Давид Рикардо

НАЧАЛА ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ

Перевод Н. Зибера. С приложениями переводчика.

ЖИЗНЬ

И НАУЧНО-ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

ДАВИДА РИКАРДО

Давид Рикардо родился 19 апреля 1772 года. Отец его, голландский еврей, пользовавшийся у своих современников репутацией человека строгой честности и весьма способного, рано переселился в Англию, где приобрел себе большое состояние биржевыми операциями, и Сын его, Давид, предназначался им к тому же роду занятий и получил, частью в Англии, частью в Голландии, где пробыл два года, такой род образования, какой обыкновенно дается молодым людям, готовящимся к торговой профессии.

Классического образования он не приобрел, и мы не беремся решить,

– говорит Мак Куллох, —

насколько справедливо предлагали вопрос, могло ли оно принести ему большую пользу и заставить его искать отдохновения в изучении изящной литературы, вместо строгой работы мышления, а также не могло-ли оно побудить его к усвоению мнений, основанных на авторитете, вместо того, чтобы приняться за трудные исследования причин, лежащих в основании таких мнений.

С 14-летнего возраста Давид стал заниматься на бирже, но ни тогда, ни впоследствии он не был совершенно поглощен трудом этого рода, и с ранних лет жизни он имел наклонность к отвлеченной умственной работе и обнаруживал ее в том, что о всяком интересном предмете составлял мнение по собственному убеждению.

Рикардо-отец привык без рассуждений подчиняться мнениям своих предков по всем вопросам религии и политики и, естественно, желал, чтобы дети его следовали тому же правилу; но эта система пассивного повиновения и слепого подчинения предписаниям авторитета была совершенно противна принципам Давида, который не переставая оказывать уважение и родственное чувство своему отцу, нашел однако возможным разойтись с ним по многим важным вопросам и даже оставить еврейское исповедание.

Недолго спустя после этого события и вскоре по достижении им совершеннолетия, Рикардо вступил в брак с девицей Уилькинсон, в котором наслаждался невозмутимым семейным счастьем. Отделившись от отца, он повел теперь дела на собственный счет и риск. При помощи некоторых старейших членов биржи и собственных способностей, он вскоре достиг необыкновенного успеха в предприятиях и сумел составить себе значительное состояние.

По мере уменьшения наклонности к жизненным успехам, Рикардо стал уделять больше времени целям литературным и научным. Будучи уже 25 лет от роду, он принялся за изучение некоторых отраслей математики и сильно подвинулся вперед в химии и минералогии. Он устроил себе лабораторию, собрал коллекцию минералов и стал одним из первых членов геологического общества. Но он никогда не отдавался всецело изучению этих наук. Они не соответствовали складу его ума, и он покинул их вполне, когда обратился к более подробному изучению политической экономии.

Говорят, что Рикардо в первый раз познакомился с «Богатством Народов» Ад. Смита во время посещения города Бата, куда он ездил с женой в видах поправления ее здоровья. Чтение этой книги подействовало на него в высшей степени благотворно, и, быть может, с этого времени исследования, о которых идет в ней речь, привлекли особенное его внимание, хотя лишь гораздо позже он стал посвящать их изучению все свое время.

В качестве автора Рикардо выступил в первый раз в 1809 году. Возвышение рыночной цены слитков и падение вексельного курса, наступившее в течение этого года, возбудило сильное внимание публики. Рикардо обратился к исследованию этого предмета, и занятия, которыми он был поглощен в последнее время в связи с опытностью его в денежных операциях, дали ему возможность не только отнестись критически к причинам явления, но и выставить на вид предполагаемое им практическое его значение и последствия. Он написал это исследование, не имея намерения предавать результаты его гласности. Но после того как он показал свою рукопись мистеру Перри, владельцу и издателю «Morning Chronicle», последний убедил его, не без значительных однако затруднений, согласиться на помещение их в форме писем в упомянутом журнале. Первое из этих писем вышло в свет 6 сентября 1809 года. Оно произвело значительное впечатление на публику и повлекло за собою полемику. Этот успех вместе с возрастающим интересом предмета побудил Рикардо подвергнуть суду публики свои суждения о нем в более распространенной и систематической форме, в трактате, озаглавленном «Высокая цена слитков, как доказательство обесценения банковых билетов». Этот трактат проложил путь знаменитому спору о слитках. Он вышел из печати на несколько месяцев до учреждения «Комитета о слитках» и, кажется, имел не малое влияние на ускорение этой важной меры. В упомянутом трактате Рикардо старается доказать, что излишество и недостаток в обращении суть только относительные выражения, и что, пока обращение отдельной страны состоит исключительно из золотой и серебряной монеты, или же из бумаги, разменной на такую монету по предъявлению, ценность их ни в каком случае не может подняться или упасть ниже ценности металлического обращения других стран на сумму, большую той, которая требуется на покрытие издержек ввоза иноземной монеты или слитков, когда денег недостаточно, и на издержки вывоза части находящегося в стране металла, когда его слишком много. Но когда страна выпускает неразменные бумажные деньги (как это и было в Англии), то они не могут быть вывозимы за границу в случае излишества их внутри страны, и когда, при таких обстоятельствах, вексельный курс на чужие страны падает, и цена слитков в сравнении с их монетною ценою поднимается более, чем на сумму издержек пересылки монеты или слитков за границу, то это ясно показывает, что бумаги выпущено слишком много, и что ценность ее упала от излишества в ней. Начала, преобладавшие в «Комитете о слитках» были в сущности те же, какие установлены и Рикардо в этом памфлете, но более понятный и популярный способ изложения их в отчете, и то обстоятельство, что их рекомендовал Комитет, составленный из наиболее способных людей страны, придали им такие вес и авторитет, каких они были бы лишены в другом случае.

Среди лиц, писавших в оппозицию началам, изложенным в трактате Рикардо и практическим мерам «Отчета» «Комитета о слитках», наиболее выдающееся место принадлежит Бозанкету. Этот член парламентской комиссии обладал в качестве купца большою опытностью, вследствие чего положения и заключения, находившиеся в его «Practical Observations» произвели на публику значительное впечатление. Рикардо не замедлил с силою напасть на своего крупного соперника и в своем известном трактате «Ответ на практические замечания г. Бозанкета по поводу отчета Комитета о слитках» встретился с Бозанкетом на его собственной почве и сразился с ним при помощи его же собственного оружия. Ошибочность некоторых основных идей, проводимых Рикардо в указанных двух сочинениях и вообще в его учении о деньгах, найдет свою оценку в Приложениях II и III к настоящему переводу, в которых мы помещаем результаты исследований по этому предмету Маркса, Тука и других писателей.

Благодаря этим памфлетам, круг знакомства Рикардо значительно расширился; около этого же времени он вступил в интимное знакомство с Мальтусом и Миллем-отцом, которое окончилось только с его смертью. Особенно привязан он был к последнему и охотно признавал, сколь многим он был обязан дружбе с ним.

Последующее появление Рикардо в качестве автора произошло в 1815 году в течение споров о билле, перешедшем впоследствии в закон, – относительно повышения предела цены, при котором мог ввозиться хлеб в страну для внутреннего потребления, – до 80 шил. Мальтус и Уэст, по любопытному совпадению, в трактатах, публикованных почти одновременно, выяснили теорию ренты, которая хотя и была открыта ещё в 1777 году Андерсоном, но была, кажется, совершенно позабыта. Однако ни один из этих писателей не понял значения теории этого вопроса в отношении к стеснению ввоза иностранного хлеба. Честь этого исследования предоставлена была Рикардо, который в своем «Опыте о влиянии низкой цены хлеба на прибыль с капитала» показал последствия возрастания цены сырых произведений в отношении к задельной плате и прибыли и построил строгую аргументацию в защиту свободной торговли на тех же началах, при помощи которых Мальтус старался доказать необходимость новых стеснений ввоза.

В 1816 году Рикардо публиковал свои «Proposals for an Economical and Secure Currency etc». В этом памфлете он рассмотрел условия, определяющие ценность денег как в том случае, когда каждый имеет право выпускать их, так и тогда, когда власть делать это ограничивается или превращается в монополию; он доказывает, что в первом случае ценность денег будет зависеть от издержек их производства, подобно всем дрочим товарам свободной доставки, между тем как в последнем она останется в стороне от действия этой причины и будет зависеть от размера, в котором деньги могут быть выпущены в сравнении со спросом.

Наконец, в 1817 году Рикардо издал в свет свое большое сочинение «О началах политической экономии и о налогах». Шаг этот был сделан им не без колебаний. Он не был нечувствителен к литературной и философской репутации; но скромность всегда заставляла его умалять свои силы, и, приобретя известность в качестве писателя о денежном обращении, он не желал рисковать тем немногим, чем обладал уже, через попытку получить больше.

В конце концов, однако, он сдался на убеждения друзей и согласился отослать свое сочинение в типографию. Появление этой книги составляет достопамятную эру в истории политической экономии. Не говоря о многих второстепенных исследованиях, Рикардо установил в этом сочинении источник ценности и ограничивающий ее закон и указал общие начала, от которых зависит распределение богатства среди различных классов общества. Сила ума, обнаруженная в этих исследованиях, ловкость, с которою разрешаются в них самые запутанные вопросы, находчивость в обозначении действия общих начал, в отделении их от второстепенных и случайных, в указании и в оценке их отдельных последствий, – не были превзойдены почти никем и навсегда обеспечат Рикардо почетное место среди тех, кто наиболее способствовал изъяснению социального механизма и раскрытию обстоятельств, от которых должно зависеть благосостояние его членов.

Скажем теперь несколько слов о том, как следует понимать общие приемы Рикардо, и какое непосредственное значение нужно придавать его исследованиям. Обращая главное внимание на общие начала, Рикардо уделял сравнительно мало внимания их практическому применению и подчас действительно просматривал обстоятельства, которые случайно им противодействуют. Так, например, он учил, что, по мере общественного развития сырые произведения и задельная плата имеют постоянным стремлением возвышаться, а прибыль падать – вследствие того, что общество поставлено в необходимость постоянно переходить к почве низшего качества для получения добавочной пищи. Абстрактная истина действительно такова. Но, не говоря уже о том, что вопрос об отношении прибыли к задельной плате несравненно сложнее, чем думал Рикардо, можно заметить, что, между тем, как с одной стороны общество постоянно принуждено переходить к худшей почве, с другой, земледелие способно к неопределенным улучшениям, и эти улучшения необходимо уравновешивают упадок плодородия земли и могут достигнуть и даже действительно часто достигают преобладания над ним. Следует, однако, помнить, что сочинение Рикардо не носит практического характера, – оно даже и не систематический (в обыкновенном смысле слова) трактат, а исследование, относящееся, главным образом, к некоторым основным началам, значительная часть которых не была еще ясно установлена. И хотя бы часто было чрезвычайно трудно или, быть может, даже невозможно оценить размеры, в которых эти начала могут быть ограничиваемы в известных случаях другими началами, но очевидно, что все-таки весьма важно удостовериться в их существовании. Говоря короче, положения и утверждения Рикардо с абстрактной точки зрения большею частью верны и точны; недостаток их только заключается в том, что они не всегда полны, не условлены всею массою обстоятельств, в сопровождении которых являются обозначаемые ими законы в действительности. Одни из подобных обстоятельств оказывают на эти законы временное и случайное пертурбационное влияние, другие равны им по силе или даже превосходят их, вследствие чего естественно парализуют их действие, а подчас и устраивают его вполне. Чрезмерностью обобщения некоторых узких начал в особенности сильно отличается все то в исследованиях Рикардо, что относится к росту, движению, развитию различных элементов общественного хозяйства, как-то: к закону народонаселения, к возрастанию одних и к упадку других отраслей дохода, следовательно, к наиболее сложным экономическим вопросам. Нечего и говорить, что все эти исследования нуждаются в значительной переработке, какой они отчасти и подверглись в сильных руках К. Маркса (см. «Капитал», закон относительного перенаселения).

Та часть труда Рикардо, в которой он применяет свои начала к вопросу о влиянии налогов на ренту, прибыль, задельную плату и сырые произведения, носит более практический характер, чем другие, и должна всегда быть предметом заботливого изучения со стороны того, кто желает хорошо познакомиться с этим отделом экономической науки. Особенно важное значение имеет этот совет для русской публики, которая, занимаясь в недавнем прошлом обсуждением вопроса о наилучшем налоге взамен существующего поголовного, по странному недосмотру, сколько нам известно, ни разу не обращалась за поучением к этому наиболее точному, наиболее глубокомысленному и наиболее важному из всех существующих трактатов о финансах.

Сделавшись впоследствии значительным землевладельцем, Рикардо вступил в 1819 году в парламент в качестве представителя от Порталингтона. Но недоверие его к своим силам могло почти лишить палату его услуг. В письме к одному из своих друзей, от 7 апреля 1819 года, он говорит:

«Вы увидите, что я принял место в Нижней Палате. Боюсь, что буду здесь мало полезен. Я два раза пытался говорить, но делал это с большим затруднением и не надеюсь победить тревогу, которую испытываю в тот момент, когда слышу звуки собственного голоса. Обязательный прием Палаты сделал для меня задачу беседы в известной степени более легкою; но для моего успеха существует столько сильных препятствий (и некоторые из них, кажется, почти неодолимы), что я опасаюсь, чтобы не было с моей стороны делом разума и скромности довольствоваться подачею одних тайных вотов».

Но к удовольствию Палаты он не принял такого решения. Затруднения, с которыми он боролся в начале, и его недоверие к себе самому мало-помалу стали проходить; между тем, как мягкость приемов, мастерство, с которым он владел предметом речи, и чистота его намерений быстро обеспечили ему широкое влияние как в Палате, так и в стране, и дали громадный вес его мнениям.

Рикардо не был одним из тех ораторов, которые произносят спичи по поводу случайных обстоятельств и политики дня: он говорил только о принципах и с твердым решением ни в каком случае не отступать от пути, на котором он находился. Он никогда не скрытничал и не ограничивал своего мнения в видах снискания расположения или обезоружения предрассудков врага или толпы врагов, точно также он никогда не произносил речи и не подавал вота, когда не имел прочного убеждения в том, что они были основаны на верных началах и рассчитаны на общественный интерес. Привыкнув к глубокому мышлению, независимый и неуклонный в своих принципах, Рикардо имел мало общего с политиками партии. Общественное благо, как он понимал его, было единственною целью его усилий в парламенте, и он работал над его осуществлением, нисколько не увлекаясь комбинациями партий.

Перемена в общественном мнении страны относительно финансовой и коммерческой ее политики с того времени, когда Рикардо получил место в парламенте, была столь же полна, как и богата последствиями. Не только все руководящие члены палаты были готовы согласиться, что английская исключительная система основывается на порочных началах, и что допустить свободное соперничество во всех отраслях английской промышленности есть дело глубокой политики, но они были готовы сделать эти учения частью законов страны и дать им станцию парламентского авторитета. С. Роберт Пиль, оказавший этому делу большую услугу установлением в полном размере начала свободной торговли, развитого Смитом и его последователями, охотно согласился бы, по словам Мак-Куллоха, что речи и сочинения Рикардо не мало способствовали этому.

В 1820 г. Рикардо поместил в дополнении к «Encyclopaedia Britannica» статью о фондовой системе, хотя и не вполне ясную по изложению, но содержащую некоторые довольно важные исследования.

В 1622 г., в течение парламентских споров о хлебных законах, он публиковал свой трактат «О покровительстве земледелию». Здесь он обсуждает целый ряд вопросов, относящихся по влиянию высокой ценности хлеба на задельную плату и прибыль, к действию налогов на земледелие и мануфактуры и т. д.

«Если бы,

– говорит Мак-Куллох, —

Рикардо никогда не писал ничего больше, то одного этого памфлета, благодаря ясности и точности, с которыми трактуется в нем о множестве важнейших предметов, было бы достаточно для доставления автору места в первом ряду экономистов».

Хотя и не особенно крепкое, телосложение Рикардо было с виду здорово и обещало ему долгую жизнь. Он страдал как-то ушною болезнью, которой, однако, не придавал большого значения. Удаляясь в свое имение в Glocestershire’е (Gatcomb Рагк) по окончании сессий 1823 года, он был в полном здоровье и в прекрасном расположении духа, кроме окончания трактата, содержащего клан учреждения Национального Банка, он работал со своей обыкновенной ревностью над некоторыми из самых темных экономических учений. Но он не мог привести их к окончанию. В сентябре у него внезапно явилась чрезвычайно сильная боль в страдавшем прежде ухе; но симптомы все-таки не казались еще неблагоприятными, и прокол нарыва, образовавшегося в ухе, значительно способствовал улучшению положения больного. Однако облегчение было лишь кратковременно: черев два дня снова возникло воспаление, сопровождавшееся на этот раз давлением на мозг, и потерей сознания, которые окончились только со смертью больного, 11 сентября, на 52 году его жизни.

В частной жизни Рикардо отличался простодушием, искренностью, безыскусственностью и отсутствием претензий. Он чрезвычайно любил собирать вокруг себя людей интеллигенции для самой непринужденной беседы о равных интересных предметах и всего более о тех, которые находились в связи с его любимой наукой. Во всех подобных случаях он всегда предоставлял полную свободу высказываться каждому и никогда не обнаруживал ни малейшего нетерпения говорить самому. Но когда он говорил, солидность его суждения, его скромность и необыкновенный талант разложения вопроса на составные элементы и постановки наиболее сложных и затруднительных вопросов на точку зрения, наиболее выдающуюся, – привлекали внимание каждого и увлекали всех, кто его слушал. Он никогда не аргументировал, как по общественным, так и по частным вопросам, единственно в тех видах, чтобы одержать победу или оборвать противника. Исключительною его целью было изыскание истины. Он всегда был открыт для убеждения, и если бы он пришел к сознанию, что выразил или поддержал ложное мнение, то первый признал бы свое заблуждение и предостерег бы от него других.

Немногие обладали в большой степени, нежели Рикардо, талантом столь ясного и столь легкого изложения самых запутанных предметов. В этом отношении произносимые им речи были гораздо выше его сочинений. Этих последних нельзя читать и понимать без значительной доли внимания; но ничто не могло превзойти той свободы и легкости, с которою он освещал и объяснял наиболее грудные вопросы политической экономии как в частном разговоре, так и в речах. Для тех, кто не был хорошо знаком с его приемами мышления, некоторые из его положений могли бы показаться парадоксальными; но это были парадоксы только с виду. Он редко выражал мнение, над которым не размышлял бы глубоко, и которого не рассматривал бы с различных точек зрения.

«Что в парламенте,

– прибавляет Мак-Куллох, —

были ораторы более значительные, и люди с более разнообразными и общими познаниями, чем Рикардо, мы это допускаем охотно; но смеем думать, что по глубине, ясности и понятливости ума он не имел никого выше себя и очень мало равных себе как в парламенте, так и в стране вообще».

Оказывая помощь множеству благотворительных учреждений в метрополии, Рикардо содержал сверх того на свой счет две школы для образования молодежи в соседстве своего имения.

Кроме упомянутых выше сочинений, Рикардо оставил после себя несколько рукописей. Его «Plan for the Establishment of a National Banc» был найден в оконченном виде и опубликован вскоре после его смерти.

Он оставил также «Notes», содержавшие защиту его собственных учений от возражений Мальтуса и выставлявшие на вид заблуждения, в которые впал Мальтус; но, сомневаясь, чтобы опубликование их имело большой интерес, издатель не предал их печати.

Не принадлежа к партии вигов, Рикардо почти всегда, однако, вотировал с оппозицией. Он был того мнения, что много выгод проистекло бы из того, если бы народу дано было большее влияние на выбор представителей, чем то, каким он обладал в действительности, и он был на столько друг системы радикалов, что оказал самую ревностную поддержку плану подачи голосов по баллотировке, которую ой считал лучшим средством для обеспечения массы избирателей от дурных внушений и для предоставления ей возможности вотировать в пользу кандидатов, которых она одобряла действительно. Но он не соглашался, однако, с радикалами по вопросу о всеобщей подаче голосов, которую считал опасной и не обещающею практических выгод; он думал, что избирательное право могло быть дано всем, кто обладает известною собственностью. Мнения его об этом предмете были вполне изложены в его «Essay on Parliamentary Reform» и в его «Speech on the Ballot», помещенных в настоящем издании.

Понимание сочинений Рикардо дается не вполне легко. Краткость, с которою он установляет некоторые из наиболее важных своих положений, внутренняя зависимость их друг от друга, недостаточность иллюстрации и математическая форма, которую он придает своей аргументации, затрудняют в известной степени читателя, не привыкшего к подобным исследованиям. Но кто пожелает уделить его книге столько внимания, сколько она по справедливости заслуживает, тот найдет его положения столь же логичными и убедительными, как и глубокими и важными.

«Квинтилиан,

– говорит М. Куллох, —

держался мнения, что те из изучающих красноречие, которые сильно восхищались Цицероном, делали в своем искусстве весьма значительные успехи; это же самое с полным правом может быть сказано о тех из числа занимающихся политическою экономией, которые находят удовольствие в чтении сочинений Рикардо: Ille se profecisse sciat cui Ricardo valde placebit».

Рикардо оставил вдову, трех сыновей и четырех дочерей.

В заключение скажем несколько слов о цели, насколько она не объясняется предыдущим, и выполнении русского перевода Рикардо. Наша экономическая литература, возникшая лишь очень недавно, обогатилась в последние пятнадцать, двадцать лет, не считая переводов многих второстепенных французских авторов, – Курсель Сенелля, Гарнье и т. п., переводами важнейших экономистов классиков, каковы Ад. Смит, Мальтус и, отчасти, Джон Стюарт Милль. Но по какому-то странному стечению обстоятельств не переведенным остался писатель, который в своем роде представляет никак не менее, и, пожалуй, более поучительное явление, чем прочие представители английской школы. Не желая нисколько умолять заслуг этих последних авторов, мы все-таки должны заметить, что как со стороны научных приемов, так и со стороны содержания, вклады, внесенные в науку Рикардо, нисколько не уступают по своим размерам и доброкачественности тому, что сделано в этой области Ад. Смитом, Мальтусом и другими. Мало этого, новейшие исследования ясно показывают, что упомянутые писатели отличались гораздо более полнотой и внешней систематичностью своих мнений, нежели новизной их. Все они имели многочисленных предшественников, у которых по частям можно найти и действительно была ими найдена большая часть того, что потом вошло в их системы. Этим обстоятельством одновременно условливаются как достоинства, так и недостатки их трудов. Что касается первых, то они заключаются в подведении итогов известным однородным циклам исследований, в отведении им более видного места, в однообразном освещении их. Но отсюда же вытекает и главнейший недостаток подобных систематических работ – эклектизм. У каждого из экономистов упомянутой школы можно указать попытки примирить начала, идущие из разных источников и, чем далее, тем более расходящиеся. Так напр. Ад. Смит одновременно придерживается двух радикально противоположных учений о ценности – ячейке всей новейшей политической экономии, Мальтус очень часто придает своим теориям более практический оттенок и цели, чем это допускается требованиями здравой научной критики, наконец, Дж. Ст. Милль во взгляде на происхождение капитала одновременно разделяет мнения Сениора и Рикардо, различные между собою, как вода и огонь. Вполне понимая, что указанные явления, по крайней мере, что касается первых двух писателей, имели своей причиною ту степень общего развития экономических понятий, на которой находилось в данный период общество, мы должны, однако, заметить, что приведенные нами примеры взяты нами совершенно случайно и далеко не единичны.

Совсем другое дело – Рикардо. Насколько речь идет о собственно методологической стороне его исследований, то она именно характеризуется ведением guerre a outrance со всякого рода непоследовательностью. Выбрав из ряда многих один какой-нибудь принцип, один лакон, Рикардо, старается сначала отдать себе ясный отчет, почему он остановился именно на нем и потом уже на всем протяжении своей книги ни разу не забывает об этом. Благодаря такому приему, исследования Рикардо получают характер почти математической строгости и точности и превосходно приучают ум к последовательному мышлению. В виду удобоподвижности и случайности мнений, господствующих по всем вопросам этого рода у нас в России, мы надеемся, что перевод сочинений Рикардо на русский язык будет дар своевременный, полезный и обещающий хорошие результаты в будущем. Насколько будет он читаться – это конечно вопрос, на который даже приблизительно, но сумеют ответить не только переводчики, но, полагаем, и самые опытные из русских издателей. Вкусы нашей публики удивительно подвижны и изменчивы: сплошь да рядом читаются у нас книги, самый вопрос о пользе издания которых на русском языке является более нежели спорным, и наоборот, множество хороших и полезных книг зачастую обременяет собою по целым годам шкафы наших столичных и провинциальных книжных магазинов. Но перевод Рикардо все-таки сделан нами на тот конец, что если он даже найдет себе самый небольшой круг читателей, незнакомых с оригиналом, то и этим будет принесена делу распространения у нас знакомства с научными приемами знаменитого экономиста – неизмеримая польза.

Что касается самого содержания сочинений Рикардо, то русская публика могла отчасти познакомиться с ними из прекрасных статей г. Жуковского в «Современнике», и в его «Истории политической литературы», отчасти же из тех многочисленных французских учебников, в которых с одинаковою легкостью трактуется все на свете, и которые почему-то понадобилось переводить на русский язык. Кто не слыхал у нас, хотя бы из десятых рук, о теории ренты Рикардо, которая, впрочем, как раз представляет одну из наименее самостоятельных частей его доктрины? Кто из новейших образованных русских не знает также, что Рикардо был последователем «злого» Мальтуса, а потому и сам является, прежде всего, злым человеком, самое имя которого следует упоминать с осторожностью? Несмотря, однако, на все это, мы убедились на основании многочисленных опытов, что важнейшие части учения Рикардо в их взаимной последовательности и связи или совершенно неизвестны русской читающей публике, или известны лишь весьма недостаточно. Нам, конечно, могут на это возразить, что теория ценности, ренты и распределения доходов – Рикардо усвоена почти дословно Джоном Стюартом Миллем, начала политической экономии которого пользуются у нас самою широкою популярностью. Нисколько не желая относиться легкомысленно к заслугам Милля и считая даже за особенное счастье то обстоятельство, что именно Милль, а не другой какой-либо из экономистов, нашел столь теплый прием у русских читателей, мы все-таки должны заметить, что Милль до того подчас запутывает дело своими объяснениями, что оно не только ничего от них не выигрывает, но даже теряет. Для примера мы укажем на тот в высшей степени темный отдел книги Милля, в котором доказывается, что запрос на продукт не есть запрос на труд, и на другой, в котором Милль старается показать, что изменения заработной платы в одних случаях оказывают влияние на размер ценности продукта, в других же оставляют его без изменения. Спрашиваем любого из читателей сочинения Милля, составил ли он себе ясное и отчетливое понятие о содержании этих двух отделов? Заранее и уверенно отвечаем на этот вопрос отрицательно. Выяснению этих-то и подобных им основных теоретических понятий исследования Рикардо способствуют гораздо более, чем труды Милля и всех других экономистов английской школы, и представляют в сравнении с ними то великое преимущество, каким обладает всякий источник первой руки над всевозможными комментариями.

Значение Рикардо, как самостоятельного исследователя, в отличие от предшественников его, заключается главным образом в следующем. Не говоря о твердом, ясном и последовательном проведении начала, открытого задолго до него, а именно, начала, по которому ценность большей части продуктов основывается на издержках производства или на количествах труда[1], – Рикардо первый из числа экономистов выяснил основной в политической экономии закон взаимного отношения двух составных частей цены-прибыли и задельной платы и показал, что размеры их обратно пропорциональны между собою. Этим в первый раз объективно и научно, хотя еще и бессознательно, указывалась истина, что интересы труда и капитала, развиваемые на полной свободе, отнюдь не тождественны, а противоположны. Из этого основного положения Рикардо вывел ряд важнейших последствий в отношении к образованию ренты, к распределению всех трех отраслей дохода в пространстве и во времени, к внешней и внутренней торговле, к системе налогов и премий и т. д. Анализ этих вопросов, как и большей части других предметов, исследованию которых он посвятил свои силы, строг, верен и поучителен в самой высокой степени. Читая в первый раз сочинения Рикардо, не знаешь чему удивляться более: новизне-ли многих положений, или же полному отсутствию того эклектизма, как в методологическом, так и в догматическом отношении, на который мы указывали в сочинениях других классических авторов.

По всей совокупности своих исследований Рикардо стоит на рубеже между экономией Петти, Стеарта, Ад. Смита и многих других менее заметных, но не менее важных английских писателей с одной стороны и новой или гармонической теорией, главными представителями которой являются Бастиа и в новейшее время Маклеод с другой. Рядом с этой последней и в опровержение ее, частью независимо от Рикардо, частью из корней его учения, выросло мало-помалу другое экономическое направление, сильное не столько многочисленностью, сколько здоровым объективизмом своих представителей, сочинения которых представляют дальнейшее развитие учения смитовой школы, поставленного на более широкую, общечеловеческую основу. С этим научным направлением не следует смешивать тех писателей, (Мак-Куллох, Милль-отец и в значительной степени Милль-сын), роль которых заключалась в передаче главнейших положений Рикардо почти в том же виде, в каком он сам изложил их, с присоединением лишь некоторых незначительных дополнений, разъяснений и отступлений.

Нельзя скрыть того обстоятельства, что доктрина Ад. Смита заключала в себе зародыши двух совершенно различных порядков мышления и поэтому логически вела дальнейших последователей его к распадению на два лагеря или школы. По всем основным вопросам – ценности, распределения доходов, денежному, Ад. Смит выражался так неопределенно, что естественно породил этим все позднейшие разногласия. Причины этого явления заключаются, главным образом, не столько в особенностях его ума и склада мысли, сколько в том общем законе, по которому важнейшие жизненные вопросы переходят в сознание не иначе, как постепенно, причем всегда в начале, наряду с наиболее выпуклыми и значительными сторонами дела, исследователь наталкивается и на массу запутанных и неясных второстепенностей. При дальнейшем развитии идей, направления в разработке их становятся уже под знамена партий, которые часто сами того не сознавая, служат в своих теориях не более, как представителями материальных интересов тех общественных групп, к которым принадлежат по рождению, по воспитанию и по источникам существования. Но мало-помалу объективная мысль, составляющая естественный результат выяснения дела путем контроверзов партий, пробившись где-нибудь на свет, медленно, но верно начинает подчинять себе умы партий всех оттенков, пока не подроет в корне отдельных заблуждений, не заключит собою совершившегося между тем преобразования реальных отношений и тем не вырвет почвы из под ног у всякого рода партий. Приведение в сознание социальных истин (как и многих других) совершает, таким образом, известного рода цикл. Оно начинается с уяснения самых общих и широких понятий, уяснения еще робкого, шаткого, двусмысленного и часто неопределённого. Следующая фаза есть фаза дробления идей, расхождения их по различным и часто противоположным направлениям, raison d’etre которой заключается именно в том, что общие положения, составляющие продукт деятельности мысли в первой фазе, не полны, не ясны, сбивчивы. Каждая из партий, избравшая определенное направление, считает свои только решения единственно верными и непогрешимыми и считает их такими тем более чем глубже корни тех общественных интересов, с которыми неразрывно слиты все помыслы и чувствования той или другой партии. Цикл завершается действительным – объективным и позитивным объяснением явлений, более прежнего полным, сложным, законченным, а потому и более убедительным. Одновременно с ходом идей в указанном порядке совершается и преобразование, реальных отношений, так что, оглянувшись в один прекрасный день вокруг, общество не узнает места, на котором находится, и условия, в которые поставлено. Это именно значит, что процесс изменения отношений определился уже окончательно, и что только одним отсталым приходится пригонять свои мнения к новым фактам. Тут, в борьбе между собою представителей отдельных общественных групп повторяется в больших размерах то же, что и в борьбе между двумя индивидуумами: чем ярче и определеннее высказываются мнения, чем более интенсивируется страсть, тем больше ручательства, что раньше или позже противники придут к общему решению, что каждый из них вынесет на себе следы битвы. В истории политической экономии указанная схема также находит применение. Укажем здесь в кратких словах на важнейшие факты. Первые экономисты были гораздо более теоретиками меркантилизма, нежели представителями интересов партии. Явления денежно торговые были в ту пору самыми важными, резкими и наиболее выдающимися явлениями. Какой-нибудь Лоу наивно верил, что его files и petites filles окажут блестящие услуги не одному лишь общественному классу, а всему обществу, как он понимал его. Теория оказалась неполной, обнаружились другие сильные и жгучие интересы – явились физиократы. Заметим здесь мимоходом, что в учении последних ни под каким видом не следует смешивать двух совершенно различных вещей – доктрины феодально-землевладельческой, корни которой зарыты в средних веках, и общефилософской теорий, источником которой служит весь ход научно-философских идей 18-го столетия. Насколько в первом отношении физиократы служили выразителями взглядов отдельной общественной группы, уже отживающей к тому же свой век, насколько во втором они стояли выше националистических видов меркантилизма. Между тем, новый общественный строй все рос да рос, формы нового хозяйства распространились по всем отраслям промышленности, – и вот понадобились вновь такие системы, которые, всосав и ассимилировав все идущее в дело из прежних учений, обняли и объяснили бы весь круг заметных теперь отношений, а не одну лишь его часть. Ад. Смит, Тюрго и другие экономисты взяли на себя задачу построить ряд таких обобщений, которые признавались бы всеми и каждым за объективное выражение существующего экономического порядка в его целом. Эти писатели уже не меркантилисты, они, напротив, ведут ожесточенную борьбу с последними, – они индустриалисты. Но как фонд исследования у тех и у других один и тот же – новое хозяйственное общество на различных ступенях своего роста, – то и противоположность между ними более формальная, чем существенная, более количественная, чем качественная. Как, возразят нам, меркантилистов, этих представителей произвола и всяческих стеснений, вы уподобляете провозвестникам экономической свободы? Да, мы находим большое сходство между теми и другими в том отношении, что оба эти разряда писателей являются выразителями господствующей тенденции века, и если бы можно было заставить их поменяться местами, то они, наверное, поменялись бы и воззрениями. Одни говорили, что стремились к обеспечению интересов территориальных групп населения – народов и государств, другие заботились, по-видимому, об интересах целого общества. Но каким же иным путем, как не путем всевозможных стеснений, запрещений и эксплуатации колоний создались и воспитались на континенте и особенно в Великобритании те интересы одного класса, которые впоследствии, став на ноги и окрепнув, нашли экономическую свободу лучшим средством для своего дальнейшего преуспеяния? Самое то обстоятельство, что первые фритредеры явились среди англичан, опередивших все прочие народы на пути развития индустриализма или капиталистической продукции, наглядно показывает, как велика бывает примесь местного и индивидуального элемента к самым, по-видимому, общечеловеческим теориям. Но, представлявшаяся объективною и полною для своего времени, теория богатства, труда, мены и распределения доходов Ад. Смита и его современников также оказалась вскоре неполною и недостаточною. Явления нового порядка определились гораздо резче, последовательнее и ярче, – на сцену выступает Рикардо. Он берет на себя труд очистить систему Смита от ненужных и чуждых ей элементов, привести во взаимную зависимость отдельные ее части и поставить на видное место такие решения системы, от которых остается один шаг к нарождающейся новой науке. Смелость, с которою он взялся за выполнение этой задачи, готовность принять на себя всю ответственность за свои заключения, талант и сила ума, с которыми он выступил на авторское поприще – все эти обстоятельства побуждают признать в нем последнего из могикан системы индустриализма. Рикардо еще нисколько не сомневался, что служит выразителем интересов целого общества, а не известной только общественной группы. И до некоторой степени это было так действительно. Какою искренностью дышит каждое слово в его исследованиях, не говоря уже об отдельных главах, как напр., «о машинах». С какою непринужденностью он высказывает такие сильные и фатальные для своей науки положения, как напр. об отношениях между прибылью и задельной платой, о труде, как о единственном мериле ценности и т. д., и т. д.[2]. Он, несомненно, завершает своими работами здание индивидуальной системы, ставит последнюю к ней точку и тем самым очищает поле для борьбы между новыми направлениями. Общие причины этой последней лежали в следующем. С одной стороны хозяйственный порядок частью обнаружил, частью принес с собою так называемый рабочий вопрос или вопрос о наемном труде. С другой, рост этого порядка еще не закончился, а напротив, продолжался и с каждым днем становился все значительнее и значительнее. Вследствие этого, во-первых, появляется целая фаланга французских и английских социалистов тридцатых и сороковых годов, которые, при помощи частью теоретических исследований самой индустриальной системы, частью утопий, обнаруживают скрытые язвы существующего экономического порядка. Во-вторых, начинается хор так называемых гармонистов, которые, найдя необходимым по-своему объяснить и оправдать этот порядок, пользуются некоторыми неясными местами в сочинениях классических писателей и сооружают на такой основе новые системы ренты, прибыли, задельной платы и капитала, объясняющие «все к лучшему в сем наилучшем из миров». Тут, между прочим, обнаруживается одно из интересных проявлений борьбы за существование. В то время как школа гармонистов, сослужив свою службу тем, что в антракте между чистым индустриализмом и нарождающейся общественной наукой разыграла несколько неважных, но отчасти занимательных пьес, в то время как школа эта вымирает почти без потомства, – лагерь социалистов, напротив того, разросся и, в свою очередь, распался на множество оттенков, из которых каждый, под знаменем особой партии, представляет какое-нибудь одно начало, один принцип, упущенные из виду другими партиями. Не говоря о второстепенных подразделениях, упомянем здесь о двух наиболее важных социалистических направлениях, которые, перенеся вопрос с частной на общечеловеческую почву, в точности воспроизводит борьбу между протекционистами и фритредерами, «порядком» и «свободой», централизацией и децентрализацией, авторитетом и федерализмом, или, употребляя термины более широкие, – между «единообразием» и «разнообразием» общественного устройства, и развив оба эти начала до крайних последствий, та и другая партия, вероятно, в конце концов, поймут, что ни одно из них не заключает в себе полной истины, по той простой причине, что каждое относится к особым и самостоятельным кругам явлений.

Громадное множество явлений из мира практического и литературного, одно перечисление которых могло бы дать материал для целой книги, заставляет предполагать, что в настоящее время мы стоим у такого пункта, на котором снова начнется подведение итогов, сведение концов с концами у различных направлений и, наконец, сооружение объективной социальной науки, доводы которой станут обязательны к приему со стороны всех и каждого, подобно положениям астрономии или физики. Неизмеримый статистический материал, успехи исторических, юридических и естественных наук работы того научного направления, о котором мы упоминали выше, хотя и не вполне еще покинувшие раздраженный тон партии, но наряду с ним проявившие широкий и здоровый объективизм, всеобще преобразование взглядов на рабочее движение – вот некоторые из важнейших явлений, служащих провозвестниками приближения той новой эпохи. В ряду работников, по камню сносивших материал для этой постройки, не последнее место будет отведено и автору «Начал политической экономии», которые предлагаются теперь на суд русской публики.

Два слова о выполнении перевода. Он сделан с последнего английского издания сочинений Рикардо (The Works of David Ricardo by I. R. M-e Culloch, London, John Murray, 1871) и, за исключением некоторых случайных ошибок, может, кажется, быть признан переводом удовлетворительным. Во всяком случае, как мы убеждались в том неоднократно, он гораздо точнее и вернее передает мысли автора, чем французский перевод Fonteyraud, вошедший в Collection des principaux economists Guillumin’a.

Ред.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Продукт почвы, все, что берется с поверхности ее соединенным применением к делу труда, машин и капитала, разделяется между тремя классами общества, а, именно, землевладельцем, владельцем денег или капитала, необходимого на обработку ее, и рабочими, трудом которых она возделывается.

Но пропорции, в которых целый продукт почвы должен быть разделен между каждым из этих классов под именем ренты, прибыли и задельной платы, значительно различаются между собою на различных ступенях общественного развития, что зависит, главным образом, от данного плодородия почвы, от накопления капитала и населения, и от ловкости, способностей и орудий, употребляемых в земледелии.

Определить законы, регулирующие это распределение, составляет главную задачу политической экономии. Как ни обогатили науку труды Тюрго, Стеарта, Смита, Сэя, Сисмонди и других писателей, но они дают весьма мало удовлетворительных объяснений относительно естественного хода ренты, прибыли и задельной платы.

В 1815 году Мальтус в своем «Inquiry into the Nature and Progress of a Rent» и Fellow of University College, Oxford (Уэст), в своем, «Essay on the Application of Capital to Land» представили миру почти в одно и то же время истинное учение о ренте, без знакомства с которым нельзя понять действия накопления богатства на прибыль и задельную плату, или удовлетворительно обозначить влияние налогов на различные классы общества, особенно когда обложенные ими продукты составляют предмет, непосредственно добываемый с поверхности земли. Ад. Смит и другие талантливые писатели, о которых я упоминал, не видя начала ренты в ясном свете, просмотрели, кажется, многие важные истины, которые могут быть раскрыты лишь после того, когда понята как следует сущность ренты.

Для пополнения этого пробела нужны способности, далеко превышающие те, которыми располагает автор следующих страниц; но после того как он посвятил этому предмету все свое внимание, после того как он воспользовался помощью упомянутых превосходных писателей, и после того как несколько последних лет, обильных фактами, дали ценный опыт настоящему поколению, нельзя, кажется, считать притязательною попытку автора установить свои мнения о законах прибыли и задельной платы и о действии налогов. Если начала, которые он признает правильными, действительно будут найдены таковыми, то на долю других лиц, более его талантливых, выпадет задача обозначить все важнейшие их последствия.

Оспаривая установившиеся мнения, автор считал необходимым особенно обращаться к тем цитатам из Ад. Смита, с которыми он имел причины не соглашаться. Но он надеется, что никто не заподозрит его вследствие этого в том, что он не разделяет удивления, столь справедливо возбуждаемого глубокомысленным сочинением знаменитого писателя, – вместе со всеми теми, кто признает важное значение науки политической экономии.

Тоже замечание может быть применено к превосходным трудам Сэя, который не только был первым или одним из первых писателей континента, справедливо оценившим и применившим начала Ад. Смита, который сделал более чем все другие континентальные писатели вместе, в деле рекомендации начал этой прекрасной и благодетельной системы народам Европы, но который, сверх того, успел сообщить науке более логический и более поучительный порядок и обогатил ее различными исследованиями – оригинальными, точными и глубокими[3]. Но уважение, питаемое автором к трудам Сэя, не помешало ему комментировать с тою свободою, которой требуют, по его мнению, интересы науки, те цитаты из Economie Politique которые казались ему несогласными с его собственными идеями[4].

ПРЕДИСЛОВИЕ ТРЕТЬЕГО ИЗДАНИЯ

В этом издании я старался разъяснить с большею полнотой, чем в предыдущем, мнение свое о трудных частях учения о ценности и с этою целью сделал некоторые дополнения к первой главе. Я присоединил к нему также новую главу «о машинах и о влиянии улучшения их на интересы различных классов общества» и рассмотрел учение Сэя об этом важном вопросе, дополненное в 3-м и последнем издании его сочинений. Я старался в последней главе поставить на более строгую, чем прежде, точку зрения учения о способности страны вносить добавочные денежные налоги, хотя бы совокупная денежная ценность всей массы товаров и упала вследствие или уменьшения количества труда, требуемого на производство хлеб; внутри страны, от хозяйственных улучшений в ней, или же от получения части хлеба по более дешевой цене из-за границы, путем вывоза мануфактурных ее товаров. Это наблюдение имеет большую важность, потому что касается вопроса о политике свободного ввоз; чужого хлеба, особенно в стране, отягощенной большим постоянным и денежным налогом, вследствие громадного национального долга, и старался показать, что способность к уплате налогов зависит не от валовой денежной ценности целой массы товаров, или от чистой денежной ценности доходов капиталистов и землевладельцев, не от денежной ценности доходов каждого в сравнении с денежной ценностью товаров, которые он обыкновенно потребляет.

Автор.

26 марта 1821 года.

НАЧАЛА ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ

ГЛАВА I

О ценности

Отделение первое

Ценность предмета, или количество всякого другого предмета, за которое он обменивается, зависит от сравнительного количества труда, необходимого на его производство, а не от большого или меньшего вознаграждения, получаемого за этот труд.

Адам Смит заметил, что

«слово ценность употребляется в двух различных значениях и выражает иногда полезность какого-нибудь предмета, иногда же покупную силу относительно других предметов, которую доставляет обладание им. Первая может быть названа ценностью потребления, вторая меновою ценностью».

«Вещи,

– продолжает он, —

имеющие наибольшую ценность потребления, часто обладают лишь незначительною меновою ценностью, или вовсе не обладают ею, и, наоборот, те вещи, меновая ценность которых наиболее велика, имеют лишь весьма мало потребительной ценности или не имеют ее вовсе».

Вода и воздух чрезвычайно полезны, они даже необходимы для существования, и, не смотря на то, при обыкновенных обстоятельствах за них ничего нельзя получить в обмен. Напротив того, золото, имея незначительную ценность потребления, в сравнении с воздухом и водою, обменивается за большое количество других предметов.

Итак, полезность не есть мерило меновой ценности, хотя последняя без нее не мыслима. Если предмет вовсе не имеет потребительной ценности, иными словами, если мы не можем извлечь из него для себя ни удовольствия, ни пользы, в таком случае у него не будет и меновой ценности, несмотря на его редкость и на количество труда, необходимое на его производство.

Предметы, обладающие полезностью, заимствуют свою меновую ценность из двух источников: редкости и количества труда, необходимого на их добывание.

Существуют некоторые предметы, ценность которых определяется исключительно их редкостью. Никакой труд не в состоянии увеличить количество таких предметов, и поэтому ценность их не может быть понижена вследствие увеличения снабжения. Некоторые редкие картины и статуи, редкие книги и монеты, вина особенного качества, добываемые из винограда, растущего на специфической почве, пространство которой весьма ограничено, принадлежат к этой категории. Ценность их нимало не зависит от труда, необходимого на их первоначальное производство, и колеблется, смотря по изменению богатства и наклонностей лиц, желающих обладать ими.

Но эти предметы составляют лишь весьма незначительную часть той массы вещей, которая ежедневно променивается на рынке. Несравненно большая часть тех предметов, которыми желают обладать люди, доставляется трудом, и может быть увеличиваема не только в одной стране, но и во многих до такого предела, который почти безграничен, если мы расположены расходовать труд, необходимый на добывание их.

Говоря далее о товарах, их меновой ценности и законах, управляющих относительными их ценами, мы имеем в виду исключительно товары такого рода, количество которых может возрастать вследствие приложения человеческого труда и производство которых находится под влиянием свободного соперничества.

На первых ступенях общественной жизни меновая ценность таких предметов или правило, установляющее количество одного предмета, которое должно давать в обмен за другой, зависит почти исключительно от сравнительного количества труда, употребленного на производство каждого из них.

«Действительная цена каждой вещи,

– говорит Ад. Смит, —

то, что каждая вещь действительно стоит человеку, желающему приобрести ее, это труд и усилия приобретения ее. То, что каждая вещь действительно стоит человеку, который приобрел ее и который желает располагать ею, или обменять ее на что-нибудь другое, есть труд и усилия, которые могут быть сбережены для него и которые он может возложить на другие лица. Труд был первою ценою, первоначальною монетой, которою за все платили».

