? – вновь запричитала хозяйка. – Боялась ведь ее. И портрета этого, Дарьиного. Даже попросила меня его снять. Ой, портрет!

Тетя неожиданно охнула и поднесла кулак к сухим, в продольных морщинках, губам.

– С портретом-то что стало! А я это только сегодня обнаружила.

– Что с ним стало? – хором спросили Лика с Олегом.

– Сейчас принесу, покажу. Это видеть надо, иначе не поверите.

Она вышла с кухни, но уже через минуту вернулась, неся на вытянутых руках портрет.

– Вот, осторожно, тут стекло треснуло, не высыпалось бы. Не пораньтесь. Что с ним стало – не пойму. Ладно бы со стены упал, так нет же, стоял себе завернутый в старую простыню. Я сегодня зашла в ту комнату, увидела, что сползла простыня с одного угла. Хотела поправить, да и увидела вот это.

Стекло портрета действительно оказалось разбитым, так, будто некто кинул в него камень, пробив небольшую дыру, от которой разбежались трещины.

– Как паутина, – высказала вслух Лика то, что подумал Олег. Но и не это оказалось самым удивительным, а то, что фотография почернела и изображение полностью растворилось в чернильной темноте.

Олег с Ликой обменялись удивленными и одновременно понимающими взглядами.

– Вот, берите себе на заметку и эту чертовщину, – с какой-то обидой, будто расстроенная предательством портрета, произнесла хозяйка и вновь завернула его в простыню. – Даже не знаю, что делать. Нести обратно в мастерскую? Так это денег сколько… И смогут ли восстановить?

– Мне кажется, что уже нет, – качнул головой Олег. – И дело не в том, что снимок таким странным образом испортился.

– И что же мне с ним делать? – продолжала вопрошать хозяйка. – Я же думала – ценность, сохраню. Может, в музей какой отдам потом, если усадьбу так и не восстановят. Впрочем, о чем это я! О портрете горюю, а наша Маринка все никак не найдется. Ох, совсем я с ума съехала. От одиночества, видимо…

– Наталья Ивановна, мы хотели вас спросить, а что у вас в поселке говорят об усадьбе? – прямо спросила Лика.

– Да чего тут говорить? – махнула рукой Наталья. – Огород, домашняя работа – вот и все разговоры.

Гости вновь обменялись огорченными взглядами, но хозяйка после паузы неожиданно продолжила:

– Вот мать моя, царствие ей небесное, всякие истории знала. Она вообще была кладезь всей нашей народной мудрости. И рецептов сколько благодаря ее бережливости сохранилось. И песен народных сколько знала. Жаль, не унаследовала я ее чудесного голоса, да и на ухо мне медведь наступил. Совсем я к музыке не приспособлена. Хоть кулинарить научилась. Да тоже не как моя мамочка. Так вот она историй много знала. Все нам в детстве рассказывала. То за домашней работой, то перед сном. Любили мы ее истории! Некоторые были страшные. То про черта, то про утопленницу, то про русалку. А другие так просто занятные.

– А про предсказательницу ничего не знаете? – закинул удочку Олег.

– Про предсказательницу – ничего. А про некую вещунью что-то припоминаю. Ой, только боюсь, навру я вам сейчас с три короба! Это же сколько лет-то прошло. Все забыла. А что помню, то в винегрет смешалось.

– Расскажите нам хотя бы этот… винегрет.

– Дайте-ка подумать… Да вы пейте, пейте чай! Давайте я вам еще кипяточку подолью. И варенье кушайте! Что ж вы… А про вещунью вот что помню. Мама рассказывала, что места у нас тут непростые. Сильные. Но есть места как «добрые», куда люди за исцелением приходили сами и скот приводили или с просьбами какими, бедами и горестями. Так и «злые», где случалось немало бед. То таборы цыганские целиком гибли, то обозы переворачивались и кого-то задавливали, то резня какая с жертвами случалась. А есть одно место, где, со слов стариков, два мира сходятся и зло со добром не просто граничат, а тягаются…

– Извечная борьба – добра и зла, – тихо проговорил Олег себе, стараясь не отвлечь хозяйку от рассказа. Но она его услышала:

– Вот-вот, к тому рассказ и веду. Будто два демона в силе соперничают, но, конечно, демона – образно выражаясь. И раз в столетие главная борьба между ними выходит. Кто станет победителем, тот целый век и правит. Зло победит – быть столетию несчастным, страдать от бед и болезней населению три-четыре поколения. Добро осилит – спокойное столетие выдастся. Хотя, конечно, зло, как деготь – в бочку меда, обязательно намешается. На то оно и зло, коварством не обделенное. Люди, зная об этом, из поколения в поколение носили к условному месту границы подарки – зло задобрить и добро силой наделить. Да только просто людского желания было недостаточно. И вот пришла в наши места одна старуха и облюбовала себе для житья место рядом с этой границей. А вскоре слава о ней прошла по окрестным деревням, что травами она хвори излечивает, заговаривает боль зубную и детский испуг. И с ее приходом будто стало все благополучней: и урожайные годы один за другим выдались, а до этого были голодными, и скот приплод хороший давать стал, а болезни будто обходили наш край стороной. Шептались, что сильна та старуха-травница, так сильна, что готова сдерживать зло, усмирять его. А еще обладала она даром предсказывать. Так девкам молодым и незамужним полюбилось к ней с подарками бегать. У травницы зеркало имелось, в котором можно было свою будущую жизнь углядеть – какой муж попадется, работящий или лентяй, да в какой стороне его искать. И все бы хорошо, да только однажды пришел к старухе какой-то чужеземец, одетый во все черное. Говорили, будто сам дьявол или слуга его. О чем они там спорили, не знает уже никто. Но приняла старуха от руки его нечестной мученическую смерть. Думал нечестивый избавить земли от охранницы и распахнуть для зла двери настежь, выпустить его гулять по селам, морить людей и скот, детишек сиротами делать, да только не все у него так гладко вышло. Старуха, хоть и мертвая, осталась к этому месту привязана. Хранила она его из века в век, да только силы ее тоже иссякали. И стала она искать себе преемницу – оберегать места наши в течение века до следующей преемницы, следить за тем, чтобы не отворились двери на «злой» стороне, не выпустили бы в мир войны, мор и голод. С тех пор каждое столетие меняется хранительница. Не всем суждено ею стать, хоть многим девушкам и молодым женщинам она может показаться. Но преемница должна быть обязательно добродетельна, прожить жизнь в страданиях и не очерствев сердцем и принять добровольно мученическую смерть во имя спасения мира от зла. И не всегда находилась такая. Мама рассказывала, что не так давно, еще при ее бабке или прабабке, наши земли остались без хранительницы. Когда это было? До Наполеона, чай. Потому и вверглись в наши земли чужестранцы, принесли беды. Но справились мы, выдюжили. Места-то сами по себе силу за века впитали. Только, говорят, раньше новой хранительницы успела одна черная душа открыть ворота нараспашку…

– Так, значит, сейчас нет хранительницы? – спросил Олег.

– Есть, как же нет. Есть, говорят. Кто-то ее даже встречал. Я – нет. Врать не буду. Я вообще в эти рассказы не верю, вот мама моя – да, верила. Да только, когда новая хранительница пришла, ворота уже были открыты. Что она могла сделать? Разве что смягчать беды. Но сами знаете, какой прошлый век у нас неспокойный выдался. Да только сражались мы, находили силы и побеждали. Вот такую то ли сказку, то ли быль слышала я от моей матери в детстве. Может, что напутала – не исключаю. Времени-то сколько прошло.

– А сейчас, значит, новый отсчет начинается? – не столько спросила, сколько подвела итог Лика. – И если не придет новая хранительница взамен ослабевшей, быть еще ста годам бед?

– Ну, это так говорили. Мать бы мою сюда вам, она бы все четко по полочкам разложила. А из меня рассказчица никудышная.

– Отличная рассказчица, Наталья Ивановна! Спасибо, – сердечно поблагодарил Олег и за рассказ, и за угощение. – Вы нам очень помогли.

– Да неужто вы в эти сказки верите?

– Верим не верим, но проверим, – ответил мужчина, улыбаясь, и поднялся. – Пора нам.

– Да куда вы в такую непогоду? – всполошилась хозяйка. – Сидите уж, чего вам…

– Сидели бы, если бы не поиски Марины.