И далее:

«в этом раннем и первоначальном состоянии общества, которое предшествует как накоплению капитала, так и обращению в собственность земли, отношение между количествами труда, необходимыми для приобретения различных предметов, составляет, кажется, единственное условие, которое может доставить какое-нибудь правило для обмена предметов одних на другие. Если, напр., у какого-нибудь охотничьего народа требуется обыкновенно в два раза более труда, для того, чтобы убить бобра, чем для того, чтобы убить дикую козу, то один бобер, естественно будет обмениваться за две диких козы или будет стоить столько. Естественно, что вещь, составляющая обыкновенно продукт труда двух дней или двух часов, должна стоить вдвое больше, нежели та, которая составляет обыкновенно продукт труда одного дня или одного часа

(Book I, chap. 5)».

Таково ли действительно основание ценовой ценности всех вещей, за исключением тех, которые не могут быть увеличиваемы промышленностью? Это составляет для политической экономии вопрос громадной важности, так как ниоткуда не вытекало столько ошибок и такого различия мнений в этой науке, как из шаткости значения, которое приписывалось слову ценность.

Если количество труда, заключенное в предмете, регулирует его меновую ценность, то всякое возрастание в количестве труда должно увеличивать ценность предмета, на который употреблен труд, точно так же, как всякое уменьшение количества труда должно понижать ценность.

Но Адам Смит, который с такою точностью определил первоначальный источник меновой ценности и которому надлежало бы, для последовательности, настаивать, что все вещи бывают большей или меньшей ценности, смотря по большему или меньшему количеству труда, потраченного на их производство, установил, тем не менее, другое мерило ценности и говорит, что вещь имеет ее более или менее, смотря по тому, на большее или меньшее количество этого мерила она обменивается. Иногда говорит он о хлебе, иногда о труде, как о мериле ценности; не о том количестве труда, которое потрачено на производство предмета, но о том количестве, которое может быть куплено за предмет на рынке: точно, будто то и другое выражение совершенно равнозначительные, и будто если труд человека становится вдвое более успешным и человек может поэтому произвести вдвое больше товаров, то он необходимо и получит за свой труд вдвое больше, чем прежде.

Если бы действительно было так, если бы вознаграждение рабочего находилось всегда в соответствии с тем, что он производит, то количество труда, израсходованное на предмет, и количество труда, которое за этот предмет можно купить, были бы одинаковы, и каждое из них могло бы в точности измерять колебания других вещей; но они отнюдь не одинаковы: первое, при многих обстоятельствах, есть неизменное мерило, правильно указывающее на колебания цены других вещей; второе подвержено стольким же колебаниям, как и сами предметы, которые сравниваются с ним. Указав в высшей степени удачно на недостатки непостоянного мерила, каковы золото и серебро, по отношению к определению изменений в ценности других вещей, Ад. Смит сам избрал не менее изменчивую меру, остановившись на хлебе или труде.

Нет сомнения, что ценность золота и серебра подвержена колебаниям вследствие открытия новых и более изобильных рудников; но такие открытия редки, и действие их, хотя и значительное, ограничивается периодами, сравнительно краткой продолжительности. Ценность их подвержена также колебаниям, вследствие улучшений в эксплуатации и в машинах, которыми работают в рудниках, ибо действием таких улучшений большее количество может быть добыто с меньшим трудом. Ценность их подлежит далее колебаниям, вследствие уменьшения количества руды, после того, как рудник в течение целого ряда лет доставлял снабжение всемирному рынку. Но разве хлеб избегает хотя одной из этих причин колебаний? Не колеблется ли его ценность, во-первых, точно также вследствие улучшений в земледелии, в машинах и в земледельческих орудиях, как и вследствие открытия новых пространств плодородной земли, которые могут поступить в обработку в других странах и подействовать на ценность хлеба на каждом рынке, куда допускается свободный ввоз? Не подлежит ли он, во-вторых, увеличению ценности вследствие запрещений ввоза, вследствие возрастания населения и богатства, вследствие возрастания затруднений при добывании большого снабжения добавочным количеством труда, которого требует обработка земель низшего качества? Разве не в такой же степени изменчива ценность труда? Не испытывает ли она не только, наравне со всеми прочими вещами, влияние соотношения между спросом и предложением, неизбежно изменяющееся при всякой перемене в общественной жизни, но также и колебаний в цене пищи и других предметов необходимости, на которые расходуется заработная плата?

В одной и той же стране может потребоваться в одну эпоху вдвое более труда на производство пищи и других необходимых предметов, чем в другую и более отдаленную эпоху; но вознаграждение рабочего, вероятно, может быть уменьшено лишь весьма незначительно. Если в прежнее время задельную плату рабочего составляло известное количество пищи и других предметов необходимости, то он, вероятно, не мог бы продолжать существовать, если бы это количество было уменьшено. Пища и другие необходимые предметы поднялись бы в этом случае на 100 %, если оценивать возвышение по количеству труда, потребному на производство их, между тем, как ценность их, измеряемая количеством труда, на которое они обмениваются, увеличилась бы лишь незначительно.

То же замечание может быть сделано относительно двух или более стран. В Америке и в Польше годичный труд известного числа людей производит гораздо больше продукта на почве, позже других поступившей в обработку, нежели на подобной же почве в Англии. Если теперь предположить, что все другие предметы необходимости одинаково дешевы в этих трех странах, то не будет ли большим заблуждением заключать, что количество хлеба, отпускаемое рабочему, должно в каждой из них находиться в соответствии с легкостью производства?

Если бы обувь и одежда рабочего, вследствие улучшения в машинах, стали производиться одной четвертью того труда, который тратится на них в настоящее время, то они, вероятно, упали бы на 75 %; но насколько отсюда еще далеко до предположения, что, благодаря таким условиям, рабочий получил бы возможность потреблять четыре пары платья или обуви, вместо одной, настолько же вероятно, что в непродолжительном времени действие соперничества и залов населения приравняли бы его задельную плату к новой ценности предметам необходимости, на которые она расходуется. Если бы такие улучшения распространялись на все предметы потребления рабочего, то мы, вероятно, нашли бы, что через несколько лет он стал бы располагать некоторой незначительной прибавкой к своему потреблению, хотя бы меновая ценность этих предметов, в сравнения с ценностью других, в производстве которых не произошло никаких подобных улучшений, понизилась бы весьма значительно, и хотя бы они стали продуктом гораздо меньших количеств труда.

Итак, нельзя согласиться с мнением Ад. Смита, что «так как за труд можно иногда купить больше, а иногда меньше благ, то изменяется при этом их ценность, а не ценность труда, за который они покупаются», и что, следовательно, «один только труд никогда не изменяется в своей ценности, что он есть единственное действительное мерило, посредством которого можно определять и сравнивать ценность всех товаров, везде и во всякое время»; но нельзя не разделять другого взгляда Ад. Смита, что «отношение между количествами труда, потребными на приобретение различных предметов, составляет, кажется, единственное условие, которое может установить некоторое правило для обмена одних товаров на другие», или, иными словами, что настоящую и прошедшую относительную ценность товаров определяет то сравнительное количество товаров, которое производится трудом, а не те сравнительные количества их, которые даются рабочему в обмен за его труд.

Относительная ценность двух товаров изменяется, и мы желаем узнать, в котором из них действительно произошло изменение. Если бы мы сравнили настоящую цену одного из них с башмаками, чулками, шляпами, железом, шаром и со всеми другими товарами, то нашли бы, что он обменивается за такое же точно количество всех этих других вещей, как и прежде. Если сравним с теми же товарами другой, то окажется, что отношение его к ним изменилось: мы можем в таком случае с большою вероятностью заключить, что колебание произошло в этом именно товаре, а не в тех, с которыми его сравнивали. Если, при еще более подробном рассмотрении всех обстоятельств, связанных с производством этих различных товаров, мы найдем, что точно такое же количество труда и капитала было необходимо на производство башмаков, чулок, шляп, железа, сахару и пр., но что на производство одного только товара, относительная ценность которого изменилась, потребно иное количество труда, чем прежде, то вероятность превратятся в достоверность, и мы будем убеждены, что колебание произошло в одном только товаре: мы открываем в таком случае причину его изменения.

Если бы я заметил, что унция золота обменивается на меньшее количество всех перечисленных выше товаров, и если бы я сверх того нашел, что, вследствие открытия новых и более изобильных рудников, или, вследствие употребления машин с большею выгодою, данное количество золота может быть получено в обмен за меньшее количество труда, то я имел бы основание утверждать, что причина изменения ценности золота относительно других товаров состоит в большей легкости его производства или в уменьшении количества труда, потребного на добывание его. Подобным же образом, если бы ценность труда, по отношению ко всем другим предметам, значительно упала, и если бы я узнал, что ее падение составляет следствие обильного снабжения, поощряемого большею легкостью, с которою производятся хлеб и другие предметы необходимости для рабочего, то, полагаю, я имел бы право заключить, что ценность хлеба и других предметов необходимости упала, вследствие уменьшения количества труда, необходимого на их производство, и что, под влиянием этой легкости снабжения рабочего средствами для содержания, цена труда также упала.

«Нет,

– возражают на это Ад. Смит и Мальтус, —

в примере относительно золота вы были правы, называя изменение его падением его ценности, потому что хлеб и труд в этом случае оставались без изменения, и так как золото стало бы располагать меньшим количеством их, чем прежде, точно также как и всех прочих предметов, то было справедливо заключить, что все вещи остались без изменения, и что изменилось только золото; но если падают труд и хлеб, вещи, избранные нами мерилом ценности, то, несмотря на все изменения, которым, как мы признаем, они подвергаются, было бы в высшей степени несоответственно заключать то же самое; напротив, следовало бы сказать, что хлеб и труд остались без изменения, и что ценность всех прочих вещей возросла».

Но против этого-то способа выражаться я и протестую. Я нахожу, что точно также, как и в примере относительно золота, причина изменения в пропорции между хлебом и другими предметами заключается в уменьшении количества труда, необходимого на производство хлеба, и что, след., рассуждая правильно, я должен назвать эти изменения падением ценности хлеба и труда, а не возвышением ценности вещей, с которыми их сравнивают. Если я нанял рабочего на неделю и вместо 10 шиллингов плачу ему только 8, и если при том не произошло никаких колебаний в ценности денег, то рабочий, пожалуй, приобретет на такой уменьшенный заработок больше пищи и других предметов необходимости, нежели прежде; но это следует приписать уменьшению ценности предметам, на которые расходуется заработная плата, а не возвышению действительной ценности заработной платы, как утверждали Ад. Смит недавно Мальтус. Это две совершенно различные вещи. Тем не менее, когда я называю это падением действительной ценности задельной платы, то говорят, что я ввожу новую, неупотребительную терминологию, несогласную с истинными началами науки. Что касается меня, то я полагаю, что именно мои противники выражаются неупотребительным и несоответствующим делу языком.

Допустим», что рабочий получает бушель хлеба за недельный труд в такое время, когда цена хлеба равняется 80 шилл. за квартер, и бушель с четвертью, когда цена понижается до 40 шилл. Допустим также, что он употребляет со своим семейством полбушеля хлеба в неделю, а излишек обменивает на другие предметы, напр., на топливо, мыло, свечи, чай, сахар, соль и пр.; если три четверти бушеля, которые остаются у него во втором случае, не могут доставить ему столько же перечисленных товаров, как полбушеля в первом, то повысилась бы или упала ценность его труда? Ад. Смит сказал бы, что труд повысился, потому что критериум его – хлеб, и рабочий получит за недельный труд более хлеба; но тому же Ад. Смиту следовало бы видеть в этом, напротив, понижение, «потому что ценность вещи зависит от покупной силы, которую дает обладание ею относительно других благ», труд же стал обладать уже меньшею покупною силою, по отношению к другим благам.

Отделение второе

Труд различного качества вознаграждается неодинаково, но это не составляет причины колебаний в относительной ценности товаров.

Несмотря на то, что я считаю труд источником всякой ценности, а его относительное количество мерилом, которое почти исключительно определяет меновую ценность товаров, не следует думать, что я не обращаю внимания на различные качества труда и на затруднение сравнивать между собою час или день труда в известной отрасли промышленности с трудом той же продолжительности в другой отрасли. Но оценка разнородных качеств труда приспособляется на рынке скоро и достаточно точно ко всем практическим требованиям и в значительной степени зависит от сравнительной ловкости рабочих и от напряженности их труда. Раз установившаяся сравнительная лестница подвергается лишь незначительным изменениям. Если день труда рабочего ювелира стоит более, чем день более простого рабочего, то это отношение давно уже определилось и заняло надлежащее место в ряду ценностей[5].

Итак, сравнивая ценность одного и того же товара в различный эпохи, едва ли нужно обращать внимание на сравнительную ловкость и напряженность труда, потребную для производства этого товара, потому что они оказывают одинаковое влияние в ту и в другую эпоху. Сравнивается между собою труд одного и того же рода, исполненный в различное время, и если одна десятая, пятая или четвертая часть труда прибавилась или убавилась, то в относительной ценности товара произойдет соответствующий причине результат.

Если штука сукна стоит в настоящее время две штуки полотна, и если через 10 лет обыкновенная цена штуки сукна будет четыре штуки полотна, то мы вправе заключить, что или требуется более труда на изготовление сукна, или менее на производство полотна, или что обе эти причины действуют совместно.

Так как исследование, к которому я желал бы привлечь внимание читателя, относится к последствию изменений в относительной, а не в абсолютной ценности товаров, то было бы довольно маловажно вникать в сравнительную оценку различных родов человеческого труда. Мы смело можем продолжить, что каковы бы ни были первоначальные неравенства, и как бы ни различались способность, ловкость или время, потребное для приобретения сноровки – неравенства остаются почти одни и те же из поколения в поколение, или, по крайней мере, колебания из года в год весьма незначительны поэтому, в кратковременные периоды они могут оказывать лишь маловажное действие на относительную ценность товаров.

«Отношение между различными уровнями заработной пакты и прибыли, в разных приложениях труда и капитала, не находится, по-видимому, как мы уже заметили, в сильной зависимости от богатства или бедности, от общественного прогресса, неподвижного состояния или упадка. Такие перевороты в общественном благосостоянии должен действительно влиять на общий уровень задельной плате и прибыли, но, в конце концов, они оказывают одинаковое влияние как на ту, так и на другую во всевозможных промыслах. Их взаимное отношение должно, след., оставаться неизменным, и никакой общественный переворот не в вилах изменить его, по крайней мере, на продолжительное время

(Wealth of Nations book chap. I, 10)».

Отделение третье

На ценность товаров оказывает влияние не только труд, непосредственно употребленный на их производство, но и труд, посвященный на выделку орудий, машин и зданий, служащих производству.

Даже в том первобытном состоянии обществ, о котором идет речь у Адама Смита, дикарю охотнику нужен некоторый капитал, произведенный и накопленный, быть может, им самим и дающий ему возможность убивать дичь. Без какого-либо оружия нельзя убить ни бобра, ни дикой козы, а, след., ценность этих животных определяется не только трудом, необходимым на то, чтобы убить их, но также и временем и трудом, потребными на доставление охотнику капитала, т. е. оружия, которое он употреблял для этого.

Положим, что производство оружия, которым можно убить бобра, потребовало гораздо более труда, нежели изготовление оружия для охоты за дикими козами, вследствие большей трудности приближаться к этим последним животом и, след., необходимости иметь в руках оружие более верное; в таком случае, естественно, что бобр будет стоить больше, нежели две дикие козы, именно потому, что, в общем счете, требуется более труда, чтобы убить бобра. Или, положить, что на производство того и другого оружия было необходимо одинаковое количество труда, но что они различаются долговечностью; на товар может быть перенесена лишь незначительная часть ценности более долговечного оружия, между тем, как на товар, произведенный при помощи менее прочного оружия, перейдет гораздо более значительная часть ценности последнего.

Все орудия, необходимые для охоты на бобров и диких коз, могли бы также принадлежать одному классу людей, между тем как труд, употребляемый на охоту, предоставлялся бы другим классам; но сравнительная цена бобров и коз по-прежнему соответствовала бы как труду, потраченному на приобретение капитала, так и труду охоты на этих животных. Каковы бы ни убыли сравнительные размеры капитала и труда, как бы ни различалось количество пищи и других предметов, необходимых для поддержания человеческой жизни, во всяком случае люди, доставившие капитал одинаковой ценности для того или для другого промысла, получили бы половину, четверть, одну восьмую произведенного товара, а остаток составил бы заработную плату, которая отдается тем, кто употребил в дело свой труд; но это разделение продукта не могло бы оказывать действия на относительную цену этих товаров, потому что, увеличится ли или уменьшится прибыль, будет ли она составлять 50, 20 или 10 процентов, будет ли высока задельная плата или пища, во всяком случае, оба промысла испытают одинаковое влияние.

Положим, что занятия общества более обширны, так что одни его члены доставляют суда и сети, необходимые для рыбной ловли, а другие – семена и грубые орудия, служащие для первоначальной обработки земли; и в этом случае точно также справедливо будет сказать, что меновая ценность произведенных вещей соответствует труду, истраченному на их производство, и не только на производство непосредственное, но и на все орудия и машины, требуемые свойством тех видов труда, к которым они прилагаются.

Если мы представим себе такое состояние общества, когда сделаны еще более значительные улучшения, когда процветают искусства и торговля, то мы найдем, что колебания ценности товаров подчиняются тому же принципу: определяя, напр., меновую ценность бумажных чулок, мы увидим, что она зависит от совокупности труда, потребного для их производства и доставки на рынок. Во-первых, сюда войдет труд, потраченный на обработку земли, на которой был взращен хлопок; во-вторых, труд на перевозку хлопка в страну, где изготовляются чулки (тут подразумевается часть труда, израсходованного на сооружение корабля, перевозящего хлопок, которая вознаграждается из платы за провоз); в-третьих, труд прядильщика и ткача; в-четвертых, часть труда инженера, слесаря и плотника, строивших здания и машины, при помощи которых были произведены чулки; в-пятых, труд мелочного торговца и множества других лиц, относительно которых было бы бесполезно входить в дальнейшие подробности. Общая сумма всех этих разнородных работ определяет количество других предметов, на которое будут обменены чулки, и подобная же оценка различных количеств труда, употребленного на производство других предметов, определит то их количество, которое будет дано за чулки.

Чтобы убедиться, что именно здесь следует искать действительного основания ценности, предположим, что сделано большое усовершенствование, сокращающее труд в одной из различных операций, которым подвергается хлопок прежде, чем чулки могут быть доставлены на рынок для обмена на другие предметы, и обратим внимание на то, что произойдет из этого. Если бы потребовалось менее рук и производство хлопка, если бы стало употребляться менее матросов и корабле, или менее плотников при сооружения корабля, который привел хлопок к нам, если бы менее людей было нанято при постройке зданий и машин, или если бы по сооружении их, увеличилась производительность машин, то ценность чулок неизбежно упала бы, и владелец их стал бы, след., располагать меньшим количеством других вещей. Они понизились бы потому, что на их производство стало бы требоваться меньше труда, и в обмен за нить стали бы, поэтому, давать меньше других вещей, в производстве которых не было сделано подобного сбережения труда.

Сбережение труда всегда и неизбежно понижает относительную ценность товара – все равно, произошло ли оно в труде, необходимом на производство самого товара, или в труде, потребном на образование капитала, при помощи которого производится товар. Пусть потребуется менее белильщиков, прядильщиков и ткачей, занятых непосредственно производством чулок, или менее матросов, извозчиков, инженеров, кузнецов, занятых тем промыслом косвенно: и в том, и в другом случае цена чулок должна будет понизиться. В первом случае все сбережение труда будет отнесено к чулкам, потому что эта часть труда была посвящена всецело производству чулок, во втором – только часть этого сбережения может быть отнесена к чулкам, – остальное же должно быть разложено на все прочие предметы, производству которых служили машины, здания и орудия перевозки.

Предположим, что в малоразвитом состоянии общества, как луки и стрелы охотника, так и суда и орудия рыбака имеют одинаковую ценность и прочность, потому что и те и другие составляют результат одинакового количества труда. При таком положении вещей ценность дикой козы – продукта труда одного дня охотника – будет в точности равна ценности рыбы, пойманной рыбаком также в течение одного дня. Отношение между ценностью рыбы и дикой козы будет всецело определяться количеством труда, заключенного в той и в другой, каково бы ни было количество каждого из продуктов, и независимо от более или менее высокого общего уровня задельной платы или прибыли. Если бы, напр., лодка и орудия рыбака имели 100 ф. ст. ценности, и были бы рассчитаны на десятилетнюю службу, если бы он располагал трудом десяти людей, годовая задельная плата которых составляла бы 100 ф. ст. и труд которых доставлял бы 20 штук семги в день; если бы, с другой стороны, ценность оружия, принадлежащего охотнику, была также 100 ф., и оно было бы также прочно, и если бы он также давал занятия 10 рабочим, задельная плата которых достигала бы 100 ф. ст., в труд которых доставлял бы ему 10 диких коз в день, то в таком случае естественную цену одной козы должны бы составлять две семги, как бы ни была велика или мала часть всего продукта, отданная рабочим. Размер того, что может быть дано в качестве задельной платы, есть дело величайшей важности для вопроса о прибыли, ибо очевидно, что она должна быть высока или низка, смотря потому, насколько высока или низка задельная плата; но это ни в каком случае не может оказывать влияния на относительную ценность рыбы или дичи, так как размер платы находится на одном и том же уровне и в той, и в другой отрасли промышленности. Если бы охотник захотел заставить рыбака дать более рыбы за дичь, ссылаясь на то, что он истратил большую часть своей дичи или ее стоимости на уплату своим рабочим, то рыбак ответил бы ему, что он и сам находится в совершенно таких же условиях; следовательно, пока труд одного дня будет доставлять тому и другому прежнее количество рыбы и дичи, естественный уровень мены будет тот, что за козу дадут две рыбы, каковы бы ни были при этом колебания задельной платы и прибыли и действие накопления капитала. Если бы прежний труд стал доставлять меньше рыбы или больше дичи, то ценность первой поднялась бы, в сравнении с ценностью второй. Если бы, наоборот, прежнее количество труда стало давать менее дичи или более рыбы, то дичь вздорожала бы, по отношению к рыбе.

Если бы существовал какой-нибудь другой товар, ценность которого оставалась бы неизменной, то, сравнивая с этою ценностью ценность рыбы и дичи, мы могли бы определить с точностью, какую долю этого колебания следует отнести к причине, изменяющей ценность рыбы, и какую к причине, изменяющей ценность дичи.

Предположим, что такой товар деньги. Если семга стоит 1 ф., а коза два фунта, значит, стоимость козы составляют две семги. Но коза может приобрести ценность трех штук семги, во-первых, в том случае, когда требуется более труда на охоту за козами, во-вторых, когда нужно меньше труда на ловлю семги, в-третьих, когда обе эти причины действуют совместно. Если бы существовало подобное неизменное мерило, то было бы легко определить степень действия каждой из этих причин. Если бы семга продолжала продаваться по 1 ф., между тем, как коза поднялась бы до 3 ф., то мы могли бы заключить, что требуется более труда на охоту за козами. Если бы цена козы оставалась 2 ф., между тем, как семга понизилась бы до 13 шилл. 4 п., то мы могли бы быть уверены, что требуется менее труда на ловлю семги, и если бы коза поднялась до 2 ф. 10 ш., а семга упала бы до 16 ш. 8 п., то мы могли бы убедиться, что обе причины участвовали в изменении относительной ценности этих товаров.

Никакое изменение в задельной плате рабочего не могло бы произвести перемены в относительной ценности этих товаров, ибо если предположить даже, что она поднимется, то не большее количество труда потребуется на какой либо из этих промыслов, а только труд будет оплачиваться дороже, и те же доводы, которые побуждали охотника и рыбака настаивать на возвышении ценности их рыбы и дичи, побудят владельца рудника возвысить ценность своего золота. Так как эти причины действовали бы с одинаковою силою на все три промысла, и относительное положение трех предпринимателей было бы одно и то же, как до увеличения задельной платы, так и после него, то и относительная ценность дичи, рыбы и золота не испытала бы никакой перемены. Задельная плата могла бы увеличиться до 20 %, след., прибыль уменьшилась бы в большем или меньшем размере, не причиняя ни малейшего изменения в относительной ценности этих товаров.

Предположим теперь, что, при помощи прежнего количества постоянного капитала, можно добыть более рыбы, но не более золота или дичи; в таком случае, относительная ценность рыбы понизилась бы в отношении к ценности золота или дичи. Если бы, вместо двадцати рыб, в течение одного дня добывалось двадцать пять, то цена каждой из них была бы 16 шилл., вместо одного фунта, и за одну козу давали бы две с половиною рыбы, вместо двух; но цена коз продолжала бы оставаться 2 ф. Таким же точно образом сравнительная ценность рыбы возросла бы, если бы при прежнем капитале и труде получалось ее менее. Ценность рыбы, след., увеличивалась, или уменьшалась бы единственно вследствие того, что требовалось бы более или менее труда для получения известного количества ее, но это повышение или погашение никогда не могло бы превзойти увеличение или уменьшение необходимого труда.

Если бы у нас было неизменное мерило, посредством которого мы могли бы определять колебания других товаров то мы увидели бы, что крайний предел возвышения, – если товары производятся при требуемых условиях, – находится в соотношении с добавочным количеством труда, необходимого на их производство, и что если не требуется более труда на их производство, то они ни мало не поднимутся. Возвышение задельной платы ничуть не увеличило бы ни денежной ценности товаров, ни ценности их относительно каких-либо других продуктов, производство которых не нуждалось бы в большем количестве труда при одинаковой пропорции капитала постоянного и оборотного, или капитала постоянного одной и той же долговечности. Если бы производство одного из этих товаров потребовало бы большего или меньшего труда, то мы уже показали, что это причинило бы немедленное изменение в их относительной ценности; но это изменение произошло бы вследствие изменения в количестве необходимого труда, а не вследствие возвышения задельной платы.

Отделение четвертое

Употребление машин и другого постоянного и прочного капитала значительно изменяет начало, на основании которого относительная ценность товаров определяется количеством труда, употребленного на их производство.

В предыдущем отделении мы допустили, что снаряды и орудия, потребные для приобретения коз и семги, одинаково прочны и составляют результат одинакового количества труда. Мы признали в тоже время, что изменения в относительной ценности коз и семги зависели единственно от различных количеств труда, посвященного на приобретение их; но, во всех состояниях общества, орудия, снаряды, здания, машины, употребляемые в различных приложениях, могут быть неодинаково прочны, и производство их может требовать различного количества труда. Таким же точно образом могут различаться между собою те пропорции, в которых входит в дело капиталы, оплачивающие труд, и капиталы, затраченные в форме орудий, машин, зданий. Это различие в степени прочности постоянного капитала и это непостоянство пропорций, в которых соединяются капиталы того и другого рода, служат новой причиной, которая, независимо от большего или меньшего количества труда, необходимого на производство товаров, способна определять изменения в их относительной ценности. Эта причина есть увеличение или уменьшение ценности труда.

Пища и одежда, потребляемые рабочим, здания, в которых он работает, орудия, облегчающие его труд, – все это вещи, подлежащие уничтожению. Существует, тем не менее, громадная разница в количестве времени, в течения которого служат эти различные капиталы: паровая машина служит гораздо долее, чем корабль, корабль долее, чем платье рабочего, платье рабочего долее, нежели потребляемая им пища.

Смотря по тому, быстро ли исчезает и требует ли частого возобновления капитал, или же он потребляется медленно, в нем различаются две категории: постоянный и оборотный капитал[6]. Относительно пивовара, здания и машины которого имеют значительную ценность и прочность, утверждают, что он употребляет большое количество постоянного капитала; напротив того, относительно башмачника, капитал которого расходуется главным образом на задельную плату, дающую возможность рабочему приобрести себе пищу и платье – товары менее прочные, нежели здании и машины, говорят, что он употребляет значительную часть своего капитала в форме капитала оборотного.

Следует также заметить, что оборотный капитал может оставаться в обращении или возвращаться в своему владельцу в течение весьма неодинаковых промежутков времени. Пшеница, которую фермер покупает для посева, непостоянный капитал в сравнении с пшеницей, которую покупает булочник для приготовления хлеба. Первый вверяет его земле и выручает обратно не раньше, как по истечение года; второй может обратить его в муку, продать потребителям в виде хлеба и в конце недели иметь его снова в готовности для возобновления того же предприятия или для обращения на другое.

Может, след., случиться, что в двух отраслях промышленности затрачена одинаковая сумма капитала, но этот капитал может быть подразделен весьма неодинаково на доли постоянную и оборотную. В одной из этих отраслей может быть употреблена лишь весьма незначительная часть капитала в форме капитала оборотного, иными словами, в форме заработной платы: главнейшая же часть может быть обращена в машины, орудия, здания, в предметы, предоставляющие капитал сравнительно постоянного и прочного характера. В другой отрасли, напротив того, точно такая же сумма капитала будет, быть может, посвящена оплате труда, и лишь остаток обратится в здания, орудия и машины. Возвышение задельной платы несомненно подействует не одинаковым образом на товары, произведенные при столь различных обстоятельствах.

Еще более, два предпринимателя могут употреблять одинаковую суму капитала постоянного и капитала оборотного, и, тем не менее, прочность их постоянного капитала может быть весьма различна. У одного могут быть паровые машины, стоящие 10,000 ф. стерл., у другого корабли той же ценности.

Если бы люди обходились в производстве вовсе без машин, а употребляли бы один только труд, и если бы продолжительность труда, от начала производства до доставки товаров на рынок, была одинакова, то меновая ценность с товаров в точности соответствовала бы количеству затраченного труда.

Точно также, если бы они употребляли капитал одной и той же ценности и одной и той же прочности, то и в этом случае ценность произведенных товаров была бы одинакова и изменялась бы только под влиянием большего или меньшего количества труда, посвященного на их производство.

Но хотя товары, произведенные при сходных обстоятельствах, не будут подвергаться взаимным изменениям, зависящим от каких либо других причин, кроме увеличения или уменьшения количеств труда, потребного на производство того или другого из них, но при сравнении их с другими товарами, которые не были произведены с помощью относительно одинакового количества постоянного капитала, они станут испытывать влияние другой причины, о которой я уже упоминал, – именно, возвышения ценности труда; и эта причина существовала бы даже в том случае, когда на производство каждого из них употреблялось бы труда не более и не менее. Ячмень и овес, каковы бы ни были изменения в задельной плате, всегда оставалась бы в одинаковом отношении друг к другу. То же самое было бы с бумажными и суконными тканями, если бы и они производились при одинаковых обстоятельствах; но если бы произошло повышение или понижение задельной платы, то ячмень мог бы подняться или упасть относительно бумажных тканей, а овес относительно сукон.

Предположим, что каждое из двух лиц употребляет ежегодно по 100 человек на постройку машин, и что третье лицо употребляет то же самое число рабочих на разведение хлеба: ценность каждой из машин будет в конце года столь же велика, как и ценность хлеба: потому что каждый из этих товаров будет произведен одинаковым количеством труда. Предположим теперь, что владелец одной из машин, в течение следующего года, употребляет ее, при участии 100 рабочих, на выделку сукна, и что владелец другой машины изготовляет, при ее помощи, таким же числом рук, бумажные материи, между тем, как фермер продолжает, по-прежнему, употреблять труд 100 рабочих на возделывание хлеба. В течение второго года все они употребят одинаковую сумму труда; но товары и машины фабриканта бумажных материй, как и фабриканта сукон, составят результат труда двухсот человек, работавших один год, или, скорее, труда ста человек, работавших два года, между тем, как хлеб будет произведен трудом ста рабочих в течение одного года; там что, если ценность хлеба равняется 500 ф., то ценность машин и продуктов фабриканта сукон будет равняться 1000 ф., а ценность машин и хлопчатобумажных товаров фабриканта бумаги также должна быть вдвое больше, нежели ценность хлеба. Но ценность всего этого будет превышать ценность хлеба не только вдвое, но более, так как прибыль с капитала обоих фабрикантов за первый год была бы присоединена к их капиталам, между тем, как прибыль фермера была бы издержана или прожита. И так, если взять в соображение большую или меньшую прочность их капиталов, или, что то же самое, тот промежуток времени, который должен пройти прежде, чем может быть доставлен на рынок известный сорт товаров, то ценность их не будет вполне соответствовать количеству труда, служащего для их производства. Ценность эта превзойдет несколько отношение 2:1, чтобы вознаградить за более продолжительное время, которое должно пройти, пока наиболее дорогой продукт может быть пущен в продажу.

Предположим, что труд каждого рабочего обходится ежегодно в 50 ф., или что употребляется 5000 ф. капитала; в таком случае, при уровне прибыли в 10 %, ценность каждой машины, точно также, как и хлеба, будет на конце первого года равна 5500 ф. В течения второго года, как фабриканты, так и фермер, затратят снова по 5000 ф. каждый на заработную плату, и продадут, след., свои товары за 5500 ф. Но чтобы быть в равных условиях с фермером, фабриканты должны получить не только 5500 ф. взамен равного капитала в 5000 ф., употребленного на вознаграждение за труд: им следует получить сверх того сумму в 550 ф., как прибыль на 5500 ф., истраченных на машины, а след., их товары должны быть проданы за 6050 ф. стерл. Итак, ясно, что капиталисты могут посвящать ежегодно совершенно одинаковое количество труда на производство товаров, и, тем не менее, ценность этих товаров будет не одинакова, вследствие того, что не одинаковы употребляемые ими количества постоянного капитала или накопленного труда. Ценность сукна и ценность бумажных материй не будут разниться между собою, потому что как то, так и другое составляют результат одного и того же количества труда и постоянного капитала; но ценность хлеба отличается от ценности этих товаров, потому что, в отношении к постоянному капиталу, хлеб производился при других условиях.

Но каким образом возвышение задельной платы может оказывать влияние на их относительную ценность? Очевидно, что отношение между ценностью сукна и бумажных материй не изменится, ибо, как мы предположили, то, что действует на один из этих товаров, точно также действует и на другой; относительная ценность пшеницы и овса, равным образом, не потерпит никакого изменения потому, что оба эти товара произведены при одинаковых условиях, по отношению как к постоянному, так и к оборотному капиталу; но отношение между хлебом и сукном или бумажными материями должно измениться, под влиянием возвышения ценности труда.

Всякое увеличение ценности труда необходимо влечет за собою понижение прибыли. Так, если хлеб распределяется между фермером и рабочим, то чем больше достанется последнему, тем меньше придется на долю первого. Точно также, если сукно и бумажные материи разделяются между хозяином и рабочим, то доля второго возрастает не иначе, как в ущерб доле первого. Предположим теперь, что, благодаря увеличению заработной платы прибыль падает с 10 на 9 %; вместо того, чтобы присоединить к средней цене своих товаров (5500 ф.), в качестве прибыли на постоянный капитал, сумму в 550 ф., фабриканты присоединили бы к ней в таком случае только 9 % на эту сумму или 495 ф., так что цена была бы 5995 вместо 6050. Но так как цена хлеба оставалась бы прежняя, т. е. 5500 ф., то ценность мануфактурных продуктов, на которые требуется более постоянного капитала, понизилась бы относительно хлеба или всякого другого товара, на который затрачивается менее постоянного капитала. Степень изменения в относительной ценности товаров, под влиянием увеличения или уменьшения задельной платы, зависела бы от пропорции между постоянным капиталом и общею суммою затраченного капитала. Понизилась бы относительная ценность всех товаров, производимых более ценными машинами, в дорогостоящих постройках, или тех, которые требуют много времени, прежде, чем могут быть доставлены на рынок, между тем, как повысилась бы относительная ценность тех товаров, которые производятся главным образом посредством труда и могут быть быстро доставлены на рынок.

Однако читатель может видеть, что эта причина оказывает сравнительно слабое влияние на ценность товаров. Увеличение задельной платы, которое повлекло бы за собою понижение прибыли на один процент, отозвалось бы на относительной ценности продуктов, произведенных при предположенных мною условиях, уменьшением только на 1 %; ценность их, при таком понижении прибыли, упала бы с 6050 ф. ст. на 5995. Самое ощутительное действие, которое могло бы быть произведено возвышением задельной платы на относительные цены этих товаров, не могло бы превзойти 6 или 7 %, потому что, при каких бы то ни было обстоятельствах, прибыль, вероятно, не допустила бы более значительного общего и долговременного понижения.

Не то следует сказать относительно другой великой причины колебаний в ценности товаров, именно, относительно увеличения или уменьшения количества труда, необходимого на производство их. Если бы на производство хлеба потребовалось 80 человек, вместо 100, то ценность хлеба упала бы с 5500 ф. на 4400, т. е. на 20 %: цена сукна понизилась бы, при том же предположении, с 6050 ф. на 4950. Всякое глубокое изменение в постоянном уровне прибыли зависит от причин, которые действуют только в течение целого ряда лет, между тем как изменения, происходящие в количестве труда, необходимого на производство товаров, суть явления повседневные. Каждое улучшение в машинах, орудиях, постройках и в производстве сырого материала – сберегает труд, облегчает производство товара и, след., ведет к изменению его ценности. Итак, перечисляя здесь все причины, изменяющие ценность товаров, было бы несправедливо, без сомнения, совершенно пренебречь влиянием увеличения или уменьшения задельной платы; но также несправедливо было бы придавать ему и слишком большую важность. На этом основании, если я и буду на следующих страницах случайно упоминать об этой причине изменения, то, тем не менее, все большие колебания, которые испытывает относительная ценность товаров, я буду рассматривать как результаты увеличения или уменьшения количества труда, потребного на их производство.

Едва ли нужно прибавлять, что товары, на производство которых затрачены одинаковые количества труда, будут иметь различную меновую ценность если они не могут быть доставлены на рынок в течение одного и того же времени.

Предположим, что я посвящаю в течение года 1000 ф. на производство товара, и что в конце года я нанимаю на следующий год двадцать рабочих за новые 1000 ф. ст., с целью окончательной обработки и улучшения того же товара; при уровне прибыли в 10 %, мой товар, доставленный на рывок по прошествии двух лет, должен быть продан за 2310 ф., потому что в течение одного года я затратил на него капитал в 1000 ф. и в течение еще одного года капитал в 2100 ф. Другое лицо затрачивает совершенно такое же количество труда, но в течение одного первого года; оно платит 2000 ф. ст. задельной платы 40 рабочим и в конце первого года продает свой товар с прибылью в 10 %, или за 2200 ф. ст. Итак, вот два товара, произведенные совершенно одинаковым количеством труда, и, между тем, один из них продается за 2310 ф. ст., а другой за 2200 ф. ст.

Этот последний случай, по-видимому, отличается от предыдущего, но, в сущности, он вполне с ним однороден. В обоих случаях более высокая цена товара зависит от большей продолжительности времени, которое должно пройти прежде, чем товар может быть привезен на рынок. В первой гипотезе, ценность машины и сукна более нежели вдвое превышала ценность хлеба, хотя на них пошло только вдвое больше труда; во втором случае, ценность одного товара превышает ценность другого, хотя сумма труда одна и та же. Различие в ценности товаров в том и в другом случае зависит от того, что прибыль накопляется в качестве капитала и составляет единственное справедливое вознаграждение за время, в течение которого она не расходовалась.

Из всего этого следует, что разделение капитала в разных пропорциях на постоянный и оборотный, в различных отраслях промышленности, вносит значительное ограничение в правило, применение которого универсально в тех случаях, когда производство требует почти исключительно труда. Это общее правило требовало, чтобы колебания ценности товаров зависели единственно от большего или меньшего количества труда, посвященного на их производство; но в этом отделении было показано, что без всяких изменений в количестве труда одно повышение задельной платы в состоянии произвести понижение в меновой ценности тех благ, на производство которых употреблен постоянный капиталь; чем больше будет доля постоянного капитала, тем значительнее будет и понижение.

Отделение пятое

Закон, в силу которого ценность не изменяется под влиянием повышения или понижения задельной платы, терпит также ограничение, вследствие неодинаковой прочности капитала и большей или меньшей быстроты, с которой возвращается он к предпринимателю.

В предыдущем отделении мы предположили, что два одинаковых капитала затраченные в две различные отрасли промышленности, неравномерно подразделены на постоянный и оборотный капитал; предположим теперь, что это подразделение будет равномерно, но что прочность капиталов будет не одинакова. Чем быстрее капитал потребляется, тем более он приближается, по природе своей, к капиталам оборотным. Он сам уничтожается, ценность его воспроизводится в более короткий срок, и фабрикант выручает его снова. Мы только что видели, что, при возвышении задельной платы, ценность товаров, произведенных на мануфактурах, где преобладает постоянный капитал, показывается ниже в соразмерности с этим капиталом, чем ценность товаров, произведенных на мануфактурах, где преобладает капитал оборотный. Та же причина произведет те же следствия по отношению к меньшей прочности постоянного капитала и в соответствии с тем, насколько он, по своей природе, приближается к капиталам оборотным.

Если постоянный капитал недолговечен, то потребуется ежегодно много труда, чтобы поддержать его в первоначальном состоянии; но затраченный таким образом труд может рассматриваться, как действительно израсходованный на производство товаров, и должен пропорционально войти в состав их ценности. Если бы у меня была машина в 20,000 ф. ст., способная производить известные товары при самом слабом участии труда, и если бы постепенное повреждение этой машины было маловажно, а общий уровень прибыли простирался на 10 %, то я удовольствовался бы прибавкой 2,000 ф. ст. к цене товаров в вознаграждение за употребление моей машины. Но если бы повреждение машины было велико, если бы для поддержки ее в исправном виде требовалось каждый год по пятидесяти человек, то я бы потребовал точно такой же прибавки к цене моих товаров, какую получал бы всякий другой фабрикант, у которого не было бы машин и который употреблял бы по пятидесяти человек на производство других товаров.

Но увеличение задельной платы действовало бы не одинаково на ценность товаров, произведенных при помощи машин, употребляемых быстро, и товаров, произведенных машинами долговечными. В производстве первых на продукт переносилась бы значительная доля труда, в производстве вторых труда переходило бы на продукт весьма мало. Поэтому всякое увеличение задельной платы, или, что то же самое, всякое понижение прибыли, ведет к уменьшению относительной ценности товаров, произведенных при помощи прочного капитала и, наоборот, к соответственному возвышении ценности тех продуктов, которые произведены посредством капитала менее долговечного. Уменьшение задельной платы имело бы действие вполне противоположное.

Я уже сказал, что постоянный капитал может иметь большую или меньшую долговечность. Предположим теперь, что машина, употребляемая в известной отрасли промышленности для замещения труда ста человек в год, разрушается в течение года. Положим, что машина стоит 5,000 ф. ст.; и что задельная плата ста рабочих в год составляет также 5,000 ф. ст.; очевидно, но в таком случае фабриканту будет все равно, купить ли машину или употребить в дело сто человек. Но представим себе, что цена труда возвышается и достигает 5,500 ф. ст.; тогда нет никакого сомнения, что фабриканту выгодно будет купить машину и сберечь, таким образом, 500 ф. ст. Но, под влиянием возвышения заработной платы, не возвысится ли и цена машины, не достигнет ли и она 5,500 ф. ст.? Это и действительно случилось бы, если бы она не потребовала никаких предварительных затрат, и если бы не нужно было платить строителю известную сумму прибыли. Если бы, например, ценность машины, бывшей произведением труда ста рабочих, занятых над нею в течение года и получающих по 50 ф. ст. каждый, была равна 5,000 ф., то, при возвышении, заработной платы до 55 ф. ст., цена машины должна бы дойти до 5,500 ф. ст.; но этого не может быть: или употребляется меньше ста рабочих, или машину нельзя было бы продавать за 5,000 ф., ибо из суммы в 5,000 ф. должна быть уплачена прибыль на капитал, истраченный на содержание рабочих. И так, предположим, что только 85 человек были употреблены в дело е платою по 50 ф. ст. в год, т. е. всего за 4,250 ф. в год, и что 750 ф. ст., доставляемые продажею машины за вычетом и сверх издержек на заработную плату, составляют прибыль строителя машины. При возвышении за дельной платы на 10 %, последний был бы принужден употребить добавочный капитал в 425 ф., и, след., издержал бы вместо 4,250 ф., сумму в 4,675 ф., на каковой капитал он получал бы только 325 ф. прибыли, если бы продолжал продавать свою машину за 5,000 ф.; но именно, таково же положение всех других фабрикантов и капиталистов – возвышение заработной, платы настигает их всех одинаково. И так, след., если бы фабрикант машины возвысил цену последней, под предлогом возвышения заработной платы, то на сооружение подобных машин стало бы затрачиваться необычайно значительное количество капитала, пока цена ее не возвратилась бы к обыкновенному уровню прибыли. Мы видим таким образом, что повышение заработной платы не повлекло бы за собою увеличения ценности машин[7].

Тем не менее, такой фабрикант, который, среди всеобщего возвышения задельной платы, располагал бы машиной, которая не увеличивала бы его издержек производства, необходимо воспользовался бы специальными выгодами, если бы мог продолжать продавать свои товары по прежней цене; но, как мы уже показали, он был бы принужден понизить цены, потому что, в противном случае, капитал стал бы притекать в его промысел до тех пор, пока прибыль не упала бы до общего уровня. Таким то образом пользуется общество введением машин: эти немые деятели всегда составляют продукт менее значительного труда, нежели тот, который замещается ими, даже в том случае, когда и тот и другой имеют одинаковую денежную ценность. Благодаря их действию, возрастание ценности средств существования, возвысившее задельную плату, настигает меньшее число людей. В приведенном выше примере это возрастание простирается только на 85 рабочих, вместо 100, и вытекающая отсюда экономия в труде проявляется в уменьшенной цене произведенного товара. Ни машины, ни продукты, изготовленные с помощью машин, не возвышаются в действительной ценности; все товары, произведенные машинами, падают и притом пропорционально прочности машин.

Итак, отсюда следует, что на первых ступенях общественной жизни прежде, нежели употребляется в дело большое количество машин или прочного капитала, товары, произведенные при помощи равных капиталов, имеют почти одинаковую ценность и поднимаются или падают единственно в отношении к большему или меньшему количеству труда, требуемого на их производство; но, по введении этих дорогих и прочных орудий, товары, произведенные посредством одинаковых капиталов, будут иметь весьма различную ценность, и хотя они постоянно будут стремиться к взаимному возвышению или понижению, смотря по тому, более или менее труда требуется на их производство, но они будут также подлежать другому, правда, менее значительному, изменению, под влиянием возвышения или понижения задельной платы и прибыли. Как только товары, которые продаются за 5,000 ф. ст., могут составить продукт капитала, равного тому, который служит производству других товаров, продаваемых по 10,000 ф. ст., прибыль фабрикантов будет одинакова; но эта прибыль не была бы одинакова, если бы цена продуктов не изменялась вместе с возвышением или понижением уровня прибыли.

Ясно также, что, пропорционально долговечности капитала, употребляемого па производство известных товаров, относительные цены тех товаров, которые употребляется такой долговечный капитал, станут колебаться в обратном отношении к движению заработной платы: эта ценность поднимется в то время, когда понизится задельная плата; она упадет в тот момент, когда возрастет цена труда и, наоборот, ценность товаров, которые были произведены с помощью, главным образом, труда и незначительного количества постоянного капитала или, по крайней мере, с помощью постоянного капитала меньшей прочности, нежели мерило ценностей, – такая ценность понижается и возвышается в прямом отношении к заработной плате.

Отделение шестое

О неизменном мериле ценностей.