– Ох да… – Тетка поспешно вытерла рукой вновь набежавшие на глаза слезы. – Лешку моего встретите, привезите хоть ненадолго отдохнуть и перекусить. Знаю, что винит себя, да толку-то. От вины помощи мало.

– Обязательно привезем! – пообещал Олег.

Когда они подъехали к усадьбе, на телефон Олега пришло сообщение от Павла, что он из города отправляется в другой поселок, потому что нашел нечто интересное. Но что именно – не сказал. Олег пожелал ему счастливой дороги, попросил быть на связи и, как только что-то станет известно, сообщать тут же. Павел написал кратко «ОК» и в завершение добавил, что выслал на почту сфотографированные планы усадьбы.

– Молодец парнишка! – вслух восхитился Олег. – Посмотрим, чем нас второй малец порадует.

А второй тоже порадовал. Матвея они застали на крыльце. Сощурившись, словно осуждая разбушевавшееся небо, никак все не определившееся, метать ли молнии или град, парень курил. Но едва увидел подъезжающий джип, как тут же аккуратно загасил сигарету и спрыгнул с крыльца.

– Прошелся я по всем этажам, снял новые замеры, сравнил со старыми и между собой и вот что обнаружил: похоже, центр всей этой чертовщины таится в одной каморке, которая раньше была подсобкой. Там сгнивший веник обнаружился, строительный мусор и пара дырявых ведер.

– Ты мне не про веник, а веди нас туда, орел!

Матвей махнул рукой, приглашая Лику с Олегом за собой, и торопливо юркнул в приоткрытую дверь.

Идти далеко не пришлось. Парень привел их к разрушенному лифту. Вернее, шахте, из которой уже кем-то давно была вытащена кабина, и, обогнув ее, подвел к располагавшейся чуть поодаль от лестницы двери.

– Вот тут.

Олег с Ликой переглянулись:

– Не здесь ли шестнадцать лет назад едва не произошел несчастный случай с двумя девочками?

– Похоже на то.

Олег первым вошел в каморку и включил фонарь. Луч света выхватил облупившуюся краску на стенах. Потолок из-за отслоившейся пластами штукатурки напоминал чешуйчатую шкуру рептилии.

– Неприятное местечко. Я сюда в ту ночь, когда пропала девушка, не заходил. Мне и экскурсии по этажам хватило. А, видимо, зря сюда не сунулся. Может, девушка тут пряталась. – В его голосе просквозила досада, смешанная с горечью.

– Интересно, что тут раньше было?

– А вот это мы сейчас и узнаем из плана. – Олег достал из кармана смартфон. – Света, правда, маловато. Но ничего, как-нибудь.

Открыв старый план, Олег первым делом поискал то место, в которое их привел Матвей.

– О, да тут когда-то была довольно большая комната, а сейчас ее разделили на эту каморку и шахту.

– Привет, – услышали они вдруг тихий, будто выцветший голос и, оглянувшись, увидели маячившую в проеме высокую фигуру Алексея. За эти дни парень заметно похудел, футболка на его уныло ссутуленных плечах обвисла некрасивыми складками, брюки болтались на бедрах, даже узкие очки, казалось, стали великоваты для его осунувшегося лица.

– Есть какие-то новости о Марине? – с надеждой, уже почти погасшей, как едва тлеющий уголек, спросил молодой человек.

Олег качнул головой, и Алексей то ли вздохнул, то ли всхлипнул.

– Мы ее найдем, – успокаивающе тронула парня за худое плечо Лика.

– Да, но в каком виде. Может, ее уже и нет в живых.

И он вдруг, опустившись прямо на грязный пол, зарыдал в голос, по-бабьи подвывая и причитая.

– Алексей… – Олег всегда терялся перед женскими слезами. А вот что делать с рыдающим мужчиной, тем более не знал. Но тем не менее присел с ним рядом и положил руку ему на плечо. – Давай я отвезу тебя сейчас домой, к тетке. Она тебя ждет. Тебе нужно отдохнуть. Поесть, принять душ и поспать хоть немного…

– Я не могу! – упрямо мотнул головой парень и громко шмыгнул носом. – Пока не найду Мариночку…

– От отчаяния и того, что ты себя истощаешь, пользы не будет.

– А кто ее еще найдет? Полиция заявление приняла, но ведь ясно – поделают что-то для вида и закроют дело!

– Алексей, Олег запросил помощи у местного гарнизона. Может, и волонтеры откликнутся, – сказала уже Лика, присаживаясь рядом с мужчинами. – И мы тоже делаем все возможное, чтобы найти Марину.

Алексей кивнул, и Олег, приняв это за знак согласия, подхватил его под локоть и поставил на ноги.

– Лика, я сейчас отвезу парня к родственнице, а ты меня здесь подожди. Двинем туда… куда изначально собирались.

Он не стал говорить при Алексее, но Лика поняла – на кладбище. К могиле Ольги Пустовецкой.

XII

Боль растворилась к ночи, расползлась по телу тонким маревом, не столько мучая, сколько одурманивая, затуманила сознание и выпила остатки сил. Олеся лежала на подушках, равнодушная ко всему, даже к гневу Ярослава, и думала о том, что скоро она никогда больше не будет испытывать боль. Сейчас ей было совершенно не страшно уходить в другой мир, лихорадило только от незнания точного времени. Когда? Завтра? Послезавтра? Или уже сегодня? Ярослав тоже это чувствовал – ее конец, только в отличие от нее метался по дому, подобно зверьку в охваченной дымом комнате, и выплескивал свой страх во вспышках гнева.

Она не винила его. Не винила его за то, что он сорвался при Олеге и потом набросился с упреками на нее, распластавшуюся на кровати и еле живую от боли. Он метался из ванной в комнату то с таблетками, то со стаканом воды, давал ей лекарство, поил водой, укладывал в постель, но при этом орал, орал, орал. Орал на нее за то, что она его не послушала и связалась-таки с группой исследователей – шарлатанами, по его мнению. Хотя в его глазах, когда брат выкрикивал слово «шарлатаны», мелькнул ужас, и Олеся вдруг поняла – он боится расследования. Расследование для него означало конец. Ее конец и, значит, его. Он боялся, но уже знал, что так и будет, что Олеся непременно постарается исполнить свой долг, хоть пока и не знает, в чем он заключается. Он прочитал в ее глазах, почерневших от боли, не столько решимость, сколько желание наконец-то прекратить эти мучения. И, не в силах что-либо изменить, выплескивал свое отчаяние в крике. Олеся же, одурманенная таблетками, уплывала в сон на волнах дурмана, словно на старинной ладье, отдаляясь от берега реальности и устремляясь навстречу растущей на горизонте точке.

Когда она удалилась настолько, что желанная тишина наконец-то окутала ее плотным коконом, сквозь который уже не в состоянии были проникать сторонние звуки, увидела, что точка выросла до размеров небольшого острова. Олеся привстала на ноги, вновь слушающиеся ее во сне, и приложила руку ко лбу. Остров ей еще издали показался смутно знакомым, и, когда ладья мягко вошла в прибрежный песок, Олеся поняла, что это та самая поляна, почему-то на этот раз окруженная морем. На ней находилась уже знакомая девушке избушка, только вот внутри оказалось пусто. Олеся обошла небольшое помещение, заглянула за занавеску, обнаружив за ней комнатку поменьше с травяным матрасом и шкафом без дверей. На полках в шкафу стояли склянки и горшочки. Помимо шкафа и матраса, в комнате еще находился трехногий стол, где возвышалось небезызвестное ей зеркало. Его поверхность была подернута дымкой, которая, стоило Олесе в него заглянуть, рассеялась, явив две одинаковые двери. «А Предсказательница говорила, что это невозможно», – обрадовалась девушка и выбрала вторую дверь.

…Она вышла из избушки, обдумывая то, что только сейчас увидела. И потому поздно заметила молодую девушку, одетую в серое длинное платье с белым передником и смешной чепец. Олеся растерянно замерла, не зная, как поступить – поприветствовать ли незнакомку или сойти с тропы, давая той путь, и в последний миг шагнула в чащу и спряталась за деревом.

Девушка тоже, как и раньше Олеся, вошла в избу и вышла из нее не скоро. Олеся же почему-то продолжала прятаться за деревом вместо того, чтобы уйти. Но ей почему-то хотелось еще раз увидеть эту девушку, в облике которой что-то показалось ей смутно знакомым. Когда незнакомка вышла из избушки, ее лицо блестело от слез. Подняв глаза к небу, девушка сложила ладони у груди и зашептала молитву. Она молилась так исступленно, растворяясь в горячих просьбах, что ничего не замечала вокруг. И не услышала шороха, который не ускользнул от Олеси, и пропустила появление на тропе грязного оборванного солдата. Олеся инстинктивно вжалась в ствол дерева, стараясь остаться незаметной. От фигуры солдата, от того взгляда, которым он окинул молящуюся девушку, от плотоядной ухмылки, перекосившей его заросшее бородой лицо, веяло опасностью. Олеся открыла рот, чтобы криком предупредить девушку, но не успела: солдат вдруг прыгнул, словно хищник из засады, на молившуюся и повалил ту на землю. Исступленная борьба, оборвавшаяся коротким криком, заставила Олесю еще крепче вжаться в дерево и зажмуриться. Ей не нужно было видеть то, что произошло, она и так поняла. Солдат рычал, как голодный зверь, терзающий жертву, а девушка молчала. Может, она умерла сразу – от ужаса и отвращения, а может – потеряла сознание. Солдат, изголодавшийся по женскому телу, быстро удовлетворил свою похоть, поднялся на ноги, глядя сверху вниз на распластавшуюся на земле истерзанную женскую фигуру, и вдруг занес над девушкой нож с длинным острием. На этот раз Олеся не смогла сдержать крика и проснулась.

Она долго лежала в темноте, прислушиваясь не столько к своему ноющему телу, сколько к увиденным картинам, и с ужасом понимала, что стала сейчас свидетельницей того, что произошло сто лет назад. Лицо несчастной девушки было похоже на лицо дамы с портрета, увиденного в детстве, но тем не менее это были две разные женщины. Легкая хромота, одежда, набожность – и Олеся поняла, как закончила свою жизнь Дарья Седова и где она нашла свое последнее пристанище. И следом за этим четко, как никогда, возник перед ней образ Предсказательницы. Олеся вспомнила ее лицо, постаревшее, но тем не менее узнаваемое, хромоту и… вскрикнула. Наконец-то ей все стало ясно.

* * *

– Эта девушка, Олеся, восстановила историю довольно точно, – сказал Олег в машине, когда они возвращались уже с кладбища в гостиницу. – Как ей это удалось?

– Она с ней связана. – Лика сидела рядом и пила из крышечки термоса теплый сладкий кофе. Сил на этот раз она потратила не так уж много, но на ветру замерзла. Благо хоть дождь перестал идти, иначе провести сеанс так, как это делает она, было бы невозможно. – С усадьбой и всем, что здесь случилось. Не забывай.

– Н-да… Ну что, можно считать нашу поездку удачной или нет?

– Удачной, Олег, удачной, – слабо улыбнулась Лика. Они уже выяснили с Олегом, что под именем Ольги Пустовецкой была похоронена совсем не она, а другая женщина. Крестьянка Пелагея, которая утонула в реке зимой после пропажи супруги генерала.

– Если бы там оказалась Ольга, это бы противоречило нашей версии. А так – подтверждает.

Олег не успел ей ответить, так как в этот момент зазвонил его телефон и на экране высветилось имя Павла.

– Ну, что там у тебя, Павлуша?

– А много чего, шеф! Не поверишь! – закричал обрадованно, захлебываясь словами, парень. – Угадай, с кем я сегодня встречался?

И тут же, не дожидаясь ответа, после секундной паузы выпалил:

– С потомком друга генерала Седова! Как тебе, а? А вышел я на него…

– Потом расскажешь, как ты на него вышел, говори по делу. Связь плохая, видимо, из-за непогоды. Что ты узнал?

– А узнал я одну темную историю, которую этот друг, звали его Иван Себастьянович, рассказал своему внуку. А тот уже – мне. Про первую жену генерала, Ольгу.

Олег метнул взгляд на прислушивающуюся к разговору Лику и включил громкую связь.

– А рассказали мне вот что. Была эта Ольга со странностями. Место под усадьбу выбрала сама, хоть генерал предлагал ей и другое. Но она настояла. И четко следила за строительством. Спроектирована усадьба была так, что в доме был один тайный вход. Только вот где – мне не рассказали.

– Кажется, я догадываюсь, – пробормотал сквозь зубы Олег. – Продолжай, Паша!

– Странность Ольги заключалась в том, что она была, как сейчас бы сказали, сатанисткой. Служила темным силам. Проводила какие-то тайные ритуалы. Генерал это не сразу обнаружил. А когда узнал, случился скандал. Седов даже не захотел жить со своею супругой. Неизвестно, чем бы дело закончилось, если бы в ту ночь не случилась трагедия. В доме Седова как раз гостил его друг, тот самый Иван Себастьянович. Генерал нашел свою супругу бездыханной в луже крови. Что самое интересное, никто ее не убивал, она сама это сделала – вскрыла себе вены. Барышни тех времен, если и желали покончить с жизнью, обычно выбирали другие способы. А Ольга… Скорее всего она проводила какой-то ритуал, потому что на полу комнаты, рядом с телом, генерал нашел начертанные свежей кровью символы. Видимо, испугавшись за свою репутацию, Седов решил не предавать огласке случившееся, а, вступив в сговор со своим другом, отвез тело Ольги к реке и там утопил. После чего, уже днем, объявил о ее пропаже и сымитировал утопление. На руку ему сыграло то, что тело так и не нашли, хоть и искали. А утопленницу обнаружили лишь по весне.

– Это была другая утопленница, – усмехнулся Олег. – Спасибо, Павлуш! Все нам теперь ясно.

А рано утром Олег уже мчался обратно в столицу в компании Лики, потому что получил от Олеси сообщение, заставившее его без промедлений сорваться с места. Перед выездом он успел сообщить Алексею, где, по его мнению, нужно искать Марину. И просил немедленно сообщать ему все, даже на первый взгляд незначительные, новости. Лика в дороге дремала, он же обдумывал то, что узнал за эти дни, чтобы кратко рассказать Олесе результаты их изысканий. Олесина история складывалась с тем, что они выяснили, как две половинки одного яблока, и выходила почти завершенной. Почти, потому что в ней недоставало только одной дольки – Марины. От того, как скоро им удастся найти девушку и в каком состоянии, история может повернуть либо в одну сторону, либо в другую.

Сложив все, вычтя лишнее, они с Ликой пришли к такому резюме: Ольга Пустовецкая неспроста выстроила свою усадьбу на этом месте. Это было одно из тех энергетически сильных мест, о которых рассказывала тетка Алексея. То, на котором из века в век происходили беды. Ольга, как служительница темных сил, сумела приоткрыть дверь для зла, как выразилась бы мать Натальи Ивановны, или, как сказал бы Олег, открыть портал для масштабного выплеска негативной энергии, которая до этого лишь сочилась. В обмен, видимо, она желала получить если не земное бессмертие и власть, то хотя бы жизнь во власти еще на целый век вперед, но не вышло. Не справилась. И не умерла, а осталась привязанной душой к своему портрету. Лишило ее сил не только это, но и то, что немного позже появилась новая Предсказательница – Дарья Седова, у которой хоть и не получилось закрыть портал, но удалось уменьшить поток зла. Спустя почти столетие Ольга вновь попыталась вернуться, «захватив» ребенка – Марину. Но ей помешала Олеся. Ольга лишь смогла «пометить» Марину и установить с нею связь с тем, чтобы, когда придет время уйти старой Предсказательнице, воспользоваться этим и повторить попытку вернуться.

Все это Олег понимал, но не знал только одного – как помешать Марине, то есть Ольге, и где найти новую Предсказательницу. Олеся вызвала его к себе словами, что знает, кто это и откуда она придет.

На подъезде к Олесиному дому Олег, как девушка и просила, отправил ей заранее сообщение и разбудил Лику.

* * *

В ожидании Олега Олеся думала о том, что и как ей предстоит сделать. Но, как бы она ни пыталась придумать план, ничего не выходило. Видимо, придется полагаться на случай и импровизировать. Когда она наконец-то получила от мужчины долгожданное сообщение, что тот уже близко, она постучала в комнату Ярослава и попросила того купить молока. Видно было, что брат собирается без всякой охоты, но он, чувствуя за собой вину за недавний срыв, не смог отказать ей. Разминулся он с Олегом буквально на три минуты.