Так как товары изменяются в своей относительной ценности, то было бы желательно найти способ для определения того, каких именно товаров действительная ценность упала и каких возросла; но единственное для этого средство состояло бы в сравнении каждого из них с неизменной единицей, мерилом ценности, которое само было бы недоступно ни одному из колебаний, испытываемых другими товарами. Но найти такое мерило нет возможности, потому что нет товара, который не был бы сам подвержен всем таким же изменениям, как и предметы, ценность которых должна быть определена; иными словами, нет ни одного товара, производство которого не требовало бы то большего, то меньшего количества труда. Но если бы даже было возможно устранить эту причину колебаний ценности для одного определенного мерила, если бы было, например, возможно, чтобы производство наших денег всегда требовало одинаковой суммы труда, то и в таком случае они не могли бы быть совершенно точною единицею, неизменным мерилом ценности. Как я уже старался объяснить, такое мерило было бы подвержено относительным изменениям, вследствие возвышения или падения задельной платы, если в производстве монеты и других предметов, изменения ценности которых должны быть определены, участие постоянного капитала было неодинаково. Сверх того, мерило может, по той же причине, подвергаться колебаниям, зависящим от большей или меньшей долговечности постоянного капитала, затраченного на производство, как его, так и сравниваемых товаров или же время, потребное для доставки на рынок одного товара, может быть продолжительнее или короче времени, потребного для доставки других предметов, колебания которых должны быть определены; все эти обстоятельства отнимают у всякого предмета, на котором можно бы остановиться для означенной цели, возможность служить совершенно точным мерилом ценности.

Так, напр., если бы мы приняли за мерило ценности золото, то, очевидно, что оно является товаром, который получается при совершенно таких же условиях, как и всякий другой товар, и производство которого требует труда и постоянного капитала. Как при производстве других товаров могут быть введены улучшения, сберегающие труд в способах добывания золота, и, следовательно, относительная ценность его может упасть единственно под влиянием большей легкости его производства.

Если даже предположить, что эта причина колебания устранена, и что требуется всегда одно и то же количество труда для добывания одного и того же количества золота, все-таки золото не могло бы служить точным мерилом ценности, посредством которого мы могли бы правильно определять колебания ценности всех других вещей, потому что могла бы, во-первых, разниться в производстве золота и других товаров комбинация постоянного и оборотного капитала; во-вторых, могла бы быть неодинакова долговечность постоянного капитала; в-третьих, доставка на рынок золота и других товаров требовала бы различных промежутков времени. Золото было бы отличным мерилом ценностей для всех предметов, произведенных при таких же точно условиях, как и оно само, но только для таких. Если бы, например, оно было добыто при тех же условиях, какие, согласно нашему предположению, требуются производством сукна и бумажных материй, то оно определяло бы весьма точно ценность этих предметов; но для хлеба, для угля, для других продуктов, добытых при посредстве большего или меньшего количества постоянного капитала, оно было бы неспособно служить мерилом. В самом деле, мы уже показали, что всякое изменение в постоянном уровне прибыли оказывает некоторое влияние на относительную ценность всех товаров, независимо от количества труда, посвященного на их производство. Если бы золото было произведено при совершенно сходных условиях с производством хлеба, если бы даже эти условия никогда не изменялись, то, по той же самой причине, оно не могло бы во все времена служить точным мерилом ценности сукна и бумажных материй. Отсюда следует, что ни золото, ни какой-либо другой предмет не может служить точным мерилом ценности всех товаров; но я уже заметил, что изменения, происходящие в уровне прибыли, оказывают лишь слабое влияние на относительные цены вещей, что наиболее сильное действие принадлежит различным количествам труда, необходимым на производство: таким образом, если бы мы допустили, что эта важная причина изменения устранена, то мы, вероятно, приобрели бы критерий, столь близко подходящий к неизменному мерилу ценности, какой только можно пожелать в теории. В самом деле, нельзя-ли смотреть на золото, как на товар, произведенный при посредстве такой комбинации капиталов того и другого рода, какая наиболее приближается к среднему количеству, посвященному на производство большей части товаров? И нельзя ли предположить при этом, что эта комбинация равно удалена от обеих крайностей, то есть как от случая, когда затрачено мало постоянного капитала, так и от другого, когда, напротив, требуется незначительное количество труда, и что она занимает именно средину между ними?

Если бы, при всех этих условиях, я мог считать себя обладателем мерила ценности, которое весьма близко к неизменному, то я имел бы ту выгоду, что мог бы говорить об изменениях других предметов, не заботясь беспрерывно о возможных колебаниях в ценности товара, служащего к измерению цен и ценности.

Чтобы облегчить предмет настоящего исследования, я буду считать золото постоянным мерилом, не переставая признавать, что монета, сделанная из этого металла, подвержена большей части тех изменений, которые постигают и другие предметы. И так, все изменения цены я буду считать происходящими от некоторых колебаний в ценности того товара, который буду рассматривать.

Прежде, нежели я оставлю этот предмет, я считаю нужным заметить, что, как Адам Смит, так и все последователи его, без всякого исключения, поддерживали ту мысль, что всякое повышение в цене труда имеет необходимым последствием возвышение цены товаров. Надеюсь, я успел доказать, что это мнение ни на чем не основано, и что единственные предметы, способные к повышению, будут те, которые потребуют менее постоянного капитала, чем мерило, которым измеряются цены. Что же касается тех товаров, производство которых потребует его более, то цена их понижается, по мере возвышения задельной платы. Противное этому будет иметь место в случае уменьшения задельной платы.

Необходимо заметить еще, что я не думал утверждать, будто ценность одного товара будет 1000 ф. ст., а другого 2000 ф. ст., на том основании, что на первый товар потребовалось такое количество труда, которое стоит 1000 ф. стерл., а на второй такое, которое стоит 2000 ф. ст.; я просто сказал, что ценность их будет находиться в отношении 1 к 2, и что в таком отношении будут обмениваться эти товары. Справедливость моей теории нисколько не нарушается тем обстоятельством, что один из этих продуктов продается за 1100 ф., а другой за 2200 ф. ст., или один за 1500 ф. ст., а другой за 3000 ф. ст.; я даже не исследую теперь этого вопроса. Я утверждаю только, что относительная ценность этих товаров определяется относительными количествами труда, посвященного на их производство[8].

Отделение седьмое

О различных последствиях колебаний к ценности денег, – орудия, служащего обыкновенно для выражения цен, – иди колебаний в ценности товаров, которые покупаются за деньги.

Решившись, как уже объяснено, признавать за деньгами постоянную ценность, чтобы иметь возможность определять яснее причины изменений, которым подвергается ценность прочих товаров, я все-таки должен указать здесь на различные последствия, производимые колебаниями ценности, благодаря указанным мною причинам, а именно, вследствие различных количеств труда, потребного на производство товаров, и вследствие изменений в ценности самих денег.

Так как деньги суть товар непостоянный, то повышение денежной задельной платы должно часто иметь поводом понижение ценности денег. Увеличение задельной платы, происшедшее по этой причине, непременно должно сопровождаться соответственным повышением цены товаров; но в подобных случаях легко заметить, что труд и другие товары не потерпели взаимного изменения, и что изменение касается только денег.

Деньги подвержены непрестанным колебаниям вследствие того; что представляют товар, получаемый из других стран, что они общее орудие мены между цивилизованными странами, – что они распределяются между этими странами в пропорциях, изменяющихся постоянно, под влиянием каждого улучшения в торговле и в машинах и каждого возрастания затруднений при добывании пищи и других предметов необходимости для возрастающего населения. Определяя начала, регулирующие меновую ценность и цены, нам придется проводить тщательное различие между такими изменениями, которые зависят от самих товаров, и такими, которые причиняются колебаниями орудия мены, служащего для определения ценности и для выражения цен.

Повышение задельной платы, происходящее от изменения ценности денег, оказывает вообще действие на цены и, вследствие этого, не имеет никакого действительного влияния на прибыль. Напротив того, повышение задельной платы, зависящее от того, что рабочему было дано более значительное вознаграждение, или от большей трудности добывания предметов необходимости, на которые расходуется задельная плата, за исключением некоторых случаев, не имеет следствием возвышения цен, но оказывает большее влияние на возвышение прибыли. В первом случае, страна не посвящает более значительной доли труда на содержание рабочих, во втором – она посвящает ее.

Судить о возвышении или падении ренты, прибыли и задельной платы мы можем по разделению всего продукта страны или продукта какой-либо отдельной фермы между тремя классами лиц – землевладельцем, капиталистом и рабочим; но невозможно судить об этом по ценности, какую имел бы этот продукт, если бы его сравнивали с мерилом, непостоянство которого считается доказанным.

Только по количеству труда, потребного на производство продукта, а не по абсолютному количеству продукта, достающегося каждому классу общества, можно судить точно об уровне прибыли, ренты и задельной платы. Улучшения в машинах или в земледелии могут удвоить количество продукта; но если задельная плата, рента и прибыль тоже удвоились, то они сохранят между собою прежнее отношение, и ни об одной из этих частей дохода нельзя будет сказать, что она относительно изменилась. Но если бы случилось, что задельная плата не увеличилась в том же размере, если бы, вместо удвоения, она увеличилась бы только на 50 %, и если бы рента возросла только на 75 %, а остальное возрастание пришлось бы на долю прибыли, то в таком случае было бы, кажется, вполне правильно сказать, что рента и задельная плата понизились, между тем как прибыль возвысилась. Действительно, если бы мы имели неизменное мерило, посредством которого могли бы измерить ценность этого продукта, то мы бы увидели, что часть, доставшаяся рабочим и землевладельцам, уменьшилась, а часть, полученная капиталистом, увеличилась в сравнении с прежнею. Мы нашли бы, например, что, хотя общее количество товаров и удвоилось, но они составляют в точности продукт прежней суммы труда. Если бы каждая сотня шляп, платья и квартеров хлеба распределялась предварительно в следующей пропорции:

и если бы, по удвоении количества товаров, из каждых ста единиц приходи лось бы на долю:

то я заключил бы из этого, что задельная плата и рента упали, между тем как прибыль, наоборот, увеличилась, хотя вследствие увеличения количества товаров доли рабочего и землевладельца и возросли во отношении 25 к 44. Задельную, плату должно определять по ее действительной ценности, то есть по количеству труда и капитала, посвященных на ее производство, а не по номинальной ее ценности – платью, шляпам, деньгам или хлебу, При только что предложенных мною условиях, товары потеряли бы половину своей прежней ценности, и если бы ценность денег изменилась, то и половину своей прежней цены. Если бы денежная задельная плата понизилась, то при условии, что ценность денег не изменилась, это ни в каком случае не было бы действительным понижением, потому что новая задельная плата могла бы доставить рабочему более значительное количество дешевых товаров, нежели прежняя.

Но хотя бы изменение ценности денег, и было велико, все-таки оно не имеет никакого влияния, на уровень прибыли, ибо, если предположим, что продукты фабриканта возвысились от 1000 ф. ст. до 2000 ф. ст., или на 100 %, если его капитал, на котором точно также отозвались бы колебания ценности денег, как и на ценности этих продуктов, если его машины, постройки и торговый капитал возвысились также на 100 %, то уровень его прибыли остался бы прежний, и он был бы в состоянии располагать прежним количеством продуктов страны, ни больше, ни меньше.

Если, при капитале известной ценности, он может, посредством экономии в труде, удвоить массу продуктов и понизить цены на половину, то между капиталом и продуктом удержатся прежние отношения и, следовательно, уровень прибыли не изменится.

Если в то самое время, когда удваивается количество продукта при помощи прежнего капитала, ценности денег, под влиянием какого-нибудь события, понижается наполовину, то денежная продажная цена этого продукта удвоится; но и денежная ценность капитала, посвященного на их производство, также увеличится вдвое, а, след., и в этом случае отношение между ценностью продукта и ценностью капитала останется прежнее, и хотя количество продукта возрастет вдвое, но рента, прибыль и задельная плата будут следовать лишь тем изменениям, каким подвергаются пропорции, в которых этот двойной продукт распределяется между тремя классами.

ГЛАВА II

О поземельной рейте

Остается, однако, еще рассмотреть, не причиняет ли обращение в собственность земель и следующее за ним возникновение ренты каких либо изменений в относительной ценности товаров, независимо от количества труда, необходимого на их производство. Чтобы хорошо понять эту часть нашего предмета, нужно изучить природу ренты и законов, которые управляют ее повышением и понижением.

Рента есть та часть земледельческого продукта, которая уплачивается землевладельцу за пользование первоначальными и неистощимыми свойствами почвы. Но ренту смешивают часто с процентом и с прибылью на капитал, а в обыкновенной речи под рентою разумеют весь годичный платеж фермера землевладельцу.

Представим себе две смежные фермы, равные по пространству и обладающие одинаково плодородною от природы почвой, из которых одна, снабженная всеми земледельческими постройками, хорошо осушена и унавожена и, как следует, огорожена изгородями, заборами и стенами; другая же ничего подобного не имеет. Естественно, что одна из них будет арендоваться дороже, нежели другая, но в обоих случаях рентой стали бы называть вознаграждение, уплачиваемое за них землевладельцу. Очевидно, однако, что только часть ежегодной арендной платы за улучшенную ферму будет дана за первоначальные и неистощимые свойства почвы; другая же будет заплачена за пользование капиталом, который был употреблен на улучшение качества земли и на сооружение построек, необходимых для сохранения продукта. Адам Смит иногда придает слову «рента» строгое значение, которым я хочу ограничить его, но чаще он употребляет его в том смысле, который придают ему в обыкновенной речи. Так, он говорит, что постоянно возрастающий спрос на строевой лес в более южных странах Европы, повысив цены, был причиной того, что стали платить ренту за леса в Норвегии, которые до тех пор не приносили ее. Не ясно ли, однако же, что те, которые согласились платить так называемую здесь ренту, не имели другой цели, как приобрести имеющий ценность товар, находившийся на участке, для того, чтобы через продажу его выручить затраченные деньги с большею выгодою. И в самом деле, если бы и после срубки и своза деревьев продолжали платить собственнику вознаграждение за право возделывать участок, для разведения ли новых деревьев, или других продуктов, в виду нового спроса, то, конечно, это вознаграждение можно было бы назвать рентой, так как оно уплачивалось бы за производительные силы земли; но в случае, приведенном у Адама Смита, это вознаграждение уплачивалось за право своза и продажи леса, а никак не за право разводить новые деревья. Он говорит также о ренте, получаемой с каменноугольных копей и каменеломень, которым применяется то же самое наблюдение, а именно, что вознаграждение, уплачиваемое за них, представляет ценность угля и камня, добытого из них, и не имеет никакого отношения к первоначальным и неистощимым свойствам почвы. Эго различие очень важно для исследования о ренте и прибыли, потому что, как увидим впоследствии, причины, которые имеют влияние на повышение ренты, совершенно отличны от тех, которые определяют увеличение прибыли, и редко действуют в одном и том же направлении. Во всех передовых странах вознаграждение, уплачиваемое ежегодно поземельному владельцу и принадлежащее, в одно и то же время, как к категории ренты, так и к категории прибыли, остается иногда неизменным под влиянием противодействующих причин, а иногда увеличивается или уменьшается, смотря по тому, пре обладают ли те или другие причины. Поэтому я прошу читателя обратить внимание на то, что, когда я буду говорить на следующих страницах о ренте, этим словом я буду означать только то вознаграждение, которое уплачивает фермер владельцу за пользование первоначальными и неразрушимыми свойствами почвы.

Когда люди в первый раз населяют страну, в которой находится много богатой и плодородной земли, небольшого количества которой достаточно для прокормления существующего народонаселения, или где обработка требует не большего капитала, чем тот, которым владеет население, то ренты не существует, ибо никто не стал бы платить за право пользоваться землею, когда есть столько земли никому не принадлежащей и, следовательно, такой, которую может обрабатывать каждый, кто хочет.

По общему закону спроса и предложения, ренты за такую землю никто не платит точно так же, как не платят ее за право пользования воздухом, водою и всеми теми благами, которых количество не ограничено. Посредством некоторого количества материалов и с помощью давления воздуха и упругости пара, машины совершают известную работу и значительно облегчают человеческий труд; но ведь никто не платит за пользование этими неразрушимыми естественными деятелями, потому что количество их неистощимо, и всякий может ими пользоваться. Точно также пивовар, винокур, красильщик постоянно употребляют воздух и воду на производство своих продуктов; но так как источник этих деятелей неистощим, то и они не имеют цены. Если бы земля обладала повсюду одинаковыми свойствами, если бы пространство ее было безгранично, а качество однородно, нельзя было бы ничего требовать за пользование ею, за исключением разве таких местностей, где она, по своему положению, пользуется некоторыми преимуществами. Ренту начинают платить единственно потому, что количество земли ограничено, а качество разнообразно, и что с увеличением населения становится неизбежна обработка участков худшего сорта или расположенных менее удобно.

Когда, при возрастании населения, принимаются за обработку земель второстепенного плодородия, немедленно возникает рента для земель первостепенного плодородия, и размер ее зависит от различия в качестве земли этих двух категорий.

Когда поступает в обработку земля третьего сорта, то немедленно является рента на землях второстепенного качества и определяется, как и в предыдущем случае, различием в производительных свойствах той и другой почвы. Рента земель первого сорта в то же время возвышается, так как она должна быть постоянно выше ренты с земель второго сорта, вследствие различия в количестве продуктов, которое производят эти участки, при данной затрате капитала и труда. При всяком увеличении населения, побуждающем приниматься за земли низшего плодородия, для увеличения количества пищи, рента за все более плодородные земли возрастает.

Предположим, что участки № 1, 2, 3, при одинаковой затрате капитала и труда, дают чистый продукт в 100, 90 и 80 квартеров хлеба. В стране новой, где существует, пропорционально населению, множество плодородных участков, и где, следовательно, достаточно обработать участок № 1 для прокормления народонаселения, весь чистый доход поступит в распоряжение земледельца и составит прибыль на затраченный им капитал. Как только народонаселение возрастет до такой степени, что сделается необходимым приступить к обработке № 2, приносящего, за вычетом содержания рабочих, 90 квартеров хлеба, то для № 1 возникнет рента: это произойдет на основании той альтернативы, что или должно существовать два уровня прибыли на земледельческий капитал (что невозможно), или же из продукта № 1 должны быть вычтена 10 кварт, или их эквивалент для какого-нибудь другого употребления. Землевладелец ли или другое лицо занимается обработкой № 1, эти 10 квартеров одинаково составят ренту, так как лицо, ведущее обработку № 2, получило бы с своего капитала одну и ту же выручку, как в том случае, когда оно берется за возделывание № 1, с уплатою 10 кварт, хлеба в виде ренты, так и в том, когда оно продолжало бы обработку № 2, не платя ренты. Подобным же образом может быть показано, что когда поступает в обработку № 3, то рента № 2 должна равняться 10 квартерам, или ценности 10 квартеров, тогда как рента № 1 возрастет до 20 квартеров, ибо лицо, возделывающее № 3, получало бы одинаковую прибыль, все равно, приходится ли ему платить 20 кварт, ренты с № 1, 10 кварт, ренты с № 2, или же возделывать № 3, не платя ренты.

Случается часто и даже бывает обыкновенно, что прежде, нежели поступают в обработку № 2, 3, 4, 5 или почва низшего качества, капитал может быть употребляем с большею производительностью на тех участках земли, вторые уже состоят в обработке. Может оказаться, что, при удвоении первоначального капитала, затраченного на № 1, продукт можно если не удвоить, не увеличить до 100 квартеров, то все же довести до 85 кварт., и что это количество превосходит то, которое можно было бы получить через употребление того же капитала на почве № 3.

В этом случае капитал был бы затрачен преимущественно на старом участке и также доставлял бы ренту, так как рента всегда представляет разность между количествами продукта, полученными от употребления двух равных количеств капитала и труда. Если, при помощи капитала в 1000 ф., фермер получает с земли 100 кварт, пшеницы, и если, затратив второй капитал в 1000 ф., он получает 85 кварт, добавочной выручки, то землевладелец имел бы возможность, по истечение срока аренды, обязать его платить 15 кварт, или соответственную им ценность в виде дополнительной ренты, так как не может существовать двух различных уровней прибыли. Если фермер соглашается на уменьшение выручки со своего второго капитала в 1000 ф. ст. на 15 кварт., то потому только, что не может найти более выгодной затраты для своего капитала. Таков был бы общий уровень прибыли, и если бы прежний фермер не принял этого условия, то явился бы вскоре другой, готовый уплатить землевладельцу весь излишек над уровнем прибыли, которую он мог бы извлечь из земли.

В этом случае, как и в предыдущем, последний употребленный в дело капитал не дает ренты. Фермер платит 15 кварт, ренты за более производительную силу первых 1000 ф. ст., но за употребление вторых 1000 ф. он не платит ренты. Если бы он затратил на ту же землю еще 1000 ф. и получил бы 75 кв. больше, то стал бы платить на второй капитал в 1000 ф. ренту, равную разности между продуктом этих двух капиталов, т. е. 10 квартеров, и в то же время рента первых 1000 ф. возросла бы от 15 до 25 квартеров, между тем как последние 1000 ф. совсем не платили бы ренты.

Если бы, след., земель хорошего качества было гораздо больше, чем требуется возрастающим населением, или если бы можно было в течение неопределенного времени употреблять капитал без уменьшения выручки на старых землях, то рента вовсе не могла бы возрастать, потому что она постоянно возникает вследствие употребления большего количества труда, с относительно меньшею выручкою.

Наиболее плодородные и всех лучше расположенные земли обрабатываются прежде других, и меновая ценность их продуктов, подобно ценности других товаров, определяется по количеству труда, необходимого в различных формах, как на их производство, так и на провоз к месту сбыта. Когда поступает в обработку земля низшего качества, меновая ценность сырого продукта возвышается, потому что требуется более труда на производство его.

Наименьшее количество труда, достаточное на производство товара, будь то произведение мануфактуры, земли или рудника, – при обстоятельствах наиболее благоприятных, которыми пользуются те, в чьем распоряжении находятся особенно легкие способы производства, никогда не определяет меновой ценности. Она определяется, напротив, наибольшим количеством труда, какое вынуждены употреблять те, в чьем распоряжении не имеется подобных легких способов; те, кто для производства товара должен бороться с самыми неблагоприятными обстоятельствами; под наиболее неблагоприятными обстоятельствами мы подразумеваем самые неблагоприятные из тех, под влиянием которых добывается необходимое количество продукта.

Так, в благотворительных учреждениях, где заставляют бедных работать при помощи пожертвований, общая цена товаров, составляющих продукт такого труда, будет определяться не теми особыми преимуществами, какими пользуются эти рабочие, но обыкновенными и естественными затруднениями, которые должно преодолеть всякому другому промышленнику. Фабрикант, не пользующийся такими выгодами, был бы вытеснен с рынка, если бы эти рабочие, подавленные в особенно благоприятное положение, могли удовлетворить всем потребностям общества, так как если бы он продолжал свой промысел, то ото произошло бы лишь при таких условиях, что он мог бы извлекать из него обычный или общий уровень прибыли на капитал; но для этого ему абсолютно необходимо продавать свои товары по цене, пропорциональной количеству труда, потраченному на их производство[9].

В самом деле, лучшие участки продолжали бы давать прежний продукт на прежний труд, но ценность этого продукта возрастала бы вследствие того, что с менее плодородных участков на новый труд и капитал подучалось бы меньше продукта. И так, не смотря на то, что преимущества плодородного участка перед другим менее плодородным не были бы никогда утрачены, но были бы только перенесены с лица, возделывающего почву, или с потребители на землевладельца, тем не менее, как только явилась бы потребность в обработке земель низшего сорта более значительным трудом, и как только добавочное снабжение сырья стало бы доставляться исключительно почвою этого сорта, то относительная ценность этого сырья начала бы непрерывно возвышаться над своим прежним уровнем и выражаться в большем количестве шляп, башмаков, платья и т. п., для производства которых не требовалось добавочного количества труда.

Таким образом, причина возвышения ценности естественных произведения лежит в необходимости приложить к земле, позже других поступившей в обработку, излишнее количество труда, а не в том, что землевладельцу платится рента. Ценность хлеба определяется количеством труда, употребленного на его производство на участках такого качества или при помощи той части капитала, которые не платят ренты. Хлеб становится дороже не вследствие того, что платится рента; напротив, рента платится вследствие того, что хлеб дорожает, и даже было правильно замечено, что ценность пшеницы не понизилась бы и в том случае, если бы землевладельцы отказались от ренты. Следствием подобной меры было бы только то, что некоторые фермеры стали бы жить господами, но нисколько не уменьшилось бы количество труда, необходимое для производства сырых продуктов на участках всего менее плодородных.

Нет мнения более распространенного как то, что земледелие приносить большие выгоды, нежели всякий другой источник полезного производства, и это вследствие того, что земля дает излишек под видом ренты. Тем не менее, в ту эпоху, когда земли наиболее плодородны, наиболее изобильны, ренты не платят вовсе, и уже в то время, когда плодородие уменьшается, когда на прежний труд возвращается меньше продукта, начинают уделять часть продукта участков более плодородных на уплату ренты. Странно, что это свойство земли, которое должно бы было считаться убыточным, в сравнении с пособием природы в фабричном деле, тем не менее, признавалось за особенное ее преимущество. Если бы воздух, вода, упругость пара и давление атмосферы имели разные свойства и находились в ограниченном количестве, если бы они могли быть обращаемы в собственность, то они давали бы, подобно земле, ренту, которая возрастала бы по мере поступления в пользование различных качеств их. Чем более ухудшалось бы качество, тем более возвышалась бы ценность продуктов, в производстве которых участвовали эти деятели, потому что знаковые количества труда были бы менее производительны. Человек работал бы более в поте своего лица, природа делала бы меньше, и земля не пользовалась бы преимуществом, основанным на ограниченности ее сил.

Если излишек продукта, составляющий ренту, есть действительно преимущество, то остается пожелать, что бы вновь сооружаемые каждый год машины были менее производительны, нежели прежние. Это, несомненно, увеличивало бы ценность товаров, произведенных не только при помощи таких машин, но и посредством других машин страны, и тогда стали бы платить ренту всем, кто обладал бы машинами более производительными[10].

Возвышение ренты всегда составляет следствие увеличения народного богатства и затруднений при снабжении пищей возрастающего населении. Рента – признак, но не причина богатства, потому что часто богатство возрастает очень быстро при неподвижном состоянии или даже при уменьшении ренты! Рента возвышается наиболее быстро по мере того, как находящаяся в распоряжении земля становится менее производительною. Богатство возрастает всего быстрее там, где находящиеся в распоряжении земли наиболее плодородны, где всего менее ограничен ввоз, где, вследствие улучшений в земледелии, можно увеличивать производство, без пропорционального увеличения количества труда, и где, след., возрастание ренты идет медленно.

Если бы высокая цена хлеба была следствием, а не причиною ренты, то цена колебалась бы, смотря по возвышению или понижению ренты, и рента была бы составною частью цены. Но как регулятор цены хлеба есть тот хлеб, в который производится наибольшим количеством труда, то и рента в последнем счете не представляет и не может представлять составной части цены хлеба[11]. Итак, Ад. Смит не прав, когда он предполагает, что первоначальное правило, определявшее меновую ценность товаров, т. е. сравнительное количество труда, необходимого для их производства, может совершенно быть изменено обращением земель в собственность и платежом ренты. В состав почти всех товаров входит некоторая часть земледельческих продуктов, но ценность этого сырья, точно также, как и хлеба, определяется производительностью последней части капитала, затраченного на обработку земли, которая не приносят ренты; след., рента никак не может входить составною частью в цену произведений.

До сих пор мы рассматривали действие естественного возрастания богатства и населения на ренту в такой стране, где земля не одинакова по производительным силам, и мы видели, что при каждом прибавлении капитала, который становилось необходимым употребить на обработку с менее производительной выручкою, рента возрастала. Отсюда же вытекает, что если бы, вследствие некоторых изменений в обществе, стало бесполезным употреблять прежнюю сумму капитала на земледелие, и последние части затраченного таким образом капитала сделались бы более производительными, то рента понизилась бы. Всякое значительное уменьшение капитала страны, влекущее за собою существенное уменьшение фонда, назначенного на содержание труда, естественно, имело бы те же последствия. Население соразмеряется с фондом задельной платы и, след., всегда возрастает или уменьшается, в соответствии с увеличением или уменьшением капитала. За каждым уменьшением капитала непременно следует уменьшение спроса на хлеб, понижение цен и сокращение обработки. Уменьшение капитала понижает ренту действием, противоположным тому; каким накопление капитала увеличивает ее. Земля наименее плодородная будет постепенно покидаться, меновая ценность продукта упадет, и, в конце концов, будут возделываться только самые плодородные земли, которые, вследствие этого, не будут платить ренты.

То же самое, однако, произошло бы и в том случае, когда возросло бы богатство и население страны, и это возрастание сопровождалось бы столь значительными улучшениями в земледелии, что точно также не 6ыло бы надобности возделывать участки меньшего плодородия или издерживать прежнюю сумму капитала на обработку наиболее плодородных участков.

Предположим, что известное население для своего прокормления нуждается в миллионе квартеров пшеницы, которые и дают участки № 1, 2. 3; если впоследствии делается усовершенствование, при помощи которого участки № 1 и 2 могут доставлять надлежащее количество пшеницы без помощи № 3, то очевидно, непосредственным следствием должно быть понижение ренты, потому что, вместо № 3, будет возделываться № 2. не платя ренты, а рента № 1 вместо того, чтобы представлять разность между продуктом № 1 и 3, будет только разностью между № 1 и 2. При одном и том же населении не может быть спроса на прибавочное количество хлеба; капитал и труд, употребляемые на обработку № 3, будут затрачены на производство других полезных для общества предметов, и будут способствовать возвышению ренты только в таком случае, если первоначальный материал, из которого они сделаны, может быть приобретен лишь при менее прибыльном употреблении земледельческого капитала, а в этом случае снова поступил бы в обработку № 3.

Без сомнения справедливо, что понижение относительной цены сырых продуктов, вследствие улучшений в земледелии, или, лучше сказать, вследствие уменьшения количества труда, необходимого на их производство, должно повлечь за собою значительное увеличение накопления, ибо прибыль на капитал сильно возрастет. Это накопление капитала будет иметь следствием значительный спрос на труд, увеличение задельной платы, увеличение народонаселения, возрастание спроса на земледельческий продукт и расширение обработки. Но только после увеличения населения рента может достигнуть своего прежнего уровня, т. е. после того как поступят в обработку участки № 3. До этого пройдет значительный промежуток времени, в течение которого рента будет низка.

Но земледельческие улучшения бывают двух родов: одни увеличивают производительную силу земли, другие дают нам возможность, путем улучшения наших машин, получить прежний продукт, при помощи меньшего количества труда. Те и другие стремятся понизить цену естественных произведений; те и другие действуют на ренту, но неодинаковым образом. Если бы они не понижали цены естественных произведений, то они не составляли бы улучшений, потому что существенное свойство улучшений состоит в том, что они уменьшают количество труда, которое требовалось прежде на производство продукта, а такое уменьшение не могло бы иметь места без соответствующего понижения цены или относительной ценности продукта.

Улучшения, которые увеличивают производительную силу земли, представляют, напр., или более выгодный севооборот, или лучшего качества удобрение. Эти усовершенствования дают нам исключительную возможность добывать то же самое количество продукта на меньшем пространстве земли. Если, посредством введения в севооборот репы, я могу прокормить своих овец, не увеличивая количества хлеба, то участок, который служил прежде для прокормления овец, станется бесполезным, и, таким образом, я получу прежнее количество сырых произведений с меньшего числа участков. Если я открою такое удобрение, благодаря которому можно будет на одном и том же участке земли производить на 20 % более хлеба, то я могу извлечь часть капитала из наиболее непроизводительной части моей фермы. Но, как я уже заметил, нет необходимости, для понижения ренты, оставлять без обработки землю; для этого достаточно затрачивать последовательно капитал на ту же самую землю с различной выручкой и извлекать ту часть капитала, которая дает наименьшую выручку. Если, посредством введения в хозяйство возделывания репы или употребления более сильного удобрения, я могу получить то же количество продукта на меньший капитал и не нарушая разности, существующей между производительной силой последовательных частей напитала, то я понижу ренту, так как в этом случае иная и более производительная часть будет служить мерою для определения нет прочих. Предположим, напр., что последовательные части капитала дают 100, 90, 80 и 70: пока я буду употреблять эти четыре части, моя рента будет 60 или разность между

Пока я буду расходовать эти части, рента останется без изменения, хотя продукт каждой из них подвергнется одинаковому возрастанию. Если от 100, 90, 80, 70 продукт возрастет до 125, 115, 105, 95, рента все-таки останется 60, что составляет разность между

Но при таком увеличении продукта без возрастания спроса[12] не было бы повода посвящать земле столько капитала: часть его была бы извлечена, и, след., последняя часть капитала принесла бы 105, вместо 95, а рента понизилась бы до 30 или до разности между

между тем как спрос составлял бы только 340 кварт. Но есть улучшения, которые могут понизить относительную ценность продукта и денежную ренту, не понижая хлебной поземельной ренты. Такие улучшения не увеличивают производительных сил земли, но способствуют получению прежнего количества произведений ее с меньшим трудом. Они направлены скорее на образование капитала, прилагаемого к почве, нежели на самую обработку земли. Усовершенствования в земледельческих орудиях, каковы, напр., плуг и молотилка, экономия в числе лошадей, употребляемых в хозяйстве, и более обширные сведения в ветеринарном искусстве принадлежат к числу таких усовершенствований. Земле посвящается менее капитала или, что одно и то же, менее труда; но, чтобы получить прежний продукт, нужно возделывать больше земли. Оказывают ли, однако, улучшения этого рода какое-нибудь влияние на хлебную ренту или нет, должно зависеть от того, увеличивается, уменьшается или остается без изменения разность между продуктами, получаемыми при употреблении различных частей капитала. Если земле посвящается четыре части капитала – 50, 60, 70 и 80 и каждая дает одинаковую выручку, и если, вследствие какого-нибудь улучшения в устройстве этого капитала, можно извлечь обратно по 5 из каждой части, так что останется 45, 55, 65 и 75, то хлебная рента не испытывает никакого изменения; но если бы улучшения были такого рода, что позволяли бы сберечь всю часть капитала, употребленную наименее производительно, то хлебная рента немедленно понизилась бы, так как была бы уменьшена разность между всего более и всего менее производительными капиталами, а эта-то разность и составляет ренту.

Я не стану увеличивать числа примеров, и надеюсь, что сказал довольно, чтобы доказать, что все, что уменьшает неравенство между продуктами, полученными посредством употребления последовательных частей капитала на одном и том же, или на новых участках земли, стремится понизить ренту, между тем как все, что увеличивает это неравенство, необходимо производит противоположное действие и стремится возвысить ее.

Говоря о ренте землевладельца, мы рассматривали ее более в ее отношении к продукту, получаемому при помощи известного капитала на известном участке земли, не обращая ни малейшего внимания на меновую ценность ее; но так как одна и та же причина, т. е. трудность производства, возвышает меновую ценность естественных произведений, увеличивая также пропорционально ту часть их, которая отдается землевладельцу в уплату его ренты, то ясно, что последний извлекает двойную выгоду из трудности производства. В самом деле, он получает, во-первых, более значительную, чем другие, часть, и, во-вторых, ему платят припасами, ценность которых более высока[13].

ГЛАВА III

О ренте с рудников

Металлы, как и всякие другие предметы, добываются трудом. Правда, природа их производит, но добывает их из недр земли и приготовляет для нашего употребления труд человека.

Подобно земле, рудники дают своему владельцу ренту. Точно так же, как и поземельная, – рента эта есть следствие, а не причина высокой цены произведений рудника.

Если бы существовало множество одинаково богатых рудников, которые каждый мог бы обратить в свою собственность, то они не приносили бы ренты. Ценность их продукта зависела бы единственно от количества труда, необходимого для добывания металла из рудника й для доставки на рынок.

Но рудники бывают разного качества, и при одном и том же количестве труда дают весьма неодинаковую выручку. Металл, добытый из рудника самого бедного между всеми находящимися в обработке рудниками, должен, по меньшей мере, иметь ценность не только достаточную для уплаты за одежду, пищу и другие предметы, необходимые на содержание тех, кто занимается добыванием с доставкой металлов на рынок, но также и для доставления средней или обыкновенной прибыли тому, кто затратил на предприятие необходимый капитал. Выручка на капитал из самого бедного рудника, такого, который не приносит никакой ренты, должна бы определять размер ренты всех других более производительных рудников. Предполагается, что этот рудник приносит обыкновенную прибыль на капитал. Все, что производят, сверх того, другие рудники, будет необходимо уплачено владельцу в качестве ренты. Так как это начало совершенно тожественно с изложенным нами выше относительно земли, то и нет необходимости распространяться о нем долее.

Достаточно будет заметить, что то же самое общее правило, которое определяет ценность сырых произведений и мануфактурных товаров, одинаково применяется и к металлам. Их ценность зависит не от уровня прибыли и задельной платы, не от ренты с рудников, а от совокупности труда, необходимого на добывание металла и на его доставку.

Ценность металлов, как и всех других товаров, подвергается изменению. В орудиях и машинах, употребляемых для добывания руды, могут быть сделаны улучшения, посредством которых сокращается труд; могут быть открываемы новые более производительные рудники, которые при том же количестве труда, дают более металла, или может возрасти легкость доставки металла на рынок. Во всех этих случаях ценность металлов понизится, и они будут вымениваться на меньшее количество других предметов. И наоборот, если бы трудность добывания металлов увеличилась, или от необходимости добывать их из большей глубины, или от выкачивания воды, или по другому какому-нибудь случаю, то ценность их, относительно ценности других предметов, могла бы значительно повыситься.

Итак, справедливо было замечено, что серебряная и золотая монета, с какой бы точностью ни соответствовала она монетной единице, постоянно подвергается колебаниям ценности, не только случайным и временным, но продолжительным и естественным, подобно всем другим товарам.

Открытие Америки и богатых рудников, которыми она изобилует, произвело значительное влияние на естественную ценность драгоценных металлов. Есть люди, которые думают, что это действие продолжается до сих пор. Тем не менее, все действие, произведенное открытием Америки на ценность металлов, вероятно, давно уже окончилось, и если, в продолжение последних лет ценность драгоценных металлов испытала некоторое понижение, то это следует приписать улучшениям в способах обработки рудников.

Но от каких бы причин оно ни зависело, известно, что действие было так медленно и постепенно, что не ощущалось почти никаких практических затруднений для приема золота и серебра в качестве общего орудия для определения ценности всех других товаров. Хотя нет сомнения, что они представим непостоянную меру ценности, тем не менее, вероятно, не существует другого товара, подверженного меньшим изменениям. Это преимущество, также как и прочность, ковкость, делимость и многие другие свойства драгоценных металлов, обеспечили за ними, по справедливости, то предпочтение, которое оказывают им все цивилизованные страны, употребляя их в виде ходячей монеты.

Если бы посредством равных количеств труда и постоянного капитала получались одинаковые количества золота из тех рудников, которые не платят ренты, то золото очень близко подходило бы к неизменному мерилу, каким мы могли бы только, по природе вещей, обладать. Количество его, без сомнения, возрастало бы с увеличением спроса, но ценность его оставалась бы без изменения, и оно необыкновенно хорошо приспособлялось бы к выражению изменений ценности всех других предметов.

В первой главе этой книги я уже предположил, что золото одарено таким единообразием ценности, и в следующей главе я буду продолжать придерживаться этого предположения. Итак, когда я стану говорить об изменениях цены, то это изменение всегда будет относиться к товару, а не к орудию, служащему для выражения ценности.

ГЛАВА IV

Об естественной и рыночной цене

Мы рассматривали труд, как основание ценности предметов, а сравнительное количество труда, необходимого на их производство, как правило, определяющее взаимные количества товаров, которые должны обмениваться друг на друга; но мы не думали отрицать, что существуют некоторые случайные и временные уклонения фактической или рыночной цены товаров от этой к первоначальной и естественной цены.

При обыкновенном ходе вещей, нет продуктов, предложение которых, в течение известного времени, оставалось бы в точности таким, как оно требуется нуждами и желаниями людей, а, след., нет и таких, цены которых не подвергались бы случайным и кратковременным изменениям.

Только вследствие подобных изменений распределяются капиталы в точности, в требуемом количестве и не более того, между производством различных товаров, на которые возникает усиленный спрос. Смотря по возвышению или понижению цен, прибыль поднимается или падает над своим общим уровнем, – и это обстоятельство то поощряет капиталы к затратам в той отдельной отрасли, где произошло возвышение цены, то предостерегает их не оставаться в ней долее.

Каждый, кто свободно распоряжается своим капиталом, естественно, станет искать такого употребления для него, какое наиболее выгодно; само собою разумеется, что он не удовольствуется 10 % прибыли, когда, при перемещении своего капитала, он может получить 15 %. Это беспокойное желание, свойственное всем капиталистам, оставлять менее прибыльное дело для более прибыльного, имеет сильное стремление приводить прибыль повсюду к одному уровню, или приспособлять таким образом размеры ее, чтобы возмещались те выгоды, какие, по мнению заинтересованных сторон, действительно или по-видимому, имеет одна из них в сравнении с другой. Быть может, было бы довольно затруднительно описать тот способ, при помощи которого происходит эта перемена в промышленности; она происходит, вероятно, таким образом, что фабрикант не абсолютно меняет свои занятия, а только уменьшает часть затраты капитала, находящегося в данном помещении. Во всех богатых странах есть известное число людей, образующих так-называемый денежный класс; люди эти не занимаются никаким производством, а живут процентами со своих денег, которые или употребляются на учет векселей, или отдаются взаймы более промышленной части общества. Банкиры также употребляют немаловажную часть капитала на подобного рода операции. Деньги, получившие такое назначение, составляют значительный свободный капитал и употребляются в большем или меньшем количестве во всех отраслях промышленности страны. Быть может, не существует ни одного фабриканта, как бы богат он ни был, который ограничивал бы свои операции теми размерами, какие допускаются одними собственными его средствами. Он всегда располагает частью этого свободного капитала, которая то увеличивается, то уменьшается, смотря по живости спроса на его произведения. Когда спрос на шелковые ткани возрастает, а на суконные уменьшается, то фабрикант сукон не переводит своего капитала в производство шелковых материй; он увольняет только некоторых рабочих и перестает занимать деньги у банкиров и капиталистов. Фабрикант шелковых тканей находится, между тем, в совершенно противоположных обстоятельствах: ему необходимо употреблять более рабочих, след., возрастают для него и поводы к займам; он занимает более, и капитал переходит из одного помещения в другое таким образом, что устраняется необходимость для фабриканта прекращать свое обычное занятие. Если ми бросим взгляд на рынки больших городов и обратим внимание, с какой правильностью они снабжаются внутренними и иностранными товарами в таком количестве, в каком заявляется спрос на них, при всевозможных обстоятельствах непостоянного спроса, возрастающего под влиянием капризов вкуса или изменения в числе народонаселения, и что при этом не составляют частого явления ни загромождение рынка, вследствие слишком большого снабжения, ни чрезвычайная высота цен, вследствие недостаточности снабжения по отношению к спросу, – то мы должны сознаться, что закон точного приспособления размеров капитала к каждой отрасли промышленности оказывает более значительное влияние, чем обыкновенно полагают.

Капиталист, ищущий прибыльного помещения для своего капитала, естественно, должен взвесить все преимущества одного рода промышленности перед другим. Он может, след., пожелать отказаться от части прибыли на свои деньги, в виду большей безопасности, чистоты, спокойствия или какой-нибудь другой действительной или воображаемой выгоды, какими пользуется одно употребление в сравнении с другим.

Если бы, в соответствии с такими обстоятельствами, прибыль с капитала установилась так, что в одной отрасли промышленности составляла бы 20, в другой 25, в третьей 30 %, то прибыль, вероятно, постоянно продолжала бы сохранять эту относительную разность, с тем только различием, что если бы, под влиянием какой-нибудь причины, прибыль одной из этих отраслей возвысилась на 10 %, то или возвышение это было бы только временным, и прибыль быстро возвратилась бы к своему обычному состоянию, или прибыль в других отраслях возвысилась бы в той же пропорции.

Настоящее время кажется одним из исключений, по отношению к справедливости этого замечания. Окончание войны произвело такой беспорядок в распределении занятий, существовавшем до сих пор в Европе, что ни один капиталист не нашел еще себе места в новом распределении, которое сделалось необходимым.

Предположим, что все товары продаются по естественной цене, и что, след., уровень прибыли с капитала остается один и тот же во всех затратах, или различается лишь на столько, чтобы, по мнению заинтересованных лиц, вознаграждать за некоторую действительную иди воображаемую выгоду, которую они оставляют за собою или покидают. Предположим далее, что перемена моды увеличивает спрос на шелковые материи и уменьшает спрос на шерстяные; естественная цена их – количество труда, необходимое на их производство, оставалась бы без изменения, но рыночная цена шелковых материй возвысилась бы, а шерстяных упала бы; след., прибыль фабриканта шелковых материй оказалась бы выше, а фабриканта шерстяных ниже общего и обыкновенного уровня прибыли. И не только прибыль, но и заеденная плата рабочих потерпела бы изменение в этих отраслях. Но это возрастание спроса на шелковые ткани, вероятно, было бы вскоре удовлетворено посредством перевода капитала и труда из шерстяной в шелковую промышленность, и тогда рыночная цена шелковых в шерстяных материй снова приблизилась бы к естественной ценности, и, след., фабриканты этих товаров стали бы получать обыкновенную прибыль.

Итак, стремление каждого капиталиста переводить капитал из одного употребления в другое более выгодное, препятствует рыночной ценности товаров оставаться долго значительно выше и значительно ниже естественной цены. Именно это соперничество так приноравливает меновую ценность товаров, что, по уплате вознаграждения за труд, необходимый на их производство, и за вычетом всех других расходов, потребных для того, чтобы сохранить затраченный капитал в его первоначальной годности к производству, остаток ценности или излишек находятся в каждом промысле в соответствии с ценностью затраченного капитала.

В VII-й главе «Богатства народов» все, что имеет отношение к этому вопросу, рассматривается с большим талантом!». Что касается до нас, то, признавая вполне временное действие, которое может быть произведено на цены товаров в отдельных приложениях, точно также, как на задельную плату и на прибыль с капитала, – случайными причинами, которые оставляют без изменения общую цену товаров, признавая, повторяю, эти явления, одинаково действующие на всех ступенях общественной жизни, – мы можем вполне пренебречь ими при рассмотрении законов, определяющих естественные цены, естественную задельную плату и естественную прибыль – явления, совершенно независящие от этих случайных причин. Итак, говоря о меновой ценности товаров, или покупной силе, которою обладает тот или другой товар, мы всегда разумеем ту способность, которою товар обладал бы, если бы этому не мешали временные и случайные причины, и которая представляет естественную цену его.

ГЛАВА V

О задельной плате

Труд, также как и все другие вещи, которые продаются и покупаются, и количество которых может быть увеличиваемо или уменьшаемо, имеет цену естественную и рыночную. Естественная цена труда есть та, которая вообще необходима для доставления рабочим средств к существованию и к продолжению своего рода, как без возрастания, так и без уменьшения.

Средства, которыми располагает рабочий для содержания себя и своего семейства, необходимого для сохранения числа рабочих, зависят не от количества денег, какое он может получать, в виде задельной платы, а от количества пищи и других предметов необходимостям удобства, потребление которых вошло у него в привычку и которые он может купить на эти деньги. Естественная цена труда зависит, след., от цены пищи и других предметов необходимости и удобства, потребных для содержания рабочего с его семейством. Естественная цена труда возрастает в соответствии с увеличением цены на пищу и на другие необходимые предметы; она падает в соответствии с понижением этой цены.