Олег приехал не один, а с женщиной, которую представил ей как Лику, медиума и ясновидящую.

– Можешь все говорить при ней. Она – моя правая рука, – сказал гость.

– Если честно, даже не знаю, что сказать, – призналась Олеся. – Я все написала в письме.

И, увидев, как недовольно поднялись брови мужчины, поспешно добавила:

– Но мне нужно поехать с вами туда. Одна я не могу, все еще не очень хорошо себя чувствую, да и брат меня не выпустит. Мне нужна ваша помощь…

– Олеся, все это замечательно, но я до сих пор не понимаю, какую помощь нам ты можешь оказать там, – с иронией ответил Олег.

Она вздохнула:

– Я не все вам рассказала. Я не сказала о самом главном, о том, что тогда, в детстве, увидела, кто станет новой Предсказательницей. Но поняла это только сейчас, когда пришло время. Ею должна стать я.

Олег удивленно воззрился на нее, не зная, как реагировать на такое заявление. Но тишину вдруг нарушил яростный крик:

– Что ты тут делаешь?!

Оглянувшись, Олег увидел незаметно вошедшего в комнату Ярослава. В одной руке тот сжимал бутылку с молоком, другую поднял, будто для удара.

– Слава, это я попросила его приехать! – воскликнула Олеся, бросаясь к мужчине и складывая руки перед грудью, будто в молитве.

– Чтобы накормить сказочками про Предсказательницу?!

– Ты же знаешь, что это не сказки!

– Знаю! И что? Собираешься ехать? А ты знаешь… – Ярослав вдруг развернулся к Олегу и ткнул пальцем прямо ему в грудь. – А ты знаешь, что это значит – стать Предсказательницей? Это значит умереть! У-ме-реть! Наверное, моя сестра тебе этого не сказала, когда вызвала. Да-да, наверняка самое главное утаила! Она уже давно готовится к этой, гм, миссии – умереть в этом возрасте. Потому что так увидела в своем предсказании. А я этого не допущу! Что бы она там ни говорила про неизбежность судьбы и прочее. Она не умрет! И поэтому ты, как там тебя, охотник за привидениями, уберешься сейчас из моего дома и забудешь о моей сестре и обо всем, что она тебе понарассказывала. Охоться в другом месте!

– Я-рос-лав! – по слогам крикнула Олеся, сверкая на брата глазами, потемневшими до гречишного меда. – Замолчи и выслушай! Да, я поеду! И знаешь почему?..

– Нет, погодите, дама, – мягко, но решительно перебил девушку Олег. – Ваш брат прав. Никуда вы не поедете. Нам такие жертвы не нужны. Спасибо, как-нибудь уж сами.

– Вы не даете мне договорить! – Олеся в отчаянии даже топнула ногой, как капризная девочка.

Олег с Ярославом заговорили вместе, но их оборвала молчавшая до этого Лика:

– Погодите. Оба. Дайте ей высказаться. Мужчины, такие мужчины…

Ярослав удивленно перевел взгляд на Лику, только сейчас ту заметив, и, смерив женщину взглядом, вдруг восхищенно выдохнул:

– Ого! Вот это… Муза… Позвольте, как вас зовут?

– Лика, – спокойно ответила гостья, терпеливо снося жадный взгляд, которым он ощупывал ее фигуру и лицо.

– Лика… Какое поэтичное имя. А я, знаете, фотограф. И обязательно, просто обязательно должен вас запечатлеть. Это вам ничего не будет стоить… Я уже вижу, как…

– Я-рос-лав! – вновь выкрикнула по слогам Олеся. – Ты будешь меня слушать или нет?! Я поеду, и точка. И знаешь почему? Потому, что увидела, что находится за второй дверью. Да-да, я это наконец-то увидела! И знаешь что? Ты был прав. Есть альтернативные пути. И, хоть случившееся уже не исправить, ни папу, ни маму не вернуть, будущее может изменяться. Я не умру сейчас. Но для этого должна поехать в бывший санаторий и помочь. Если не поеду, все пойдет по первому сценарию. Если поеду и помогу, то останусь жива. Тебе это ясно?

Ярослав, еще находясь во власти сомнений, медленно кивнул. Но Олесе и этого было достаточно, она развернулась к Олегу и решительно сказала:

– Я еду с вами. Мы справимся.

* * *

Почти всю дорогу в машине Олеся молчала, если не считать нескольких коротких фраз, которыми она обменялась с Ликой. Но не потому, что волновалась или стеснялась, напротив, потому, что впервые за долгое время в ее мыслях воцарился полный штиль, спокойствие наполняло каждую клеточку ее организма, обесточив нервные клетки и лишив тело мало-мальских импульсов. Она смотрела в окно вначале на мелькавшие встречные машины, затем, когда съехали с трассы, просто стала вслушиваться в шум дождя, который обрушился на них, стоило им лишь подъехать к поселку.

– Продолжает непогодиться, – тихо сказала Лика. – Вопреки всем прогнозам…

Олеся промолчала, но ей вспомнился тот вечер, когда она бежала из леса от Предсказательницы под колотящими по спине градинами. Судьба ли это или рок – возвращаться в эти места опять под какофонию беснующейся погоды?

– Олеся, как ты себя чувствуешь? – спросил Олег, как-то легко и непринужденно перейдя с ней на «ты», тем самым будто дав ей понять, что принял, может, и только ненадолго, в свою команду.

– Спасибо, хорошо.

– Если честно, до сих пор не знаю, как ты нам можешь помочь, – с сомнением произнес он. Олеся не ответила, опять отвернулась к окну, за которым серела непогода, и прижалась к холодному стеклу лбом. Пусть думает, что хочет. И пусть она сама еще не знает, как именно, но, главное, она уверена в том, что помочь сможет. Хоть это и окажется последним, что она сделает в этой жизни.

…Она обманула его. Его и брата, сказав им, что все будет с ней хорошо. На самом деле, заглянув во второй раз в зеркало и открыв вторую дверь, Олеся увидела опять свой финал – в этом же возрасте, только, может, на неделю-две позже. Только в отличие от первого варианта, когда ее жертвенная гибель может спасти других, во втором варианте ее ожидал тихий конец от болезни на больничной койке. Нет, лучше уж уйти так, как она увидела в первый раз, а не растаять тенью под затихающий писк приборов в четырех больничных стенах.

– Олеся, если тебе нехорошо, то не молчи, – сказал вдруг Олег, словно прочитал ее мысли. – Что-то ты совсем затихла.

– Я просто думаю, – тихо ответила она.

– Я пообещал твоему брату, что верну тебя в целости и сохранности.

– Я знаю, – ответила она с грустной улыбкой, которую, надеялась, Олег не смог увидеть в зеркале.

Остаток пути до усадьбы они проехали молча, только уже на подъезде к зданию у Олега зазвонил телефон, и молодой человек пропавшей девушки взволнованно сообщил, что они кое-что обнаружили.

– Мы сейчас будем! Дождитесь нас! – крикнул в трубку Олег и прибавил газу.

– Что там? – встрепенулась Лика.

– Они, то есть Алексей и наши парни, спустились, как я велел, в шахту лифта и обнаружили там дверь, а за нею – подвальное помещение. Только вот дальше продвинуться не смогли.

– Ты уверен, что Марина там? – засомневалась Лика.

– На девяносто процентов. Во-первых, именно в этой каморке рядом с лифтом оказался эпицентр аномальной зоны. Во-вторых, на первоначальном плане, если помнишь, на месте каморки была комната, под которой находился небольшой подвал. Если мы обследовали всю усадьбу и не нашли Марину, то где она еще может быть? Только в том месте, в которое мы не заглянули – в этом тайном подземелье.

– Она может оказаться и не в усадьбе.

– Может, – согласился Олег. – И ее уже ищут в окрестностях волонтеры. Но, сдается мне, что Марина – в усадьбе.

Олег припарковал машину неподалеку от главного входа и помог обеим спутницам выбраться на улицу. Дождь хлестал такой, что Олеся, еще не успев подняться на крыльцо, уже вымокла почти до нитки, даже куртка пропиталась насквозь влагой, не говоря уж о джинсах и кроссовках. Она торопливо нырнула в темное нутро здания и остановилась в ожидании Олега и Лики.

– Олеся, – услышала она зов. И в то же мгновение два мощных фонаря в руках Олега и Лики разрезали, будто торт – на несколько ломтей, темноту. – Идем?