По мере общественного развития, естественная цена труда всегда стремится к повышению, потому что один из главнейших товаров, определяющих естественную цену труда, становится все более и более дорог, вследствие возрастания затруднений к его производству. Но так как улучшения в земледелии, открытие новых рынков, откуда можно получать жизненные припасы, – могут, в продолжение известного времени, противодействовать стремлению к повышению цены предметов необходимости и даже могут причинить понижение естественной их цены, то те же причины производят соответствующее действие на естественную цену труда.

Естественная цена всякого товара, за исключением сырых произведений и труда, стремится к понижению, по мере возрастания богатства и населения, – ибо, хотя, с одной стороны, их действительная ценность возвышается, вследствие увеличения естественной цены сырых произведений, из которых они изготовляются, но это вздорожание более чем уравновешивается усовершенствованием машин, лучшим разделением и распределением труда и постоянно возрастающей ловкостью производителей, как в науке, так и в искусствах.

Рыночная цена труда есть та, которая действительно платится рабочему, вод естественным влиянием отношения спроса к предложению; труд дорог, когда его мало, и дешев, когда он предлагается в изобилии. Как бы ни было велико уклонение рыночной цены труда от естественной цены его, но, подобно цене продуктов, она имеет стремление сообразоваться с этой последней.

Когда рыночная цена труда превосходит естественную его цену, положение рабочего становится счастливым и цветущим, он может располагать большим количеством предметов необходимости и наслаждений, и, след., воспитать здоровую и многочисленную семью. Но, благодаря высокой цене труда, число рабочих возрастает, задельная плата понижается снова до естественной цены его, иногда же действие реакция бывает таково, что она падает еще ниже.

Когда рыночная цена труда ниже естественной цены его, тогда участь работ наиболее плачевна, потому что бедность не позволяет им располагать теми удобствами жизни, которые привычка сделала абсолютною необходимостью. Только тогда, когда, вследствие лишений, число рабочих сокращается, или возрастает спрос на руки, текущая цена труда поднимается до естественной цены его, и рабочий начинает пользоваться умеренными удобствами, которые доставляет естественный уровень его задельной платы.

Несмотря на стремление задельной платы сообразоваться с естественный уровнем ее, рыночная цена труда может, тем не менее, под влиянием общественных улучшений, в продолжение неопределенного времени, постоянно держаться гораздо выше; ибо едва толчок, данный спросу на рабочих увеличением капитала, произведет свое действие, как новое увеличение может повлечь за собою тот же самый результат; и, таким образом, если это возрастание капитала будет идти постепенно и постоянно, то потребность в рабочих руках будет продолжать служить поощрением увеличению народонаселения.

Капитал есть та часть богатства страны, которая затрачена на производство и состоит из пищи, из одежды и орудий, сырых материалов, машин и прочих вещей, необходимых для того, чтобы сделать труд производительным.

Капитал может увеличиваться одновременно в количестве и в ценности. Народ может иметь более съестных припасов и одежды, и в то же время может требоваться более труда, чем прежде, на производство этого добавочного количества; в таком случае возрастут не только размеры, но также и ценность капитала.

Или же может увеличиваться количество капитала, и в то же время ценность его оставаться без изменения или даже уменьшаться; не только может увеличиться в стране количество пищи и одежды, но увеличение это может произойти вследствие употребления машин, без всякого увеличения и даже при абсолютном уменьшении в относительном количестве труда, необходимого на их производство. Масса капитала может возрастать, между тем как ценность и целого и частей может быть не выше, или даже ниже прежнего.

В первом случае естественная цена задельной платы повысится, так как она всегда определяется ценою пищи, одежды и других необходимых вещей. Во втором она останется безе изменения или понизится; но как в том, так и в другом случае рыночная цена задельной платы должна подняться потому что, в соответствии с увеличением капитала, увеличится и спрос и труд. Чем больше будет работы, тем больше будет спрос на тех, кто исполняет ее.

В обоих случаях рыночная цена труда повысится над естественной ценой его, и в обоих случаях она будет стремиться соответствовать ей; но в особенности в первом случае быстро наступит это совпадение цен. Положение рабочего улучшится, но лишь отчасти, потому что увеличение цены пищи и других необходимых предметов поглотит значительную часть его задельной платы хотя бы она и была выше прежнего. Следовательно, небольшое предложение труд или едва заметное увеличение народонаселения скоро приведут рыночную цену труда к естественной цене его, уровень которой при этом поднимется.

Во втором случае положение рабочего улучшится значительно; он будет получать большую денежную задельную плату и, вместе с тем, будет иметь возможность покупать предметы потребления для себя и своей семьи по прежней и даже, быть может, по более низкой цене; только значительное увеличение народонаселения в состоянии будет снова понизить рыночную цену труда до естественной цены его, которая при этом упадет.

Таким-то образом, всякое улучшением в обществе и всякое увеличение капитала возвышают рыночную цену задельной платы; но стойкость этого повышения зависит от того, возрастает ли одновременно и естественная цена труда, а это возрастание, в свою очередь, зависит от увеличения естественной цены тех предметов необходимости, на покупку которых расходуется задельная плата.

Не следуете думать, что естественная цена труда, даже по отношению к съестным припасам и другим предметам необходимости, вполне неподвижна и постоянна. Она изменяется в различные эпохи в одной и той же стране, и весьма значительно различается в разных странах. Различие это зависит, главным образом, от нравов и обычаев народа[14]. Английский рабочий считал бы свою задельную плату ниже естественного уровня и недостаточною для содержания своей семи; если бы она не давала ему возможности покупать другую пищу, кроме картофеля, и жить в лучшем помещении, чем землянка; но столь скромное удовлетворение потребностей природы показалось бы достаточным в тех странах, где жизнь человека дешева, и где потребности человека удовлетворяются легко. Многие из тех удобств, которыми в настоящее время располагаете жилище английского рабочего, считались бы предметами роскоши в отдаленные времена нашей истории.

Так как, по мере общественного развития, цена фабричных произведений непрерывно падаете, а сырых – непрерывно возвышается, то в их относительной ценности возникает, наконец, такая несоразмерность, что в богатых странах, жертвуя лишь весьма незначительною частью своей пищи, рабочий может удовлетворить сполна всем остальных своим потребностям.

Независимо от изменений в ценности денег, которые оказывают неизбежное влияние на задельную плату, но действие которых мы оставляли до сих пор в стороне, предполагая, что ценность денег неизменна, – из предыдущего следует, что задельная плата может подвергаться повышению или понижению под влиянием двух причин:

1) Предложения и спроса на труд.

2) Цены припасов, на покупку которых рабочий расходует свою заработную плату.

На различных ступенях общественного развития накопление капитала или средств для содержания труда происходит более или менее быстро и должно всегда зависеть от производительной силы труда. Производительность труда бывает, вообще, всего более значительна при изобилии плодородных земель: в такие эпохи накопление бывает часто до того быстро, что возрастание предложения рабочих не имеет возможности догнать капитал.

Было вычислено, что, при благоприятных обстоятельствах, народонаселение может удваиваться в 25 лет. Но, при столь же благоприятных обстоятельствах, народный капитал мог бы удвоиться за более короткое время. В таком случае задельная плата, в продолжение всей этой эпохи, стремилась бы к повышению, потому что число рук было бы постоянно недостаточно в сравнении с существующей потребностью.

В новых поселениях, где вводятся искусства и знания стран более передовых, капиталы, по всей вероятности, стремятся возрастать быстрее, чем народонаселение; и если бы более населенные страны не пополняли недостатка в рабочих, то это стремление значительно возвысило бы цену труда. Но по мере увеличения народонаселения в этих странах и по мере того, как поступает в обработку земля худшего качества, наклонность капитала к возрастанию уменьшается, потому что излишек произведений, остающийся за удовлетворением потребностей населения, должен находиться в соответствии с легкостью производства, т. е. с меньшим числом лиц, которое в нем участвует. И так, хотя весьма вероятно, что, при самых благоприятных обстоятельствах, производительная сила постоянно превышает способность к размножению народонаселения, но долго продолжаться это не может; так как пространство земли ограничено, а качество неодинаково, то, при всякой новой затрате капитала, уровень производства будет понижаться, между тем как способность к увеличению народонаселения будет оставаться прежняя.

В тех странах, где плодородных земель очень много, но где обитатели, по своему невежеству, лени и варварству, подвергаются всем бедствиям нужды и голода, и где, можно сказать, народонаселение ведет борьбу за средства существования, – следует употреблять совершенно другие средства исцеления, нежели и странах, которые заселены давно, и где уже обнаружились все несчастия чрезмерного населения в качестве последствия уменьшения в снабжении сырыми продуктами. В первом случае причины зла заключаются в дурном управлении, в отсутствии гарантий для собственности, в недостатке образования во всех слоях народонаселения. Чтобы сделать такой народ более счастливым, достаточно было бы улучшить правительство, распространить просвещение, и увеличение капитала неизбежно превзошло бы возрастание народонаселения. Никакое увеличение народонаселения не может быть слишком велико, когда производительная сила еще более значительна. Во втором случае народонаселение возрастает быстрее, чем средства к его содержанию. Всякое усилие промышленности, если оно не сопровождается уменьшением роста населения, только увеличивает зло, так как производство не может идти столь же быстро, как и рождаемость.

Для страны, где ведется борьба за средства существования, единственные способы исцеления суть или уменьшение народонаселения, или более быстрое накопление капитала. В странах богатых, где все плодородные земли уже обработаны, последнее средство не очень годно и не весьма желательно, потому что, при слишком усердном его применении, следствием было бы одинаковое обнищание всех классов общества. Но в бедных странах, где существуют громадные средства производства, скрытые в плодородной и необработанной еще земле, – это единственный успешный и верный способ для уничтожения зла, потому особенно, что он произвел бы значительное улучшение в положении всех классов общества.

Друзья человечества должны желать, чтобы рабочие классы повсюду имели потребность в удобствах и наслаждениях, и чтобы они были поощряемы к доставлению их себе всеми законными средствами. Невозможно придумать лучшего средства против излишнего населения. В тех краях, где бедные классы имеют менее потребностей и довольствуются самой дешевой пищей, народ подвергается величайшим превратностям и нищете. Он не имеет никакой защиты от бедствий; он не может искать себе убежища даже в более скромном положении; он и без того уже достиг такой низкой ступени, что не может опуститься еще ниже. Для замены главного продукта, служащего для поддержания их жизни, существует лишь весьма незначительное количество других вещей, и дороговизна этих вещей сопровождается для них почти всеми бедствиями голода.

При естественном движении общества задельная плата стремится к понижению, на сколько она определяется предложением и спросом, ибо предложение рабочих продолжает возрастать в одной и той же прогрессии, между тем как спрос возрастает в прогрессии менее быстрой. Если бы, напр., задельная плата сообразовалась с возрастанием капитала по 2 % в год, то она бы понизилась, когда капитал накоплялся бы не более, как на 1^1/2 %. Она понизилась бы еще более, когда это возрастание не превышало бы 1 или 1/2%, и понижение это продолжалось бы до тех пор, пока не остановилось бы возрастание капитала; задельная плата тоже пришла бы в таком случае в неподвижное состояние, и ее было бы только достаточно, что на содержание существующего населения. Я утверждаю, что, при подобных обстоятельствах, задельная плата должна была бы понизиться, если бы она определялась единственно предложением и спросом на рабочих: но не должно забывать, что задельная плата зависит также от цены товаров, на которые она расходуется.

По мере того как возрастает народонаселение, эти предметы необходимости все будут возвышаться в цене, так как будет требоваться все более и более труда на их производство. Если бы в подобном случае упала и денежная задельная плата, между тем как все товары, на покупку которых она расходуется, возвысились бы, то положение рабочего ухудшилось бы вдвойне, и в непродолжительном времени он совершенно лишился бы средств существования. Вследствие этого, вместо понижения, денежная задельная плата, напротив, возросла бы, но не на столько, чтобы дать рабочему возможность покупать такое же количество необходимых и полезных вещей, какое он приобретал до вздорожания этих товаров. Если его годичная задельная плата состояла вначале из 24 ф., или из 6 кварт. хлеба, когда цена хлеба была 4 ф. за квартер, то он, вероятно, получил бы не более, как эквивалент 5 кварт., при возвышении цены хлеба до 5 ф. за квартер. Но эти 5 кв. стоили бы 25 ф. он получил бы, след., прибавку к своей денежной плате, но этой прибавки не достало бы ему на то, чтобы купить такое же количество хлеба и других товаров, какое потреблял он с семьей прежде.

Но несмотря, однако же, на то, что труд рабочего действительно оплачивался бы хуже, все-таки это увеличение задельной платы необходимо уменьшало бы прибыль фабриканта, потому что он не мог бы продавать свои товары дороже, не смотря на увеличение расходов по производству. Мы возвратимся, однако, к этому предмету при исследовании законов, определяющих прибыль.

По-видимому, та же причина, которая возвышает ренту, возвышает и задельную плату, именно, возрастающая трудность добывания прибавочного количества пищи посредством прежнего относительного количества труда, и, след., если бы деньги имели неизменную ценность, то как рента, так и задельная плата постоянно стремились бы к повышению вместе с увеличением богатства и народонаселения.

Но между увеличением ренты и увеличением задельной платы есть существенная разница. Повышение денежной ценности ренты сопровождается возрастанием доли продукта; не только денежная рента землевладельца, но также и хлебная его рента, становятся больше; он получит более хлеба, и каждую меру этого хлеба он обменяет на большее количество всех других товаров, ценность которых не возвысилась. Судьба рабочего будет менее счастлива; правда, он получит более значительную денежную плату, но его хлебная задельная плата уменьшится, и не только количество хлеба, поступающее в его распоряжение, уменьшится, но его общее положение ухудшится во всех отношениях, вследствие большей для него трудности поддерживать рыночный уровень задельной платы выше естественного ее уровня. Когда цена хлеба поднимется на 10 %, задельная плата возвысится, во всяком случае, в меньшем размере, а рента, напротив, в более значительном; положение рабочего вообще ухудшится, положение землевладельца, наоборот, будет постоянно улучшаться.

Предположим, что когда цена и хлеба простирается до 4-х ф. ст. за квартер, задедьную плату рабочего составляет 24 ф., в год, или ценность, равная 6 кварт. хлеба, и предположим еще, что половина задельной платы издерживается на покупку хлеба, а другая половина или 12 ф., на другие предметы. В таком случае рабочий получил бы:

При такой задельной плате он мог бы жить так же хорошо, но не лучше, чем прежде; потому что, при цене хлеба в 4 ф. за квартер, он издерживал

При цене хлеба в 4 ф. 4 ш. 8 п., квартера, которые

По мере того, как хлеб становится дороже, хлебная задельная плата уменьшается, но денежная постоянно возрастает; благосостояние же рабочего, по предыдущему предположению, остается без изменения. Но так как цена других предметов возвысится в пропорции вошедших в их состав сырых произведений, то рабочему придется платить за некоторые из них дороже. Если чай, сахар, мыло, свечи и наем жилища и не будут, вероятно, стоить ему больше, зато сало, сыр, масло, белье, обувь и одежда обойдутся ему дороже, и, след., не смотря на увеличение задельной платы, его положение сравнительно ухудшится. Мне могли бы, однако, возразить, что я рассматриваю действие задельной платы на цены, исходя из того предположения, что золото или металл, из которого чеканится монета, составляет произведение той страны, где происходят изменения задельной платы, и что выведенные мною заключения плохо согласуются с действительным положением вещей, потому что золото есть металл, приходящий к нам из заграницы. Но из того, что золото есть продукт иностранный, еще не следует, что аргумент теряет часть своего веса, так как не трудно доказать, что последствия были бы, в конце концов, и даже непосредственно, совершенно одинаковы как в том случае, когда золото добывается внутри страны, так и в том, когда оно ввозится из заграницы. Когда возвышается задельная плата, то это, вообще, доказывает, что увеличение богатства и капитала увеличивает спрос на труд, за чем непременно должно последовать более значительное производство товаров. Чтобы пустить в обращение это прибавочное количество товаров, даже по прежней цене, потребуется более денег, более того иностранного товара, из которого чеканится монета и которого нельзя добыть иначе, как посредством ввоза. Всякий раз, что спрос на какой-нибудь предмет становится значительнее, его относительная ценность возвышается в сравнении с другими предметами, за которые он покупается. Если бы стало требоваться больше шляп, их цена возвысилась бы, и в обмен за них давали бы более золота. Если бы спрос был значительнее на золото, то золото возвысилось бы, а шляпы понизились бы в цене потому, что понадобилось бы больше шляп и других вещей, чтобы купить прежнее количество золота. Но сказать в предположенном случае, что товары возвышаются, вследствие возвышения задельной платы, было бы явным противоречием: ибо мы говорим, что золото возвышается в относительной ценности под влиянием спроса, а другой раз, что его относительная ценность должна понизиться, следствие возвышения цен, – два явления вполне несовместимые. Сказать, что цена товаров возвышается, значит сказать, что относительная ценность денег понижается; потому что именно товары определяют относительную ценность золота. Если бы, след., цены всех товаров возросли, то иностранное золото не явилось бы на внутренний рынок для покупки таких дорогих вещей; но оно, наоборот, ушло бы из страны для приобретения сравнительно более дешевых заграничных товаров. Таким образом ясно, что повышение задельной платы не увеличило бы цены товаров, как в том случае, когда денежный металл производится дома, так и в том, когда он производится за границей. Цены всех товаров не могут возрастать одновременно без увеличения количества монеты; этого прибавочного количества нельзя было бы произвести внутри страны, как мы уже это показали, и также точно нельзя было бы привезти из заграницы. Для того чтобы иметь возможность купить заграницей большее количество золота, необходимо, чтобы наши товары были дешевы, а не дороги. Ввоз золота и повышение цен всех других местных произведений, за которые куплено золото, или которыми за него уплачено, суть явления абсолютно несовместимые. Сильно распространенное употребление бумажных денег ничуть не изменяет этого вопроса, так как бумажные деньги соответствуют или должны соответствовать ценности золота, и, след., ценность их находится под влиянием только таких причин, которые действуют и на ценность этого металла.

И так, вот законы, определяющие задельную плату и управляющие судьбой наиболее значительной части каждого общества. Подобно всем прочим договорам, задельная плата должна зависеть от свободного и равномерного рыночного соперничества и никогда не должна подвергаться вмешательству законодателя.

Явное и непосредственное стремление законодательства о бедных находится в прямом противоречии с этими очевидными началами. Законы о бедных не только не отвечают благодетельному желанию законодателя улучшить положение одних, но, напротив того, одинаково ухудшают жизненные условия как богатых, так и бедных; вместо обогащения бедняка, они рассчитаны на разорение богача, и пока наши настоящие законы будут в силе, весьма естественно, что суммы, предназначенные на содержание бедных, будут постепенно возрастать, пока не поглотят весь чистый доход страны, или, по крайней мере, все то, что правительство может нам из него оставить, за удовлетворением своих собственных неотложных потребностей в расходах на общественные цели[15].

Пагубное стремление этих законов уже не составляет тайны с тех пор, как ее разоблачило искусное перо г. Мальтуса, и все друзья бедных должны горячо желать их уничтожения. К несчастью, они установлены так, давно, и бедные до такой степени привыкли к их действию, что потребовалось бы много предусмотрительности и ловкости, чтобы безвредно устранить их из вашей политической системы. Все, кто относится наиболее дружелюбно к уничтожению этих законов, соглашаются в том, что нужно действовать чрезвычайно постепенно, если хотят предупредить наиболее тягостные бедствия тех, в чью пользу они были первоначально изданы.

Довольство и благосостояние бедных могут получать прочное обезпечение лишь тогда, когда, под влиянием собственных или стараний, или некоторых усилий со стороны законодательства, возрастание числа бедных подвергнется ограничениям, и ранние и непредусмотрительные браки сделаются менее многочисленными, – это составляет истину, не допускающую сомнения. Система законодательства о бедных действовала в совершенно противоположном смысле. Она сделала всякое воздержание излишним и оказывала поощрение предусмотрительности, предлагая ей часть вознаграждения, принадлежащего благоразумию и трудолюбию[16].

Природа бедствия указывает на средство исцеления. Ограничивая постепенно круг действия законов о бедных, внушая бедным понятия о значении независимости, показывая им, что они не должны более рассчитывать на помощь систематической или случайной благотворительности, и что благоразумие и предусмотрительность не только полезны, но и выгодны, можно будет постепенно достигнуть более прочного и полезного порядка вещей.

Всякое изменение закона о бедных, не имеющее последней целью его уничтожения, не заслуживает ни малейшего внимания, и тот, кто укажет для этого самые верные и наименее насильственные средства, будет лучшим другом бедных и человечества. Нельзя уменьшить зла, возвышая каким-нибудь отличным от настоящего способом размер суммы для содержания бедных. Если бы величина фонда возросла, или, если бы он был взят в виде общего налога со всей страны, как это недавно предлагали, то это не только не было бы улучшением, но еще более увеличило бы бедствия, от которых мы хотим избавиться. Нынешний способ взимания и употребления этого фонда способствовал смягчению его пагубных последствий. Каждый приход взимает отдельную сумму для содержания своих бедных. При таком порядке вещей является более интереса в уменьшении уровня налога, и цель эта оказывается более достижимою, чем было бы при взимании общего фонда со всего королевства для вспомоществования, бедным. Приход гораздо более заинтересован в бережливом взимании и бережливой раздаче сбережений, так как всякое сбережение есть прямая выгода его, чем если бы сотни других приходов разделяли его с ним.

Именно этой причине следует приписать то обстоятельство, что законы о бедных не поглотили еще всего чистого дохода страны: только строгости, с какою исполняются эти законы, мы обязаны тем, что они не сделались притеснительными свыше меры. Если бы закон обеспечивал каждому бедному средства содержания, и если бы вспомоществований было достаточно для доставления достаточно удобной жизни, то на основании теории можно было бы ожидать, что все прочие налоги, взятые вместе, стали бы легки в сравнении с одним налогом для бедных. Закон тяготения не имеет большей достоверности, чем положение, что законы о бедных стремятся превратить богатство и силу в бедность и слабость, заставить человека отказаться от всякого труда, который не имел бы единственною целью доставить пропитание, уничтожить всякие умственные различия и занять ум единственно заботою об удовлетворении потребностям тела, пока, наконец, все классы не сделались бы добычею всеобщей бедности. К счастью, эти законы были, в силе в эпоху возрастающего благоденствия, в продолжение которой капитал для содержания труда увеличивался правильно, и когда возрастание и народонаселения имело естественный стимул. Но, если бы наши успехи сделались медленнее, если бы мы достигли неподвижного состояния, от которого, я надеюсь, мы еще очень далеки, тогда гибельная природа этих законов стала бы более явственна и опасна; и в этом случае уничтожение их встретило бы еще более препятствий и затруднений.

ГЛАВА VI

О прибыли

Показав, что прибыль с капитала сохраняет известное соотношение в различных отраслях и имеет стремление изменяться в одинаковой степени в одном и том же направлении, – мы должны ещё рассмотреть, в чем состоят причины постоянных изменений в уровне прибыли и соответствующих им постоянных изменений в уровне процентов.

Мы видели, что цена хлеба[17] определяется количеством труда, потребным на его производство, вместе с тем количеством капитала, которое не приносит ренты. Мы видели также, что цены всех мануфактурных товаров возвышаются или падают, смотре по большему или меньшему количеству труда, необходимому на их производство. Как фермер, обрабатывающий тот разряд почвы, который установляет цену, так и фабрикант, производящий товары, не жертвуют ни малейшею частью своего продукта в пользу ренты. Вся меновая ценность их произведений распадается только на две части: одна образует прибыль на капитал, другая – вознаграждение за труд.

Если предположить, что хлеб и мануфактурные товары продаются всегда по одной и той же цене, то прибыль будет высока или низка, смотря по тому, будет ли высока или низка задельная плата. Но если бы хлеб возвысился в цене, вследствие увеличения количества труда на его производство, то эта причина не увеличила бы цены мануфактурных товаров, на производство которых не требуется прибавочного труда. Если, поэтому, задельная плата продолжает оставаться без изменения, то и прибыль фабрикантов не изменится; но если задельная плата возвышается совместно с возрастанием цены хлеба, что составляет неизбежное явление, то прибыль их необходимо упадет.

Если фабрикант продает свои товары всегда по одной и той же цене, напр. по 1000 ф., то прибыль его зависит от цены труда, необходимого на их производство. Прибыль его будет менее значительна, когда задельная плата поднимется до 800 ф., нежели в том случае, когда она составит только 600 ф. И так, в том отношении, в каком возвышается задельная плата, падает прибыль. Но когда возвышается цена сырых произведений, то можно спросить, не получает ли фермер, в конце концов, прежней прибыли, хотя бы расход его на задельную плату и возрастал? Разумеется, нет, так как не только, наравне с фабрикантом, он выдает более значительную задельную плату каждому из рабочих, которых употребляет в дело, но он принужден, сверх того, или платить ренту, или давать занятия прибавочному числу рабочих, чтобы получить прежнее количества продукта; и возвышение цены сырых произведений будет соответствовать лишь этой ренте, или этому прибавочному числу рабочих и не вознаградит фермера за возвышение задельной платы.

Если как фабрикант, так и фермер располагали трудом 10 рабочих а годичную плату, которая возросла бы от 24 до 25 ф., то вся сумма, которую израсходует каждый из них, составят 250 ф., вместо 240. Такова, однако, вся совокупность излишних издержек, которые должен нести фабрикант для получения прежнего количества продуктов; но фермер новой земли будет, вероятно, поставлен в необходимость нанять одним рабочим более и, след., заплатить лишних 25 ф. задельной платы, а фермер старой земли, быть может, принужден будет заплатить точно такой же излишек в 25 ф. в виде ренты; ибо без такой прибавки труда не возвысится хлеб и не возрастет рента. И так, один из них заплатать 275 ф. одной задельной платы, другой столько же ренты и задельной платы вместе; каждый израсходует 25 фунтами больше, нежели фабрикант: за эти добавочные 25 ф. фермер вознаграждается возвышением цены своих произведений; и поэтому прибыль его остается в соответствии с прибылью фабриканта. Так как это предположение очень важно, то я постараюсь еще более выяснить его.

Мы показали, что на первых ступенях общественного развития, как доля землевладельца, так и доля рабочего в меновой ценности произведений земли весьма незначительна, и что она увеличивается по мере возрастания богатства и увеличения затруднений при снабжении пищей. Мы показали также, что хотя ценность доли рабочего увеличивается, вследствие возвышения ценности средств существования, но что в действительности доля его уменьшается, между тем как доля землевладельца не только возвышается в ценности, но увеличивается и в количестве.

Количество произведений почвы, остающееся за удовлетворением землевладельца и рабочего, необходимо принадлежит фермеру и составляет прибыль в его капитал. Но можно утверждать, что хотя, по мере успехов общества, относительная доля фермера в произведениях и уменьшается, однако же, в соответствии с возвышением ценности произведения, он, тем не менее, должен получать, подобно землевладельцу и рабочему, более значительную ценность.

Могут напр. сказать, что когда хлеб поднимается от 4 до 10 ф., то 180 квартеров, полученные с почвы лучшего качества, должны быть проданы за 1800 ф., вместо 720, и что поэтому, хотя и не трудно доказать, что землевладелец и рабочие приобретут больше ценности в виде ренты и задельной платы, но что, тем не менее, и ценность прибыли фермера должна также возрасти. Но это невозможно, как я сейчас постараюсь доказать.

Прежде всего, цена хлеба возвышается только в соответствии с увеличением затруднений при добывании его на почве худшего качества.

Было уже замечено, что если труд 10 человек на почве известного качества доставляет 180 квартеров пшеницы, и ценовая ценность ее простирается до 4 фунтов за квартер, т. е. всего до 720 ф., и если труд других, прибавочных 10 рабочих на той же самой или на другой почве даст лишь 170 лишних квартеров, то пшеница поднимется от 4 ф. до 4 ф. 4 шилл. 8 п., так, как 170: 180 = 4 ф.; 4 ф. 4 шилл. 8 п. Иными словами, так как в одном случае для получения 170., кварт, необходим труд 10 человек, а в другом только труд 9,44, то возвышение, должно быть в пропорции 9,44: 10, или 4 ф.: 4 ф. 4 ш. 8 п. Тем же путем может быть показано, что если бы труд 10 прибавочных рабочих произвел только 160 кварт, хлеба, то цена поднялась бы до 4 ф. 10 ш.; если бы только 150, то она достигла-бы 4 ф. 16 шилл. и т. д.

Но когда с почвы, не платящей ренты, получается 180 квартеров, и когда цена квартера 4 ф., то хлеб продается, за 720 ф.

А когда из почвы, не приносящей ренты, извлекается 170 кварт., и когда цена квартера достигает 4 ф. 4 ш. 8 п., то хлеб все-таки продается за 720 ф.

Точно также, 160 квартеров по 4 ф. 10 ш. дадут 720 ф.

150 квартеров по 4 ф, 16 ш. принесут те же 720 ф.

Теперь очевидно, что если из этой одинаковой суммы фермер в одну эпоху обязан уплачивать такую задельную плату, которая определяется ценою хлеба в 4 ф., а в другую эпоху – более высокими ценами, то уровень его прибыли уменьшается, в соответствии с увеличением хлебных цен.

И так, мне кажется, в этом случае показано ясно, что увеличение цены хлеба, возвышающее денежную надельную плату рабочего, понижает денежную ценность прибыли фермера.

Но и положение фермера старой и лучшей почвы нисколько не различается от упомянутого; он точно также станет расходовать больше на задельную плату, и как бы ни была высока цена его произведений, он ни в каком случае не получит более 720 ф. для раздела с прежним числом своих рабочих; и так, в той же пропорции, в какой последние получат больше, он удержит в свою пользу меньше.

Когда цена хлеба была 4 ф., то 180 кварт. сполна принадлежали земледельцу, и он продавал их за 720 ф. Когда хлеб возвысился до 4 ф. 4 ш. 8 п., то из 180 кварт, он должен был платить эквивалент 10 кварт. в виде ренты, след., остальные 170 кварт. приносили ему не более 720 ф. Когда хлеб поднялся за тем до 4 ф. 10 ш., он уплачивал, в качестве ренты, 20 кварт., или их ценность, и, следовательно, оставлял за собою только 160 кварт., которые приносили ему ту же сумму – 720 ф.

Отсюда можно видеть, что каково бы ни было возвышение цены хлеба, вследствие необходимости употреблять больше труда и капитала для получений прибавки к существующему количеству произведений, ценность такого увеличения всегда будет покрываться увеличением ценности ренты или употребленного в дело труда, так что, продается ли хлеб по 4 ф., по 4 ф. 10 ш. или по 5 ф. 2 ш. 10 п., во всяком случае, фермер, за уплатой ренты, получит одну и ту же действительную ценность., Мы видим, таким образом, что составляет ли продукт, принадлежащий фермеру, 180, 170, 160 или 150 квартеров, он всегда получает за него одну и ту же сумму – 720 ф., так как цена возрастает в обратном отношении к количеству.

Таким образом ясно, что ренту всегда уплачивает потребитель, и никогда фермер: если бы последний получал постоянно 180 кв. с нанимаемой им земли, то при возвышении цены он удерживал бы в свою пользу ценность меньшого количества и отдавал бы своему землевладельцу ценность большего количества; но вычет должен быть таков, чтобы фермеру всегда оставалась одна и та же сумма – 720 ф.

Мы видим, сверх того, что между прибылью и задельной платой – постоянно должна быть распределяема одинаковая сумма – 720 ф. Если ценность сырых произведений почвы превосходит эту сумму, то излишек, как бы он ни был велик, принадлежит ренте. Если нет вовсе такого излишка, то нет и ренты. Возвышаются или падают задельная плата или прибыль, во всяком случае, и та, и другая выплачиваются из суммы 720 ф. С одной стороны, прибыль никогда не может подняться так высоко, чтобы поглотить такую часть этих 720 ф., что не останется достаточного количества для снабжения рабочих необходимыми предметами потребления; с другой стороны, никогда не может подняться так высоко задельная плата, что не останется никакой части из этой суммы на долю прибыли.

И так, и сельскохозяйственная и мануфактурная прибыль уменьшается одинаково, вследствие увеличения цен сырых произведений, если оно сопровождается возвышением задельной платы[18]. Если фермер не получает прибавочной ценности за хлеб, остающийся у него за вычетом ренты, если не получает большей ценности фабрикант за свои произведения, и если как тот, так и другой должны выплачивать более значительную ценность в качестве задельной платы, то может ли быть яснее доказано какое-нибудь положение, чем то, что прибыль должна падать при возвышении задельной платы?

Тем не менее, для фермера существует решительная выгода удерживать на низком уровне ренту, или скорее естественную цену произведений, хотя сам он не платит ренты землевладельцу, так как она всегда установляется ценою произведений и неизменно падает на потребителя. В качестве потребителя сырых произведений и таких предметов, в состав которых входят сырые произведения, подобно всем прочим потребителем, он имеет выгоду в поддержании низкой цены. Но высокая цена хлеба, называющая влияние на задельную плату, касается его всего более. С каждым возвышением цены хлеба он должен выплачивать из одной и той же неизменной суммы – 720 ф. прибавочную часть, в качестве задельной платы тем 10 рабочим, которых, согласно нашему предложению, он постоянно употребляет в дело. Мы видели в главе о задельной плате, что последняя неизменно возвышается при возрастании цены естественных произведений. Приняв в основание приведенный там расчет, мы видим, что при цене хлеба в 4 ф. за квартер, задельная плата составляла бы 24 ф. в год.

Из неизменной суммы в 720 фунтов, подразделяемой между рабочими и фермерами,

*)[19]

А если предположить, что первоначальный капитал фермера был 3000 фун., то прибыль его, будучи равна 480 ф., в первом случае составит 16 проц. При понижении прибыли до 473 ф. она достигнет 15,7 проц.

Но уровень прибыли должен понизиться еще более потому, что, как следует помнить, капитал фермера состоит большею частью из сырых произведений, каковы запасы хлеба и сена, не смолотая пшеница и ячмень, лошади и коровы, которые возвысятся в цене при увеличении цены продуктов. Прибыль его, сама по себе, понизится от 480 до 445 ф. 15 ш.; но если, по причинам, которые я только что изложил, капитал его увеличился от 3000 до 3200 ф., то уровень прибыли его, при цене хлеба в 5 ф. 2 ш. 10 п. был бы ниже 14 проц.

Если бы мануфактурист употребил также 3000 ф. на фабрику, то вследствие возвышения задельной платы капитал его должен увеличиться, чтобы дело могло продолжаться. Если прежде товар его продавался по 720 ф., то и впредь он будет сбываем по той же цене; но задельная плата, достигавшая прежде 240 ф., возвысится до 274 ф. 5 ш., когда хлеб будет продаваться по 5 ф. 2 ш. 10 п. В первом случае фабрикант будет иметь 480 ф. прибыли с 3000 ф., во втором же только 445 ф. 15 ш. прибыли с более значительного капитала, и, след., прибыль его будет соответствовать изменившемуся уровню прибыли фермера.

Существует лишь незначительное количество продуктов, на которое вовсе не распространялось бы возвышение цен сырых произведений, потому что в состав большей части их входит сырой материал почвы. Хлопчатобумажные продукты, холст и сукно поднимаются в цене вместе с хлебом; но они поднимаются в цене вследствие увеличения количества труда, обращенного на сырой материал, из которого они изготовлены, а отнюдь не вследствие того, что фабрикант должен быль больше заплатить рабочим, которых употребил в дело при их производстве.

Продукты всегда возвышаются потому, что на них тратится больше труда, а не потому, что возвышается ценность затраченного на них труда. Бриллианты и продукты из железа, платины или меди не возвысились бы именно потому, что в производство их вовсе не входит сырых произведений почвы.

Могут сказать, что я принял за доказанное, будто вместе с ценами сырых произведений возвышается и денежная задельная плата, но что это отнюдь не представляет необходимого последствия, ибо рабочие могут довольствоваться и меньшим достатком. Справедливо, что задельная плата могла находиться сначала на высоком уровне и подвергнуться затем некоторому понижению. Если это так, то упадок прибыли должен быть затруднен; но невозможно понять, как может денежная цена труда падать или оставаться без изменения при постепенно вырастающей цене предметов необходимости: поэтому можно принять за правило, что, при обыкновенных обстоятельствах, в цене необходимых предметов не может произойти никакого прочного возвышения без того, чтобы за ним не последовало или ему не предшествовало возвышение задельной платы.

Действие на прибыль оставалось бы то же самое, или почти то же самое, если бы произошло какое-нибудь возвышение цены тех или других предметов необходимости, за исключением пищи, на которые расходуется задельная плата. Необходимость, в которую поставлен рабочий, уплачивал более высокую цену на такие предметы, принудила бы его требовать большего вознаграждения; а то, что возвышает задельную плату, неизбежно уменьшает прибыль. Но если возвышается цена шелковых товаров, бархата, мебели: и других продуктов, в которых рабочий не нуждается, и возвышается вследствие увеличения количества труда, затраченного на них, то разве это не коснется прибыли? Разумеется нет, потому что на прибыль, кроме возвышения задельной платы, ничто не может оказывать влияния; шелковые товары и бархат не потребляются рабочим и поэтому не могут возвышать задельной платы.

Следует помнить, что я говорю о прибыли вообще. Я заметил уже, что рыночная цена товара может превзойти естественную или необходимую цену его на столько, на сколько продукт произведен в меньшем количестве, чем это требуется новым спросом. Но это, однако же, не более как временное явление. Высокая прибыль с капитала, обращенного на производство этого продукта, естественно привлечет в эту отрасль другой капитал, и как скоро он будет доставлен в требуемом количестве, и количество продукта достаточно возрастет, – то цена его понизится, и прибыль этой отрасли станет соответствовать общему уровню прибыли. Понижение всеобщего уровня прибыли отнюдь не бывает несовместимо с частичным возвышением прибыли в отдельной отрасли. Именно неравенство-то прибыли и перегоняет капитал из одного предприятия в другое. В то время как общая прибыль находится в периоде упадка, вследствие возвышения задельной платы и увеличения трудности снабдить предметами потребления возрастающее население, прибыль фермера может стоять в течение непродолжительного промежутка времени выше прежнего уровня. Точно также может быть на известное время дан какой-нибудь необыкновенный толчок какой-либо отдельной отрасли иностранной или колониальной торговли. Но допущение этого явления ни в каком случае не уменьшает значения теории, что прибыль зависит от высокой или низкой задельной платы, задельная плата – от цены необходимых предметов потребления, а цена предметов потребления, главным образом, – от цены пищи, потому что все остальные вещи могут большей частью возрастать безгранично.

Следует также заметить, что рыночная цена беспрерывно изменяется и, главным образом, в соответствии с сравнительным состоянием спроса и предложения. Хотя сукно предлагается по 40 шил. за ярд и может при этом, давать обыкновенную прибыль, но оно может подняться до 60–80 шил., благодаря общей перемене моды, или какой-нибудь другой причине, внезапно и неожиданно возвышающей спрос или уменьшающей предложение его. Производители сукна будут получать в течение известного времени необыкновенно большую прибыль, но капитал естественно станет притекать в эту отрасль до тех пор, пока спрос и предложение опять не придут в свое обычное равновесие, когда цена сукна снова упадет до 40 шилл. – естественной и необходимой цены его. Таким же образом хлеб может до того возвышаться, при каждом увеличении спроса, что станет приносить фермеру прибыль больше обыкновенной. Если есть при этом в запасе много плодородной земли, то цена хлеба снова упадет до первоначального своего размера, после того, как будет употреблен в дело потребный на его производство капитал, и прибыль снова будет не больше прежней; но если нет излишка плодородной земли, если на производство лишней потребности в хлебе необходимо более чем обыкновенно капитала и труда, то цена хлеба не понизится до своего предыдущего уровня. Естественная цена его возвысится, и вместо, того, чтобы продолжать получать более значительную прибыль, фермер увидит себя в необходимости довольствоваться низшим уровнем ее, что составляет неизбежное последствие возвышения задельной платы, причиненного возрастанием цен предметов необходимости.

Итак, прибыль имеет естественное стремление понижаться, потому что, при прогрессивном движении богатства и общества, требуемая прибавка пищи получается посредством пожертвования все большего и большего количества труда. Этому стремлению, этому тяготению прибыли препятствуют, к счастью, от времени до времени, улучшения в устройстве машин, употребляемых в производстве предметов необходимости, точно также как и открытия в сельскохозяйственной науке, которые дают нам возможность уменьшать па известную часть необходимый прежде труд и, след., понижать цену предметов первой необходимости для рабочего. Возвышение цены предметов необходимости и задельной платы имеет, однако, также свои границы, ибо, коль скоро задельная плата становится равна (см. предыдущий пример) всей выручке фермера – 720 ф., то прекращается и накопление капитала, так как, при подобных условиях, ни один капитал не может давать никакой прибыли, и не будет требоваться увеличения труда, а след., и население достигнет своего высшего пункта. В действительности уже задолго до этой эпохи низкий уровень прибыли остановит всякое накопление капитала, и почти весь продукт страны, за вычетом платы рабочим, станет собственностью землевладельцев, сборщиков десятины и налога.

Таким образом, принимая предыдущий весьма неточный расчет за основание новых вычислений, мы видим, что как скоро хлеб продается по 20 ф. за квартер, весь чистый доход страны поступает в распоряжение землевладельца, так как, при подобных условиях, на производство 30 квартеров необходимо столько же труда, сколько первоначально было нужно на производство 180 кварт., ибо 20 ф.: 4 ф.=180:36. И так, фермер, производивший 180 квартеров (при том условии, что существовало бы нечто подобное, так как старый и новый капитал, израсходованные на почву, слились бы между собою до такой степени, что было бы совершено невозможно провести между ними различие), продал бы

причем не остается больше ничего на долю прибыли. Я принимаю, что по цене в 20 ф. каждый из рабочих продолжал бы ежегодно потреблять

3 квартера, т. е. всего на сумму……. 60 ф.

и что на другие предметы он расходовал бы.. 12 ф.

след. на каждого рабочего приходилось бы.. 72 ф.

а десять рабочих обошлись бы в год….. 720 ф.

Всеми этими вычислениями я желал лишь уяснить основной закон, и едва-ли необходимо замечать, что все цифры взяты мною совершенно случайно и единственно в качестве примерных. Результаты получились бы в сущности те же самые, хотя и отличные по размерам, если бы я самым точным образом определил различие в числе рабочих, которое необходимо для получения последовательных количеств хлеба, требуемых возрастающим населением, количество, потребляемое семейством рабочего и т. д., и т. д. Цель моя состояла в упрощении предмета, и потому я оставил также без внимания возвышение цен других потребностей, кроме пищи рабочих, возвышение, которое должно быть следствием увеличения ценности сырого материала, входящего в них составною частью, и которое с течением времени еще более возвышало бы задельную плату и понижало бы прибыль.

Я сказал уже, что задолго до того, как это состояние цен сделалось бы постоянным, не осталось бы никакого побуждения к накоплению капитала, ибо никто не накопляет иначе, как в видах производительного употребления своих накоплений, и только в этом применении оказывает капитал влияние на прибыль. Без такого побуждения не может происходить никакого накопления капитала, и, след., никогда не будет иметь места такое состояние цен. Фермер и фабрикант столь же мало могут прожить без прибыли, как рабочий без задельной платы. Их побуждения к накоплению капитала станут уменьшаться со всяким уменьшением прибыли и совершенно исчезнут, когда прибыль сделается столь мала, что не принесет им достаточного вознаграждения за труд и риск, которые необходимо падают на них, при производительном употреблении их капитала.

Но я должен также заметить, что уровень прибыли понижался бы гораздо быстрее, чем допущено в моем расчете, ибо при такой ценности произведений, какую я допустил при упомянутых обстоятельствах, ценность всего капитала фермера должна сильно возвыситься, потому что он непременно состоит из многих произведений, ценность которых возросла. Прежде чем хлеб поднялся от 4 до 12 ф., ценность всего капитала фермера, вероятно, удвоилась, и он стал обладать, вместо 3000 ф., ценностью в 6000 ф. Если бы поэтому прибыль его составляла 180 ф. или 6 % с первоначального капитала, то, в действительности, уровень ее был бы в это время не выше 3-х процентов, так как 6000 ф. по 3 % дают 180 ф., и только при таких условиях мог бы новый фермер с 6000 ф. денег в кармане приняться за фермерство.

Некоторые отрасли промышленности извлекли бы из того же источника известные более или менее значительные выгоды. Пивовар, винокур, фабрикант сукон и фабрикант шерстяных материй были бы вознаграждены отчасти за уменьшение прибыли возвышением ценности своих капиталов, состоящих из сырого и обработанного материала; но производитель железных и стальных ювелирных и равных других изделий, равно как и те, капиталы которых вообще состоят в деньгах, подчинились бы вполне понижению уровня прибыли безо всякого вознаграждения.

Мы должны были бы также ожидать, что как бы ни понижался уровень прибыли с капитала, вследствие накопления его в почве и возвышения задельной платы, но что, тем не менее, возрастала бы общая сумма прибыли. Предположив, что при каждом последующем накоплении капитала в 100.000 ф., уровень прибыли падает от 20 до 19, до 18, до 17 % и т. д.; в таком случае мы должны рассчитывать, что общая сумма прибыли, получаемая этими следующими друг за другом владельцами капитала, будет становиться вес более и более; что она должна быть больше, когда капитал простирается на 200.000, нежели когда он достигает 100.000; еще больше, когда он составляет 300.000 и т. д.; что она должна возрастать при каждом увеличении капитала, несмотря на понижение уровня прибыли. Но эта прогрессия верна только для известного периода времени; так 19 % с 200.000 больше, нежели 20 % со 100.000 и 18 % с 300.000 больше, нежели 19 % с 200.000; но, после того, как капитал накопился на большую сумму, и прибыль упала, дальнейшее увеличение общей суммы прибыли уменьшается. Так, предположим, что накопление достигает 1.000.000 ф., и что уровень прибыли будет равен 7 %, след., общая сумма – 70.000; если теперь к этому миллиону присоединится еще прибавка во 100.000 ф., и уровень прибыли понизится до 6 %, то владельцы капитала получать 66.000 или на 4000 ф. меньше, чем прежде, хотя общая сумма капитала и возрастет от 1.000.000 до 1.100.000 ф.

Но пока капитал приносить еще хоть какую-нибудь прибыль, не может происходить такого накопления капитала, которое не сопровождалось бы немедленным увеличением как количества, так и ценности произведений. Вследствие употребления в дело 10.000 ф. прибавочного капитала, ни одна из частей первоначального капитала не сделается менее производительной. Продукт почвы и труд страны увеличатся, и ценность их возрастет не только в соответствии с увеличением ценности прибавки, присоединенной в прежнему количеству продукта, но также и в соответствии с новой ценностью, которая придается всему продукту страны вследствие увеличения количества труда, при обработке участков худшего качества. Тем не менее, когда накопление капитала становится менее значительным, то, не смотря на это увеличение ценности, продукт распределится таким образом, что на долю прибыли придется меньшая, нежели прежде, а на долю ренты и задельной платы, напротив того, большая часть его. Так, под влиянием последовательного присоединения к капиталу 100.000 ф. при понижении уровня прибыли от 20 до 19, 18 и 17 %, количество годичного продукта увеличится и превзойдет всю совокупность добавочной ценности, производство которой ожидается от дополнительного капитала. От цифры 20.000 ф. продукт возвысится до 39.000 ф. с лишним, затем до 57.000 с лишним, и когда затраченный капитал составит, по нашему предположению, 1.000.000, то, по присоединении к нему еще 100.000, доход страны увеличится более нежели на 6.000, хотя общая сумма прибыли и будет меньше, нежели прежде; но увеличение это коснется той части дохода, которая принадлежит землевладельцам и рабочим; они получат более, нежели сколько составляет прибавочный продукт, и, по своему положению, они будут даже в состоянии присвоить себе прежнюю прибыль капиталиста.

Так, предположим, что квартер хлеба стоит 4 фр., и что, след., как мы уже рассчитывали, из каждых 720 ф., остающихся фермеру за уплатой ренты, он сохранит в свою пользу 480 ф., отдавая 240 ф. своим рабочим. Когда хлеб поднимется до 6 ф. за кв., то фермер заплатит 300 ф. рабочим и удержит за собою, в качестве прибыли, только 420 ф., – он должен будет заплатить рабочим столько, чтобы дать им возможность потреблять прежнее количество необходимых предметов, но не более. Предположим теперь, что затраченный капитал достаточно велик, чтобы принести сто тысяч раз 720 ф. или 72.000.000 ф.; общая сумма прибыли будет в таком случае 48.000.000, при цене хлеба в 4 ф.; если же вследствие употребления более значительного капитала получится 105.000 раз 720 ф., при цене хлеба в 6 ф., т. е. 75.600.000 ф., то прибыль понизится тогда от 48.000.000 до 44.100.000 ф. или до 420 ф., взятых 105.000 раз, между тем как задельная плата возвысится от 24.000.000 до 31.500.000. Задельная плата должна подняться, потому что потребуется больше рабочих сравнительно с капиталом. Каждый рабочий получит более денег, но положение его, как мы уже показали, будет менее благоприятно в том отношении, что он будет в состоянии доставить себе лишь меньшее количество продуктов страны. Одни только землевладельцы действительно выиграют от такого положения вещей; они получат более значительную ренту, во-первых, потому, что ценность продуктов будет более высока, и, во-вторых, потому, что им достанется этих продуктов больше.

Хотя ценности будет производиться больше прежнего, но зато большая часть того, что остается из этой ценности за уплатой ренты, будет потребляться производителями, а между тем только эта часть определяет прибыль. Пока земля производит припасы в изобилии, задельная плата может на время возвышаться, и производители могут иметь средства потреблять более, нежели обыкновенно; но то поощрение, которое будет дано этим обстоятельством приращению народонаселения, в скором времени принудит рабочих возвратиться к своему обычному потреблению. Но когда принимаются за обработку малоплодородных земель, или когда более капитала и труда посвящается старым участкам с меньшею выручкою продукта, – тогда действие должно сделаться постоянным. Более значительная часть той доли продукта, которая остается, за уплатой ренты, для раздела между владельцами капитала и рабочими, поступить в распоряжение последних. Каждый из них может и вероятно действительно получит абсолютно меньше продукта, чем прежде; но так как будет больше употреблено в дело рабочих сравнительно с общим итогом продукта, который удерживается фермером, то задельная плата поглотит ценность большей части всего продукта, а, след., ценность меньшей относительно части продукта останется на долю прибыли. Поставляя границы производительной силе почвы, законы, природы необходимо превратят эти явления в постоянные.

Итак, мы пришли к тому же самому заключению, которое делали установить выше, а именно, что во всех странах и во всякое время прибыль зависит от количества труда, расходуемого на доставление рабочим предметов первой необходимости на такой почве, и при помощи той доли капитала, которые не приносят ренты. Но последствия накопления бывают неодинаковы в различных странах и зависят, главным образом, от плодородия почвы. Как бы ни была обширна страна, но если почва ее недостаточно плодотворна, а ввоз в нее предметов потребления запрещен, то самое умеренное накопление капитала причинит в ней громадное уменьшение в уровне прибыли и быстрое возрастание ренты; и, наоборот, в стране небольшой, но плодородной, может иметь место значительное накопление капитала, не сопровождаемое значительным понижением уровня прибыли, или значительным возвышением ренты, и особенно в том случае, когда допускается свободный ввоз предметов существования.

В главе о задельной плате я старался доказать, что денежная цена товаров не может возрастать вследствие дороговизны ручного труда, все равно, будет ли золото – постоянное денежное мерило – продуктом страны или же предметом привоза из заграницы. Но если бы было иначе, если бы товары постоянно возвышались вследствие возвышения задельной платы, то все-таки было бы справедливо, что дороговизна задельной платы постоянно настигает и лишает части действительной прибыли тех, кто дает занятия рабочим. Если фабрикант шляп, торговец чулками и башмачник будут принуждены, каждый, уплачивать своим рабочим 10 ф. больше за производство известного количества предметов, и если цена шляп, чулок и башмаков также увеличится для возмещения хозяевам этих 10 ф., то положение их не станет лучше, чем было до этого возвышения. Если чулочный торговец продает свои чулки за 110 ф. вместо 100, то денежная прибыль его будет совершенно одинакова с прежней; но так как в обмен за эту сумму он получил бы на одну десятую меньше шляп, башмаков и др. вещей, и так как он был бы в состоянии на прежнюю сумму своих сбережений содержать меньшее число более дорогих теперь рабочих и покупать менее сырого материала по более высокой цене, то положение его было бы не лучше, чем в том случае, когда его денежная прибыль уменьшается, но цены всех вещей остаются без изменения. И так, я старался доказать:

1) что возвышение задельной платы не может возвысить цены товаров, но, что оно должно постоянно уменьшать прибыль;

2) что если бы даже цена всех товаров и возросла, то действие на прибыль было бы точно такое же, и что в действительности понизилась бы ценность одного только орудия, служащего для измерения цен и прибыли.

ГЛАВА VII

О внешней торговле

Как бы ни расширялась внешняя торговля, она не могла бы внезапно увеличить сумму ценностей в стране, хотя она сильно способствует возрастанию кассы полезных вещей и, след., увеличению размера удовлетворения потребностей, так как ценность всякого иностранного товара определяется количеством продукта нашей почвы и нашего труда, которое дается за него в обмен, то мы не приобрели бы больше ценностей, если бы, в обмен за данное количество своих товаров, получили на вновь открытых рынках двойное количество иностранных товаров.

Если негоциант, купив английских товаров на 1000 ф. ст., может получить за них такое количество иностранных продуктов, какое он продает на английском рынке за 1200 ф., то он приобретет, посредством такого употребления своего капитала, 20 % прибыли, но ни выигрыш его, ни ценность ввезенных товаров не возрастут и не уменьшатся вследствие того, что будет получено больше или меньше иностранных продуктов. Если, напр., он ввезет 25 или 50 бочек вина, то прибыль его нисколько не пострадает, если в две различные эпохи 25, как и 50 бочек, принесут ему одинаково 1200 ф. Как в первом, так и во втором случае прибыль будет ограничиваться 200 ф. или 20 % на его капитал, и в обоих же случаях одинаковая ценность будет ввезена в Англию. Если эти 50 бочек будут проданы дороже, чем 1200 ф., то прибыль этого купца превзойдет общий уровень прибыли, и капитал естественно начнет притекать в такой выгодный промысел до тех пор, пока понижение цены на вино не приведет всех вещей к прежнему уровню.

Было, правда, высказываемо предположение, что более значительная прибыль, которая получается иногда некоторыми отдельными купцами, ведущими иностранную торговлю, увеличивает общий уровень прибыли в стране, и что извлечение капитала из других помещений, в видах участия в новой и более выгодной иностранной торговле, должно вообще возвышать цены, а след., и увеличивать прибыль. Высокий авторитет был того мнения, что вследствие необходимого уменьшения капитала, затраченного на производство хлеба, сукна, шляп, башмаков, при одном и том же спросе на эти товары, цена их возрастет до такой степени, что увеличится как прибыль фермера, фабрикантов сукна, шляп и башмаков, так и торговцев иностранными товарами (Ад. Смит. Воок I, сhар. 9).

Те, кто придерживается этого предположения, согласятся со мною, что прибыль от различных употреблений капитала стремится к сближению между собою, к общему возвышению и понижению. Мы не согласны лишь в одном: они полагают, что равенство прибыли представляет результат общего возвышения ее, я же держусь мнения, что прибыль благоприятной отрасли торговли должна быстро понизиться до общего уровня.

Прежде всего, я не признаю, чтобы было употреблено непременно меньше капитала на производство хлеба, на выделку сукна, шляп, башмаков и т. д., если только не уменьшится спрос на эти вещи, да если бы это и было так, то цена их не возросла бы. На покупку иностранных товаров нужно употребить или столько же, как прежде, или больше, или меньше продуктов почвы и труда Англии. Если употребляется прежнее количество, то спрос на сукно, башмаки, хлеб и шляпы останется тот же, и то же количество капитала будет затрачено на их производство. Если, вследствие более дешевой цены иностранных товаров, на покупку их тратят меньшую часть ежегодного продукта почвы и промышленности Англии, то останется больше на покупку других предметов. Если возрастет спрос на шляпы, башмаки, хлеб и т. д., что и может случиться, то потребители иностранных товаров будут свободно располагать прибавочною частью своего дохода, след., освободится капитал, который расходовался прежде на иностранные товары большей ценности; так что с увеличением спроса на хлеб, башмаки и т. д. явятся и средства к доставлению более значительного снабжения, и, след., ни цены, ни прибыль не станут продолжать возвышаться. Если будет употреблено больше продукта почвы и труда Англии на покупку иностранных товаров, то меньше будет употреблено на покупку других вещей, и. след., уменьшится спрос на шляпы, башмаки и т. д. В то же самое время, как освобождается капитал из производства башмаков, шляп и т. д., должно быть употреблено его больше на изготовление тех товаров, за которые покупаются иностранные продукты, и, след., во всяком случае, спрос на иностранные и домашние товары вместе, что касается меновой ценности, ограничивается доходом и капиталом страны. Если возрастает спрос на одни из этих товаров, то должен уменьшиться спрос на другие. Если удвоится количество вина, ввозимого в обмен за прежнее количество английских товаров, то английский народ будет в состоянии потреблять или более чем прежде вина, или прежнее количество вина, но за то больше английских товаров. Если из дохода в 1000 ф. я трачу ежегодно по 100 ф. на покупку бочки вина и 900 ф. на известное количество английских товаров, то, при понижении цены вина до 50 ф. за бочку, я могу сберечь 50 ф. или на покупку лишней бочки вина, или на приобретение большего количества английских товаров. Если бы я и все другие любители потребляли больше вина, то, в конце концов, иностранная торговля не потерпела бы никаких нарушений; прежнее количество английских товаров вывозилось бы в обмен за вино, и мы получали бы вдвое больше вина, хотя и не вдвое больше по ценности. Но если бы мы ограничились потреблением прежнего количества вина, то стало бы вывозиться меньше английских товаров, и потребители вина могли бы потреблять или те товары, которые прежде вывозились, или какие-либо другие, смотря по своим наклонностям. Капитал, потребный для их производства, был бы пополнен тем, который освободился бы из внешней торговли.

Капитал увеличивается двояким способом: сбережение его может составлять результат или увеличения дохода, или уменьшения потребления. Если прибыль моя возросла от 1000 до 1200 ф., между тем как мой расход остался без изменения, то я накопляю 200 ф. в год более чем прежде. Если я сберегаю на своих издержках 200 ф., тогда как прибыль моя остается прежняя, то я достигаю того же результата и прибавляю ежегодно к своему капиталу 200 ф. Негоциант, который ввез вино после того, как прибыль возросла от 20 до 40 %, заплатит за английские товары всего 857 ф. 2 шилл., вместо 1000 ф., а вино, полученное им из заграницы в обмен за эти товары, он будет продавать по-прежнему за 1200 ф., или, если бы он продолжал покупать свои английские товары за 1000 ф. то цене его вина следовало подняться до 1400 ф., и он получил бы, таким образом, вместо 20, 40 % прибыли на свой капитал; но если бы, вследствие дешевизны всех товаров, на которые он расходует свой доход, как он сам, так и другие потребители могли бы сберечь по 200 ф. на каждые 1000 ф. прежних расходов, то они еще более существенно увеличили бы действительное богатство страны; в одном из этих случаев сбережение произошло бы вследствие увеличения дохода, в другом – вследствие уменьшены расхода.

Если вследствие введения машин ценность всех тех товаров, на которые затрачен мой капитал, понизилась на 20 %, то я сберегу столько же, сколько сберег бы и в том случае, когда мой доход увеличивается на 20 %; но в первом случае уровень прибыли остается без изменения, а во втором – повышается на 20 %. Если бы, вследствие ввоза дешевых иностранных товаров, я мог сберечь на своих издержках 20 %, то результат был бы в точности такой же, как если бы издержки производства уменьшились при помощи машин, но прибыль не возросла бы.

Итак, уровень прибыли возрастает не вследствие расширения рынка, хотя такое расширение может чрезвычайно способствовать возрастанию массы полезностей и, след., давать нам возможность увеличивать размеры фонда, предназначенного на содержание труда и материалов, при помощи которых употребляется труд. Для благосостояния рода человеческого совершенно одинаково важно, возрастает ли размер наших потребностей при посредстве лучшего распределения труда, что достигается при производстве каждою страною таких полезностей, которые наиболее соответствуют ее положению, климату и другим естественным и искусственным выгодам ее, и при обмене этих полезностей на полезности других стран, – или же при помощи возвышения уровня прибыли.

Я старался показать в течение этого труда, что уровень прибыли возрастает единственно вследствие понижения задельной платы, и что не может происходить постоянного упадка задельной платы, за исключением случая, когда понижаются цены предметов необходимости, на которые она расходуется. Итак, если, вследствие расширения внешней торговли или вследствие механических улучшений, пища и другие предметы потребления рабочего могут быть доставляемы на рынок по более низкой цене, то прибыль возрастет. Если, вместо увеличения размера домашнего производства хлеба или домашней фабрикации одежды и других необходимых рабочему предметов, мы открываем новый рынок, который может снабжать нас этими товарами по более дешевой цене, то задельная плата понизится, а прибыль возрастет; но если приобретенные нами товары, – более дешевые вследствие расширения внешней торговли или вследствие механических улучшений, – составляют исключительно предмет потребления людей богатых, то в уровне прибыли не произойдет никакого изменений. Уровень задельной платы не будет изменен, хотя вино, бархат, шелк и другие предметы роскоши упадут на 50 %, а след., прибыль будет оставаться без изменения.

Итак, хотя внешняя торговля в высшей степени выгодна для страны, потому что увеличивает количество и разнообразие предметов, на которые можно расходовать доход, и дешевизной и изобилием товаров дает толчок сбережению и накоплению капитала, но торговля эта не имеет стремления возвышать прибыль на капитал, если только предметы ввоза не принадлежат к той категории вещей, на которые расходуется задельная плата.

Замечания, сделанные относительно внешней торговли, одинаково применяются и к внутренней. Уровень прибыли никогда не возрастает вследствие лучшего распределения труда, механических изобретений, устройства дорог и каналов, или вследствие каких бы то ни было способов сокращения труда как в производстве, так и в перевозке товаров. Причины эти действуют на цены и всегда приносят громадные выгоды потребителям, потому что дают им возможность при помощи прежнего труда, или в обмен за ценность продуктов прежнего труда, получать гораздо больше товара, в производстве которого сделано улучшение; но на прибыль они никакого влияния не имеют. С другой стороны, всякое уменьшение в задельной плате увеличивает прибыль, но не оказывает никакого действия на цены товаров. Одно выгодно для всех классов, потому что все классы – потребители; другое благоприятно единственно для производителей, которые выигрывают более, хотя цены всех вещей остаются прежние. В первом случае они выигрывают столько же, как прежде, но уменьшается меновая ценность каждой вещи, на которую расходуется их выручка.

Но правило, определяющее относительную ценность товаров в одной стране, не служит для определения ценности тех товаров, которыми обмениваются между собою две страны или более.

При системе безграничной свободы торговли, каждая страна естественно посвящает свой капитал и свой труд такому употреблению, которое наиболее для нее выгодно. Это преследование индивидуальной пользы удивительно как связано с общим благом всех. Поощряя промышленность, вознаграждая изобретательность, в высшей степени успешно пользуясь отдельными силами природы, – оно способствует наиболее выгодному и экономическому распределению труда: увеличивая в то же время общую массу произведений, оно распространяет всеобщее благосостояние и посредством общих уз интереса и, сообщений связывает между собою в одно универсальное целое – народы всего цивилизованного мира. Именно в силу этого принципа вино производится в Испании и в Португалии, хлеб в Америке и в Польше, а железные и другие мануфактурные товары в Англии.

В одной и той же стране, говоря вообще, прибыль всегда находится на одном и том же уровне, или она различается лишь на столько, на сколько известное употребление капитала может быть более или менее безопасно или приятно. Но не так бывает в отношении к различным странам. Если прибыль с капитала, употребляемого в Иоркшире, превосходит прибыль с капитала, помещенного в Лондоне, то капитал быстро передвинется из Лондона в Иоркшир, и равенство прибыли восстановится. Но если, вследствие уменьшения уровня производства на почве Англии, от возрастания капитала и населения, задельная плата возрастет, а прибыль уменьшится, то отсюда не следует, что капитал необходимо уйдет из Англии в Голландию, Испанию или Россию, где прибыль может быть выше.

Если бы Португалия не находилась ни в каких коммерческих сношениях с другими странами, то, вместо употребления своего капитала и своей промышленности на производство вин, за которые она покупает у других стран железные товары и сукна для своего собственного употребления, она была бы принуждена посвящать часть своего капитала на производство этих товаров и, вероятно, получала бы их вследствие этого и меньше и худшего качества.

Количество вина, которое она дает в обмен за английское сукно, не определяется относительными количествами труда, затрачиваемыми на производство того и другого, как было бы в том случае, если бы оба товара производились или только в Англии, или только в Португалии.

Английские условия могут быть таковы, что на производство сукна станет требоваться годичный труд 100 человек, а если бы Англия попыталась производить вино, то потребовался бы годичный труд 120 человек. При таких обстоятельствах Англия нашла бы для себя выгодным ввозить вино и уплачивать за него вывозом сукон.

Производство вина в Португалии может потребовать годичного труда только 80 человек, а для производства сукна в ней, быть может, нужен годичный труд 90 человек. Вследствие этого Португалии может быть выгодно вывозить вино в обмен за сукна. Такой обмен может иметь место, несмотря даже на то, что товар, ввозимый в Португалию, производился в ней при помощи меньшего труда, нежели в Англии. Хотя она и могла бы производить сукно трудом 90 человек, но она ввозила бы его из страны, где требуется на его производство труд 100 человек, потому что для нее может быть более выгодным употребить свой капитал предпочтительно на производство вина, за которое она получила бы из Англии больше сукна, чем произвела бы сама, переведя часть своего капитала из виноделия в суконную мануфактуру.

Итак, Англия давала бы продукт труда 100 человек в обмен за продукт труда 80 человек. Подобного рода мена не могла бы иметь места между отдельными лицами одной страны. Невозможно труд 100 англичан обменять на труд 80 других англичан, но продукт труда 100 англичан может быть обменен на продукт труда 80 португальцев, 60 русских или 120 ост-индцев. Легко объяснить причину разницы, которая существует в этом отношении между одной страной и многими: она зависит от живости, с которою капитал постоянно переходит из одной провинции в другую в одной и той же стране, для отыскания более выгодного употребления, и от затруднений, встречающихся при перемещении капитала из одной страны в другую[20].

Капиталистам Англии и потребителям обеих стран, без сомнения, было бы выгодно, если бы как вино, так и сукно, производились бы при таких обстоятельствах в Португалии, и если бы, след., английские капиталы и искусство, употребляемые на производство сукна, перешли для этой цели из Англии в Португалию. В таком случае относительная ценность этих двух товаров определялась бы тем же правилом, как если бы один из них был произведением Иоркшира, а другой – Лондона; и во всех других случаях, если капитал свободно притекает в ту страну, где находит более выгодное употребление, не может быть никакой разницы в уровне прибыли, и никакой другой разницы в действительной или выраженной в труде цене товаров, кроме той, которая происходит от прибавочного количества труда, необходимого для доставки их на различные рынки, где им предстоит поступить в продажу.

Опыт однако учит, что выходу капитала препятствуют следующие причины: воображаемая или действительная опасность, предстоящая капиталу, который перестает находиться под непосредственным контролем своего владельца, и естественное отвращение, которое чувствуют все люди к оставлению своей родины и связей и к подчинению себя со всеми своими застарелыми привычками иноземному правительству и новым законам. Эти ощущения, ослабления которых я не желал бы быть свидетелем, побуждают большую часть людей, обладающих собственностью, охотнее довольствоваться низким уровнем прибыли в их собственной стране, нежели искать более выгодного употребления своего богатства в других странах.

После того, как золото и серебро были избраны всеобщим орудием обращения, благодаря торговому соперничеству, они распределились между различными странами мира в таких пропорциях, которые соответствовали бы естественной цене, какая имела бы место, если бы никаких подобных металлов не существовало, и если бы международная торговля была простою меновою торговлею.

Так, сукно не могло бы ввозиться в Португалию, если бы не продавалось там за большее количество золота, нежели сколько стоило оно в стране, вывозящей его; точно также вино не может ввозиться в Англию, если оно не продается здесь дороже того, что стоит в Португалии. Если бы эта торговля была простою меновою торговлею, то она продолжалась бы лишь до тех пор, пока Англия могла бы производить сукна столь дешево, что, занимаясь этим делом, получала бы за данное количество труда более вина, чем занимаясь виноделием, а также и до тех пор, пока португальская промышленность давала бы противоположные результаты. Предположим теперь, что в Англии открыли такой способ виноделия, что ей стало более выгодным разводить виноград самой, чем ввозить вино; в этом случае Англия естественно перевела бы часть капитала из иностранной торговли во внутреннюю; она перестала бы производить сукно для вывоза, а приготовляла бы вино для своего потребления. Денежная цена этих товаров определялась бы соответственно этому. Вино в Англии понизилось бы, а сукно оставалось бы в прежней цене, между тем как в Португалии не наступило бы никакого изменения в цене как того, так и другого товаров. Сукно продолжали бы в течение некоторого времени вывозить из Англии в Португалию, потому что цена его продолжала бы оставаться там более высокою, нежели в Англии; но португальцы платили бы за него не вином, а деньгами до тех пор, пока накопление денег в Англии и уменьшение их количества за границей не подействовали бы так на относительную ценность сукна в обеих странах, что вывоз его из Англии перестал бы быть выгодным. Если бы улучшение в виноделии было весьма значительно, то для обеих стран стало бы более выгодным поменяться занятиями: Англии – производить все количество вина, а Португалии – сукно для потребления обеих стран; но это могло бы произойти только вследствие нового распределения драгоценных металлов, которое возвысило бы цену сукна в Англии и понизило бы ее в Португалии. Относительная цена вина понизилась бы в Англии, вследствие действительных выгод от улучшения в производстве, иными словами – поднималась бы естественная цена его; но относительная цена сукна повысилась бы в этой стране вследствие накопления денег.

Так, предположим, что до открытия улучшенного способа виноделия в Англии, вино продавалось здесь по 50 ф. за бочку, и что цена известного количества сукна была 45 ф., тогда как в Португалии тоже количество вина продавалось по 45 ф., а то же количество сукна по 50 ф.; в таком случае, вино вывозилось бы из Португалии с прибылью в 5 ф., а сукно из Англии с такою же прибылью.

Предположим также, что после введения улучшения вино падает в Англии до 45 ф., сукно же остается в прежней цене. Всякая торговая сделка есть сделка свободная. Пока негоциант имеет возможность купить сукно в Англии за 45 ф. и продать его с обыкновенною прибылью в Португалии, он будет продолжать вывозить его из Англии. Все дело его состоит лишь в покупке английского сукна и в уплате за него векселем, который куплен им на португальские деньги. Что станется с этими деньгами, до этого ему нет дела, ибо, сделав перевод векселя, он рассчитался со своим долгом. Сделка его, без сомнения, регулируется теми условиями, при которых он может получить этот вексель; но он знает их своевременно и не обращает никакого внимания на причины, которые могут оказать влияние на рыночную цену векселей или на вексельный курс.

Если рыночные условия благоприятствуют вывозу вина из Португалии в Англию, то негоциант, вывозящий вино, будет продавцом векселя, который будет куплен или негоциантом, ввозящим сукно из Англии, или тем лицом, которое продало ему вексель; таким образом, негоцианты двух стран, вывозящие товары, получают за них плату, не имея надобности переводить монету из одной страны в другую. Деньги, израсходованные в Португалии лицом, ввозящим сюда сукно, будут уплачены лицу, вывозящему из Португалии вино, помимо всяких прямых сношений между ними, и при помощи того же векселя лицо, вывозящее сукно из Англии, будет уполномочено получить его ценность от негоцианта, ввозящего вино.

Но если бы цены вина были таковы, что вино не могло бы вывозиться в Англию, то купец, ввозящий сукно, точно также купил бы вексель; но цена этого векселя была бы выше, вследствие того, что продавец его знал бы, что на рынке нет обратного векселя, посредством которого можно было бы окончательно уравнять платежи между двумя странами; продавец векселя мог бы знать, что серебряная или золотая монета, которую он получит в обмен за свой вексель, должна быть действительно препровождена к его корреспонденту в Англию, чтобы дать ему возможность уплатить по тому требованию, которое он, продавец, уполномочит предъявить ему, и, след., он мог бы внести в цену своего векселя все издержки, которые ему предстоит понести вместе с справедливою или обыкновенною своею прибылью.

Итак, если эта премия на английский вексель равняется прибыли от ввоза сукна, то ввоз с течением времени прекратится; но если она будет не выше 2 %, если, для того, чтобы иметь возможность уплатить 100 ф. долгу в Англии, необходимо отдать 102 ф. в Португалии, между тем как сукно, стоящее 45 ф., продавалось бы за 50, то сукно будет ввозиться, векселя будут продаваться, и монета будет вывозиться до тех пор, пока уменьшение денег в Португалии и накопление их в Англии не произведут такого состояния цен, что станет невыгодным продолжать далее эту торговлю.

Но уменьшение количества монеты в одной стране и увеличение его в другой действуют на цену не только одного товара, но всех, след., как вино, так и сукно поднимутся в цене в Англии, тогда как в Португалии понизится и то, и другое. Сукно, которое стоило в Англии 45, а в Португалии 50 ф., понизилось бы в последней стране до 49 или 48 ф., а в Англии поднялось бы до 46 или до 47 ф., и, по уплате премии за вексель, цена его не представляла бы достаточной выгоды, которая могла бы побудить какого-нибудь купца ввозить этот товар.

Итак, вот каким образом количество денег в каждой стране установляется в такой пропорции, какая необходима для регулирования выгодной меновой торговли. Англия вывозила сукно в обмен за вино, потому что вследствие этого промышленность ее становилась более производительною; она имела более сукна и более вина, нежели сколько могла сама произвести того и другого для собственного потребления; что касается Португалии, то она ввозила сукно и вывозила вина, потому что португальская промышленность нашла в производстве вина занятие более выгодное для той и для другой страны. Но если бы производство сукна в Англии или производство вина в Португалии встретили более затруднений, или если бы для Англии увеличилась легкость производить вино, а для Португалии – производить сукно, то эта торговля немедленно прекратилась бы.

Положим даже, что в Португалии вещи остаются без всякого изменения, но что Англия находит, что в виноделии она может употреблять свой труд более выгодно: и в этом случае меновая торговля между этими двумя странами тотчас же изменится. И не только приостановится вывоз вина из Португалии, но произойдет новое распределение драгоценных металлов, которое предупредит ввоз сукна в Португалию.

И та, и другая страна нашли бы, может быть, выгодным производить для собственного употребления и вино, и сукно; но это повлекло бы за собою следующие результаты: в Англии подешевело бы вино, но вздорожало бы сукно, и потребители как вина, так и сукна могли бы покупать эти товары по более дешевой цене. Цена возросла бы в той стране, где было сделано улучшение. Там же, где не произошло никакого изменения, но где пришлось лишиться выгодной отрасли иностранной торговли, цены упали бы.

Однако эта выгода для Португалии только кажущаяся, ибо все количество вина и сукна, производимое в этой стране, уменьшилось бы, тогда как те же продукты увеличились бы в Англии. Ценность денег в известной степени изменилась бы в обеих странах: в Англии она понизилась бы, а в Португалии повысилась бы. Выраженный в деньгах весь доход Португалии уменьшился бы, между тем как определенный таким же способом весь доход Англии увеличился бы.

Итак, ясно, что улучшение в мануфактуре какой-либо одной страны ведать к перемене и распределении драгоценных металлов между различными странами мира; оно стремится увеличить количество товаров и в то же время вообще увеличивает цены в стране, где сделано было улучшение.

Для упрощения вопроса я предполагал доселе, что торговля двух стран ограничивается двумя предметами – вином и сукном, хотя каждый знает, что предметами ввоза и вывоза служит множество разнообразных товаров. Вследствие отвлечения денег от одной страны и накопления их в другой, цена всех товаров изменяется: это благоприятствует вывозу множества других предметов, кроме денег, и тем делает менее чувствительным то действие на ценность денег в обеих странах, какого можно бы ожидать в другом случае.

Кроме усовершенствования в искусствах и машинах, множество разных других причин постоянно оказывает влияние на естественный ход торговли и нарушает равновесие и относительную ценность денег. Премии за ввоз или вывоз, новые налоги на товары, оказывают иногда непосредственное, иногда косвенное действие на меновую торговлю и делают необходимым ввоз или вывоз денег для приспособления цен к естественному ходу торговли, и такой результат наступает не только в стране, в которой возникла противодействующая причина, но, с большею иди меньшею силою, во всех странах торгового мира.

Это до некоторой степени объяснят разницу в ценности денег в различных странах, и показывает нам, почему в тех странах, где мануфактуры процветают, домашние товары и товары большого объема, хотя сравнительно и малоценные, независимо от других причин, бывают дороги. Из двух стран с совершенно одинаковым населением, с одинаковым количеством земель одинакового плодородия и одинаковыми земледельческими сведениями, цены сырых произведений будут выше в той, которая будет употреблять лучшие машины и выкажет больше искусства в фабрикации товаров, назначенных для вывоза. Уровень прибыли, вероятно, будет различаться лишь незначительно, потому что задельная плата, или действительное вознаграждение рабочего, может быть одинакова; но задельная плата, как и земледельческие продукты, получат более дорогую денежную оценку в той из двух стран, которая, соответственно превосходству своих машин и большему искусству своих рабочих, приобретет много денег в обмен за свои товары.

Если бы каждая из этих стран обладала преимуществом в особенной отрасли мануфактур, то драгоценные металлы не могли бы стекаться в одну страну более, нежели в другую; но если одна из двух стран значительно превосходит другую, то этот результат бывает неизбежен.

В предыдущей части этого сочинения мы допустили предположение, что деньги постоянно сохраняют одну и ту же ценность; в настоящее время мы стараемся показать, что, кроме обыкновенных колебаний в ценности денег и тех, которые свойственны всему торговому миру, существуют еще и такие частные колебания, которым деньги подвергаются в отдельных странах. И, действительно, ценность денег никогда не бывает одинакова в двух каких-либо странах, что зависит от различия в податной системе, от промышленного искусства, от преимуществ климата, богатства сил природы и многих других причин.

Но хотя деньги подвергаются таким беспрерывным колебаниям, и, след., цены тех товаров, которые производятся во многих странах, весьма различны между собою, однако ни прилив, ни отлив денег не производят ни малейшего действия на уровень прибыли. Капитал не возрастает вследствие того, что увеличивается количество орудия обращения. Если рента, которую платит фермер своему землевладельцу, и задельная плата его рабочих будут на 20 % выше в одной стране, чем в другой, и если в то же время номинальная ценность капитала фермера будет также выше на 20 %, то уровень его прибыли останется совершенно одинаковым, хотя он и будет поставлен в необходимость продавать свой сырой продукт 20 % дороже.

Прибыль – и это следует повторять бессчетное число раз – зависит от задельной платы, не от номинальной, но от реальной задельной платы, не от числа фунтов, которое может быть ежегодно уплачиваемо рабочему, но от числа дней труда, необходимого для получения этих фунтов. Таким образом, задельная плата может быть совершенно одинакова в двух странах; она может, сверх того, сохранять совершенно одинаковую пропорцию к ренте и ко всему продукту, извлекаемому из почвы, хотя в одной из этих стран рабочий получал бы 10 шилл., а в другой 12 шилл. в неделю.

На первых ступенях общественного развития, когда мануфактурная промышленность сделала еще мало успеха; и когда продукты всех стран приблизительно одинаковы и состоят из товаров большего объема и наиболее употребительных, ценность денег в разных странах регулируется, главным образом, расстоянием их от рудников, которые доставляют драгоценные металлы; но, по мере усовершенствования в искусствах и новых способах производства, и по мере того, как известные нации начинают отличаться в тех или других отраслях промышленности, ценность драгоценных металлов начинает регулироваться всего более превосходством в таких отраслях, хотя и расстояние продолжает входить в счет.

Предположим, что все страны занимаются единственно производством хлеба, скота и грубого сукна, и что только посредством вывоза этих товаров может быть получено золото из тех стран, где оно производится или в чьем распоряжении оно находится; естественно, что золото было бы дороже в Польше, чем в Англии, вследствие больших издержек на пересылку такого объемистого товара, как хлеб, в более отдаленную местность, а также вследствие больших издержек на препровождение золота в Польшу.

Это различие в ценности золота или, что то же самое, различие в цене хлеба в двух странах продолжало бы существовать, хотя бы легкость производства в Англии была бы гораздо более значительна, чем в Польше, вследствие большого плодородия почвы и превосходства в искусстве и в орудиях рабочего.

По если бы Польша первая улучшила свои мануфактуры, если бы она приобрела преимущество в производстве товара общей потребности и заключающего большую ценность в малом объеме, или если бы на ее долю выпало исключительное обладание каким-нибудь естественным продуктом общего спроса, то она получила бы прибавочное количество золота в обмен за этот продукт, что подействовало бы на цену ее хлеба, скота и грубого сукна. Невыгода большого расстояния, по всей вероятности, была бы более чем возмещена преимуществом обладания предметом вывоза большей ценности, и ценность денег была бы постоянно ниже в Польше, чем в Англии. Если бы, наоборот, преимущество ловкости и машин принадлежало Англии, то к прежней причине того, что золото в Англии дешевле, чем в Польше, и что скот, хлеб и сукно дороже в первой стране, – присоединилась бы еще одна.

Вот, по моему мнению, те две единственные причины, которые регулируют ценность денег в различных странах мира, ибо хотя система налогов и нарушает равновесие денег, – она производит это, лишая страну, где она существует, некоторых из преимуществ, сопряженных с ловкостью; промышленностью и климатом.

Я особенно старался установить различие между низкою ценностью денег и высокою ценностью хлеба или всякого иного товара, на который обмениваются деньги. Обыкновенно предполагается, что эти два явления совершенно тожественны. Тем не менее, очевидно, что если хлеб возвышается от 5 до 10 шил. за бушель, то это может быть приписано или падению ценности денег, или возвышению ценности хлеба. Так, напр., мы видели, что, вследствие необходимости, последовательно обращаться к почве все худшего, да худшего качества, для того, чтобы прокормить возрастающее население, ценность хлеба должна подняться относительно других вещей. Если бы, след., деньги продолжали сохранять свою прежнюю ценность, то хлеб обменивался бы за большее количество денег, иными словами, он поднялся бы в цене. Точно такое же возвышение цены хлеба произошло бы вследствие такого улучшения машин и мануфактур, которое дало бы нам возможность производить товары, обладающие особенными преимуществами: ибо следствием этого был бы прилив денег, ценность их упала бы и, таким образом, они стали бы обмениваться на меньшее количество хлеба. Но результаты, производимые тою высокою ценою хлеба, которая происходит вследствие возвышения ценности хлеба, и тою, которая порождается упадком ценности денег, совершенно различны между собою. В обоих случаях денежная цена задельной платы поднимется; но когда это произойдет вследствие упадка ценности денег, то не только возвысятся задельная плата и хлеб, но и все вообще товары. Если бы фабриканту пришлось расходовать больше на задельную плату, то он стал бы получать больше за свои мануфактурные товары, и уровень прибыли остался бы без изменения. Но если возвышение цены хлеба есть следствие затруднений в производстве, то прибыль упадет, потому что фабрикант будет принужден платить более высокую задельную плату, и не будет иметь возможности вознаградить себя возвышением цены своего мануфактурного товара.

Всякое улучшение в обработке рудников, благодаря которому драгоценные металлы могут производиться меньшим количеством труда, понижает ценность денег вообще. Они начинают обмениваться на меньшее количество товаров в других странах; но если какая-нибудь отдельная страна отличается в мануфактурном производстве, так что прилив денег в нее усиливается, то цена денег понижается, и цены хлеба и труда становятся относительно выше в этой стране, чем в какой-либо другой.

Эта более высокая цена денег не может быть указана вексельным курсом; векселя по-прежнему могут обмениваться al pari, хотя цена хлеба и труда и будет на 10, 20 и 30 % выше в одной стране, чем в другой. При предположенных нами обстоятельствах такая разность в ценах – естественный порядок вещей, и вексельный курс тогда только может стать al pari, когда в страну, отличающуюся мануфактурами, видено количество денег, достаточное для возвышения цен ее хлеба и труда. Если бы чужие страны могли запретить, вывоз денег и могли бы достигнуть повиновения такому закону, то они действительно могли бы предупредить возвышение цен хлеба и труда в мануфактурной стране, ибо подобное возвышение может иметь место единственно после прилива драгоценных металлов, предполагая, что бумажные деньги не находились бы в употреблении; но они не могли бы предупредить весьма неблагоприятного для себя вексельного курса. Если бы Англия была такою мануфактурной страной, если бы было возможно помешать ввозу денег, то вексельный курс на Францию, Голландию и Испанию мог бы на 5, 10 и 20 % упасть для этих стран.

Когда течение денег насильственно приостанавливается, и когда деньгам препятствуют сохранять свой правильный уровень, тогда не существует границ возможным колебаниям вексельного курса. Результаты наступают те же, какие последовали бы в том случае, если бы в обращение насильственно были введены бумажные деньги, неразменные на монету по предъявлению. Подобное орудие обращения необходимо ограничивается пределами страны, в которой сделан выпуск: оно не может, если бывает выпущено в слишком большом количестве, разойтись по другим странам. Уровень обращения нарушен, и вексельный курс неизбежно станет неблагоприятен для страны, где существует излишек обращения; совершенно таковы же были бы последствия и металлического обращения, если бы посредством насильственных мер, законов, когорт нельзя было бы обойти, деньги были бы удержаны в стране в то время, когда течение торговли давало бы им толчок по направлению к другим странам.

Когда в каждой стране находится в точности такое количество денег, в каком она нуждается, то деньги не будут в действительности иметь повсюду одинаковую ценность: в отношении ко многим товарам разница может простираться до 5, 10 и даже до 20 %, но вексельный курс будет стоять al pari. За 100 ф. в Англии, или за количество серебра, заключающееся в 100 ф., будет покупаться вексель в 100 ф., или равное количество серебра во Франции, Испании или Голландии.

Рассуждая о вексельном курсе и о сравнительной ценности денег в различных странах, мы не должны иметь в виду ценность денег, выраженную в товарах, каждой страны. Вексельный курс никогда не приводится в известность посредством выражения ценности денег в хлебе, в сукне или в каком-либо другом товаре, но посредством переложения орудий обращения (currency) одной страны на орудия обращения в другой.

Итак, он может быть приведен в известность посредством сравнения его с каким-нибудь мерилом, общим для обеих стран. Если вексель на Англию во 100 ф. покупает такое же количество товаров во Франции и в Испании, какое купил бы вексель на Гамбург на ту же сумму, то вексельный курс между Гамбургом и Англией находится al pari; но если вексель на Англию к 130 ф. покупает не более чем вексель на Гамбург в 100 ф., то в последнем курс будет на 30 % против Англии.

Сто фунтов в Англии покупают вексель или право на получение 101 ф. в Голландии, 102 ф. во Франции и 105 в Испании. В таком случае говорят, что вексельный курс на Англию на 1 % против Голландии, на 2 против Франции и на 5 против Испании. Это указывает, что уровень обращения выше, чем должен быть в этих странах, и что сравнительная ценность их обращения и обращения английского немедленно возвратятся к курсу al pari при уменьшении количества их орудия обращения и при увеличении этим путем английского.

Те, которые утверждают, что наше орудие обращения было обесценено в течение последних 10 лет, когда вексельный курс колебался от 20 до 30 % и против нашей страны, никогда не настаивали, как их в тон обвиняли, что деньга не могли иметь большей ценности в одной стране, нежели в другой, в сравнении с различными товарами; но они утверждали, что 130 ф. не могли бы быть удержаны в Англии, за исключением случая обесценения, когда, будучи выражены в деньгах Гамбурга или Голландии, эти 130 ф. имели бы не более ценности, чем слиток в 100 ф.

Пославши в Гамбург 130 полновесных английских фунтов и даже издержавши на пересылку 5 ф., я мог бы стать здесь обладателем 125 ф. Что в таком случае заставило бы меня дать 130 ф. за вексель, который отдал бы в мое распоряжение 100 ф. в Гамбурге, кроме того, что мои фунты не были бы полновесны? Они были бы истерты, внутренняя ценность их была бы ниже Гамбургских фунтов, и, будучи посланы туда, с издержкой в 5 фунт., они могли бы быть проданы там всего за 100 ф. Нет сомнения, что если бы мои 130 ф. были металлом, они доставили бы мне 125 ф. в Гамбурге, но за бумажные фунты ст. я могу получить не больше 100 ф., а между тем утверждалось, что бумажные 130 ф. имели ценность, равную 130 ф. золота или серебра.

Более основательно утверждали некоторые, что 130 ф. бумаги не имели ценности, равной 130 ф. в металлических деньгах; но они говорили, что изменилась ценность металлических денег, а не бумажных. Они желали ограничить значение слова «обесценение» действительным упадком ценности, а не сравнительною разностью между ценностью денег и тем мерилом, единицей, которая определена для них законом. Сто ф. ст. английских денег имели прежде одинаковую ценность со 100 ф. ст. гамбургских денег, и за них можно было купить такую сумму; во всякой другой стране вексель на Англию и на Гамбург мог купить совершенно одинаковое количество товаров. Но впоследствии, чтобы приобрести одну и ту же вещь, я должен был давать за нее 130 ф. английских денег, в то время как житель Гамбурга мог получить ее за 100 ф. гамбургских денег. Если при этом ценность английских денег осталась прежняя, значит, ценность гамбургских должна была возрасти. Но где доказательства на это? Как можно удостовериться в том, упали ли английские деньги, или поднялись гамбургские? Не существует мерила для определения этого. Это положение, не допускающее никаких доказательств, оно не может быть ни положительно утверждаемо, ни положительно отрицаемо. Народы мира еще прежде, чем выбрали орудие обращения, которое казалось им вообще менее изменчивым, чем какой-нибудь другой товар, должны были убедиться, что в природе не существует такого мерила ценности, к которому можно было бы обращаться безошибочно.

С этим-то мерилом должны мы согласоваться, до тех пор, пока не изменится закон и пока не открыт другой товар, употребляя который, мы получим мерило более совершенное, нежели установленное нами. Пока золото остается исключительным мерилом этой страны, деньги будут обесценены, когда 1 ф. не составляет суммы равной 5 драхмам и 3 гранам золотой единицы – все равно, поднимается ли или падает общая ценность золота.

ГЛАВА VIII

О налогах

Налоги представляют ту часть произведений почвы и труда страны, которая поступает в распоряжение правительства; в конце концов, она всегда уплачивается или из капитала или из дохода страны.

Мы уже показали, что капитал страны бывает или оборотный или постоянный, смотря по большей или меньшей его прочности. Трудно определить в точности, где начинается граница между оборотным и постоянным капиталом, потому что степеней прочности капитала существует почти бесчисленное множество. Пища страны потребляется и воспроизводится, по крайней, мере, раз в течение каждого года; платье рабочего, вероятно, не потребляется и не воспроизводится раньше двух лет, между тем как прочность его дома и домашней утвари рассчитаны не менее как на 10-20-летний период.

Когда годичный продукт страны более, нежели возмещает годичное потребление, то говорят, что капитал ее возрастает; когда годичное ее потребление даже не вполне возмещается ее годичным производством, говорят, что капитал ее уменьшается. След., капитал может возрастать или вследствие увеличения производства или вследствие уменьшения непроизводительного потребления.

Если потребление правительства, возрастая вследствие увеличения налогов, будет иметь источником или увеличение производства, или уменьшение потребления народа, то налоги упадут на доход, и народный капитал останется неприкосновенным; но когда не происходит никакого увеличения в производстве или уменьшения в непроизводительном потреблении народа, то налоги необходимо упадут на капитал, иными словами, они коснутся фонда, назначенного на производительное употребление[21].

В той пропорции, в какой капитал страны уменьшается, количество продуктов также необходимо уменьшается, и, след., если продолжаются прежние непроизводительные расходы, как народа, так и правительства, между тем как ежегодное воспроизведение постоянно уменьшается, то ресурсы народа и государства станут упадать с ужасающей быстротой, и последуют нищета и разорение.

Не смотря на громадные расходы английского правительства в течение последних 20 лет, не может быть ни малейшего сомнения, что возрастание производства народа более, нежели возместило их. Народный капитал не только остался неприкосновенным, но он даже значительно возрос, и годичный доход народа, даже за вычетом налогов, вероятно, превышает в настоящее время тот же доход за какой-нибудь прежний период нашей истории.

Чтобы доказать это, мы могли бы сослаться на возрастание населения, на расширение земледелия, на увеличение кораблестроения и мануфактур, на постройку домов, на открытие множества каналов и на другие ценные предприятия; все это указывает на возрастание и капитала и годичного производства.

Тем не менее, достоверно, что при отсутствии налогов это возрастание капитала было бы еще значительнее. Не существует налогов, которые не имели бы стремлением уменьшать способность к накоплению. Всякий налог падает либо на капитал, либо на доход. Если он упадает на капитал, то он, соответственно этому, всегда уменьшает тот фонд, расширением которого всегда регулируется расширение производительной промышленности страны; если же он берется из дохода, то он или уменьшает накопление, или принуждает плательщиков сберечь весь размер налога на соответственном уменьшении своего прежнего непроизводительного потребления необходимых и приятных жизненных предметов. Некоторые из налогов производят это действие гораздо в большей степени, нежели другие; но великое зло налогов должно искать не столько в выборе того или другого предмета обложения, сколько в общем размере их действий, взятых в общей сложности.

Налог не должен быть необходимым налогом на капитал, если он возлагается на капитал; или налогом на доход, потому что облагается доход. Если из годового дохода в 1000 ф. мне следует уплатить 100 ф., то налог в действительности будет налогом на доход, если я удовольствуюсь расходованием остальных 900 фунтов; но он будет налогом на капитал, если я буду продолжать издерживать 1000 ф.

Капитал, служивший источником моего дохода в 1000 ф., может простираться на ценность 10,000 ф.; налог в 1 % с такого капитала составит 100 ф.; но капитал мой остался бы неприкосновенным, если бы по уплате этого налога, я точно также удовольствовался бы расходованием 900 ф.