Нет, она не захлебнулась волнением от предстоящих событий, по-прежнему оставаясь спокойной. Только когда Олег, помогая ей спрыгнуть в шахту, обнял ее и на какое-то мгновение прижал к себе, сердце несколько раз громко стукнуло, реагируя на близость мужского тела, спрятанные под свитером мускулы и еле уловимый запах сигарет. Стукнуло и вернулось в свой привычный ритм, стоило лишь Олегу поставить ее на ноги. Мужчина так же помог спуститься в шахту и Лике, и Олесю это почему-то задело.

– Ну что тут? – обратился Олег к трем молодым людям, одного из которых, Матвея, Олеся узнала.

– Дверь, за нею – подвал, – ответил парень, который сидел на спущенном в шахту хлипком ящике.

– А там – другая дверь, которую мы открыть не смогли.

– Хорошо, Паш. А эта была уже открыта?

– Так точно, шеф.

– А это что? – Олег поднял фонарь и осветил оставленный на бетонной стене бурый отпечаток ладони. И Олеся невольно вздрогнула: все, как в ее видении.

– Не знаю, похоже на кровь.

– Маринка! – простонал долговязый парень, который до этого молчал.

– Спокойно, Алексей. Спокойно. – Олег осмотрел след и переглянулся с Ликой. Лицо той в свете фонаря показалось Олесе старше.

– Это кровь, Ягуар. И свежая, похоже. Ладошка маленькая. Пропавшая девочка ведь невысокая и худенькая?

Олеся коснулась следа ладонью, словно примериваясь, и тут же отдернула руку. Ну что ж… Все идет по предсказанию, катится в пропасть. Она судорожно вздохнула и шагнула следом за мужчинами в следующий зал.

Она узнала его – трубы, широкие и узкие, краны и голые бетонные стены. Только освещена «коробка» на этот раз была не тусклой лампочкой под низким потолком, а светом фонарей ее спутников, да из пересохших шестнадцать лет назад кранов не капала вода.

– Вот эта дверь. Закрыта. Мы пытались ее уже и выломать, и вскрыть инструментами, но ничего не вышло, – сказал тот, которого Олег назвал Павлом. – Не думаю, что девушка там.

Поднятый Олегом вверх фонарь осветил находящуюся напротив первой вторую дверь, которую Олеся тоже узнала. Именно ее она видела в своих сновидениях и в предсказании. Металлическая, красная, со скобой вместо ручки, захлопнутая намертво. У девушки перехватило дыхание, а слабость сковала ноги так, что она не могла сделать ни шагу. Олег тем временем подергал дверь за скобу, налег на нее плечом и беспомощно оглянулся на своих спутников.

– Ну что ж, похоже, я был не прав. Сюда попасть просто так невозможно. Идем назад?

Молодой человек по имени Алексей издал судорожный звук – то ли всхлип, то ли вздох – и первым повернул в сторону шахты.

– Погоди, Олег, – вмешалась Лика. – А что, если открыть эту дверь можно силой, но не физической, а… другой.

– На что ты намекаешь? – нахмурился мужчина.

– Возле первой двери – кровавый отпечаток. Свежий. Маленькой ладони. Думаю, что Марина все же сюда проникла, но открыла двери – обе – с помощью другой силы. Ритуальной.

– Ты предлагаешь нам резать вены и лить кровь на дверь? – насмешливо спросил Олег.

Но Лика вместо ответа попросила:

– Дай свой нож.

– Зачем?

– Не спрашивай. Просто дай. И отвернись.

Олеся увидела, как Олег протянул женщине складной нож. А затем – как Лика быстро чиркнула себя по запястью, как возле двери на серый бетон закапали яркие капли, услышала, как втянул в себя воздух кто-то из парней, шокированный этим зрелищем. И следом за этим услышала разочарованный вздох Лики:

– Не получается.

Женщина ощупывала руками дверь, толкала ее плечом, стучала в нее кулаком, но та не поддавалась.

– Я чувствую, чувствую, что Марина должна быть там! – в отчаянии воскликнула она, когда Олег тронул ее за плечо и отрицательно качнул головой.

– Лика, пойдем. Мы ошиблись. Ты и я – мы ошиблись. Похоже, Марины здесь действительно нет. Пошли наверх. У меня в машине аптечка. Нужно перевязать твою руку.

Олеся единственная замешкалась, очнулась только тогда, когда ее окликнул Олег. Но она не отреагировала на его оклик, медленно подошла к двери и протянула к ржавой скобе руку с пульсирующим на ладони старым ожогом. На мгновение ей показалось, что сейчас, как и в ее снах, ее пронзит отрезвляющая боль, вышибающая ее всегда из видений в реальность, но рука коснулась скобы, и ничего не произошло. Ничего, кроме того, что дверь вдруг легко открылась.

– Как это тебе удалось?! – выдохнули хором Лика и Матвей. Олеся пожала плечами и подняла ладонь с горевшим на ней шрамом.

– Я… помечена этой дверью.

Они вошли в небольшой зал, в котором запахи сырости смешались с запахами воска и чего-то неприятно-сладковатого. Олег шел впереди всех, освещая путь фонарем. Свет скользнул по стенам, явив их взорам полуистлевшие ткани, которым когда-то, столетие назад, были задрапированы стены. И сквозь драпировки проглядывали какие-то начертанные темным символы.

– Мне… Мне нехорошо, – прошептала вдруг Лика. И ее шепот разнесся по комнате неожиданным эхом.

– Иди наверх! – приказал ей Олег.

– Здесь слишком тяжелая энергетика. Я… не могу, – пробормотала Лика, опираясь рукой на стену и оставляя на ней кровавый след.

– Иди наверх! – вновь приказал ей Олег и кивнул парням: – Матвей, Павел, помогите ей! Это приказ. Мы сами тут справимся.

И, несмотря на возражения Лики и ворчание ребят, недовольных тем, что их отправляют восвояси «на самом интересном месте», все трое все же подчинились и вышли.

– Марина! – раздался оклик, в котором радость смешалась с отчаянием. Свет фонаря осветил тело, лежавшее посреди комнаты рядом с каменным столом.

– О, боже, – выдохнула Олеся. – Только бы она оказалась жива.

Она успела увидеть темные пятна на полу и на камне стола-алтаря. А Алексей уже бросился к своей любимой и склонился к ней:

– Марина?! Марина, ты меня слышишь?

– Неси ее на воздух!

Алексей наклонился над девушкой и легко подхватил ее хрупкое тело на руки. Но едва он поднял ее, как дверь с оглушающим стуком захлопнулась.

– Что это? – Олег поднял фонарь, освещая помещение. Алексей с Мариной на руках тоже замер, прислушиваясь к жужжащему звуку, наполнившему подвал.

– Что за…

Голос мужчины утонул в хохоте и криках. Со звоном разбился фонарь. И Олеся с ужасом ощутила, как по ее лицу прошлось что-то лохматое. Следом за этим в плечо больно впились чьи-то костлявые пальцы, а в лицо дохнуло смрадом. Не совладав с собой, девушка взвизгнула и дернула плечом.

– Олеся?!

Олег поспешил ей на помощь – она не увидела это, но почувствовала. Мгновение, и его теплая ладонь накрыла ее.

– Дверь! В какой стороне дверь?!

Жуткие вздохи, хохот, всхлипывания наполняли помещение, поднимались по его стенам, как прибывающая во время наводнения вода. От холода, выстудившего в мгновение ока и без того холодный подвал, зуб на зуб не попадал. Олеся пошарила в темноте, желая отыскать руку Олега, которую выпустила в какой-то момент, но вместо этого нащупала чью-то чужую кисть, покрытую слизью и струпьями. Крик ужаса вырвался из груди помимо воли. Олеся отдернула руку и сунула ее себе под мышку.

– Олеся, дверь! Открой дверь! Только ты сможешь, – кричал ей, стараясь переорать адову какофонию безумного хохота, причитаний и стенаний, Олег. – Дверь!

И Олеся заметалась по помещению, стараясь не думать о том, на кого она натыкается в темноте, кто хватает ее за волосы и лицо. Шаря руками по стене, она пыталась отыскать злополучную скобу. Она найдет. Они выйдут отсюда. Они не умрут здесь от страха, выстуживающего внутренности холода и потери сил, которые стремительно покидали их тела, словно это помещение высасывало из них энергию жадными глотками. А дверь будто исчезла. Олесе казалось, что она обшарила руками все стены по периметру уже дважды, а искомой двери все не находилось и не находилось.