Свойственное каждому человеку желание сохранить свое положение в жизни, или удержать свое богатство на той высоте, которой оно раз достигло, влечет за собою то, что большая часть налогов, будут ли обложены ими капитал или доход, выплачивается из дохода, и, след., по мере увеличения налогов или по мере увеличения расходов правительства, годичное пользование народа должно уменьшаться, если только он не в состоянии увеличивать соответственно свой капитал или доход. Политика правительств должна бы состоять в поощрении расположения к этому в народе и в воздержании от таких налогов, которые неизбежно упадут на капитал; потому что, поступая иначе, правительство коснется фондов, назначенных на содержание труда, и след., уменьшит будущее производство страны.

В Англии пренебрегали политикой этого рода, введя налог на явку завещаний, на наследство и вообще налоги на переход собственности от умерших лиц к живым. Если наследство в 1.000 ф. подвергается налогу в 100 ф., то в глазах наследника оно составляет всего 900 ф., и он не ощущает никакого особенного повода сберечь 100 ф. на своих расходах; таким образом, капитал страны уменьшается; но если бы он в действительности подучил 1000 ф., и от него потребовалась бы уплата 100 ф., в качестве налога на доход, на вино, на лошадей или на прислугу, то он, вероятно, уменьшил бы и, по крайней мере, не увеличил бы своего расхода на эту сумму, и капитал страны остался бы неприкосновенным.

«Налоги на переход собственности от умерших к живым,

– говорит Ад. Смит, —

падают окончательно и непосредственно на те лица, в чье владение перешла собственность. Налоги на продажу земли всегда падают на продавца. Продавец почти всегда находится в необходимости продать, и должен, след., взять такую цену, какую может получить. Но покупателю не всегда необходимо купить, и, след., он может дать лишь такую цену, какую захочет, он обращает внимание на то, во сколько обойдется ему земля, вместе с налогом. Чем больше следует ему уплатить за налог, тем менее он будет расположен дать за самую землю. Итак, подобные налоги почти всегда падают на лицо, находящееся в стеснительном положении, и потому они должны быть весьма жестоки и отяготительны».

«Гербовые пошлины и пошлины с договоров и обязательств по ссудам всегда падают на должника и действительно постоянно уплачиваются им. Такого же рода пошлины на Производство дел в судебных местах падают на истца. Они уменьшают для обеих сторон ценность капитала, составляющего предмет иска. Чем более требуется издержек на приобретение собственности, тем меньшую представляет она чистую ценность по ее приобретении. Все налоги на переход какой бы то ни было собственности, насколько они уменьшают основную ее ценность, стремятся уменьшить фонд, назначенный на содержание труда. Все они суть более или менее не экономические налоги, увеличивающие доход суверена, который редко содержит иных рабочих, кроме непроизводительных, на счет народного капитала, на который содержатся одни только производительные рабочие».

Но это не единственное возражение, какое можно сделать против налогов на переход собственности; они препятствуют наиболее выгодному для общества распределению народного капитала. В видах общего благосостояния никакое облегчение перехода и обмена всякого рода собственности не может считаться лишним, ибо только таким способом капитал разного рода находит путь в руки тех, кто может дать ему наилучшее употребление для возрастания производства страны.

«Почему,

– спрашивает г. Сэй, —

известное лицо желает продать свою землю? Потому, что оно имеет в виду другое, более производительное употребление своего капитала. Почему другое лицо желает купить ту же землю? В видах употребления капитала, приносящего слишком мало, оставшегося без употребления или в таком помещении, которое оно считает способным к улучшению. Обмен этого рода увеличивает всеобщий доход посредством увеличения дохода заинтересованных сторон. По если налоги столь чрезмерны, что они препятствуют обмену, то они служат помехой этому возрастанию всеобщего дохода».

Но зато такие налоги легко взимаются, и это обстоятельство признается многими известным вознаграждением за их несправедливое действие.

ГЛАВА IX

Налоги на сырые произведения

Из положения, установленного, как я полагаю, достаточно ясно в предыдущей части этого сочинения, по которому цена хлеба регулируется издержками производства его, на такой земле исключительно, или, лучше сказать, таким исключительно капиталом, который не платит ренты, следует, что как бы ни возрастали издержки производства, цена будет возрастать вместе с ними, и как бы ни понижались, цена будет понижаться. Необходимость обработки более бедной земли или получения меньшей выручки с капитала, уже затраченного в земледелие, неизбежно возвысит меновую ценность сырых произведений. Изобретение машин, которое даст возможность земледельцу получать свой хлеб с меньшими издержками, необходимо понизит меновую его ценность. Всякий налог, которым облагается земледелец, будь то поземельный налог, десятина или налог на продукт, увеличит издержки производства и, след., возвысит цену сырых произведений.

Если цена сырых произведений не возвысилась на столько, чтобы возместить земледельцу налог, то он, естественно, оставит ту отрасль земледелия, в которой прибыль его находится ниже общего уровня прибыли; это причинило бы увеличение предложения, пока соответственный спрос не произвел бы такого возвышения в цене сырых произведений, которое сделало бы обработку их одинаково выгодною со всяким другим помещением капитала.

Возвышение цены есть единственный способ, посредством которого он мог бы уплатить налог и продолжать извлекать обыкновенную или общую прибыль из этого употребления своего капитала. Он не мог бы отвести налог на счет ренты и принудить к уплате его своего землевладельца, потому что он не платит ренты. Он не перенесет налога на свою прибыль, потому что не существует для него никаких оснований продолжать занятие, которое приносит незначительную прибыль, между тем, как все другие занятия приносят больше. Итак, не может быть вопроса, что ему остается только одна возможность – возвысить цену сырого продукта на сумму, равную налогу.

Налог на сырые произведения не уплачивается ни землевладельцем, ни фермером; он уплачивается в более высокой цене потребителем.

Рента, как следует помнить, есть разность между продуктом, полученным от равных частей труда и капитала, употребленного на почве одного и того же или различного качества. Не следует, сверх того, забывать, что денежная рента и хлебная поземельная рента изменяются не в одинаковой пропорции.

При существовании налога на сырые произведения, или десятины, или поземельного налога, хлебная поземельная рента изменяется, между тем как денежная остается одна и та же.

Если, как мы предполагали прежде, находящаяся в обработке земля разделяется по качеству на 3 категории, и на равную сумму капитала

то рента № 1 составит 20 квартеров – разность между продуктом № З и 1, рента № 2 – 10 квартеров – разность между № 3 и 2; что же касается № 3, то он не даст никакой ренты.

Если цена хлеба 4 ф. за квартер, то денежная рента № 1 будет 80 ф., а № 2 – 40 ф.

Предположим, что хлеб облагается 8 шилл. налога на квартер; в таком случае цена возрастает до 4 ф. 8 ш.; и если землевладельцы получат прежнюю хлебную ренту, то рента № 1 будет составлять 88 ф., а № 2 – 44 ф. Но они не получат прежней хлебной ренты; налог упадет с большею тягостью на № 1, нежели на № 2, и на № 2, нежели на 3, потому что будет взят с большего количества хлеба. Цену регулирует трудность производства на № 3, и хлеб возвысится до 4 ф. 8 ш., чтобы прибыль с капитала, употребленного на № 3, могла находиться на уровне общей прибыли с капитала.

Продукт и налог с земли различного качества будут следующие:

останется чистого продукта

останется чистого продукта

останется чистого продукта

Денежная рента № 1 будет по-прежнему составлять 80 ф., что представляет разность между 640 ф. и 720 ф., и рента № 2 будет по-прежнему равна 40 ф. – разность между 640 и 680 ф.; но хлебная рента № 1 уменьшится от 20 кв. до 18,2 кв. – разность между 145,5 и 163,7 кв. – а хлебная рента № 2 уменьшится от 10 до 9,1 кв. – разность между 145,5 и 154.6 кв.

Итак, налог на хлеб падает на потребителей хлеба и поднимает его цену, в сравнении с другими товарами, в такой степени, какая соответствует высоте налога. В той пропорции, в какой сырой продукт входит в состав других товаров, ценность их также возрастет, если только другие причины не окажутся сильнее налога. Товары будут в действительности обложены косвенно, и ценность их поднимется в соответствии с налогом.

Но налог на сырые произведения и на предметы потребления рабочего имел бы другое действие и возвысил бы задельную плату. Вследствие действия закона народонаселения и возрастания рода человеческого самой низшей категории задельная плата никогда не бывает долго выше того уровня, которого требуют для содержания рабочего условия природы и привычки. Этот класс никогда не бывает способен вынести значительный налог, и, след., если ему приходится платить прибавочных 8 ш. на квартер за хлеб и несколько менее этого за другие товары, то он не будет иметь возможности продолжать свое существование при прежнем уровне задельной платы и воспроизводить свою расу. Задельная плата неизбежно и необходимо возросла бы; и в той пропорции, в какой она возрастала бы, упала бы прибыль. Правительство получало бы налог в 8 шил. с квартера всего потребляемого в стране хлеба, и часть этого налога была бы уплачена непосредственно потребителями хлеба; другая часть была бы уплачена косвенно теми, кто дает занятия рабочим, и подействовала бы на прибыль точно так же, как если бы поднялась задельная плата от возрастания спроса на труд, в сравнении с предложением, или от возрастания трудности получать пищу и другие предметы необходимости, потребные рабочему.

Насколько налог касался бы потребителей, он был бы равномерным, но на сколько он простирался бы на прибыль, он становился бы неравномерным налогом, потому что он не касался бы ни землевладельца, ни владельца капитала, которые продолжали бы получать один – прежнюю денежную ренту, другой – прежние денежные проценты. Итак, налог на произведения почвы повлек бы за собою следующие явления:

1) он возвысил бы цену сырых произведений на сумму, равную налогу и, след, уплачивался бы потребителями, в соответствии с потреблением каждого;

2) опт возвысил бы задельную плату и уронил бы прибыль.

Против подобных налогов могут быть сделаны следующие возражения:

1) что, возвышая задельную плату и понижая прибыль, они представляют налог не равномерный, потому что взимаются с доходов фермера, купца и фабриканта и оставляют без обложения доходы землевладельца, капиталиста и других лиц, пользующихся постоянным доходом;

2) что между возвышением цены хлеба и задельной платы должен пройти значительный промежуток времени, в течение которого рабочий испытывал бы великие бедствия;

3) что возвышение задельной платы и понижение прибыли служат препятствием к накоплению и действуют точно так же, как естественная бедность почвы;

4) что вследствие возвышения цены сырого продукта, цены всех товаров, куда входят сырые произведения, могли бы возрасти, и что, след., мы не могли бы встретиться с иноземным фабрикантом на равных условиях на общем рынке.

В ответ на первое возражение, что, возвышая за дельную плату и понижая прибыль, налог действует неравномерно, потому что простирается на доход фермера, купца и фабриканта и оставляет без обложения доход землевладельца, капиталиста и других лиц, пользующихся постоянным доходом, можно отвечать, что если действие налога неравномерно, то обязанность законодательства сделать его равномерным, чрез непосредственное обложение поземельной ренты и процента с капитала. Поступая таким образом, правительство привело бы в известность все предметы для обложения подоходным налогом, не подвергаясь неудобству прибегать к позорной мере вторжения в частные дела каждого и к снабжению служащих властью, противной обычаям и настроению свободной страны.

На второе возражение, что между возвышением цены хлеба и задельной платы пройдет значительный промежуток времени, в течение которого низшие классы испытают великую нищету, я отвечаю, что при различных обстоятельствах задельная плата следует за ценою сырых произведений с весьма различной степенью скорости; что в некоторых случаях возвышение цены хлеба не производит никакого действия на задельную плату; в других возвышение задельной платы предшествует возвышению ценности хлеба; в одних, наконец, действие на задельную плату медленно, в других – быстро.

Те, которые утверждают, что цену труда регулирует цена предметов необходимости, применяясь постоянно к той отдельной ступени прогресса, на которой может находиться общество, допускают слишком поспешно, что возвышение или падение цены предметов необходимости будет иметь, мало-помалу, следствием возвышение или падение задельной платы. Высокая цена предметов пищи может зависеть от весьма различных причин. Цена может подниматься вследствие:

1) недостаточного предложения,

2) постепенного возрастания спроса, которое может, в конце концов, сопровождаться увеличением издержек производства,

3) падения ценности денег,

4) налогов на предметы необходимости.

Эти четыре причины не были достаточно различаемы и разделяемы занимавшимися исследованиями о влиянии высокой цены предметов необходимости на задельную плату. Рассмотрим их порознь.

Дурной урожай служит причиной высокой цены предметов потребления, и высокая цена есть единственное средство, благодаря которому потребление приспособляется к состоянию предложения. Если бы все покупатели хлеба были богаты, цена могла бы подняться до известной степени, но результат остался бы прежний; в конце концов, цена была бы так высока, что наименее богатые принуждены были бы отказаться от потребления части того количества, которое они обыкновенно потребляли, потому что только вследствие уменьшения потребления, спрос мог быть уменьшен до границ предложения. При таких обстоятельствах не могло бы быть политики более нелепой, нежели та, которая насильственно регулировала бы денежную задельную плату ценою пищи, как это делалось часто вследствие злоупотребления законами о бедных. Такая вера не оказывает никакой действительной помощи рабочему, потому что действие ее состоит в увеличении, все более и более значительном, цены хлеба, так что, в конце концов, рабочий принужден ограничить свое потребление в соответствия с уменьшившимся предложением. При естественном ходе вещей недостаток предложения, составляющий следствие дурного урожая, не сопровождался бы возвышением задельной платы. Возвышение задельной платы чисто номинально для получающих ее, оно увеличивает соперничество на хлебном рынке, и конечное действие его есть возвышение прибыли производителей и торговцев хлебом. В действительности задельная плата регулируется отношением между спросом и предложением предметов необходимости и спросом и предложением труда; а деньги суть не более, как посредник или мера, в которой выражается задельная плата. Но в подобном случае нужда рабочего неизбежна, и никакое законодательство не может доставить средств к исцелению, за исключением ввоза добавочной пищи или введения наиболее употребительных суррогатов.

Когда высокая цена хлеба есть следствие увеличения спроса, тогда ей постоянно предшествует, возрастание задельной платы, потому что спрос не мог бы увеличиться без возрастания у народа средств для уплаты за требуемое. Накопление капитала естественно производит возрастание соперничества между лицами, дающими занятия труду, и следующее затем возвышение цены его. Увеличение задельной платы не всегда расходуется непосредственно на пищу, но может вначале способствовать увеличению иного потребления рабочего класса. Но улучшение положения этого класса наводит его на мысль и дает ему возможность вступать в браки, и в таком случае спрос на пищу дня содержания семейств естественно превосходит спрос на другие предметы потребления, на которые временно расходовалась задельная плата. Итак, хлеб возвышается, вследствие увеличения на него спроса, вследствие того, что в обществе есть лица, обладающие большими средствами для уплаты за него; и прибыль фермера поднимается над общим уровнем прибыли до тех пор, пока не будет употреблено на производстве хлеба требуемое количество капитала. Упадет ли по наступлении этого хлеб до прежней своей цены, или же будет постоянно держаться более высокой, будет зависеть от качества земли, которая доставит прибавочное количество хлеба. Если это количество будет извлечено из почвы того же плодородия, как и земля, позже всех других поступившая в обработку, и погано увеличения расходов на труд, то цена упадет до своего прежнего состояния; если же прибавку доставит почва более бедная, то цена будет постоянно оставаться более высокая. Высокая задельная плата в первом случае происходила от возрастания спроса на труд: насколько она поощряла вступление в брак и служила на содержание детей, действием ее было увеличение предложения труда. Но раз предложение находится налицо, задельная плата снова падает до своей прежней цены, если цена хлеба также упала до этого уровня, и до уровня высшего, чем прежний; если прибавочное предложение хлеба доставлено почвою худшего качества. Высокая цена отнюдь не несовместима с обильным предложением: цена постоянно высока не потому, что недостаточно количество, а потому что на производство требуется больше издержек. Вообще случается, действительно, что когда населению дан толчок, то результат превосходит то, что требуется условиями самого случая; население может возрасти так сильно – что и происходит на деле – что, не смотря на увеличение капитала, будет находиться к фонду для содержания труда в пропорции высшей, чем было до возрастания капитала. В этом случае произойдет реакция, задельная плата станет ниже своего естественного уровня, и это будет продолжаться до тех пор, пока обыкновенная пропорция между спросом и предложением не будет восстановлена. Но на этот раз возвышение цены хлеба будет предшествовать возвышению задельной платы, и след., рабочий класс не подвергнется нужде.

Падение ценности денег, вследствие прилива драгоценных металлов из рудников или вследствие злоупотребления привилегиями банка, есть другая причина возвышения цены пищи; но она не влечет за собою никакого изменения в произведенном количестве. Она оставляет неприкосновенным число рабочих, точно так же, как и спрос на них; потому что при этом не происходить ни увеличения, ни уменьшения капитала. Количество предметов необходимости, приходящееся на долю рабочего, зависит от сравнительного спроса и предложения их, от сравнения между спросом и предложением труда; деньги не более как посредник, в котором выражается количество, и так как в этом последнем не наступило изменения, то и действительное вознаграждение рабочего также не изменяется. Денежная плата возрастает, но она дает только рабочему возможность снабдить себя прежним количеством предметов необходимости. Те, кто оспаривает это положение, обязаны доказать, почему возрастание, количества денег не оказывало бы того же действия на возвышение цены труда, количество которого не увеличилось, какое оказывало бы оно, как они признают, на цену башмаков, шляп и хлеба, при прежнем количестве этих товаров. Относительная ценность шляп и башмаков регулируется спросом и предложением шляп в сравнении со спросом и предложением башмаков, а деньги не более как посредник, служащий для выражения их ценностей. Если бы цена башмаком удвоилась, то и цена шляп удвоилась бы тоже, и относительная их ценность оставалась бы без изменения. Так, если бы хлеб и другие предметы необходимости удвоились в цене, то и труд также удвоился бы; и пока не происходит никакого нарушения в обыкновенном спросе и предложении предметов необходимости и труда, до тех пор не может быть и причин не сохранять им своей прежней относительной ценности.

Ни упадок ценности денег, ни налог на сырые произведения, хотя и то и другое возвышает цены, не должны непременно оказывать влияние на количество сырых произведений или на число населения, которое способно их покупать и желает употреблять. Весьма легко понять, почему, когда капитал страны возрастает неправильно, задельная плата увеличивается, между тем как цена хлеба остается без изменения или возвышается в меньшей пропорции; и почему, когда капитал страны уменьшается, задельная плата падает, между тем как хлеб остается без изменения или уменьшается в гораздо меньшей пропорции и, сверх того, в течение значительного времени; причина этого заключается в том, что труд есть такой товар, количество которого не может быть произвольно увеличено или уменьшаемо. Если на рынке слишком мало шляп в отношении к спросу, то цена их возрастет, но только на короткое время; ибо, по истечение года, вследствие употребления большого капитала в этой отрасли промышленности, к существующему количеству шляп может быть сделана достаточная прибавка, и, поэтому рыночная их цена не может долго превосходить их естественную цену; но не то в отношении к людям: вы не можете увеличить их числа в один или в два года при возрастании капитала, точно также, как не можете быстро уменьшить их числа, когда капитал уменьшается, и, след., при медленном увеличении или уменьшении числа рук и при быстром возрастании или уменьшении фонда для содержания труда, пройдет значительный промежуток времени, прежде, нежели цена труда в точности будет регулироваться ценою хлеба и других предметов необходимости; но в случае упадка ценности денег или в случае налога на хлеб, нет необходимости в каком-либо излишке предложения труда или в уменьшении спроса, а, след., не существует и причин терпеть рабочему действительное уменьшение задельной платы.

Налог на хлеб не уменьшает необходимо количества хлеба, он только возвышает его денежную цену; он не уменьшает необходимо спроса на труд в сравнении с предложением труда; итак, из-за чего же ему уменьшать часть, уплачивавшую рабочему? Предположим, что это правда, что он уменьшил количество, данное рабочему, иными словами, что он не увеличил эго денежной задельной платы в такой пропорции, в какой налог увеличил цену хлеба, потребляемого им; не превзойдет ли предложение хлеба спрос? Не упадет ли хлеб в цене? И не получит-ли таким образом рабочий свою обычную долю? Действительно, в подобном случае капитал был бы извлечен из земледелия; ибо, если бы цена не возросла на весь размер налога, то прибыль от земледелия была бы ниже общего уровня прибыли, и капитал стал бы искать более выгодного употребления. Итак, в отношении к налогу на сырые произведения, составляющему предмет нашего рассмотрения, мне кажется, что между возвышением цены сырых произведений и между возвышением задельной платы рабочего, не будет такого промежутка, тягость которого нес бы на себе рабочий; и что, след., этот класс не испытал бы никакого другого неудобства, кроме того, которое он может потерпеть и от другого рода налогов, именно, опасности, что налог может коснуться фонда, назначенного на содержание труда и, след., препятствовать спросу на него или уменьшить последний.

В отношении к третьему возражению против налога на сырые произведения, а именно, что возвышение задельной платы и понижение прибыли служит препятствием накоплению и действует точно таким же образом, как естественная бедность почвы, я старался показать, что сбережения могут столь же успешно делаться в расходах, как и при помощи производства; из уменьшения ценности товаров, как и из увеличения уровня прибыли. Вследствие увеличения моей прибыли от 1,000 ф. до 1,200 ф., при одних и тех же ценах, моя способность к увеличению капитала путем сбережений возрастает, но не в такой степени, как если бы моя прибыль продолжала оставаться без изменения, между тем как цена товаров понизилась бы до того, что 800 ф. доставляли бы мне столько же, сколько прежде 1,000 ф.

Но сумма, требуемая налогом, должна быть взята, и вопрос только в том, должна ли она быть уплачена отдельными лицами из их прибыли, или посредством возвышения цены на товары, на которые расходуется прибыль.

Налог во всякой форме представляет не более, как выбор между тем или другим злом; если он не действует на прибыль или на другие источники дохода, он должен простираться на расход; и если только тягость равномерна и не стесняет воспроизведения, то безразлично, – на что именно она будет возложена. Налоги на производство или на прибыль с капитала, касаются ли они прибыли непосредственно или косвенно, посредством обложения земли или же ее продукта, имеют то преимущество пред другими налогами, что если только обложены налогом и все другие доходы, то ни один класс общества не может избегнуть их уплаты, и каждый вносит соответственно своим средствам.

Налогов на расход может избегнуть скупой; он может иметь 10,000 ф. доходу в год и расходовать только 300 ф.; но он не может избегнуть налогов на прибыль прямых или косвенных; он будет уплачивать их, или отдавая часть, или ценность части своего продукта; или вследствие возвышения цен на предметы, необходимые для производства, прекратится для него возможность продолжать накопление в прежнем размере. В самом деле, он будет, может быть, располагать доходом той же ценности, но не будет располагать прежним количеством труда, прежним количеством материала, при помощи которого употребляется этот труд.

Если страна отделена от всех других и не имеет никакой торговли ни с кем из своих соседей, то она ни за что не освободится ни от какой части своих налогов. Часть продукта ее почвы и труда будет посвящена на услуги государства, и я продолжаю думать, что, если только, налог не угнетает неравномерно того класса, который накопляет и сберегает, то ложится ли он на прибыль, на земледельческие или на мануфактурные товары, – это имеет лишь второстепенное значение. Если я имею 1,000 ф. дохода в год и должен платить 100 ф. налога, то составляет маловажную разницу, плачу ли я его из своего дохода, оставляя себе лишь 900 ф., или же плачу лишних 100 ф. за свои земледельческие или мануфактурные товары. Если 100 ф. представляют справедливую меру моего участия в расходах страны, то достоинство обложения должно заключаться в установлении достоверности того, что я уплачу эти 100 ф., ни больше, ни меньше; а это никаким способом не может быть достигнуто столь верно, как при помощи налога на задельную плату, прибыль или сырые произведения.

Четвертое и последнее возражение, которое остается упомянуть, следующее: вследствие возвышения цены суровья, возрастают цены всех товаров, в состав которых входит суровье, и поэтому мы не можем встретиться на равных условиях с иноземным фабрикантом на общем рынке.

Прежде всего, хлеб и все внутренние товары не могли бы в действительности подняться в цене без прилива драгоценных металлов, потому что прежнее количество денег не могло бы обращать прежнего количества товаров по высокой, как и по низкой цене, а драгоценных металлов никогда нельзя было бы купить за дорогие товары. Когда требуется больше золота, то оно получается вследствие уплаты большего, а не меньшего количества других товаров в обмен за него. Недостатка в деньгах нельзя было бы также устранить посредством бумаги, потому, что не бумага регулирует ценность золота, как товара, а золото регулирует ценность бумаги. И так, если бы ценность золота не понизилась, то присоединение к обращению бумаги непременно сопровождалось бы обесценением ее. Но что ценность золота не могла бы понизиться, становится ясно, если обратить внимание на то, что ценность золота, как товара, должна регулироваться количеством товаров, которые должны быть даны иностранцам в обмен за него. Когда золото дешево, товары дороги, а когда золото дорого, товары дешевы, и цена их падает. Но ведь не указано ни одной причины, почему бы иностранцам продавать свое золото дешевле, чем обыкновенно, и не кажется вероятным, чтобы произошел значительный ввоз золота. Без такого ввоза не может быть увеличения в его количестве, не может упасть его цена, не может возрасти общая цена товаров[22].

Вероятным действием налога на сырые произведения было бы возвышение цены их и всех товаров, в состав которых входят сырые произведения, – но не в такой степени, какая соответствовала бы налогу; между тем, как другие товары, куда не входит сырой продукт, каковы произведения из металла или из глины, упали бы в цене; так что прежнего количества денег было бы достаточно для всего обращения.

Налог, который имел бы следствием возвышение цены всего внутреннего производства, препятствовал бы вывозу лишь весьма короткое время. Если бы товары возвысились в цене внутри страны, их нельзя было бы немедленно вывозить с выгодою, потому что они подвергались бы дома такому бремени, от которого за границей они были бы свободны. Налог произвел бы действие одинаковое с таким изменением ценности денег, которое не было бы общим для всех стран, но ограничивалось бы какой-нибудь одной. Если бы Англия была такой страной, то она не могла бы продавать, но могла бы покупать, потому что предметы ввоза не поднялись бы в цене. При подобных обстоятельствах одни только деньги можно было бы вывозить в обмен за иноземные товары, но это такая отрасль торговли, которую нельзя продолжать долго; деньги народа не могут быть истощены, потому что после ухода известного количества их, ценность остатка возрастет, и следствием будет такая цена товаров, что снова явится возможность вывозить их с выгодой. Когда, след., деньги поднялись бы, нам незачем было бы продолжать вывозить их в обмен за товары, но мы стали бы вывозить те фабрикаты, цена которых первоначально поднималась, вследствие возвышения цены сырых продуктов, из которых они производились, и затем опять понизилась, вследствие вывоза денег.

Но могут возразить, что когда ценность денег так поднимается, то она поднимается в отношении к заграничным, как и к домашним товарам, и что, след., прекратится всякое поощрение ввоза иностранных товаров. Так, если мы предположим, что ввозится из заграницы товар стоимостью во 100 ф. и продается у нас за 120 ф., то мы прекратили бы ввоз его тогда, когда ценность денег так возвысится в Англии, что он будет продаваться у нас всего за 100 ф.: но этого никогда не может случиться. Мотив, побуждающий вас ввозить товар, есть его относительная дешевизна за границей: сравнение его за границею и дома. Если страна вывозит шляпы и ввозит сукно, она делает это потому, что она может получить больше сукна, производя шляпы и обменивая их на сукно, чем если бы она сама производила сукно. Если возвышение суровья причиняет какое-либо увеличение издержек в производстве шляп, то оно причиняет также увеличение издержек и в производстве сукна. Если бы, след., оба товара изготовлялись внутри страны, то они возвысились бы оба. Но один из них, будучи предметом нашего ввоза, не возвысился бы, когда ценность денег падала, и также не упал бы, когда она возрастала; ибо, благодаря тому, что он не упал бы, он снова стал бы в естественное отношение к предмету вывоза. Возвышение суровья поднимает шляпы от 30 до 33 шилл., или на 10 %: та же самая причина, если бы мы производили сукно, подняла бы его от 20 до 22 шилл. за ярд. Это возвышение не нарушает отношения между сукном и шляпами: одна шляпа стоила прежде и продолжает стоить 1 ярда сукна. Но если мы станем ввозить сукно, цена его будет продолжать держаться уровня 20 шилл. за ярд, безо всякого влияния со стороны сначала упадка, затем возвышения ценности денег; между тем как шляпы, которые поднялись от 30 шил. до 33, снова упадут до 30, – пункт, на котором восстановится отношение между сукном и шляпами.

Для упрощения рассмотрения этого предмета я предполагал, что возвышение ценности сырого материала действовало бы в одинаковых пропорциях на все домашние товары, т. е., что, если действие на один из них состояло в возвышении на 10 %, то оно возвысило бы на 10 % и все остальные; но так как в ценность товаров входит весьма различное количество сырого материала и труда, так как некоторые товары, напр., все те, которые изготовлены из металлов, остались бы без влияния со стороны возвышения цены сырого продукта с поверхности земли, то очевидно, что в действии, производимом на ценность товаров налогом на суровье, была бы величайшая разница. Насколько подобное действие было бы произведено, оно поощрило бы или приостановило бы вывоз известных товаров и, несомненно, сопровождалось бы тем же неудобством, какое сопровождает обложение товаров; оно нарушило бы естественное отношение между ценностями каждого. Так, естественная цена шляпы, вместо того, чтобы оставаться равною цене 1 ярда сукна, могла бы простираться голыш на ценность 1 ярда, или могла бы простираться до ценности 1 ярда, – и след., скорее могло бы быть дано другое направление иностранной торговле. Все эти неудобства, вероятно, не касались бы ценности вывоза или ввоза; они препятствовали бы только наилучшему распределению капитала во всем мире, которое никогда не регулировалось бы так хорошо, как тогда, когда каждому товару дозволяется свободно приспособляться к своей естественной цене, независимо от искусственных стеснений.

Итак, хотя возвышение цены большей части наших собственных товаров вообще послужило бы временным препятствием для вывоза и могло бы даже постоянно мешать вывозу некоторых отдельных товаров, но оно не внесло бы существенного нарушения в нашу иностранную торговлю и не поставило бы нас в сколько-нибудь невыгодное сравнительно положение, на сколько дело касается соперничества на иноземных рынках.

ГЛАВА X

Налог на ренту

Налог на ренту оказывал бы действие только на ренту; он упал бы всецело на землевладельца, и его нельзя было бы переложить на какой бы то ни было класс потребителей. Землевладелец не мог бы возвысить своей ренты, потому что не изменил бы разности между продуктом с земли, позже всех других поступившей в обработку, и продуктом с земли всякого другого качества. В обработке находится почва трех сортов № 1, 2 и 3, и приносит на один и тот же труд 180, 170 и 160 кварт, пшеницы; но № 3 не платит ренты, и след., остается без обложения: а ренту № 2 нельзя поднять выше 10 кв., ренту № 1 выше 20 кв. Подобный налог не мог бы возвысить цену сырого продукта, потому что, не платя ни ренты, ни налога, земледелец № 3, ни в каком случае, не мог бы поднять цену произведенного товара. Налог на ренту не мог бы помешать обработке девственной почвы, потому что такая почва не платит и ренты, и не могла бы быть обложена. Если бы в обработку поступил № 4 и принес бы 150 кв., то он не платил бы налога вовсе; но для № 3 возникла бы рента, и он начал бы, вследствие этого, участвовать в налоге.

Налог на ренту в ее сложном виде препятствовал бы земледелию, потому что был бы налогом на прибыль землевладельца. Выражение «поземельная рента», как я заметил в другом месте, применяется ко всей сумме ценности, поступающей к землевладельцу в ушату от фермера, между тем как ренту, в строгом смысле, составляет только часть ее. Постройки, их принадлежности и другие издержки землевладельца в строгом смысле образуют часть капитала фермы и должны быть сделаны фермером, если не сделаны землевладельцем. Рента есть сумма, уплачиваемая землевладельцу за пользование землею и единственно за пользование этого рода. Что уплачивается ему, сверх того, под видом ренты; составляет вознаграждение за пользование постройками и пр., и есть на деле прибыль на капитал землевладельца. Так как при обложении ренты не проводятся различия между тою частью, которая уплачивается за пользование землею, и тою, которая дается за пользование капиталом землевладельца, то часть налога упадает на прибыль землевладельца, и, таким образом, препятствует земледелию, если только не возвышается цена сырых произведений. На той земле, за пользование которою ренты не платят, вознаграждение под таким названием может быть дано землевладельцу за пользование его постройками. Постройки эти не были бы сооружаемы, и сырой продукт не стал бы производиться на такой земле, если бы продажная цена последнего не только не возвращала всех обыкновенных издержек, но и дополнительной – налога. Эта часть налога падает не на землевладельца и не на фермера, а на потребителя суровья.

Едва ли можно сомневаться, что в случае обложения ренты, землевладельцы скоро нашли бы способ проводить различие между тем, что уплачивается им за пользование землею, и тем, что поступает к ним в вознаграждение за пользование постройками и улучшениями, которым были сделаны при помощи их капиталу. Произошло бы одно из двух: или последней части было бы присвоено название ренты с домов и построек, или на новой, только что поступающей в обработку почве не землевладелец, а фермер сооружал бы подобные постройки и делал бы улучшения. В действительности мог бы расходоваться, таким образом, капитал землевладельца; номинально тратил бы его фермер, но землевладелец снабжал бы его средствами, или под видом займа, или же в форме покупки аннюитета на весь срок аренды. Но проводится ли различие или нет, существует действительная разница между свойствами вознаграждения, получаемого землевладельцем за эти два различные предмета, и нельзя сомневаться в том, что налог на действительную поземельную ренту падает целиком на землевладельца, а налог на вознаграждение, получаемое землевладельцем за пользование тем его капиталом, который затрачен в ферму, падает в передовой стране на потребителя сырых произведений. Если бы существовал налог на ренту, и не было бы принято никаких мер к подразделению вознаграждения, которое уплачивается землевладельцу фермером под именем ренты, то, на сколько он простирался бы на постройки и на другие их принадлежности, он никогда не падал бы в течение продолжительного времени на землевладельца, но уплачивался бы потребителем. Капитал, израсходованный на эти постройки и пр., должен приносить обыкновенную прибыль; но он перестал бы приносить эту прибыль на почве, позже других поступившей в обработку, если бы расходы на эти постройки и пр. не упали бы на фермера; а если бы они упали на него, то фермер перестал бы получать свою обыкновенную прибыль с капитала, если бы только не мог переложить их на потребителя.

ГЛАВА XI

Десятина

Десятина есть налог на валовой продукт почвы и, подобно налогу на сырые произведения, падает целиком на потребителя. От налога на ренту десятина отличается тем, что простирается и на такую почву, которой не касается налог на ренту, и возвышает цену суровья, между тем как налог на ренту оставлял ее без изменения. Десятину платят как самые худшие, так и самые лучшие земли, и притом в точном соответствии с количеством доставляемого ими продукта; след., десятина есть налог равномерный.

Если почва худшего качества, или та, которая не платит ренты и которая регулирует цену хлеба, приносит количество достаточное для доставления фермеру обыкновенной прибыли на капитал – при цене хлеба по 4 ф. за квартер, то, по установлении десятины, цена хлеба должна возрасти до 4 ф. 8 ш., чтобы доставить прежнюю прибыль, потому что с каждого квартера хлеба земледелец должен уплачивать 8 ш. в пользу церкви, а если он не будет получать прежней прибыли, то нет причин не покинуть ему своего занятия, так как в другой отрасли промышленности он может получить столько.

Единственная разница между десятиной и налогом на суровье состоит в том, что первая есть переменный, второй же – постоянный денежный налог. При неподвижном состоянии общества, когда легкость производства хлеба не возрастает и не уменьшается, результаты того и другого налога должны быть совершенно одинаковы, потому что при таком положении вещей цена хлеба была бы постоянна, а след., и налог был бы также постоянен. Но при состоянии упадка или при таком состоянии, когда в земледелие вводятся крупные усовершенствования, и когда, след., ценность сырого продукта понижается относительно других вещей, десятина становится налогом более легким, нежели постоянный денежный налог, потому что если бы цена хлеба упала от 4 до 3 ф., то налог понизился бы от 8 до 6 ш. При прогрессивном состоянии общества, не сопровождаемом никакими значительными улучшениями, цена хлеба поднялась бы, и десятина стала бы более тяжелым налогом, нежели постоянный денежный налог. Если бы хлеб поднялся от 4 до 5 ф., то десятина поднялась бы, для одной и той же почвы, от 8 до 10 ш.

Ни десятина, ни денежный налог не коснутся денежной ренты землевладельцев, но как та, так и другой повлекут за собою значительное изменение хлебной ренты. Мы уже видели, каким образом действует на хлебную ренту денежный налог, и очевидно, что подобное же действие было бы произведено и десятиной. Если бы участки №№ 1, 2, 3 доставляли 180, 170 и 160 кварт., то рента простиралась бы до 20 кварт, для № 1 и до 10 кварт, для № 2; но по уплате десятины, это отношение прекратилось бы: ибо если взять каждого из этих продуктов, то остаток будет составлять 162, 153, 144, и, след., хлебная рента № 1 будет уменьшена до 18 кв., а № 2 до 9 кв. Но цена хлеба возросла бы от 4 ф. до 4 ф. 8 ш. 10 п., потому что 144 кв. так относятся к 4 ф., как 160 кв. к 4 ф. 8 ш. 10 п., и след., денежная рента осталась бы прежняя, ибо она составляла бы 80 ф. на № 1 и 40 ф. на № 2[23].

Главное возражение против десятины то, что она не представляет, собою постоянного и единообразного налога, но что ценность ее увеличивается в соответствии с возрастающею трудностью производства хлеба. Если трудность эта такова, что цена хлеба составляет 4 ф., то налог будет равняться 8 ш., если цена хлеба увеличивается до 5 ф., то налог составляет 10 ш., и если цена хлеба достигает 6 ф., то налог простирается до 12 ш. Не только возрастает ценность налога, но и вся сумма его становится более значительною, так что когда обрабатывался участок № 1, то налог получался только с 180 кв., когда возделывался № 2, то налог взимался с 180+170 или с 350 кв., а когда поступил в обработку № 3, то налог взимался уже с 180+170+160 или с 510 кв. Не только увеличивается сумма налога от 100,000 до 200,000 кв. когда возрастает продукт от 1 до 2 шилл. кв., но в соответствии с излишком труда, необходимым на производство второго миллиона, относительная ценность сырых произведений почвы возвышается так, что 200 т. кварт., хотя по количеству и превышают прежний размер налога – 100 т. только вдвое, но могут приобрести тройную ценность.

Если бы равная ценность взималась в пользу церкви какими-либо другими способами и возрастала бы, подобно десятине, в соответствии с трудностью обработки, то результат был бы совершенно один и тот же, и, след, было бы ошибкой полагать, что десятина, потому что взимается с земли, наносит больший ущерб земледелию, нежели равный ей другой налог, взимаемый как-нибудь иначе. В том и другом случае церковь постоянно получала бы все большую да большую часть чистого продукта почвы и труда страны. В прогрессивном состоянии общества чистый продукт земли постоянно уменьшается, в отношении к валовому продукту, но в последнем счете все налоги падают на чистый продукт, все равно, находится ли страна на пути развития или в неподвижном состоянии. Налог, возрастающий одновременно с валовым доходом и падающий на чистый доход, должен быть по необходимости весьма тяжелым и крайне притеснительным налогом. Десятина составляет валового, а не чистого продукта почвы, и, след., по мере того, как возрастает общественное богатство, она прогрессивно должна поглощать более значительную часть чистого продукта, хотя бы и оставалась в одном и том же отношении к валовому продукту.

Как на вредный для землевладельца налог можно также смотреть на десятину в том отношении, что она действует подобно премии за ввоз, облагая туземный хлеб, между тем как ввозимый в страну иностранный не платит никакого налога; и если бы, в видах защиты землевладельца от последствий уменьшения спроса на землю, которое должна причинить эта премия, государство обложило бы в свою пользу одинаковым налогом и хлеб внешнего привоза, то не могло бы быть меры более справедливой и правильной, потому что все приносимое таким налогом государству уменьшало бы другие налоги, необходимые на правительственные расходы; но если бы подобный налог был обращен единственно на увеличение доходов духовенства, то он действительно мог бы увеличить, в конце концов, общую сумму продуктов, но уменьшил бы часть, приходящуюся на долю производительных классов.

Если бы торговля сукном была совершенно свободна, то наши фабриканты могли бы продавать его дешевле, чем при ввозе из заграницы. Если бы взимался налог с туземного фабриканта и не взимался бы с негоцианта, ввозящего сукно, то все капиталы, помещенные в суконной промышленности, были бы насильственно переведены в какие-нибудь другие отрасли, и тогда заграничное сукно стало бы дешевле туземного. Но если бы на заграничное сукно был также установлен налог, то внутри страны снова возникла бы суконная промышленность. Потребитель предпочитал сначала покупать туземное сукно потому, что оно было дешевле заграничного; потом он стал бы покупать заграничное сукно, так как, не платя никакого налога, оно было бы дешевле, нежели туземное, обремененное налогом; в конце концов, он снова обратился бы к домашнему сукну, потому что при обложении как заграничного, так и домашнего, второе было бы дешевле. В последнем случае потребитель платил бы большую цену за сукно, но весь излишек платежа принадлежал бы государству. Во втором случае он платил более, нежели в первом, но этот излишек не получается государством: это увеличение цены есть следствие трудности производства, наступившей потому, что тяжесть налога лишила страну возможности производить с меньшими издержками.

ГЛАВА ХII

Поземельный налог

Поземельный налог, взимаемый пропорционально поземельной ренте и подвергающийся изменению вместе с нею, есть на самом деде налог на ренту, а как такой налог не может быть взят ни с той земли, которая не плат ренты, ни из продукта того капитала, который употребляется на землю с единственною целью получить прибыл, и который никогда не платит ренты, то, след., он никак не может иметь влияния на цену суровья, и должен всецело падать на землевладельцев. Такой налог ничем не отличается от налога на ренту. Но если поземельный налог взимается со всех обрабатываемых земель, то, как бы он умерен ни был, он становится налогом на продукты и, след., возвышает их цену. Если участок, возделанный позже других, есть № 3, то хотя бы он и не платил ренты, он не может, по введении налога, подвергаться обработке и приносить обыкновенный уровень прибыли, если только не возвышается в соответствии с налогом и цена продукта. Или прекратится прилив капитала в это помещение, если цена хлеба не возрастет вследствие спроса, достаточного для доставления обычной прибыли; или, если капитал уже затрачен в землю, то он будет извлечен из нее для более выгодного употребления. Налог не может пасть на землевладельца потому, что, согласно предположению, землевладелец не получает ренты. Такой налог может соразмеряться с качеством почвы и с количеством ее продукта, и в таком случае он ничем не отличается от десятины; иди же он может быть постоянным налогом с акра со всей обработанной земли, каково бы ни было ее качество.

Поземельный налог последнего рода был бы очень не равномерен и противоречил бы одному из 4-х правил, относительно налогов вообще, которым, следуя Ад. Смиту, должны подчиняться все налоги. Вот эти четыре правила:

1. Подданные всякого государства, должны способствовать своими взносами поддержанию правительства, по возможности, наиболее пропорционально средствам каждого.

2. Налог, возлагаемый на каждого плательщика, должен быть определимый, а не случайный.

3. Каждый налог должен быть взимаем в наиболее удобное для плательщика время и наиболее удобным для него способом.

4. Налог должен быть приспособлен так, чтобы извлекалось из кармана народа и задерживалось по возможности, меньше сверх того, что поступает в государственное казначейство.

Если со всех обрабатываемых земель взимается одинаково и совершенно независимо от различия в их качестве равномерный поземельный налог, то цена хлеба возвысится пропорционально налогу, платимому земледельцем за землю худшего качества. Земли различного качества, на которые затрачены одинаковые капиталы, приносят весьма различные количества сырых продуктов. Если земли, приносящая при помощи известного капитала 1000 кв. хлеба, станет платить 100 ф. налога, то хлеб возвысится на 2 ш. за квартер, для того, чтобы вознаградить фермера за налог. Но, употребив тот же капитал в землю лучшего качества, можно получить 2000 кв. хлеба, которые, возвысившись в цене на 2 ш. за кв., дадут 200 ф., между тем как налог, взимаемый одинаково и с той и с другой земли, останется равным 100 ф., как для лучшей, так и для худшей почвы. Таким образом, потребитель не только будет уплачивать издержки государства, но будет, сверх того, платить и фермеру лучшего из этих участков во все время его аренды по 100 ф. в год, которые поступят по истечение срока ее в ренту землевладельца. Такого рода налог противоречил бы, след., четвертому правилу Ад. Смита, потому что он извлекал бы из народного кармана и задерживал бы большую ценность, нежели та, которая поступает в государственное казначейство. Так называемая taille во Франции до революции была такого рода налог; обложены были только те земли, которые находились в пользовании неблагородного класса, и таким образом те лица, земли которых оставались без обложения, приобретали выгоду под видом увеличения своей ренты. Налог на сырые произведения, также как и десятина, не представляет вовсе подобного затруднения: оба они увеличивают цену сырых произведений, но они берут с почвы всякого качества не более того, что соответствует действительному производству почвы, а не соразмеряются с продуктом почвы, наименее плодородной.

Исходя из той особенной точки зрения, с которой он рассматривал ренту, и упустив из виду, что в каждой стране расходуется много капитала на землю, не приносящую ренты, Ад. Смит пришел к заключению, что всякий налог с земли, облагается ли им непосредственно земля, под видом поземельного налога или десятины, продукт почвы или прибыль фермера, неизбежно падает на землевладельца, который во всех этих случаях бывает действительным плательщиком налога, хотя номинально налог вообще уплачивается фермером.

«Налоги на продукты земли,

– говорит он, —

в действительности суть налоги на ренту, и хотя они могут первоначально выплачиваться фермером, но, в конце концов, они падают на землевладельца. Когда приходится отложить известную часть произведений земли для уплаты налога, то фермер старается рассчитать как мощно ближе, как велика может быть, средним числом, ежегодная ценность этой части, а затем вычитает ее из ренты, которую соглашается платить землевладельцу. Нет ни одного фермера, который не вычислил бы заблаговременно, как велика может быть приблизительно церковная десятина, представляющая ежегодный поземельный налог такого рода».

Не подлежит никакому сомнению, что фермер рассчитывает все свои вероятные издержки, когда сговаривается с землевладельцем относительно размера ренты за ферму; и если уплата церковной десятины или уплата налога на произведения почвы не возмещается увеличением относительной ценности продуктов его фермы, то ой естественно постарается вычесть сумму этих налогов из ренты. Но в том-то именно и заключается спорный вопрос, вычтет ли фермер предварительно все эти налоги из суммы ренты, или же будет вознагражден более высокою ценою продуктов. На основании приведенных выше доводов мне кажется несомненным, что следствием этих налогов было бы возвышение цены продуктов, и что, след., этот важный вопрос представлялся Ад. Смиту в ложном свете.

Вероятно, под влиянием именно этого взгляда, Ад. Смит утверждал,

«что десятина и всякий другой поземельный налог того же рода под видом совершенного равенства представляют чрезвычайно неравномерные налоги, так как определенная часть произведений, смотря по различным обстоятельствам, представляет вовсе не одинаковую часть ренты».

Я старался показать, что подобные налоги не падают на различные классы фермеров и землевладельцев с неодинаковою тягостью, потому что и те и другие вознаграждаются возвышением цены сырых продуктов и участвует в уплате налога лишь в той пропорции, в какой являются потребителями этих продуктов. В самом деле, насколько изменяется задельная плата, а чрез ее посредство и уровень прибыли, землевладельцы представляют скорее класс, специально освобожденный от налога, чем принимающий в нем полное участие. Часть налога, падающая на таких рабочих, которые, по недостаточности средств, не могут участвовать в налогах, ложится на прибыль с капитала; часть эта уплачивается исключительно теми, доход которых вытекает из употребления капитала и, след., нисколько не обременяет собою землевладельцев.

Но из такого взгляда на десятину и налоги на землю и на ее произведения не следует заключать, что эти налоги не мешают обработке земли. Все, что увеличивает меновую ценность всякого рода товаров, на которые существует всеобщий сильный спрос, имеет стремлением препятствовать как земледелию, так и производству вообще; но это зло сопряжено со всяким налогом и не ограничивается именно теми, о которых мы теперь говорим.

В самом деле, зло это можно рассматривать, как неизбежное неудобство, сопровождающее взимание и расходование государством всякого налога. Каждый новый налог является новою тягостью для производства и увеличивает естественную цену. Часть труда страны, которою прежде мог располагать плательщик налога, поступает в распоряжение государства, и след., не может быть употреблена производительно. Эта часть может возрасти до такой степени, что не будет более оставаться достаточного излишка продукта для поощрения усилий тех лиц, которые обыкновенно увеличивают национальный капитал государства посредством сбережения. К счастью, ни в одной свободной стране размер налогов никогда не был так велик, чтобы следствием его было непрерывное из года в год уменьшение народного капитала. Подобное обременение налогами не могло бы выноситься долго, а если бы выносилось, то оно поглощало бы такую большую часть ежегодного продукта страны, что наступали бы ужасная нищета, голод и уменьшение народонаселения.

«Поземельный налог,

– говорит Ад. Смит, —

взимаемый с каждого округа в определенных и неизменных размерах, подобно существующему в Великобритании, мог быть весьма равномерен в эпоху своего установления, но впоследствии он естественно становится неравномерным, по причине неодинаковой степени улучшения или запущенности земледелия в различных частях страны. Оценка, по которой определена была поземельная подать в Англии по различным графствам и приходам постановлением IV года Вильгельма и Марии, была в высшей степени неравномерна даже в ту эпоху, когда она была первоначально сделана. В этом отношении налогом нарушается первый из четырех вышеприведенных законов, но он совершенно согласуется с тремя остальными. Он определен самым точным образом. Время его взимания в сроки, в которые уплачивается рента, весьма удобно для плательщика. Хотя в действительности налог этот всегда падает на землевладельцев, но он вносится фермером, которому землевладелец вынужден уступать его при уплате ренты».

Если фермер перелагает налог не на землевладельца, а на потребителя, то налог, если он не был неравномерен с самого начала, никогда не может стать таким, ибо раз цена произведения увеличилась пропорционально налогу, она впоследствии уже не будет изменяться по этому поводу. Будучи неравномерным, этот налог, как я старался уже показать, повлек бы за собою нарушение четвертого из упомянутых правил, но оставил бы неприкосновенным первое из них. Он может брать у народа более, нежели приносит государственному казначейству, но он не упадет неравномерно ни на какой отдельный класс плательщиков податей. Мне кажется, что Сэй неправильно понял природу и действие поземельного налога в Англии, высказывая следующее мнение:

«многие писатели приписывают этой неизменной оценке высокое положение, которого достигло земледелие в Англии. Что она значительно благоприятствовала ему, в этом нельзя сомневаться. Но что сказали бы мы правительству, которое обратилось бы к мелкому промышленнику с такою речью: Ваши незначительные капиталы позволяют вам вести лишь весьма ограниченный промысел, и вследствие этого ваше участие в налогах ташке весьма незначительно. Занижайте и накопляйте капиталы, расширяйте вашу промышленность до таких пределов, чтобы она приносила вал громадную прибыль, – взносы ваши навсегда остаются одни и те же. Еще более, когда ваши наследники вступят в обладание вашими доходами и еще увеличат их, то оценка этих доходов не будет превышать ту, какой подвергаются они теперь, и наследники ваши не будут обременены большею тягостью налогов. Без сомнения, это было бы поощрением фабричной и торговой промышленности, но насколько это было бы справедливо? Неужели, нельзя было бы достигнуть их развития иными средствами? Не сделали бы в тоже время в самой Англии мануфактурная и торговая промышленность таких же быстрых успехов, не пользуясь подобною несправедливою милостью? Землевладелец своими заботами, бережливостью и искусством увеличивает свой годовой доход на 5000 фр. Если государство требует у него часть этого более значительного дохода, то не остается ли ему еще 4000 фр. для поощрения дальнейших его усилий?»

Сэй предполагает, что «землевладелец увеличивает свой годичный доход до 5,000 фр. своими заботами, бережливостью и искусством»; но землевладельцу нет возможности употребить в дело свои заботы, бережливость и искусство на своей земле, если только он не заведует ею сам; да и в таком случае он производить улучшение в качестве фермера и капиталиста, а не в качестве землевладельца. Непонятно, каким образом мог бы он увеличить в такой степени произведения своей фермы, посредством какого-то особенного искусства со своей стороны, не увеличив сначала затраченного в нее капитала. Если возрастает его капитал, то более значительный доход его может находиться в той же пропорции к более значительному капиталу, в какой находится доход всех других фермеров к их капиталам.

Если бы мысль Сэя была приведена в исполнение, и если бы государство потребовало от фермера пятой части его более значительного дохода, то подобный налог был бы частным налогом на фермеров, настигающим их прибыль и не оказывающим влияния на прибыль капиталистов других отраслей промышленности. Все земли равно подлежали бы налогу, как приносящие мало, так и приносящие много, и некоторые земли не давали бы никакого вознаграждения за налог через переложение его на ренту, потому что не давали бы ренты. Частный налог на прибыль никогда не падает на ту отрасль промышленности, которая облагается им, потому что промышленник или оставит это занятие, или вознаградит себя за налог. Но те, которые не платят ренты, могла бы вознаградить себя только возвышением цены продуктов, и в таком случае предлагаемый Сэем налог падал бы на потребителя, не касаясь ни землевладельца, ни фермера.

Если бы предполагаемый налог был увеличен соответственно возрастанию количества или ценности валового продукта, получаемого с почвы, то он ничем не отличался бы от десятины и был бы также точно переложен на потребителя. Упадет ли подобный налог на валовой или на чистый продукт почвы, он одинаково будет налогом с потребления и коснется землевладельца и фермера не больше, чем все другие налоги на сырые произведения.

Если бы земля вовсе не облагалась налогами, и та же сумма взималась бы другими способами, то земледелие процветало бы, по меньшей мере, так же, как прежде, ибо невозможно, чтобы какой бы то ни было поземельный налог служил поощрением земледелию. Умеренный налог может не представлять и, вероятно, не представляет большого препятствия производству, но он не может поощрять производство. Английское правительство не держало речей подобных тем, которые приписывает ему Сэй. Оно не обещало освободить земледельческий класс и его преемников от всех будущих налогов и взимать дальнейшие взносы для удовлетворения государственных нужд с других классов общества; оно сказало только следующее:

«мы не будем более обременять землю такого рода налогами, но мы сохраняем себе полную свободу заставлять вас взносить в какой-либо другой форме всю сумму вашего участия в покрытии будущих потребностей государства».

Говоря о налоге натурой или о налоге на известную часть продукта, совершенно тожественном с десятиной, Сэй утверждает:

«этот способ обложения кажется наиболее справедливым; но в действительности нет другого налога, который был бы справедлив менее этого: он не обращает никакого внимания на затраты производства и сообразуется с валовым, а не с чистым доходом. Два земледельца производят сырые произведения различного рода: один обрабатывает посредственную землю под хлеб, издержки его простираются в год средним числом до 8,000 ф., он продает свой сырой продукт за 12,000 и выручает, таким образом, 4,000 фр. чистого дохода.

Сосед его владеет лугами или лесами, которые приносят каждый год также 12,000 фр., но содержание которых стоит ему только 2,000 фр.; он получает, след., средним числом, 10,000 фр. чистого дохода.

Закон повелевает взять натурой часть всех произведений земли. На основании этого закона, первый земледелец взнесет на 1,000 фр. хлеба, второй на такую же сумму сена, скота или леса. В результате окажется, что у одного из них взяли часть его чистого дохода – 4,000 фр., у другого же, доход которого простирался до 10,000 фр., только. Доход есть чистая прибыль, остающаяся по восстановлении капитала не менее как в прежнем его виде. Равняется ли доход купца сумме всех продаж, совершенных им в течение года? Разумеется – нет. Доход его не превышает суммы его продаж над его затратами, и лишь на этот остаток должен простираться налог на доход».

Ошибка, в которую впадает в этом случае Сэй, состоят в предположении, что так как ценность продуктов одной из этих двух ферм по восстановлении капитала превышает ценность продуктов другой фермы, то потому чистый доход каждого из землевладельцев должен различаться в таком же отношении. Чистый доход владельцев и фермеров лесной земли может значительно превышать чистый доход владельцев и фермеров полевой, но в соответствии с разницей в их ренте, а не в соответствии с разницей в уровне прибыли. Сэй совершенно пренебрег рассмотрением разницы в суммах ренты, которую платят эти земледельцы. В одном и том же помещении не может быть двух различных уровней прибыли, и, след… когда ценность продукта находится в различных пропорциях к капиталу, то изменяется рента, а не прибыль. Под каким предлогом могли бы мы допустить, что один человек подучает с капитала в 2,000 фр. – 10,000 фр. чистого дохода, тогда как другой с капитала в 8,000 фр., только 4,000 фр.? Если бы Сэй обратил должное внимание на ренту, если бы он, сверг того, исследовал действие, которое производил бы подобный налог на цены различного рода сырых произведений, то он заметил бы в таком случае, что налог этот совсем нельзя называть неравномерным, и что сами производители участвуют в нем совершенно так же, как и всякий другой класс потребителей.

ГЛАВА XIII

О налоге на золото

Подобно всякому другому затруднению в производстве, налог всегда приводит, в конечном счете, к возвышению цены товаров; но сколько пройдет времени до тех пор, когда рыночная цена начнет соответствовать цене естественной, это должно зависеть от природы товара и от легкости, с которою может быть уменьшено количество его. Если бы количество товара, обложенного налогом, не могло быть уменьшено, если бы, напр., капитал фермера или капитал производителя шляп не мог быть обращен на другое предприятие, то уменьшение, вследствие налога, прибыли того и другого в сравнении с общим ее уровнем не повлекло бы за собой никаких результатов. Если только спрос на их товары не увеличится, то они никогда не будут в силах поднять рыночную цену хлеба и шляп до уровня увеличения естественной цены этих товаров. Еще бы они стали угрожать, что бросят свое дело и переведут свои капиталы в более благоприятные отрасли промышленности, то на это посмотрели бы как на пустую угрозу, которую нельзя привести в исполнение, и, след., уменьшение производства не возвысило бы цены.

Но количество, всякого рода товаров может быть умешено, и капитал может быть переведен из отрасли менее выгодной в другую более выгодную, хотя и с не одинаковою степенью скорости. Смотря потому, насколько удобно предложение какого-нибудь товара подвергается уменьшению без затруднения производства, цена его увеличится более или менее быстро, когда производство станет более затруднительным вследствие налога или другой какой-нибудь причины. Так как хлеб есть необходимо нужный для всех предмет, то налог едва ли будет иметь значительное действие на спрос на хлеб и, след., снабжение хлебом, вероятно, не могло бы быть излишним в продолжение долгого времени даже в таком случае, когда производителям весьма трудно извлечь из земли свои капиталы. И так, цена хлеба быстро возвысится вследствие налога, и фермер получит возможность переложить его на потребителя.

Если бы рудники, доставляющие нам золото, находились в Англии, и если бы золото было обложено налогом, то нежность его не могла бы возвыситься относительно других вещей, пока не уменьшилось бы его количество. Особенно таково было бы положение дела в том случае, когда золото употребляется в качестве денег исключительно. Справедливо, что наивнее производительные рудники, которые не платят ренты, не могли бы оставаться долее в обработке, потому что они не доставляли бы обыкновенной прибыли, пока не возвысилась бы на сумму равную налогу относительная ценность золота. Количество золота, а след., и количество денег уменьшалось бы постепенно: в первый год оно уменьшилось бы лишь незначительно, во второй несколько более и, наконец, ценность золота возвысилась бы пропорционально налогу. Но в промежуточную эпоху налог платили бы землевладельцы или фермеры, и он отягощал бы собою тех, кто пользуется деньгами. Если бы с каждой тысячи квартеров хлеба, производимого в стране в настоящее время, и с каждой тысячи квартеров хлеба будущего производства, правительство потребовало бы налог в 100 кв., то остальные 900 кв. обменивались бы на то же самое количество товаров, которое прежде добывалось за 1,000 кварт. Но если бы так поступили с золотом и если бы с каждой 1,000 ф. звонкой нонеты, находящейся в стране или такой, которая была бы ввезена впоследствии, правительство потребовало бы налог в 100 ф., то на остальные 900 ф. можно было бы купить других предметов лишь немногим более того, что покупалось за ту же сумму до установления налога. Налог упал бы на того, чье богатство состояло бы из денег, и продолжал бы отягощать его собою до тех пор, пока количество денег не уменьшилось бы в пропорции увеличения издержек, причиненных налогом.

Это произошло бы, быть может, гораздо скорее с металлом, служащим деньгами, чем с какими-нибудь другими товарами, потому что спрос на деньги не есть спрос на определенное их количество, подобно спросу на одежду или на пищу. Спрос на деньги регулируется всецело их ценностью, а ценность их – количеством их. Если бы ценность золота увеличилась вдвое, то половина его количества исполняла бы прежние функции в обращении, а если бы ценность его уменьшилась вдвое, то его потребовалось бы вдвое более. Если бы рыночная ценность хлеба увеличилась на одну десятую вследствие налога или трудности производства, то сомнительно, чтобы от этого произошло какое-нибудь изменение в потребляемом количестве, так как, нуждаясь в определенном количестве хлеба, все продолжали бы потреблять его столько же, сколько прежде, лишь бы хватало средств на покупку: но что касается звонкой монеты, то спрос на нее вполне соответствует ее ценности. Никто не мог бы потребить вдвое более хлеба, чем необходимо для поддержания существования, но каждый может быть принужден употреблять вдвое, втрое и даже еще более денег при покупке и продаже прежнего количества товаров.

Доказательство, которым я сейчас воспользовался, применяется только к таким состояниям общества, когда употребляются в качестве денег драгоценные металлы и не существует бумажных денег. Золото так же, как и все прочие товары, имеет такую рыночную цену, которая определяется, в последнем счете, сравнительной степенью легкости или трудности производства, и хотя, благодаря его прочности и трудности уменьшить его количество, рыночная ценность его не очень подвержена колебаниям, но эта трудность еще значительно увеличивается вследствие того, что золото служит деньгами. Если бы количество золота, находящегося на рынке единственно в качестве товара, простиралось на 10,000 унций, и если бы потребление его в нашей промышленности равнялось 2,000 унций в год, то, чрез уменьшение на сумму годичного снабжения, золото могло бы возвыситься в ценности на одну четвертую часть или на 25 % в год; но если бы употребляемое количество золота, благодаря удовлетворению их денежной функции, простиралось на 100,000 унций, то ценность его увеличилась бы на одну четверть не менее как в десять лет. Так как количество бумажных денег весьма легко может быть уменьшено, то ценность их, хотя регулируемая ценностью золота, возросла бы также быстро, как и ценность этого металла, если бы, образуя лишь небольшую часть обращения, он не имел значительного соотношения с деньгами.

Если бы золото было продуктом только одной страны, и если бы этот метил везде употреблялся в качестве денег, то можно было бы обложить его очень значительных налогом, который не падал бы ни на одну страну, исключением того размера, в каком употреблялось бы в них золото для промышленных и домашних целей; что же касается до той части его, которая употреблялась бы в виде денег, то, хотя бы с золота был взят значительный налог, но никто не платил бы его. Таково особенное свойство денег. Ценность всех других товаров, количество которых ограничено и не может возрасти вследствие соперничества, зависит от вкуса, каприза и от средств покупателей; но деньги такой товар, увеличения которого не желает ни одна страна, да и не нуждается в нем, потому что нет никакой особенной выгоды употреблять 20 милл. орудия обращения вместо 10 милл. Какая-нибудь страна могла бы располагать монополией производства шелка или вина, но цены шелка и вина могли бы упасть вследствие каприза, моды или вкуса, которые заставили их предпочесть и заменить эти предметы сукном и водкой; то же самое могло случиться до известной степени и с золотом, насколько употребление его ограничивается потребностями промышленности; но на сколько золото служит орудием мены, спрос на него всегда есть дело необходимости, а не свободного выбора: вы принуждены принимать золото в обмен за свои товары, и, след., нельзя положить предела увеличению количества его, которое иностранная торговля может заставить вас принять, если ценность его понижается, и уменьшению этого количества, если цена возвысится. Вы действительно можете золотую монету заменить бумажными деньгами; но этим способом вы не уменьшите и не можете уменьшить количества денег, потому что бумажные деньги регулируются ценностью мерила, за которое они обмениваются. Только возвышению цены товаров можете вы воспрепятствовать вывозу их из той страны, в которой они покупаются за незначительное количество денег, в другую страну, в которой они продаются за большее их количество, и это возвышение может быть достигнуто исключительно при помощи ввоза металлических денег из заграницы или введением или увеличением выпуска – бумажных денег вне страны. И так, если бы король Испании, – предполагая, что он есть исключительный владелец рудников, и что золото одно только употребляется в их монеты, – обложил золото значительным налогом, то он чрезвычайно сильно возвысил бы его естественную ценность; атак как рыночная ценность золота в Европе регулируется в последнем результате его естественною ценностью в испанской Америке, то Европа стала бы в таком случае давать боле товаров за данное количество золота. Но в Америке перестали бы производить прежнее количество золота, так как ценность его возросла бы только в соответствии с уменьшением его количества, вследствие увеличения издержек на его производство. И так, в обмен за все свое вывозимое золото, Америка получала бы товаров более чем прежде; и можно спросить, в чем же состояла бы в подобном случае выгода Испании и ее колоний? Выгода их состояла бы в том, что если бы производилось меньше золота, то на производство его употреблялось бы менее капитала; при помощи употребления меньшего капитала получалась бы та же самая ценность в виде европейских ввозных товаров, какая прежде добывалась употреблением большого капитала; и, след., на совокупность продуктов, получаемых от употребления капиталов, которые были бы извлечены из рудников, составляла бы выгоду, извлекаемую Испании, благодаря введению налога, и которой она не могла бы получить ни в таких значительных размерах, ни с такою достоверностью, обладая монополией на какой-либо другой товар. Подобный налог, насколько дело касается денег, не нанес бы решительно никакого вреда европейским народам; они располагали бы прежним количеством товаров, и, след., имели бы те же средства для удовлетворения потребностям, как прежде; только обращение этих товаров совершалось бы при помощи меньшего количества денег, вследствие большей их ценности.

Если бы вследствие этого налога добывалась из рудников только десятая часть того золота, которое добывается теперь, то ценность этой десятой части была бы равна ценности всех десяти десятых, производимых в настоящее время. Но испанский король не есть исключительный владелец рудников, доставляющих драгоценные металлы, и если бы он был им, то выгода его от обладания рудниками и от принадлежащей ему власти вводить налоги, была бы значительно уменьшена ограничением европейского потребления и спроса, благодаря всеобщей более или менее замене металлических денег бумажными. Совпадение рыночных и естественных цен всякого рода товаров находится во всякое время в зависимости от той легкости, с какою может быть увеличиваемо или уменьшаемо снабжение. По отношению к золоту, домам, труду, как и ко многим другим вещам, нельзя, при известных обстоятельствах, достигнуть подобного результата с быстротой. Но не так по отношению к тем товарам, которые потребляются и воспроизводятся из года в год, каковы, напр., шляпы, башмаки, хлеб и сукно; количество их может быть уменьшено, как это необходимо, и не может быть продолжителен тот промежуток времени, по истечение которого снабжение сокращается пропорционально возрастанию издержек производства их.

Налог на сырые произведения упадает, как мы видели, на потребителя и нисколько не касается ренты, за исключением разве того случая, когда он уменьшает фонды на содержание труда, понижает задельную плату, уменьшает народонаселение и сокращает спрос на хлеб. Но налог на произведения золотых рудников, возвышая ценность этого металла, необходимо должен уменьшать спрос на него, и, след., необходимо должен способствовать перемещению капитала из того занятия, в которое тот был затрачен. И так, не смотря на то, что Испания извлекла бы все указанные мною выгоды из налога на золото, владельцы тех рудников, из которых был бы извлечен капитал, потеряли бы всю свою ренту. Это было бы потерею для отдельных лиц, но не для целой нации, так как рента представляет не новое, а только переведенное из рук в руки богатство: король же Испании и владельцы тех рудников, которые продолжали бы работать, получили бы вместе не только все то, что произвел бы освобожденный капитал, но и все то, что потеряли бы другие владельцы рудников.

Предположим, что в разработке находятся рудники 1, 2 и 3 сорта, и что они производят 100, 80 и 70 фунт золота (весом), и что, след., рудник № 1 равняется 30 фунтам, а № 2 – 10 фунтам. Предположим, далее, что ежегодный налог со всякого рудника в деле составляет 70 фунтов, и что, след., может с прибылью разрабатываться один только рудник № 1: с этого видно, что в таком случае всякая рента немедленно прекратится. До введения налога, из количества во 100 фунтов, производимого на № 1, выплачивали ренты 30 фунтов, и 70 фунтов, или сумму равную продукту наименее производительного рудника, удерживала за собою личность, занимавшаяся его разработкой. И так, ценность того, что остается капиталисту рудника, должна быть равна прежней, в противном случае он не получал бы обыкновенной прибыли на свой капитал, а след., по уплате из 100 фунтов семидесяти фунтов налога, ценность остальных тридцати должна быть также велика, как была прежде ценность семидесяти, и, таким образом, ценность всех 100 фунтов должна теперь равняться прежней ценности ста фунтов. Ценность их может быть выше, но она не может быть ниже, и в противном случае и этот рудник перестал бы действовать. Так как это было бы предметом монопольным, то ценность его могла бы превзойти единственную его ценность, и таким образом оно приносило бы ренту, равную излишку; но в рудник не стали бы вовсе затрачивать капитала, если бы это было ниже этой ценности. В вознаграждение за одну треть труда и капитал употребляемого в рудниках, Испания получала бы столько золота, какое количество его доставляло бы ей, путем обмена, прежнее или приблизительно прежнее количество товаров. Она была бы богаче на продукт двух третей, освобожденных из рудников. Если бы ценность 100 фунтов золота равнялась ценности 250 фунтов, получаемых прежде, то доля испанского короля семьдесят фунтов, равнялись бы 175 фунтам прежней ценности: лишь незначительная доля королевского налога падала бы в таком случае на единственных подданных, наибольшая же часть его была бы получаема благодаря лучшему, нежели прежде, распределению капитала.,

Счет Испании был бы при этом таков:

Производилось прежде:

250 фунтов золота на (предполагаемую) ценность… 10,000 ярдов сукна.

Производится в настоящее время:

Двумя капиталистами, которые покинули бы рудники, такая же ценность, какая прежде обменивалась за 140 фунтов золота; она равнялась бы

Капиталистом, разрабатывающим рудник № 1, тридцать фунтов золота, ценность которых возросла бы в отношении 1:2^1/2 и, след., в настоящее время равнялась-бы ценности

Королевский налог в семьдесят фунтов, ценность которого также возросла бы в отношении 1:2^1/2 и, след., в настоящее время равнялась бы ценности

Из суммы в 7,000 получаемой королем, народ Испании взносил бы только 1,400, а 5,600 составили бы чистый выигрыш, произведенный освобожденным капиталом.

Если бы налог, вместо того, чтобы составлять постоянную сумму с рудника в деле, являлся бы в виде определенной доли его продукта, то количество не уменьшилось бы, благодаря налогу немедленно. Если бы в виде налога была взята четверть или треть продула каждого рудника, то, тем не менее, было бы в интересе владельцев продолжать свое производство в рудниках в таких же, как прежде, размерах; но если бы количество не было уменьшено, если бы только часть его была перемещена от владельца к королю, то ценность его не возросла бы, налог упал бы на жителей колоний, и не было бы получено никакой выгоды. Налог такого рода имел бы то самое последствие, какое согласно предположению Ад. Смита, имели бы налоги с сырых проведений – на поземельную ренту, – он падал-бы всецело на ренту с рудника. Правда, если бы он был возвышен еще немного больше, то он не только поглотил бы всю ренту, но и лишил бы капиталиста рудника обыкновенной прибыли с капитала, и последний извлек бы по этой причине свой капитал из производства золота. При дальнейшем возвышении налога, была бы поглощена рента еще более богатых рудников и извлечение капитала продолжалось бы; и таким образом количество постоянно уменьшалось бы, а ценность его возрастала, и наступили бы те же последствия, которые мы уже указали; часть налога уплачивалась бы жителями испанских колоний, другая же часть его была бы вновь созданным продуктом, благодаря увеличению силы того орудия, которое употребляется в качестве посредника мены.

Налоги на золото суть двух родов, – один на действительное количество золота, находящегося в обращении, а другой на то количество его, которое выгодно производится в рудниках. И тот и другой имеют тенденцией уменьшать количество и возвышать ценность золота; но ни один из них не повышает ценности, пока не уменьшено количество, и потому, подобные налоги падают временно, – пока не будет уменьшено снабжение, – на владельцев денег, но в окончательном результате та часть, которая постоянно падает на все общество, будет уплачиваться владельцем рудника посредством уменьшения ренты и покупателями той части золота, которая употребляется в качестве товара, удовлетворяющего потребности роскоши человеческого рода, и не откладывается в сторону в качестве орудия обращения исключительно.

ГЛАВА XIV

О налоге на дома

Кроме золота существуют еще и другие товары, количество которых не может быть быстро уменьшено; поэтому всякий налог на них падает на землевладельца, если возрастание цен уменьшает спрос на них.

Налоги на дома принадлежат к налогам этой категория; хоти и возлагаемые на жильца, они часто падают на землевладельца, уменьшая размер его ренты. Продукт почвы потребляется и воспроизводится ежегодно, и это самое справедливо относительно некоторых других товаров; так как вследствие этого, количество их можно быстро доводить до уровня, соответствующего спросу, то цена их не может в течение продолжительного временя превосходить естественную их цену. Но как налог на дона можно рассматривать в качестве дополнительной ренты, уплачиваемой жильцом, то он имеет стремление уменьшать спрос на дома, приносящие одинаковую годичную ренту, не уменьшая предложения их. Поэтому рента падает, и часть налога уплачивается косвенно землевладельцем.

«Ренту с домов,

– говорит Ад. Смит, —

можно разделить на две части, из которых одной может быть придано вполне соответственное название ренты с построек, другая же обыкновенно называется поземельною рентой. Рента с построек представляет процент или прибыль с капитала, израсходованного на сооружение дома. Для того чтобы привести промысел строителя к одному уровню совами другими отраслями промышленности, необходимо чтобы эта рента была достаточно велика, во-первых, для уплаты того же самого процента, который был бы им получен на свой капитал, если бы он отдал последний взаймы под хорошее обеспечение, и, во-вторых, для поддержания дома в постоянно интегральном виде, или, что то же самое, для восстановления в течение определенного ряда лет капитала, который был употреблен на сооружение его».

«Если, сравнительно с процентом по займам, промысел строителя доставляет ему в течение некоторого времени прибыль гораздо более значительную, то к нему будет скоро привлечено столько капиталов из других отраслей промышленности, что прибыль эта будет доведена до своего обыкновенного уровня. Если же промысел этот приносит в течение известного времени прибыль значительно меньшую, то из него будет скоро извлечено в другие отрасли занятий такое количество капитала, что прибыль снова возвысится. Вся та часть наемной платы, которая превышает долю, достаточную для доставления надлежащей прибыли, естественно, отходит в поземельную ренту; и там, где владелец почвы и владелец дома суть два различных лица, она, большею частью, сполна уплачивается первому из них. По отношению к деревенским домам, находящихся на далеком расстоянии от большого города, где имеется большой выбор поземельных участков, поземельная рента почти равняется нулю или доставляет не более, чем приносило бы то место, на котором стоит дом, если бы оно получило земледельческое употребление. По отношению к дачам, находящимся в соседстве какого-либо большого города, она бывает иногда значительно выше, и здесь часто оплачиваются весьма высокою ценою какое-нибудь особенное удобство или красивое местоположение. Поземельная рента бывает всего выше в столице, и притом в тех именно частях ее, в которых является наиболее значительный спрос на дона – ради торговых и деловых целей, для удовольствия и общества, или же ради простого тщеславия и моды». Налог на ренту с домов может упасть или на жильца, или на землевладельца, или на владельца постройки. В обыкновенных случаях можно полагать, что вся совокупность налога уплачивается как непосредственно, так и в последнем результате жильцами дома.

Если налог имеет умеренные размеры, и условия страны таковы, что она находится или в неподвижном, или в поступательном состоянии, то для жильца дома не существует достаточных причин довольствоваться домами худшей категории. Но если налог высок или какие-нибудь другие обстоятельства уменьшили спрос на дома, то доход землевладельца пострадает, ибо жилец вознаградит себя за часть налога уменьшением ренты. Однако нелегко узнать, в какой пропорции часть налога, от которой жилец избавится уменьшением ренты, упадет на ренту с построек и на поземельную ренту. Вначале вероятно изменилась бы и та и другая; но так как дома – предметы разрушающиеся, хотя и медленно, и так как их не стали бы строить более до тех пор, пока прибыль владельца построек не достигла-бы общего уровня и рента с построек после некоторого промежутка времени возвратилась бы к своей естественной цене. Так как владелец построек получает наемную плату только до той поры, пока держится постройка, то при наиболее неблагоприятных обстоятельствах он все же не уплачивал бы никакой доли налога в течение сколько-нибудь продолжительного времени.

И так, уплата этого налога упала бы в последнем результате на жильца и на землевладельца, но «в какой пропорции распределялась бы между ними эта уплата, – говорит Ад. Смит, – это быть может не весьма легко определить. Распределение это по всей вероятности было бы весьма различно при различных обстоятельствах, и налог этой категории, смотря по различию, условно мог бы оказывать весьма неодинаковое влияние, как на интересы жильца, так и владельца земли

(Воок V, Сh, Н)».

По мнению Ад. Смита, рента с участков, состоящих под постройками, является предметом, специально приспособленным для обложения.

«Как рента с земли под постройками, так и обыкновенная поземельная рента,

– говорит он, —

представляют такие разряды дохода, которыми владелец их пользуется во многих случаях, не прилагая к делу ни малейшего внимания и собственных забот. Хотя и часть этого дохода была взята у него, с целью покрытия государственных доходов, этим не было бы оказано никакой несправедливости ни одной отрасли промышленности. Годичный продукт земли и труда общества, действительно богатство и доход массы народонаселения оставались бы по введении подобного налога, в том же наложении, как и прежде. Таким образом, рента с земли под постройками и обыкновенная поземельная рента представляют, быть может, доходы такой категории, которая всего легче может выносить специальный налог, возлагаемый на нее».

Следует согласиться, что последствия этих налогов были бы таковы, как описал их Ад. Смит; но, разумеется, было бы в высшей степени несправедливо облагать налогом исключительно доход одного какого-нибудь класса общества. Расходы государства должны нести на себе все в соответствии со средствами каждого: это одно из тех 4-х правил, о которых упоминает Ад. Смит, и которые должны регулировать всякий налог. Рента принадлежит часто тем, кто после многих лет труда реализует, наконец, свою прибыль и употребляет свое состояние на покупку земли или дома; подвергать ренту неравномерному налогу было бы очевидно нарушением гарантий собственности – начала, которое должно быть всегда священно. Остается жалеть, что гербовый сбор с перехода поземельной собственности из руки в руки служит столь могущественным препятствием переходу ее в руки того, кто, по всей вероятности, мог бы сделать ее наиболее производительной, и если обратить внимание на то, что земля, рассматриваемая в качестве предмета специально приспособленного к исключительному обложению, не только потеряла бы в цене для возмещения риска этого обложения, но, соответственно неопределенной природе и неизвестной ценности риска, сделалась бы предметом специально пригодным для спекуляции, разделяя более свойства предмета биржевой игры, нежели солидной промышленности, если, повторяю, обратить внимание на все это, то покажется вероятным, что те руки, в которые всего легче могут попасть в подобных случаях земли, были бы руками тех, которые обладают более качествами игрока, нежели свойствами землевладельца солидного характера, который был бы способен придать своей земле наиболее выгодное употребление.

ГЛАВА ХV

О налоге на прибыль

Налоги на те товары, которые вообще называются предметами роскоши, упадают только на тех, кто потребляет их. Налог на вино уплачивается потребителем вина. Налог на лошадей, служащих для удовольствия, или на кареты, уплачивается теми, кто доставляет себе подобные удовольствия, и в точном соответствии с размерами, в которых они доставляются. Но налоги на предметы необходимости не падают на потребителей предметов необходимости соответственно только тому количеству, которое может быть ими потреблено, но часто падают в пропорции гораздо высшей. Налог на хлеб, как мы уже замечали, настигает фабриканта не только в той пропорции, в какой может потребляться хлеб им и его семейством; но изменяет также и уровень прибыли с капитала и, след., простирается на доход фабриканта. Все, что увеличивает задельную плату рабочих, уменьшает прибыль с капитала, и, след., всякий налог на какие бы то ни было предметы потребления рабочего стремится понизить уровень прибыли.

Налог на шляпы увеличит цену шляп, налог на башмаки цену башмаков, и если бы это было иначе, то налог в последнем результате упал бы на фабриканта, его прибыль понизилась бы в сравнении с общих уровнем, и он оставил бы свое занятие. Частный налог на прибыль повысит цену того тара, на который был возложен: напр., налог на прибыль шляпочника увеличил бы цену шляп; ибо если бы налог был взимаем исключительно с прибыли шляпочниками если бы шляпочник не увеличил цены своих шляп, то прибыль его была бы ниже общего уровня прибыли, и он оставил бы это занятие и принялся бы за другое.

Таким же образом налог на прибыль фермера повысил бы цену хлеба, налог на прибыль суконного фабриканта увеличил бы цену сукна, и если бы со всех отраслей взимался налог пропорциональный их прибыли, то все товары повысились бы в цене. Но если бы рудник, доставляющий нам денежный капитал, находился в нашей стране, и если бы прибыль владельца его была также обложена налогом, то не было бы вовсе повышения в ценности ни одного товара; каждый давал бы одинаковую часть своего дохода, и все оставалось по-прежнему.

Если деньги не облагаются налогом и могут, след., удерживать свою ценность в то время, когда все другие товары платят налог и увеличиваются в ценности, то шляпочник, фермер и суконный фабрикант, употребляя, каждый, одинаковый капитал, приносящий одинаковую прибыль, платят одинаковую сумму налога. Если налог простирается на 100 ф., то ценность шляп, сукна и хлеба увеличивается на 100 ф. Если шляпочник получит за свои шляпы 1100 ф. вместо 1000 ф., то он уплатит правительству 100 ф. в виде налога, и у него все-таки останется на предметы его собственного потребления 1000 ф. Но так как хлеб, сукно все другие товары повысились бы в цене по той же причине, то он не приобретал бы за свои 1000 ф. больше, чем покупал пре за 910 ф. и, след., платил бы налог для удовлетворения потребностей государства, уменьшая свои издержки; платя этот налог, он отдавал бы часть продукта почвы и труда страны в распоряжение правительства, вместо того чтобы самому потребить эту часть. Если вместо того, чтобы истратить эти 100 ф., он присоединит эту сумму к своему капиталу, то по возвышению задельной платы и по вздорожанию сырого материала и машин он увидит, что сбережение 1000 ф. не превышаем прежнего сбережения – 910 ф.

Если взимается налог с денег, или если ценность их изменяется вследствие другой причины, между тем как все товары сохраняют прежнюю ценность, то прибыль фабриканта и фермера будет простираться, как и прежде на 1000 ф.; а так как каждый из них уплатит правительству по 100 ф. удержит за собою лишь 900 ф. и в таком случае будет в состоянии располагать лишь меньшею частью продукта почвы и труда страны, все равно, будет ли употреблена эта сумма на производительный или на непроизводительный труд. Все, что они теряют в таком случае, выигрывается правительством. В первом случае плательщик налога за 1000 ф. будет приобретать столько же товаров, сколько прежде он приобретал за 910 ф.; во втором он приобретал бы не больше, чем прежде за 900, потому что цена товаров оставалась прежняя, а на расходы у него оставалось бы не больше 900 ф. Это зависит от разности в размере налога, который в первом случае составлял только часть дохода, а во втором; в том и другом случае ценность денег будет различна.

Но хотя бы все товары возвышались в ценности и в том случае, когда деньги не облагаются налогом, и когда ценность их не изменяется, но они не возвысились бы в одинаковой пропорции; они не сохрани ли бы после уплаты налога той же ценности одни в отношении к другим, какую они имели до налога.

В предыдущей части этого труда мы рассматривали действие разделения капитала на капитал постоянный и оборотный, или скорее на капитал прочный и непрочный – на цену товаров. Мы показали, что два фабриканта, употребляя капитал одинакового размера, могли получать совершенно одинаковую прибыль, продавая однако свои товары за количество денег очень различное, смотря по тому, быстро или медленно потреблялись и воспроизводились их капиталы. Один мог продавать свои товары за 4.000 ф., а другой за 10.000 ф., каждый употребляя капитал в 10.000 ф. и получая по 20 % прибыли или 80 ф. Капитал одного может, напр., состоять из 2.000 ф. оборотного каптала, подлежащего воспроизведению, и из 8.000 ф. постоянного капитала в постройках и машинах; капитал другого может состоять, напротив того, из 8.000 оборотного и только из 2.000 ф. постоянного в машинах и в постройках. Теперь предположим, что каждый из этих фабрикатов будет платить налога 10 % своего дохода или 200 ф. Один из них, для того, чтобы получить от своего предприятия обыкновенную прибыль, должен увеличить цену своих товаров с 10.000 до 10.200 ф., а другой с 4.000 до 4.200 ф. До установления налога ценность товаров, продаваемых одним из этих фабрикантов, была в 2 раза больше ценности товаров другого; по введении налога ценность эта будет в 2,42 раза больше; товары одного рода возвышаются на 2 %, другого рода – на 5 %. И так, налог на доход при неизменной ценности денег изменил бы относительные цены и ценность товаров. Это было бы справедливо также и в том случае, если бы вместо прибыли налог взимался с самых товаров: если бы только они были обложены налогом в соответствии с ценностью капитала, употребленного на их производство, то они возвысились бы одинаково, какова бы ни была их ценность, и, след., они не сохранили бы прежней пропорции между собою. Товар, который повысился бы от 10.000 до 11.000 ф., не сохранил бы прежнего отношения к другому, который повышается от 2.000 до 8.000 ф. Если при таких обстоятельствах деньги повышаются в ценности, вследствие каких бы причин это ни произошло, то это повышение не произвело бы действия на товары в одинаковой пропорции. Та же причина, которая могла бы понизить цену товара с 10.200 ф. до 10.000 ф., или менее чем на 2 %, понизила бы цену другого от 4.200 ф. до 4.000 ф. или на 4 %. Если бы они понизились в каких-нибудь других пропорциях, то прибыль не была бы одинакова; ибо для того, чтобы она была такова, нужно было бы, чтобы, когда цена первого из этих товаров была 10.000, цена второго была бы 4.000 ф., и когда цена первого была 10.200 ф., то цена второго была бы 4.200 ф.

Рассмотрение этого факта должно привести нас к пониманию очень точного начала, на которое, мне кажется, никогда не обращали достаточно внимания. Вот оно: в стране, где нет вовсе налогов, изменение в ценности денег, происшедшее вследствие редкости их или избытка, должно произвести одинаковое действие на цену всех товаров; если один товар, стоящий 1.000 ф., поднимается до 1.200 ф. или падает до 800 ф., то другой товар, стоящий 10.000 ф., поднимется до 12.000 ф. или упадет до 8.000 ф.; но в стране, где цены искусственно возвышаются действием налога, изобилие денег вследствие прилива извне, или вывоз и сопровождающая его редкость их, вследствие спроса из других стран, не изменят в одинаковой пропорции цены и товаров: одни понизятся на 5, на 6, или на 12 %, а другие – на 3, на 4 или на 7 %. Если бы страна не платила налогов, и если бы деньги понизились в ценности, то изобилие их на всех рынках произвело бы одинаковое действие в каждом. Если б мясо поднялось на 20 %, то хлеб, пиво, обувь и труд одинаково поднялись бы на 20 %. Необходимо, чтобы это было так для обеспечения всем отраслям промышленности одинакового уровня прибыли, это перестает быть справедливым, лишь только один из этих товаров начинает платить налог; если бы в этом случае они поднялись все пропорционально ценности денег, то прибыль стала бы неравномерна; в случае обложения товаров налогом, прибыль поднялась бы выше общего уровня, капиталы переходили бы из одного помещения в другое до тех пор, пока восстановилось бы равновесие прибыли, что могло бы наступить только после изменения относительных цен.

Не объясняет ли этот принцип различных явлений, происшедших, как было замечено, в цене товаров вследствие изменения ценности денег во прекращения платежей английским банком? Тем, кто утверждал, что о обращения было в это время обесценено вследствие излишка бумажных денег, возражали, что если бы это было справедливо, то все товары должны были возвыситься в одной и той же пропорции; но было указано, что некоторые из них изменились в цене гораздо больше, нежели другие, а отсюда заключает, что повышение цен было следствием такой причины, которая оказывала влияние на ценность товаров, а не какого-нибудь изменения в ценности орудия обращения. Но, на основании сказанного нами, ясно, что в стране, платящей налог на товары, не все товары изменяются в цене в одинаковой пропорции вследствие повышения или понижения ценности орудия обращения.

Если бы с прибыли всякой отрасли промышленности, за исключением их были фермера, взимался налог, то денежная ценность всех тохаров, кроме сырых произведений, возвысилась бы. Фермер имел бы тот же доход в виде хлеба, как и прежде, и продавал бы свой хлеб по такой же денежной цене; но так как он был бы принужден платить дороже за все прочие товары своего потребления, за исключением хлеба, то что было бы для нег налогом на расход. Даже изменение в ценности денег не избавило бы его от этого налога, ибо это вменение могло бы понизить все товары до их прежней цены, но тот из них, который вовсе не платил бы налога, упал бы ниже своего прежнего уровня, и, след., хотя бы фермер и покупал предметы своего потребления по их прежней цене, но он располагал бы меньшим количеством денег на их покупку.

И положение землевладельца было бы точно такое же; он получал бы ту же хлебную и ту же денежную ренту, что и прежде, если бы цена всех товаров возвышалась, между тем как деньги сохранили бы свою прежнюю ценность; а если бы все товары остались в той же цене, то он получал бы прежнюю хлебную ренту, но денежная уменьшалась бы. Как в первом, так и во втором случае, хотя бы доход его и не был обложен прямо, землевладелец способствовал бы уплате налога косвенно.

Но предположим, что прибыль фермера также обложена налогом; в подобном случае он будет в таком же положении, как и другие промышленники: его сырые продукты возвысятся, и он будет иметь тот же денежный доход по уплате налога; но он будет платить дороже за все товары, необходимые для его потребления, с включением сырого продукта.

Но землевладелец его будет находиться в другом положении. Налог, взимаемый с прибыли его фермера, будет ему выгоден, так как ею будет вознагражден за более высокую цену, которую он принужден будет платить за необходимые ему мануфактурные товары в том случае, если они поднимутся в цене, и он будет пользоваться тем же денежным доходом и тогда, когда, вследствие возвышения ценности денег, цена на съестные продукты установится прежняя. Налог на прибыль фермера не есть пропорциональный сбор с валового дохода земли; налог на прибыль взимается только с чистого дохода, с ренты, той же части валового дохода, которая идет на уплату рабочим и на покрытие других затрат, он не касается. Если владельцы трех различных по качеству почвы участков земли, № 1, № 2 и № 3, затрачивают совершенно одинаковые капиталы, то и прибыль их будет также одинакова – какова бы ни была разница в количестве их валового дохода, а, следовательно, и обложение их налогом будет совершение равномерно.

Предположим, что валовой доход с участка земли № 1 простирается до ста восьмидесяти квартеров; с участка № 2 – до ста семидесяти и с участка № 3 – до ста шестидесяти. Если каждый из них будет обложен налогом в размере 10 квартеров, то разность между валовым доходом с участка № 1, № 2 и № 3, по уплате налога, останется прежняя, потому что, если доход с участка № 1 уменьшен до ста семидесяти квартеров, с участка № 2 – до ста шестидесяти и с участка № 3 – до ста пятидесяти, то между доходом с участка № 3 и доходом с участка № 1, разность будет по-прежнему равняться 20 квартерам, а между доходом с участка № 3 и доходом с участка № 2 – 10 квартерам. Если бы, по уплате налога, цена хлеба и всех других припасов оставалась прежняя, то как денежная, так и натуральная рента продолжили бы также оставаться без изменения; но если бы хлеб и все другие товары вследствие налога повысились в цене, то и денежная рента возросла бы такой же пропорции. Если бы квартер хлеба стоил 4 ф. ст., то рента с участка земли № 1 равнялась бы 80 ф., а с участка № 2 – 40 ф. ст.; но если бы и хлеба повысилась на 5 % т. е. если бы она достигла цифры – 4 ф. 4 шилл., рента также повысилась бы на 5 %, ибо в таком случае 20 квартеров хлеба стоили бы 84 ф., а 10 квартеров – 42 ф. Таким образом, тягость этого налога ни в каком случае не упала бы на землевладельца.

Налог на прибыль никогда не оказывает влияния на величину натуральной ренты, и, поэтому, денежная рента изменяется сообразно колебаниям цены хлеба. Напротив того, налог на сырые произведения или же десятина когда не оставляют без изменения хлебной ренты, ренты же денежной вообще не изменяют. В другой части настоящего труда я сделал замечание, что если бы земля всякого рода, состоящая в разработке, была обложена одинаковым денежным поземельным налогом, не обращая внимания на различие в ее плодородии, то подобный налог оказался бы крайне неравномерным в своем действии, так как им доставлялась бы прибыль владельцу наиболее плодородных участков земли. Подобный налог возвысил бы цену хлеба пропорционально издержкам фермера, арендующего наименее плодородный участок земли, но эта надбавка в цене, получаемая за большее количество продукта, приносимого землею лучшего качества, составила бы барыш фермеров, занимающихся разработкой этой последней, но все продолжение срока их аренды по истечение же итого срока этот барыш перешел бы к землевладельцу в виде возвышения ренты.

Действие равномерного налога, облагающего прибыль фермера, совершенно такое же. Подобный налог увеличивает денежную ренту землевладельца, если деньги сохраняют свою прежнюю ценность; но так как прибыль всех остальных отраслей промышленности на столько же обременена налогом, как и прибыль фермера, и как вследствие этого цены всех товаров подними подобно цене хлеба, то землевладелец теряет столько же благодаря увеличению цены товаров и хлеба, на которые расходуется его рента, сколько выигрывает от повышения последней. Если бы ценность денег возросла, и если бы все остальные предметы, по обложении налогом прибыли, понизились до своей прежней цены, то и рента стала бы прежнею. Землевладелец, в таком случае, получал бы прежнюю денежную ренту и приобретал бы все предметы, на которые она расходовалась, по прежней их цене: словом, при всевозможных условиях, он продолжал бы оставаться свободным от налога[24].