– Здесь! Она здесь! – закричал Алексей. – Олеся, иди сюда!

И она метнулась на голос. И чуть не заплакала от радости, когда вначале наткнулась на самого Алексея, не выпускавшего из рук драгоценной ноши, а затем нашарила руками металлическую дверь. На этот раз та поддалась ей не так легко. Или, может, у нее просто не осталось сил – никаких? Но все же, не без труда, ей удалось опять открыть дверь. Алексей коротко поблагодарил девушку и с Мариной на руках выбежал наружу.

– Олеся, выходи! – это уже крикнул ей Олег. Но она замешкалась, поджидая его, и упустила драгоценное мгновение. Кто-то ухватил ее за лодыжки и с силой дернул. Олеся не удержала равновесия и упала, пребольно ударившись о бетонный пол. Какое-то время она лежала, ошеломленная болью и полностью дезориентированная. А по ее спине уже топтались чьи-то ноги, и кто-то, прильнув рядом, шептал ей на ухо какие-то бессвязные слова.

– Олеся, где ты? Олеся?!

– Я тут, – слабо простонала она и ощутила рядом с собой колебания воздуха. Сильные руки подняли ее, встряхнули и поставили на ноги.

– Цела?

– Кажется.

– Дверь еще раз открыть сможешь?

– А что мне остается?

– Вот и умница.

Олег порывистым движением прижал ее к себе – на мгновение – и тут же выпустил. Но его короткая спонтанная ласка, продиктованная не сердцем, а безумным порывом, неожиданно наполнила ее силой. И Олеся вновь налегла уже плечом на злополучную дверь. Но открыть ей удалось лишь на крошечную щель, в которую протиснуться могла лишь она, но не широкоплечий мужчина.

– Беги. Ты – беги.

– А ты?

– А я продержусь. Позови ребят, они помогут. Там в машине кофе. Он помогает Лике. Придает сил. Понимаешь?

Она поняла. Кое-как протиснулась в проем, в который Олег тут же просунул бедро, дабы удержать дверь открытой.

– Беги. А мне ребята помогут. Ну же, не жди!

И Олеся побежала, чувствуя внутри жжение оттого, что оставила мужчину одного. Надо было помочь ему открыть дверь. Если бы они вдвоем налегли на нее, то им бы это удалось. Зачем она его послушала? Но, однако, ноги ее несли вперед. Она только позовет еще кого-то на помощь и тут же вернется. Обязательно.

Олеся не без труда выбралась из шахты на свет и тут же увидела лежавшего неподалеку от двери в каморку долговязого парня.

– Алексей?! Что с вами?

Парень дышал, и у нее отлегло от сердца. Что с ним случилось? Упал, оступившись, и ударился головой? А где Марина? Олеся растерянно оглянулась и тут услышала шаги: в двери ворвались Павел с Матвеем и, на секунду замешкавшись, направились к ней.

– Что это с ним?! – спросил Павел.

– Не знаю. Потерял сознание.

– Его огрели вон этим, – кивнул на валяющийся неподалеку ломик Матвей. – Я забыл его тут. Дверь пытались им вскрыть.

– А Марина с вами? – запоздало спросила Олеся.

Парни удивленно переглянулись.

– Нет, – ответил уже Матвей. – Мы с Ликой в машине возились. Ей стало очень плохо. Благо до машины смогла дойти. А Олег где?

– В подвале. Ему нужна помощь! Помогите ему открыть дверь. А я сейчас…

Повинуясь порыву, но каким-то внутренним чутьем уже понимая, где ей нужно искать, Олеся бросилась к лестнице, ведущей наверх. На какое-то мгновение в памяти короткой вспышкой мелькнуло видение, не напугав, а укрепив Олесю в правильности выбора. И она так быстро, как могла, взобралась на второй этаж.

Вот здесь. Вот здесь она уже была. Сердце заколотилось при виде раздвинутых дверец лифта, и голова внезапно закружилась. На площадке, однако, никого не оказалось. Олеся огляделась и сделала шаг к шахте. Нет, она не будет смотреть внутрь. Она пробежит по комнатам в поисках Марины, а затем спустится вниз. Олеся выпрямилась и в то же мгновение кто-то сзади – сильный, хоть и невысокий, навалился ей на спину. Олеся вскрикнула от неожиданности и попыталась сбросить с себя напавшего.

– Не получится, – услышала она над ухом вкрадчивый шепот. – Раз у тебя вышло, на второй уже – нет. Я сильнее, гораздо сильнее, чем тогда. Я уже не ребенок.

У Олеси подогнулись ноги, и она рухнула на колени в опасной близости от шахты. Ее лоб уже касался одной из приоткрытых дверец. Она изо всех сил старалась сбросить того, кто вдавливал ее тело в пол, но у нее ничего не выходило.

– У меня много сил. Не рыпайся. Ты просто не знаешь, сколько у меня сил! И сколько будет. Портал открыт. Я это сделала.

Смешок над ухом и вдруг – тычок в бок, такой силы, что Олеся задохнулась и упала на четвереньки.

– Могу тебя задушить. – И, словно в подтверждение своих слов, тот, кто был сзади, сомкнул на ее горле пальцы. Женские тонкие пальчики, в которых оказалась недюжинная сила.

– Но интересней – полетать. Полетаем?

И Олеся с ужасом поняла, что ее с силой, которой она не может сопротивляться, подталкивают к краю шахты. Она инстинктивно расставила руки, чтобы зацепиться за двери, но кто-то тут же ударил ее по одной руке, и она со стоном отдернула ее. Еще толчок, и она повисла головой над пропастью шахты. Вот и пришел ее час. Так бесславно. Какую пользу она принесет, если просто упадет вниз? А тот, кто ее толкает, останется в победителях.

А в лицо смерти, оказывается, заглядывать страшно. Даже если тебе казалось, что ты к этому была готова. Олеся изловчилась и, собрав остатки сил, сделала рывок назад. Тот, кто сидел у нее на ногах, не ожидал от нее такого движения и, потеряв равновесие, упал рядом на пол. Олеся успела перевернуться и сесть, но и девушка, которая толкала ее в объятия смерти, тоже оказалась проворной. Быстро перевернувшись на четвереньки, она взглянула на Олесю со злобной усмешкой глазами, в которых клубилась тьма, и бросилась на нее.

– Марина, остановись!

Отбиваясь, Олеся высвободила правую руку и невольно схватила напавшую за горло. Она не хотела, она просто защищалась. Но руку вдруг пронзила острая боль – уже пережитая ею когда-то. Марина закричала и отпрянула от нее. От разрывающей руку боли помутилось сознание, и на какое-то мгновение Олеся окунулась в прошлое, в тот момент, когда, одиннадцатилетняя, пытаясь спасти из-под завалов ребенка, впервые коснулась его и испытала ту же, что и сейчас, боль. Олесе четко вспомнился забытый момент: ребенок кричит следом за ней, их крики сливаются в один, над головой маленькой девочки появляется черный дым, вырвавшийся будто из ее макушки, и относится, будто ветром, к стене. Громадная трещина прямо на глазах у девочек вспарывает стену с оглушающим шумом, а висевший на ней портрет летит прямо в них. Последнее, что тогда увидела Олеся – коснувшийся опять макушки ребенка черный дым, ввинтившийся затем в портрет.

На этот раз не было черного дыма. Вместо него рядом с лежащей без дыхания Мариной восстал, расправляя плечи, незнакомец, одетый в сюртук. Силуэт этот, хоть и был отчетливо виден, тем не менее казался сотканным из дымки и слегка рябил, будто нагретый в жаркий полдень воздух. Хищный профиль, черные глаза с красными зрачками, зачесанные назад длинные волосы. Этот мужчина был красив, но какой-то особенной, отталкивающе-пугающей красотой. Олеся была так удивлена появлением этой фигуры, что не издала даже ни звука. Она бы меньше удивилась, увидев перед собой призрак Ольги Пустовецкой. Это было бы ожидаемо. Но этот незнакомец…

– Граф Дю Бери, – сказал он насмешливым голосом, будто прочитал ее мысли, и даже чуть поклонился. – Не стоит вам тратить силы на борьбу со мной. Их все равно не хватит. Простая девчонка против служителя самого Сатаны…

И Олеся поняла, кто этот господин – колдун, завладевший телом утонувшей девочки и проживший под ее личиной недолгую жизнь. Бедная Ольга, оказывается, она погибла еще задолго до событий в усадьбе. Бедный граф Седов, так до конца и не понявший, кого именно он привез в поместье под именем Ольги Пустовецкой.

– Я не простая девчонка! – ответила она зазвеневшим от волнения и гнева голосом. – Я – новая Предсказательница.

В ответ ей раздался хохот. Силуэт качнулся по направлению к ней, и Олеся невольно отступила, рискованно застыв опять на краю шахты. Еще один шаг назад – и она упадет, как в своем видении, в пропасть. Но граф, однако, замер в полушаге от нее. Тот ожог, какой она получила, коснувшись в детстве двери, оказался на самом деле не просто меткой, а защитой, данной ей Предсказательницей.

– Предсказательница… Чтобы ею стать, ты должна умереть. Разве не знаешь?

– Знаю, – вскинула Олеся голову. Силуэт вился около нее, то клубился дымом, то опять принимал очертания фигуры, но так и не смел прикоснуться к ней. – И я готова!

– Олеся, стой! – раздался крик, и по лестнице, запыхавшись, взбежала Лика, а за нею – Олег и Матвей с Павлом.

– Матвей, Павел, унесите Марину, – быстро скомандовала Лика. Парней, похоже, не удивившихся появлению нового персонажа, просить дважды не пришлось. Они подхватили бесчувственную девушку и понесли ее по лестнице вниз. На улицу.

– Предсказательница – не она, – сказала Лика насмешливым тоном. – Из нее такая же предсказательница, как из тебя – служитель тьмы. Ты же бестелесный дым от паровоза, вот кто ты! Дуну, и тебя не станет.

– Лика! – закричала предостерегающе Олеся. Но было уже поздно. Разъяренный провокацией призрак метнулся к Лике, прошел сквозь нее черным дымом и смерчем скрылся в шахте.

– Зачем ты так сделала? – в отчаянии крикнула Олеся, предчувствуя в послышавшемся снизу, идущем из глубины старого здания рокоте смертельную опасность.

– Потом поймешь, – отрезала Лика и скомандовала Олегу: – Быстро из здания. Оба. Без вопросов.

И, не успела Олеся опомниться, как мужчина уже подхватил ее на руки и почти бегом бросился по лестнице вниз. И вовремя, потому что, едва они достигли первого этажа, пол под ногами качнулся, стены старой усадьбы дрогнули. С потолка посыпалась штукатурка. Олег с Олесей на руках выскочил на улицу, и едва он успел отбежать на безопасное расстояние, как сзади раздался оглушительный грохот.

– Лика! Там – Лика! – закричала Олеся, но ее голос никто не услышал. Мутное облако пыли быстро осадил все так же льющийся с серого неба дождь. И, когда все прояснилось, перед глазами Олеси предстали только руины. Потрясенные Олег и Олеся, сжимая друг друга в судорожном объятии, смотрели на остатки того, что еще какие-то мгновения назад было величественным зданием.

– Там же Лика, – тихо повторила Олеся.

– Спаслись все, кроме нее, – так же тихо ответил Олег – не ей, а в пустоту тумана.

– Зачем она это сделала?

Олег не ответил. Резко развернувшись, он пошел куда-то в сторону – от Олеси, растерянно замершей под дождем, от бегущих к ним парней и Марины с Алексеем. Никто не бросился его догонять, понимая, что ему необходимо пережить шок от потери подруги наедине.

Эпилог

Полгода спустя

Незнакомый город, закутанный в мантию смородиновых сумерек с золотистыми прожилками света фонарей, нашептывал не сны, а смело сулил новую жизнь. Тихое вкрадчивое шуршание ветра за окном не могло обмануть Олесю. Это был не скромный ветерок, осмеливающийся разве что на ласковый поцелуй в затылок, и даже не хулиганистый задира, поднимающий воздушные юбки и выворачивающий наизнанку зонты, это был настоящий ветер перемен, просыпающийся обманчиво медленно, но способный одним порывом выдернуть из привычной жизни. Этот ветер уже подхватил ее полгода назад, закружив в романтичном вальсе ее первых серьезных отношений, а сейчас, с новым порывом, забросил в этот город, соперничающий по любовным настроениям с Парижем. Только вот причина приезда сюда была отнюдь не романтичной.

Олеся перевела взгляд с висевшей на стойке для капельниц полупустой банки с раствором на свои скрытые легкой простыней ноги и улыбнулась. Вот все и позади – самое страшное. Будущее уже не пугало, но лихорадило адреналином от предвкушения перемен. Прав оказался папа, сказав когда-то давно, перед ее поездкой в тот злополучный санаторий, что наука не стоит на месте. Оказывается, есть способ пусть и не излечиться полностью от разрушавшей ее организм болезни, но навсегда остановить ее. И неважно, что врачи не обещали значительных улучшений, Олеся уже почувствовала их, в первый же день после операции. Чудеса, да и только! И в то же время самая настоящая реальность. А все благодаря ветру перемен, который привел в ее жизнь нового человека – надежного, любящего, взявшего на себя все заботы о ней. Ягуара.

Олеся помнила тот день, после которого жизнь резко развернулась в другом направлении. Ей исполнилось двадцать восемь, и отмечала она свой день рождения впервые за многие годы не с братом, а со ставшим родным за такое короткое время человеком. Изначально они планировали собраться втроем – она, Олег и его дочь Аня, с которой Олеся к тому времени успела познакомиться и подружиться. Но Олег пришел один, и на вопрос Олеси об Ане ответил, что будет лучше, если вечер они все же проведут вдвоем. Он принес ей подарок от девочки – собственноручно сплетенный той из кожаных шнурков и бусин браслет: этот браслет должен принести Олесе счастье. По дороге в ресторан, после долгого молчания, которое Олеся не решалась нарушить, Олег сказал, что у него есть к ней серьезный разговор. Его слова одновременно и испугали ее, и обрадовали, потому что ей вдруг подумалось, что Олег собирается сделать ей предложение. Но заговорил он с ней совсем о другом. Олеся помнила тот разговор, разбудивший вновь едва задремавший ветер перемен, во всех подробностях: как Олег начал его (с неловкого покашливания), как при этом смотрел на нее, на какой фразе протянул через стол руку и сжал ободряюще ее пальцы. Дело в том, что Олег нашел одну европейскую клинику, в которой могли бы решить Олесины проблемы. «Это новый метод, пока еще не всеми принятый, – рассказывал Олег. – Но отзывы о нем вызывают уважение. Это наш шанс. Давай попробуем?» Он так и сказал – «наш шанс». Не «твой», а «наш». И «давай попробуем» – вместе.

Он сам связался с клиникой, отправил все необходимые снимки и заключения, вел переписку. В тот день Олег приехал к Олесе не вечером, после работы, а в обед, и, едва открыв ему дверь, девушка поняла, что что-то случилось. Что-то удивительное, чудесное, вдохнувшее в него новую жизнь. Еще не сказав ни слова, Олег поднял руку с зажатыми в ней смятыми распечатками и победно потряс ими. «Вот! Здесь ответ. Тебе можно помочь! Срочно оформляем визу и вылетаем через две недели». Они проговорили полдня, держась за руки, глядя друг другу в глаза и улыбаясь, хоть Олесе в тот момент хотелось плакать – от счастья и благодарности. Она, наверное, и плакала, и улыбалась, потому что Олег иногда касался ее лица и ласково проводил по ее щеке ладонью. Неужели это возможно – шагнуть в новую жизнь, тогда как она еще полгода назад считала, что подошла к финальной черте и почти уже ее перешагнула?

Но иллюзии разбились, когда Олеся увидела в ответе из клиники стоимость операции. У нее же нет таких денег! И никогда ей не собрать нужную сумму. Как Олег может говорить о том, что через две недели они вылетают за границу и что Олесе уже назначены даты осмотра и операции? «Не беспокойся, я обо всем позабочусь», – уверенно произнес Олег ту фразу, которую ей никто не говорил с тех пор, как не стало папы. Даже Ярослав. «У меня есть средства». Олеся заспорила. Нет, нет, так она не согласна. Она отказывается. «Это твой единственный шанс», – твердо сказал Олег. «Я… я верну. Не знаю, как, но я верну эти деньги», – прошептала она, терзаясь противоречивыми чувствами – настаивать на отказе или кинуться в это безумие, даже не представляя, как она потом сможет вернуть долг. «Вернешь, – уверенно кивнул Олег. И после недолгой паузы добавил: – Надеюсь, что вернешь – завтраками с теми вкусными гренками, которые ты умеешь делать. Не хотел сейчас об этом говорить, хотел потом. Но раз уж так получается… Ты выйдешь за меня?»

…Олеся перевела взгляд на прикроватный столик, на котором стояла в специальной емкости с раствором белоснежная орхидея. Олег, зная ее нелюбовь к срезанным цветам, принес ей в подарок живую орхидею. Рядом лежала открытка с изображением двух свадебных колец – приглашение на торжество, полученное от Марины и Алексея. Олег решил сделать сюрприз и не сказал Олесе, что встретился с будущими молодоженами накануне отъезда и получил приглашение для себя и Олеси на свадьбу в апреле. Дождался сегодняшнего дня – начала отсчета ее новой жизни, и присовокупил к орхидее открытку. Олеся вытянула руку и ласково тронула открытку. И тут же услышала, как пискнул телефон. Марина словно вступила с ней в тонкую телепатическую связь и спросила, как прошла операция. Когда Олеся ответила, телефон вновь ожил, на этот раз уже разрядился знакомой мелодией, принимая международный звонок от Ярослава. Брат третий месяц путешествовал, исполняя свою давнюю и, казалось бы, несбыточную мечту – объехать мир с камерой. Олеся знала об этом его желании. Но, пока они вдвоем карабкались по жизни, спасаясь от невзгод и поддерживая друг друга, Ярослав совсем не думал о том, чтобы когда-нибудь взять камеру, рюкзак с самыми необходимыми вещами и отправиться в долгое путешествие по миру. Менять места, как слайды, не бросать ни в одном из них надолго якорь, не оставлять зарубок, не обрастать вещами и привязанностями и увозить в качестве сувениров лишь пойманные в кадр моменты. Но теперь у Олеси был Олег, который взял на себя заботы о ней. Ярослав первое время чувствовал себя не просто потерянным и одиноким, а будто с ополовиненной душой. За все годы заботы о сестре он настолько привык выстраивать свою жизнь под ее возможности и потребности, что совершенно забыл о собственных интересах. Как-то за ужином, незадолго до Нового года, Олеся попросила его назвать любой пришедший ему на ум город. Телевизор в тот момент работал на канале новостей, в которых прозвучал Рим. И Ярослав, усмехнувшись, повторил название города за диктором. И в новогоднюю ночь Ярослав в качестве подарка получил от нее билет в Рим. «Должно же с чего-то начаться твое кругосветное путешествие, – так сказала она ошеломленному брату. – Поезжай. Иначе твоя мечта никогда не исполнится. А я справлюсь». И он уехал. Олеся каждый день получала от брата короткие сообщения, отправляемые им из разных точек Европы, в которых Ярослав сообщал о себе кратко – жив, здоров, счастлив. А уж обо всех его впечатлениях, облеченных не в слова, а в снимки – слепки его шагов по миру, – она узнавала из блога, который он вел во время путешествия. Его фотографии оказались так хороши, что блог за короткое время набрал несколько тысяч подписчиков. А сам Ярослав успел получить несколько интересных предложений от журналов, желающих купить его снимки.

Сегодня Ярослав, который уже путешествовал по Азии, интересовался самочувствием Олеси.

– Знаешь… Спасибо тебе! Если бы не ты, я бы никогда не отважился на это приключение, – завершил он разговор.

– Если бы не я, ты бы уже давно объездил полмира, – возразила Олеся. – Так что не благодари меня, напротив.

– И все равно, ты – самая чудесная! Береги себя. И скажи своему Олегу, что, если он тебя хоть чем-то обидит, меня совершенно не остановит его «хищная» кличка. Получит у меня, как котенок. И это еще мягко сказано. Достану хоть из-под земли…

– Хорошо-хорошо, передам, – перебила его, смеясь, Олеся. – Только не беспокойся. Он меня не обидит. Да и ты окажешься слишком… занят, чтобы переживать обо мне.

– О чем ты? Ты что-то знаешь? – насторожился брат, но Олеся только хмыкнула и весело попрощалась.

Она чуть не проговорилась ему о том, что действительно знала. О том, что Ярослав, несмотря на свое желание не бросать ни в одной стране якорь, все же не удержится и задержится надолго в Индии. Может быть, даже на несколько лет. И причиной тому станет настоящая, как в фильмах, красавица индианка и не менее жаркая и сказочная любовь между ними. Ярослав объедет не весь мир, а только его половину, но жалеть об этом не будет. Проведя несколько лет в Индии, он вернется в Москву вместе с женой и смугленькой двухлетней красавицей – их дочерью.

Марина, хоть и не сказала об этом Олесе в сообщении, уже наверняка узнала о своем положении. Только ей пока не известно то, что уже знает Олеся – что родятся у нее целых два богатыря-близнеца.

О себе Олеся тоже знала. Они с Олегом проживут долгую счастливую жизнь, хоть у них и не будет общих детей, но у нее сложатся теплые отношения с его дочерью Аней, а в своей смуглой красавице племяннице она будет души не чаять. Откуда ей все это было известно? От Лики.

Это был ее секрет – то, что она часто ходила в «гости» к Лике, встречавшей ее всегда радушно. Раз в неделю или две Олеся видела сон, в котором приходила на знакомую ей поляну и без стука входила в избушку, где ей всегда были рады. Лика, одетая каждый раз в яркие, похожие на цыганские наряды, с разноцветными деревянными бусами на шее, встречала ее с радостной улыбкой и тут же принималась выставлять на стол угощение – вишневый пирог и заваренный с чабрецом чай. С приходом Лики в избушке многое изменилось под вкус новой жилицы. Здесь больше не пахло грибами и сушеными травами, и в углу не кипело в котле пахнущее яблоками варево. Теперь здесь пахло вишней и вишневой смолой. А стенку, ту, на которой раньше были развешаны связки грибов и яблочных долек, украшала книжная полка, которая неведомым образом пополнялась. Впервые Лика «приснилась» Олесе через день после своего ухода. «Не грусти! И Ягуару не давай грустить. Мне здесь очень хорошо», – весело сказала она. И еще в ту «встречу» открыла для Олеси новую дверь – на этот раз не металлическую, выкрашенную бурой краской, а другую – из дерева, покрытого темно-вишневым лаком. «На самом деле путей много, и нет ни одного неверного. И хоть многое запланировано изначально, мы находимся в постоянном выборе, какую дверь открыть, – сказала тогда Лика. – Возможно, все пойдет именно так, как ты сейчас увидела. А может, в какой-то момент изменится – если ты на очередной развилке решишь свернуть на другую дорогу. Но, как бы там ни было, мы так или иначе приходим к изначальной цели и возвращаемся в свой настоящий Дом с багажом новых знаний. От того, какие пути мы выбираем, изменяется не конечная цель, а варьируется опыт, который мы получаем и который меняет нас. Все наши дороги – ради этого».

Олеся услышала тихий шум приоткрывающейся двери и повернула голову на звук.

– Заскучала? – спросил с улыбкой Олег, присаживаясь рядом с кроватью на стул и кладя на столик шуршащий промасленный пакет. – Свежие круассаны для тебя. Доктор был прав: в этой кондитерской они самые вкусные.

– А доктор не сказал, можно ли мне уже круассаны? – хитро спросила Олеся.

– Доктор сказал, что уже сегодня вечером тебе придется встать на ноги и сделать первые шаги в твою новую жизнь – хочешь ты этого или нет. А для этого нужны силы, так что – вперед! Съешь все, до крошки.

Он помог девушке сесть и налил по ее просьбе воды.

– Моя бабушка по папиной линии говорила, что крошки оставлять – себе на болезнь, – вспомнила Олеся, разворачивая круассан.

– И она права, – кивнул Олег.

Круассан и правда оказался вкусным, таял на языке, оставляя сливочный привкус и почему-то немного вишневый, словно его пекла для нее Лика и добавила в тесто немного вишневой настойки. И Олеся сама не заметила, как съела его весь, а затем, помня о примете, собрала пальцем все крошки и слизнула их. Все так и должно быть, в ее новой жизни не будет больше места болезням. Эта дверь закрылась, и открылась другая.

Content

Наталья Калинина
Тонкая нить предназначения

Пролог

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Эпилог