Факт этот весьма интересен. При обложении налогом прибыли фермера, этот последний не несет большей тягости, чем в том случае, когда его прибыль была бы освобождена от налога. Что же касается до землевладельца, то обложение налогом прибыли его фермеров для него весьма выгодно, так как только при этом условии он сам продолжает в действительности оставаться свободным от налога.

Налог на прибыль с капитала коснулся бы также и ростовщика в том случае, если бы все товары возвысились пропорционально налогу, хотя бы принадлежащий ему дивиденд и продолжал оставаться без обложения; но, если бы, вследствие изменения ценности денег, цены на все товары упали до прежнего размера, то ростовщик вовсе не уплачивал бы налога: он продолжал бы покупать все предметы для собственного потребления по прежней цене, хотя, получал бы прежний денежный дивиденд.

Если согласиться, что при обложении исключительным налогом прибыли одного мануфактуриста цена его товаров должна возрасти, чтобы поставить его на равную ногу со всеми другими мануфактуристами, и что, при обложении налогом прибыли двух мануфактуристов, должны возрасти цены товаров двух сортов, то я не вижу, как можно оспаривать то, что, при обложении налогом прибыли всех мануфактуристов, должны подняться цены всех товаров, если только рудник, снабжающий нас деньгами, находится в нашей стране и продолжает оставаться без обложения. Но если деньги или денежная единица представляет товар привозной, то цены всех товаров не станут возвышаться, ибо подобное явление не может иметь места без увеличения количества денег[25], которых нельзя было бы получить в обмен за дорогие товары, как было показано выше. Но если бы подобное повышение произошло, то оно не могло бы быть постоянным, потому что оно имело бы существенное влияние на иностранную торговлю. Взамен ввозимых из заграницы товаров мы не могли бы вывозить за границу подобных дорогих товаров, и, след., мы продолжали бы в течение известного времени покупать, хотя и перестали бы продавать, и вывозили бы за границу монету или слитки до тех пор, пока мало-помалу относительные цены товаров не стали приблизительно прежними. Для меня несомненно, что правильно организованный налог, взимаемый с доходов, должен в конечном результате привести как местные, так и заграничные товары к той же денежной цене, ка они имели до установления его.

Так как налоги на земледельческие продукты, десятина, налоги на заработную плату и на предметы первой необходимости возвышают заработную плату и понижают прибыль, то все они будут вызывать одни и те же явления, как и в различной степени.

Изобретение машин, в значительной степени улучшающих национальные производства, всегда стремится к возвышению относительной ценности денег и тем содействует их ввозу. Напротив того, всякий налог, всякое новое препятствие, которое испытывает фабрикант или земледелец, стремится к понижению относительной ценности денег и содействует их вывозу.

ГЛАВА ХVII

О налоге на задельную плату

Налог на задельную плату возвышает ее, а, следовательно, и уменьшает прибыль с капитала. Мы уже видели, что налог на предметы первой необходимости возвышает их цену и сопровождается повышением также и задельной платы. Все различие между налогом на предметы первой необходимости и налогом на задельную плату заключается в том, что первый сопровождается всегда повышением цен на предметы первой необходимости, второй же такого влияния не оказывает. Налог на задельную плату не падает, следовательно, ни на капиталиста, ни на землевладельца, ни на какой-либо другой класс, а исключительно на тех, кто пользуется рабочими. Налог на задельную плату есть не что иное, как налог на прибыль, между тем как налог на предметы первой необходимости есть отчасти налог на прибыль, а отчасти налог на богатых потребителей.

И так, явления, обусловливаемые в конечном результате этими налогами, совершенно те же, что и при прямом налоге на доход.

«Задельная плата низшего класса рабочих,

– говорит Ад. Смит, —

как я старался показать в первой книге, повсюду и необходимо, управляется двумя различными обстоятельствами: спросом на труд и среднею или обыкновенною ценою продовольствия. Требование на труд, возрастающее, неизменное или понижающееся, обусловливающее возрастающее, неизменное или понижающееся народонаселение, определяет содержание рабочего и обусловливает степень изобилия, умеренности и скудости этого содержания. Средняя или обыкновенная цена продовольствия определяет количество денег, какое должен получить рабочий, чтобы иметь из году в год возможность покупать это обильное, умеренное или скудное продовольствие. Поэтому, если спрос на труд и цена продовольствия остаются неизменными, то прямой налог на задельную плату не может иметь другого действия, кроме несколько большего повышения ее сравнительно с налогом».

Г. Буханан делает два возражения против этого предположения доктора Смита. Во-первых, он отрицает, что денежная задельная плата регулируется ценою съестных припасов, а во-вторых, он отрицает еще и то, что налог на задельную плату может возвысить цену труда. Вот доказательство, выставляемое Бухананом, в подтверждение первого положения (стр. 53).

«Плата за труд, как это было уже замечено, вовсе не заключается в деньгах, но в том, что можно купить на полученные деньги, т. е. в съестных припасах и других необходимых предметах, и часть, достающаяся на долю рабочего из общей массы продуктов, всегда будет пропорциональна положению. Там, где продовольствие дешево и его много, доля рабочего будет больше; там же, где наоборот оно менее обильно и дорого, – там доля его будет меньше. Жалованье его всегда будет как раз такого размера, в каком оно ему следует, и никогда не превзойдет этого размера. Доктор Смит и большая часть других авторов утверждали, что денежная цена товара всегда регулируется денежною ценою предметов продовольствия, и что когда возвышается цена съестных припасов, задельная плата поднимается в той же пропорции. Тем не менее очевидно, что цена труда вовсе не находится в зависимости от цены продовольствия, так как размер задельной платы всецело зависит от соотношения между спросом на промышленный труд и его предложением. Сверх того, не следует упускать из виду, что высокая цена на съестные припасы служит верным признаком уменьшения снабжения и в обычном течение дел отражается тем, что вызывает задержку в потреблении. При разделении между прежним числом потребителей меньшего количества пищи каждый должен получить меньшую долю, и работник в таком общем лишении также должен понести известную потерю. Для того, чтобы равномерно распределить эту тягость между всеми, и чтобы не допустить рабочего до потребления прежнего количества пищи, цены поднимаются. Утверждают, что задельная плата в подобных обстоятельствах также должна повыситься, и что это необходимо для того, чтобы доставить рабочему возможность пользоваться прежним продовольствием и при уменьшении снабжения. Но если бы это было так, то сама природа противоречила бы своим предначертаниям: след., она возвышает цену съестных припасов ради уменьшения потребления, тем повышает задельную плату, чтобы сохранить рабочему прежнее количество пищи».

На мой взгляд, в этих аргументах Буханана много верного, но так же и ошибочного. Из того обстоятельства, что высокая цена на съестные припасы вызывается иногда уменьшением в снабжении, Буханан выводит заключение, что это явление есть всегдашний его признак. Исключительно одной причине он приписывает то, что было вызвано многими причинами. Конечно, справедливо, что в случае уменьшения снабжения, количество съестных припасов, подлежащее разделению между потребителями, будет меньше, вследствие что доля каждого из потребителей должна быть меньше. Для равномерного распределения этой убыли и для того, чтобы рабочий не мог пользоваться продовольствием в прежнем размере, цены повышаются. И так, должно согласно с Бухананом, что повышение в цене съестных продуктов, вызванное убытком в снабжении, не имеет своим необходимым последствием увеличения дневной задельной платы, так как потребление должно быть уменьшено, а это может быть достигнуто только чрез уменьшение покупных средств потребителя. Но то обстоятельство, что цена на съестные припасы возвышается вследствие уменьшения снабжения, не дает нам никакого права заключить вместе с Бухананом, что изобильное снабжение несовместимо с возвышением цен не только в отношении к деньгам, но и в отношении ко всем другим предметам.

Естественная цена товаров, по которой определяется в конечном результате их рыночная цена, зависит от легкости производства; но произведенное количество не соответствует этой легкости. Хотя участки земли, обрабатываемые в настоящее время, гораздо хуже тех, которые состояли в обработке три столетия назад, и, след., трудность производства увеличилась, но кто мог бы, однако же, сомневаться в том, что нынешнее количество продуктов значительно превосходит количество, производимое прежде? Повышение цены не только совместимо с увеличением снабжения, но оно редко не сопровождает последнего. И так, если вследствие налога, или вследствие затруднения в производстве, цена съестных припасов поднимется, а количество их не уменьшится, то денежная задельная плата поднимется, потому что, как справедливо заметил Буханан,

«задельная плата за труд состоит не в деньгах, а в предметах, которые можно купить на эти деньги, т. е. в съестных припасах и других предметах необходимости, и часть, которая дается рабочему из общего капитала, всегда пропорциональна снабжению».

Что касается второго пункта, возвышает ли налог на задельную плату цену труда, то Буханан говорит:

«после того, как рабочий получил справедливое вознаграждение за свой труд, может ли он требовать еще чего-нибудь от своего хозяина взамен налога, который ему, рабочему, придется заплатить впоследствии? Нет ни закона, ни общественного обычая, которые оправдывали бы подобное заключение. Раз, что рабочий получил свою задельную плату, его дело сберечь ее, и он должен как умеет переносить бремя всех тягостей, которым он может подвергнуться впоследствии, ибо очевидно, что он не имеет никаких средств заставить вознаградить себя тех, кто заплатил уже настоящую цену за его труд».

Буханан с большим одобрением цитирует следующее место из сочинения Мальтуса о народонаселении, которое, по моему мнению, вполне отвечает на его возражение.

«Цена труда, когда ничто не препятствует ей достигнуть своего естественного уровня, есть важнейший политический барометр, выражающий отношение между предложением и спросом на жизненные припасы, между размером предстоящего потребления и числом потребителей, и в качестве средней величины, независимо от случайных обстоятельств, она выражает, сверх того, вполне ясно потребности общества в отношении к народонаселению: каково бы ни было в хозяйстве число детей, необходимое для поддержания настоящего народонаселения в интегральном объеме цена труда будет или вполне достаточна для содержания этого числа, или выше, или ниже этой потребности, смотря по состоянию действительного капитала на содержание рабочих, неподвижному, прогрессивному или состоянию упадка. Но вместо того, чтобы рассматривать цену труда с этой точки зрения, мы видим в ней нечто такое, что можно возвышать и понижать по произволу, что зависит главным образом от мировой юстиции королевства. Когда возвышение цены жизненных припасов покрывает уже, что спрос слишком велик в сравнении с предложением, тогда мы возвышаем цену, труда, чтобы поставить рабочего в прежнее положение, иными словами, мы увеличиваем спрос и весьма удивляемся, видя, что сумма жизненных припасов продолжает возвышаться. В этом отношении ми поступаем так же, как если бы мы подняли каким-нибудь насильственным проявлением ртуть в барометре до «ясной погоды» в то время, когда ртуть показывает «грозу», и потом стали бы удивляться, что продолжает идти дождь».

«Цена труда ясно выражает потребности общества относительно народонаселения»; ее бывает вполне достаточно, чтобы удовлетворить нуждам народонаселения, которого требует в данное время состояние капиталов на содержание рабочих. Если их задельная плата была прежде не более, что только достаточна для удовлетворения нужд требуемого населения, то после налога она станет недостаточна, потому, что рабочий будет иметь меньше средств на содержание своего семейства. Труд поднимется вследствие этого в цене, потому что будет поддерживаться спрос, и только благодаря высокой цене предложение останется без изменения.

Нет ничего обыкновеннее, как то, что цены шляп или солода возвышаются вследствие установления налога; они поднимаются оттого, что в противном случае невозможно было бы доставить необходимое предложение. То же самое происходит и с трудом: когда задельная плата обложена налогом, он возвышается, потому что в противном случае нельзя было бы поддержать необходимое народонаселение. Не признает ли того же самого и Буханан, утверждая, что

«если бы действительно рабочий был доведен до потребления одних предметов необходимости, то он не потерпел бы дальнейшего уменьшения своего вознаграждения, потому что не мог бы на таких условиях продолжать поддерживать свою расу?»

Предположим, что страна находится в таких обстоятельствах, что самый низший класс рабочих призывается не только содержать свою семью, но еще и увеличивать ее, и что в соответствии с этим определяется их задельная плата. Могли бы они размножаться в требуемом размере, если бы налог поглощал часть их задельной платы и доводил их до совершенной крайности?

Не подлежит сомнению тот факт, что товар, обложенный налогом, не возвысится в цене в размере налога, если спрос на него уменьшится, без уменьшения в его количестве. Если бы металлические деньги были во всеобщем употреблении, то ценность их не возвышалась бы долго вследствие действия налога и в размере возвышения его, потому что при более высокой их цене, спрос на них уменьшился бы, но количество их не уменьшилось бы. Без сомнения та же причина оказывает часто влияние на задельную плату за труд; число рабочих не может быстро увеличиваться или уменьшаться в соответствии с возрастанием фондов на содержание их; но в предположенном случае нет необходимости в уменьшении спроса на руки, и даже в случае такого уменьшения спрос не понизился бы в соответствии с налогом. Буханан забывает, что капиталы, взимаемые в виде налога, употребляются правительством на содержание хотя и непроизводительных, но все же рабочих. Если бы труд не возвышался при обложении налогом задельной платы, то чрезвычайно увеличилось бы соперничество в спросе на труд, ибо капиталисты, не участвовавшие в платеже этого налога, располагали бы прежними капиталами для употребления труда, между тем как правительство, получавшее налог, имело бы добавочный капитал для той же цели. Между правительством и народом возникло бы тогда соперничество, и следствием этого соперничества было бы возвышение цены труда. Употреблялось бы прежнее число рабочих, но задельная плата их была бы более значительна.

Если бы налог взимался сразу с владельцев капитала, то капитал их на содержание труда уменьшился бы в том же размере, в каком увеличился бы капитал правительства того же назначения, и, след., не произошло бы повышения задельной платы, потому что хотя спрос и оставался бы тот же, но не было бы прежнего соперничества. Если бы, установив налог, правительство вывезло бы в один прием всю выручку с него, за границу в качестве субсидии иноземному государству, и если бы вследствие этого налог был посвящен на содержание иностранных, а не английских рабочих – солдат, матросов и т. д., то в таком случае, без сомнения, уменьшился бы спрос на труд, и задельная плата могла бы вовсе не возвышаться, хотя и была бы обложена налогом. Но то же самое случилось бы, если бы налог взимался с предметов потребления, с прибыли на капитал, или, если бы та же сумка взималась каким-нибудь другим способом для доставления упомянутой субсидии: в стране употреблялось бы менее труда; в одном случае возвышение задельной платы встретило бы препятствие, в другом – она непременно должна понизиться.

Но предположим, что по получении от рабочих налога с задельной платы, он отдается даром хозяевам их: это увеличило бы их денежный капитал на содержание труда, но не умножило бы ни припасов, ни числа рук. И так, увеличилось бы только соперничество между теми, кто дает занятие труду, и налог, в конце концов, не повлек бы за собою никакого убытка ни для хозяина, ни для рабочего. Первый стал бы платить дороже за труд, прибавка получаемая рабочим отдавалась бы в виде налога правительству и снова возвращалась бы хозяину. Но не следует забывать, что продукт налога вообще расходуется расточительно, что он получается всегда в ущерб удобствам и удовольствиям народа и что чаще всего он или уменьшает капитал или замедляет его накопление. Уменьшая капитал, налог стремится уменьшить действительный фонд на содержание труда, след., уменьшает действительный на него спрос. И так, налоги вообще, настолько они посягают на действительный капитал страны, сокращают спрос на рабочие руки, и, след., вероятное, но не необходимое действие налога на задельную плату будет то, что хотя бы задельная плата и возвысилась, но возвышение это не было бы в точности равно сумме налога.

Ад. Смит, как мы уже видели, вполне соглашается с тем, что действие налога на задельную плату состоит в увеличении ее, по крайней мере, на сумму равную налогу, и что если не прямо, то в конечном результате налог этот выплачивается хозяином. До сих пор мы совершенно с ним согласны; но мы существенно расходимся с ним во взгляде на последующее действие подобного налога.

«И так, если даже прямой налог на задельную плату,

– говорит Ад. Смит, —

будет выплачиваться самим рабочим, все-таки нельзя сказать в собственном смысле слова, что налог падает на него, по крайней мере, если спрос на труд и средняя цена товаров остаются после установления налога прежние.

Во всех подобных случаях лицо, непосредственно эксплуатирующее рабочего, уплачивало бы в действительности не только налог, но даже несколько более. Окончательная уплата в различных случаях упала бы на различные лица. Возвышение, которое может быть произведено таким налогом в размере задельной платы за мануфактурный труд, было бы уплачено фабрикантом, который был бы принужден и имел бы право переложить его с прибылью на цену своих товаров. Возвышение в цене земледельческого труда, которое мог бы повлечь за собою подобный налог, было бы уплачено фермером, которому для содержания прежнего числа рабочих было бы необходимо расходовать больше капитала. Чтобы возместить этот излишек капитала, вместе с обыкновенною прибылью на капитал, ему непременно нужно будет удержать в своих руках более значительную долю, или, что одно и тоже, ценность более значительной доли произведений почвы, и, след., он будет платить меньшую ренту землевладельцу. Окончательный платеж этого увеличения задельной платы вместе с увеличением прибыли фермера, уплатившего вперед прибавочную задельную плату, упал бы в этом случае на землевладельца. Во всяком случае, прямой налог на задельную плату труда с течением времени необходимо должен повлечь за собою как более значительное уменьшение поземельной ренты, так и более значительное увеличение цены мануфактурных товаров, чем какое последовало бы от непосредственного обложения, на сумму равную налогу, частью поземельной ренты, частью предметов потребления

(Vol. III, р. 337)».

Смит утверждает в этом месте, что прибавка задельной платы, которую выдает фермер, упадет, в конце концов, на землевладельцев, которые станут получать меньшую ренту; но что прибавка задельной платы, поступающая из кармана фабриканта, произведет возвышение в цене мануфактурных изделий и, след., упадет на потребителей этих изделий.

Предположим, что общество состоит из землевладельцев, фабрикантов, фермеров и рабочих. Что рабочие будут вознаграждены за налог – против этого не спорят; но кто вознаградит их за него? Фабриканты не могли бы уплатить ничего, так как, если бы цена их товаров возвышалась в пропорции расходуемой ими прибавки задельной платы, то они находились бы в лучшем положении после введения налога, чем до него. Если бы суконный фабрикант, шляпочник, сапожник и другие могли возвысить цену своих товаров на 10 %, предполагая, что этих 10 % было бы вполне достаточно для вознаграждения их за возвышение задельной платы, если бы, как говорит Ад. Смит, «они имели право и были принуждены переложить эту прибавку с прибылью на цену своих товаров», то каждый из них мог бы продолжать потреблять столько же других товаров, как и прежде, и, след., они нисколько не участвовали бы в платеже налога. Если бы суконный фабрикант платил дороже за свои шляпы и башмаки, то он получал бы больше за свое сукно, и если бы шляпочник покупал дороже сукно и башмаки, то он продавал бы дороже свои шляпы. Они покупали бы все мануфактурные товары также выгодно, как и прежде, и пока хлеб не возвысился бы в цене, как и предполагает д-р Смит, и пока в их распоряжении находилась бы прибавочная сумма на покупку хлеба, до тех пор вместо потери они были бы в выгоде от подобного налога.

И так, если ни рабочие, ни фабриканты не платят этого налога, и если фермеры также вознаграждаются за него понижением ренты, то одни землевладельцы подвергнутся всей его тяжести и еще должны будут способствовать увеличению прибыли фабрикантов. Но чтобы это произошло, им нужно было бы потребить все мануфактурные товары страны, ибо увеличение цены, разложенное на всю массу, лишь немногим превышает налог, которым были первоначально обложены мануфактурные рабочие.

Никто, однако, не станет отрицать, что суконный фабрикант, шляпочник и все другие фабриканты суть взаимные потребители продуктов друг друга; никто не станет оспаривать, что всякий рабочий потребляет мыло, сукно, башмаки, свечи и другие товары; а след., невозможно всей тяжести этого рода налогов падать единственно на землевладельцев.

Но если рабочие не платят никакой доли налога, и, тем не менее, цена мануфактурных изделий возвышается, то задельная плата должна возвыситься не только для того, чтобы вознаградить их за налог, но также и за вздорожание необходимых мануфактурных предметов; и это повышение, насколько оно касается земледельческого труда, станет новою причиною понижения ренты, а насколько касается мануфактурного труда, произведет новое возвышение цены мануфактурных товаров. Это возвышение цены товаров подействует в свою очередь на задельную плату, и действие и обратнодействие сначала задельной платы на товары, потом товаров на задельную плату будут так продолжительны, что нельзя определить им границ. Аргументы, на которых основана эта теория, ведут к таким нелепым заключениям, что легко заметить с первого взгляда всю ее несостоятельность.

Все изменения, которым подвергаются прибыль на капитал и задельная плата за труд вследствие возвышения ренты и предметов необходимости при естественном движении общества и возрастающей затруднительности производства, наступят точно также под влиянием возрастания задельной платы от налога; таким образом потребление рабочего, точно также, как и хозяев его, будет уменьшено действием налога, и не только этого налога в частности, но и всякого другого, простирающегося на ту же сумму, так как все они имеют стремление умешать фонд, служащий на содержание труда.

Ошибка Ад. Смита заключается, прежде всего, в том предположении, что всякий налог, платимый фермером, необходимо должен падать на землевладельца в виде уменьшения ренты. Что касается этого предмета, то я уже высказался о нем чрезвычайно подробно и, кажется, удовлетворительно доказал читателю, что с тех пор, как употребляется больший капитал на обработку земли, не платящей ренты, и с тех пор, как выручка получаемая от этого капитала, определяет цену сырых произведений, из ренты не может быть сделано никакого вычета. И так, фермер или вовсе не получит вознаграждения за налог на задельную плату, или, если и получит, то это произойдет только вследствие вздорожания сырого продукта.

Если налог для фермера слишком тяжел, то он может возвысить цену своих сырых произведений, чтобы стать на общий уровень с другими промышленниками; но налог на задельную плату, который обременял бы его предприятие не более чем другие отрасли промышленности, нельзя было бы ни переложить, ни возместить возвышением цены земледельческих произведений; потому что та же причина, которая побуждала бы его возвысить цену на хлеб, т. е. желание вознаградить себя за налог, заставила бы суконного фабриканта возвысить цену на свои материи, а сапожника, шляпочника и фабриканта обоев возвысить цену обуви, шляп и обоев.

Если бы все они могли увеличить цену своих товаров, чтобы с прибылью вознаградить себя за налог, то как все они суть взаимные потребители товаров друг друга, то очевидно, что налог никогда не был бы выплачен, ибо если всякий в состояний вознаградить себя за него, то где же плательщики?

И так я успел, кажется, доказать, что всякий налог, который будет иметь следствием возвышение задельной платы, будет выплачиваться посредством уменьшения прибыли, и что, след.; налог на задельную плату есть в действительности ни что иное, как налог на прибыль.

Закон подразделения продукта, труда и капитала между задельной платой и прибылью, который я старался доказать, кажется мне столь несомненным, что я расположен думать, что, за исключением непосредственного действия, составляет лишь незначительную разницу то, облагается ли налогом прибыль на капитал или задельная плата труда. Облагая налогом прибыль за капитал, вы, по всей вероятности изменили бы уровень возрастания фондов на содержание труда, и задельная плата, достигнув слишком значительной высоты, перестала бы соответствовать размеру этих фондов. При обложении задельной платы, вознаграждение, достающееся рабочему, также утратило бы соответствие с размерами фонда, потому что было бы слишком низко. Естественное равновесие между прибылью и задельной платой восстановилось бы в одном случае через понижение, в другом – через повышение денежной задельной платы. И так, налог на задельную плату, падает не на землевладельца, но на прибыль с капитала; он «не дает права и не принуждает хозяина-фабриканта переложить его с прибылью на цену товаров, потому что фабрикант не будет в состоянии увеличить их цену и должен, след., один без вознаграждения уплатить подобный налог[26].

Если действие налогов на задельную плату таково, как я его описал, то они не заслуживают того порицания, с каким выразился об них д-р Смит. Вот что говорит он по поводу таких налогов: «утверждают, что эти налоги и некоторые другие того же рода, возвышая цену труда, разорили большую часть мануфактур в Голландии. Подобные же налоги, хотя и не столь тяжелые взимаются в Милане, в Генуе, в герцогстве Моденском, в герцогствах Парме, Пиаченце и Гвастале и в Папской области. Один довольно известный французский писатель предложил преобразовать финансы своей страны посредством замены этим наиболее разорительным из всех налогов большей части других:

«нет такой нелепости,

– говорит Цицерон, —

которая не была бы подчас утверждаема некоторыми философами».

В другом месте Смит говорить:

«налоги на предметы необходимости, возвышая задельную плату труда, неизбежно стремятся к возвышению цены всех мануфактурных предметов, а след., и к уменьшению их сбыта и потребления».

Если бы даже был верен принцип д-ра Смита, что подобные налоги влекут за собою возвышение цены мануфактурных товаров, то и в таком случае налоги эти не заслуживали бы подобного порицания, так как действие этого рода не могло бы продолжаться долго и не по влекло бы за собою никакой невыгоды для нашей иностранной торговли. Если бы под влиянием какой-нибудь причины, возвысилась цена некоторых отдельных мануфактурных товаров, то вывоз их встретил бы препятствия или прекратился бы. Но если бы та же причина подействовала на все товары, то влияние ее было бы лишь номинально: оно не коснулось бы относительной ценности товаров и ничуть не уменьшило бы побуждений к ведению меновой торговли, на которую сводится на деле вся торговля, как внешняя так и внутренняя.

Я уже старался показать, что если какая-нибудь причина возвышает цены всех товаров, то действие ее почти одинаково с тех, какое производит понижение ценности денег. Когда понижается ценность денег, возвышается цена всех товаров, и если это действие ограничивается одной страной, то оно влечет за собою точно такое же изменение в ее иностранной торговле, как и возвышение цены товаров от всеобщего налога; след., изучая результаты уменьшения ценности денег одной страны, мы изучаем также и действие вздорожания товаров, ограниченного одной страной. Ад. Смит также был убежден в сходстве между этими двумя случаями и утверждал поэтому, что низкая ценность денег или, как говорит он, серебра в Испании, происходящая от запрещения его вывоза, оказывала чрезвычайно пагубное влияние на мануфактуры и на заграничную торговлю Испании.

«Но этот упадок ценности серебра, который, будучи результатом или особенного положения, или политических учреждений отдельной страны, имеет место только в ней, влечет за собою чрезвычайно важные последствия и не только не стремится к увеличению действительного богатства того или другого лица, но имеет, напротив того, стремление уменьшать действительное богатство каждого. Повышение денежной цены всех товаров, которое в подобном случае ограничивается лишь одною этою страною, стремится более или менее обессилить внутреннюю промышленность всякого рода и дать возможность иностранцам доставлять почти все сорта товаров за меньшее количество серебра, чем могли бы производить местные рабочие и вытеснить их таким образом не только с заграничного, но также, и с туземного рынка.

Vol. II, р. 278».

Одна только и, кажется, единственная, невыгода от уменьшения ценности серебра в стране, происходящая вследствие вынужденного увеличения его количества, была удачно объяснена д-ром Смитом. Если бы торговля золотом и серебром была свободна,

«то золото и серебро, вывозимое из страны, не вывозилось бы даром, но приносило бы взамен равноценность в тех или в других товарах. Но подобные товары не все были бы предметами роскоши, или излишества для потребления праздных людей, не производящих ничего взамен своего потребления. Так как этот чрезвычайный вывоз золота и серебра не увеличивал бы действительного богатства и дохода праздных людей, то он не увеличил бы и потребления их. Большая часть этих товаров, или, по меньшей мере, некоторая часть их, состояла бы из сырых произведений, орудий и жизненных припасов для употребления и для содержания трудящихся людей, которые воспроизвели бы с прибылью всю ценность своего потребления. Таким образом, часть мертвого общественного капитала обратилась бы в активный капитал и привела бы в движение больше труда, чем употреблялось прежде».

Не допуская свободной торговли драгоценными металлами при возвышении цены товаров вследствие налога, или прилива этих металлов вы препятствуете обращению части мертвого общественного капитала в капитал активный и употреблению большого количества труда. Но этим и ограничивается все зло, которое никогда не ощущается в тех странах, где дозволяется или терпится вывоз серебра.

Вексельный курс между различными странами бывает al pari только в таком случае, когда каждая из них располагает именно таким количеством орудия обращения, какое при данном порядке вещей необходимо для обращения их товаров. Если бы торговля драгоценными металлами была совершенно свободна, и деньги можно было бы вывозить без всяких расходов, то вексельный курс повсюду был бы al pari. Если бы торговля драгоценными металлами была вполне свободна, если бы они повсюду употреблялись в качестве орудия обращения, то даже и при существовали издержек перевозки, вексельный курс никогда и нигде не мог бы уклоняться от al pari более чем на сумму этих издержек. Этих начал, мне кажется, никто в настоящее время уже не оспаривает. Если в какой-нибудь стране употребляются бумажные деньги, не разменные на металл и вследствие того независящие от какой-либо прочной денежной единицы, то вексельный курс такой страны может уклониться от своего уровня в той же пропорции, в какой увеличивается в ней количество денег сверх того размера, который уделяла бы ей всеобщая торговля, если бы движение денег было свободно и драгоценные металлы употреблялись в качестве денег или денежной единицы.

Если бы для своих общих торговых операций Англия располагала 10 милл. фунтов ст. известного веса и пробы, и если бы эта сумма была заменена 10 милл. фунтов бумажных денег, то курс не испытал бы никакого изменения; но если бы, вследствие злоупотребления правом выпуска бумажных денег, в обращение вошло 11 милл. ф., то вексельный курс был бы на 9 % против Англии, при 12 милл. он был бы против нее на 16 %, при 20 – на 50 %. Но это могло бы произойти и независимо от употребления бумажных денег. Все, что задерживает в обращении большее количество фунтов, чем сколько обращалось бы. при свободной торговле и при употреблении в качестве ли денег или денежной единицы драгоценных металлов известного веса и пробы, произвело бы совершенно такие же последствия. Предположим, что монета соскоблена, и что вследствие этого каждый фунт перестает содержать количество золота и серебра, определенное законом; в таком случае может быть употреблено в обращение большее число подобных фунтов, чем тогда, когда они были целы. Если бы каждый фунт уменьшился таким образом на, то могло бы обращаться 11 милл. таких фунтов вместо 10 милл.; при уменьшении на обращалось бы 12 милл., а при уменьшении на половину понадобилось бы не менее 20 милл. Если бы вместо 10 милл. употреблялась последняя сумма, то цена всех товаров в Англии поднялась бы вдвое, и английский курс упал бы на 50 %; но это нимало не повредило бы иностранной торговле и не помешало бы производству каких бы то ни было товаров. Если бы, напр., сукно поднялось в Англии от 20 до 40 ф. за штуку, то его можно было бы вывозить также легко, как и прежде, потому что вексельный курс давал бы заграничному покупателю вознаграждение в 50 %, так что на 20 ф. своих денег он мог бы купить переводный вексель, с помощью которого он был бы в состоянии уплатить в Англии долг в 40 ф. Таким же образом, если иностранный купец вывозит товар, стоящий ему дома 20 ф. и продающийся в Англии за 40 ф., то он получит все-таки 20 ф., потому что за 40 ф. в Англии он покупает лишь вексель в 20 ф. на чужую страну. Те же последствия произошли бы от всякой причины, в силу которой 20 милл. фунтов пришлось бы исполнять в обращении Англии ту же функцию, для какой достаточно всего 10 милл. Если бы столь нелепый закон, как запрещение вывоза драгоценных металлов, был приведен в исполнение и, вследствие такого запрещения, из монетного двора поступило бы в обращение 11 милл. хорошей монеты вместо 10, то английский курс упал бы и на 9 %; при 12 милл. он упал бы на 16 %; при 20 – на 50 %. Но это нисколько не обессилило бы английской промышленности. Если бы домашние произведения продавались в Англии дороже, то заграничные тоже поднялись бы здесь в цене. Для иностранного купца, ввозящего и вывозящего товары, было бы все равно, высоки или низки эти цены, потому что с одной стороны он был бы принужден уплачивать вознаграждение по курсу когда его товары продаются дорого, с другой – он сам получал бы такое же вознаграждение, когда ему приходилось бы покупать английские товары по высокой цене. Единственным неудобством, которое могло бы произойти для страны от удержания в обращении запретительными законами большого количества золота и серебра, чем обращалось бы в ином случае, была бы потеря, которую она понесла бы, употребляя часть своего капитала, вместо производительного непроизводительным способом. В качестве денег этот капитал не может приносить никакой прибыли, но превращенный путем обмена в материалы, машины и пищу, он приносил бы доход и присоединял бы нечто к богатству и ресурсам страны. И так, я, кажется, доказал удовлетворительно, что сравнительно низкая вследствие налога цена драгоценных металлов, или другими словами, всеобщее возвышение цены товаров нисколько не повредило бы стране, так как часть металлов была бы вывезена, что, возвышая ценность их, понизило бы снова цену товаров. Я показал, сверх того, что если бы драгоценные металлы не были вывезены, если бы вследствие запретительных законов, они могли быть удержаны в стране, то действие, производимое на вексельный курс, служило бы противовесом действию высоких цен. И так, если налоги на предметы необходимости и на задельную плату не имели следствием возвышения цен всех товаров, на производство которых расходован труд, то нельзя порицать в этом отношении налоги такого рода: если бы даже было справедливо мнение Ад. Смита, что они производят подобное действие, то они ни в каком случае не были бы вследствие этого более вредными. Они были бы достойны порицания не более, как по тем же доводам, которые могут быть справедливо приведены против налогов всякого другого рода.

Землевладельцы, как таковые, были бы изъяты от тяжести налога; но насколько, расходуя свои доходы, они дают прямое занятие труду – садовников, обыкновенных слуг и т. п., они подвергались бы его действию.

Нет спора, что «налоги на предметы роскоши не имеют стремлением возвышать цену какого-нибудь другого товара, кроме того, на котором они лежат»; но несправедливо, что «налоги на предметы необходимости, возвышая задельную плату, необходимо стремятся к возвышению цены всех мануфактурных товаров». Справедливо, что «налоги на предметы роскоши выплачиваются в последнем счете потребителями обложенного товара без всякого вознаграждения. Они безразлично падают на товары всякого рода, на задельную плату, на прибыль с капитала, на поземельную ренту». Напротив того, ложно, «что налоги на предметы необходимости, насколько они лежат на бедном рабочем классе, выплачиваются, в конце концов, частью землевладельцем посредством уменьшения поземельной ренты, частью богатыми потребителями, землевладельцами и иными вследствие увеличения цены мануфактурных изделий»; ибо, насколько эти налоги лежат на бедном рабочем классе, они выплачиваются почти сполна уменьшением прибыли с капитала, сами же рабочие выплачивают лишь весьма незначительную их часть, вследствие уменьшения спроса на труд, которое стремятся произвести налоги всякого рода.

Благодаря ошибочному взгляду на действие этих налогов, д-р Смит пришел к следующему заключению:

«если бы высшие и средние классы общества хорошо понимали свой собственный интерес, то они должны бы были всегда сопротивляться всем налогам на предметы необходимости, точно так же, как прямым налогам на задельную плату».

Это заключение вытекает из следующего соображения его:

«окончательная уплата как тех, так и других налогов, падает всецело на эти классы и всегда со значительной прибавкой. Но большею тяжестью она падает на землевладельца[27], который всегда платит вдвойне, во-1-х, в качестве землевладельца, благодаря уменьшению своей ренты и, во-2-х, в качестве богатого потребителя, вследствие увеличения своего дохода. Наблюдение Маттью Деккера, что иные налоги повторяются и накопляются иногда от 4 до 5 раз в цене некоторых товаров, вполне оправдывает относительно налогов на предметы жизненной необходимости. Например, в цене кожи вы должны уплатить не только налог на кожу башмаков, которые вы носите, но также и часть налога на башмаки, которые носят башмачник и кожевник. Вы принуждены, сверх того, уплатить налог на соль, на мыло, на свечи, которые употребляются этими ремесленниками во время работы для вас, а также налог на кожу, которую потребляют производители соли, мыла и свеч, трудясь для этих рабочих».

Но так как д-р Смит не думает, чтобы кожевник, производитель соли, или фабрикант свеч извлекали какую-нибудь выгоду из налога на кожу, соль, мыло или свечи, и так как достоверно, что правительство никогда не получает ничего свыше суммы налога, то невозможно понять, каким образом народ может платить его больше, каков бы ни был класс, на котором лежит налог. Богатые потребители будут в состоянии заплатить и действительно заплатят за бедного потребителя, но они не заплатят ничего сверх суммы налога, и не в природе вещей, чтобы «налог был повторяем и накопляем до 4 или 5 раз».

Подобная система может быть порочна потому, что берет у народа сумму большую той, какая вносится в государственную кассу; часть этого налога может вследствие действия своего на цены поступить в распоряжение лиц, которые пользуются особенным порядком взимания. Такие налоги гибельны и их не следует поощрять; ибо можно принять правилом, что в тех случаях, когда действие налога бывает справедливо, налог соответствует первому положению д-ра Смита и берет у народа возможно меньшую часть сверх того, что поступает в государственное казначейство. Сэй говорит:

«некоторые лица предлагают финансовые планы и средства для пополнения государственной кассы, не обременяя этим подданных; но если только финансовый план не имеет характера промышленного предприятия, то он не может доставить правительству более того, что получается от частных лиц или от самого же правительства в другой только форме. Нельзя сделать что-нибудь из ничего, одним ударом жезла. Какою бы тайною ни окружали предприятия, какие бы ни придавались ценностям формы, каким бы превращениям ни подвергали их, ценность получается только в тех случаях, когда она создается или приобретается от других лиц. Лучший из всех финансовых планов состоит в том, чтобы расходовать мало, и лучший из всех налогов есть тот, который всех меньше».

Д-р Смит постоянно и, мне кажется, справедливо утверждает, что рабочие классы не могут принимать действительного участия в тягостях государства. Налог на предметы необходимости или на задельную плату должен, след., перелагаться с бедных на богатых. Но если д-р Смит хотел сказать, что некоторые налоги иногда повторяются в ценах известных товаров и накопляются по 4 и 5 раз единственно с упомянутою целью, а именно, для переложения налога с бедных на богатых, то подобные налоги не заслуживают такого порицания.

Предположим, что справедливый налог, взимаемый с богатого потребителя, составляет 100 ф. и выплачивался бы им прямо, если бы налог взимался с дохода, с вина или с какого-нибудь другого предмета роскоши; при обложении предметов необходимости, лицо это не потерпело бы никакой несправедливости, будучи принуждено, выплачивать не более 25 ф., в соответствии со своим собственным потреблением таких предметов и потреблением своего семейства, и в тоже время, будучи обязано повторить уплату этого налога еще три раза, уплачивая дополнительную цену за другие товары, служащие для вознаграждения рабочих или их хозяев за налог, который им пришлось внести предварительно. Далее и в этом случае аргумент не убедителен: если платеж не превышает того, что требуется правительством, то не все ли равно богатому потребителю, внести ли налог прямо, уплачивая более высокую цену за предметы роскоши, или же косвенно, покупая дороже предметы необходимости и другие предметы своего потребления? Если народ платит не более чем получает правительство, то богатый потребитель заплатит только справедливую свою долю; если же вносится более, то Адаму Смиту следовало бы указать, кому достается этот излишек? Но весь его аргумент покоится на заблуждении, потому что цены товаров не возвысились бы от подобного налога.

Мне кажется, что Сэй не вполне последовательно придерживается того очевидного правила, которое приведено мною из его прекрасного сочинения. Говоря на следующей странице о налоге, он утверждает:

«когда налог слишком возрастает, то производит то плачевное действие, что лишает плательщик части его состояния, не обогащая тем государства; это становится понятным, если принять во внимание, что способность к производительному или к непроизводительному потреблению каждого плательщика податей ограничивается размерами их доходов. Вследствие этого нельзя лишить плательщика части дохода, не заставив его уменьшить соответственно этому своего потребления. Отсюда происходит уменьшение спроса на те предметы, которые он перестает потреблять, и особенно на те, с которых взимается налог; это уменьшение спроса влечет за собою уменьшение производства и, след., уменьшение произведений, которые обложены налогом. Итак, плательщик теряет при этом долю своих жизненных наслаждений, а казначейство – часть своего сбора».

Сэй приводит в пример налог на соль, установленный во Франции до революции и уменьшивший, по его словам, на половину производство соли. Но если бы стали меньше потреблять соли, то меньше капиталов было бы употреблено на ее производство, и, след., хотя производитель извлек бы менее прибыли из производства соли, но он приобрел бы за то более на производстве других товаров. Если налог, как бы он тяжел ни был, падает на доход, а не на капитал, то он не уменьшает спроса, но только видоизменяет его. Он дает возможность правительству потреблять столько же произведений почвы и труда страны, сколько прежде потребляли плательщики податей – зло достаточно крупное и без преувеличений. Если мой доход состоит из 1000 ф. в год и я обязан вносить 100 ф. в год налога, то спрос мой не может простираться более чем на того количества товаров, какое потреблял я прежде; но я даю возможность правительству заявить спрос на остальную. Если обложенный налогом предмет есть хлеб, тогда нет необходимости уменьшаться моему спросу на него, ибо я могу предпочесть заплатить за свой хлеб лишних 100 ф. в год, уменьшив на такую же сумму расход на вино, на мебель или на другие предметы роскоши[28]. Вследствие этого будет употреблено менее производства вина или мебели, но за то его будет затрачиваться больше на производство предметов, на которые будет расходоваться налог, взимаемый правительством.

Сэй говорит, что, уменьшивши для Парижа вдвое рыночный налог на рыбу (les droits d’entrée et de halle sur la maree), Тюрго нисколько не уменьшил этим целого производства ее, и что вследствие того потребление рыбы должно было увеличиться вдвое. Он заключает из этого, что прибыль рыбака, и лиц, занимающихся рыбным промыслом, должна была также удвоиться, и что доход страны должен был увеличиться настолько же, насколько возросла эта прибыль, и, давая толчок накоплению, он должен был увеличить средства государства[29].

Не входя в разсмотрение вопроса относительно политики, от которой зависело такое изменение налога, я имею основания сомневаться в том, что оно действительно способствовало накоплению. Если бы прибыль рыбака и других лиц, занятых тем же промыслом, вследствие увеличения потребления рыбы, удвоилась, то следовало извлечь капитал и труд из других отраслей промышленности для затраты его в этом именно промысле. Но капитал и труд доставляли в этих занятиях прибыль, от которой пришлось бы отказаться по извлечению их отсюда. Легкость накопления капиталов увеличилась бы в стране только на разность между прибылью, получаемой при новом употреблении капитала, и тою, которая доставлялась прежним употреблением его.

Взимаются ли налоги с дохода или с капитала, во всяком случае, они уменьшают податной фонд государства. Если я перестаю тратить по 100 ф. на вино вследствие того, что, передавая такую же сумму правительству в виде налога, я дам ему возможность израсходовать 100 ф., вместо себя самого, то количество товаров во 100 ф. необходимо убывает из списка облагаемых налогом товаров. Если доход жителей какой-нибудь страны простирается на 10 милл., то они владеют, по меньшей мере, десятью милл., годных для обложения налогом ценностей. Если вследствие обложения налогом части этих ценностей в распоряжение правительства перейдет один миллион, то доход жителей по-прежнему будет номинально простираться на 10 миллионов, но в распоряжении их останется всего только 9 милл. ценностей, годных для обложения налогом. Нельзя представить себе таких обстоятельств, при которых налог не уменьшал бы пользования тех, на кого он в окончательном счете падает, и нет другого средства вновь увеличить пользование, кроме накопления нового дохода.

Налог никогда не может быть так справедливо распределен, чтобы он производил одинаковое влияние на ценность всякого предмета, сохраняя одинаковую пропорцию относительной ценности каждого из них. Косвенным действием своим он производит часто такие последствия, которые очень далеки от видов законодателя. Мы уже обратили внимание на то, что действие платимого налога на хлеб и на сырые произведения, при условии производства денег в самой стране, состоит в увеличении цены всех товаров в той пропорции, в какой входит в состав их суровье, и след., в нарушении естественного равновесия, существовавшего между ними прежде. Другое косвенное последствие – то, что налог возвышает задельную плату и понижает уровень прибыли, а, как мы уже видели в другой части этого сочинения, результатом возвышения задельной платы и уменьшения прибыли является понижение денежной цены тех товаров, которые производятся при помощи большого количества постоянного капитала.

Что товар, обложенный налогом, не может продолжать вывозится с одинаковою выгодою, это было понято так хорошо, что при вывозе его не допускаются возвратные пошлины, а при ввозе он облагается ввозной пошлиной. Если бы эти возвратные и ввозные пошлины взимались как следует не только с таких товаров, но и со всего, на что они оказывают косвенное влияние, то в ценности драгоценных металлов не могло бы происходить никаких нарушений равновесия. Как только нам было бы возможно вывозить товар из страны после обложения его налогом столь же легко, как налога, и как только перестали бы оказывать какие-либо особенные облегчения ввозу, драгоценные металлы перестали бы входить в список предметов ввоза с более значительною составною частью, чем прежде.

Ни один товар не представляет, быть может, таких удобств для обложения, как те товары, которые, при пособии или искусства или природы, изводятся при исключительно выгодных условиях. В отношении к другим странам подобные товары могут быть помещены в ряду таких, цена которых не регулируется количеством израсходованного на них труда, зависит от каприза, вкуса или от покупной силы приобретателя. Если бы Англия обладала более производительными оловянными рудниками, нежели другие страны, или если бы, благодаря преимуществам в машинах и топливе, она располагала особенными удобствами для производства хлопчатобумажных товаров, то цены олова и хлопчатобумажных произведений продолжали бы регулироваться в Англии сравнительным количеством труда и капитала на производство их, и соперничество наших купцов сделало бы эти товары лишь немногим дороже для заграничного потребителя. Наши преимущества в отношении к производству этих товаров могли бы быть столь решительны, что они могли бы вынести весьма значительную прибавку цены на иностранных рынках без уменьшения их потребления. Такой цены они никогда не достигли бы при условии свободного соперничества внутри страны, иначе, как при обложении их вывозною пошлиною. Подобный налог упал бы всецело на иностранного потребителя, и часть расходов английского правительства была бы возмещена из налога на землю и труд других стран. Налог на чай, выплачиваемый в настоящее время английским народом и идущий на расходы английского правительства, мог бы послужить для уплаты расходов китайского правительства, если бы взимался при вывозе чая из Китая.

Налоги на предметы роскоши имеют некоторые преимущества пред налогами на предметы необходимости. Они вообще выплачиваются из дохода, и, след., не уменьшают производительного капитала страны. Если бы вино значительно возросло в цене вследствие обложения, то вероятно потребитель его скорее отказался бы от удовольствия употребления вина, чем нанес бы значительный ущерб своему капиталу для удовлетворения этой потребности. Подобные налоги до того сливаются с ценою, что потребитель может лишь с большим трудом заметить, что уплачивает налог. Но они имеют и свои неудобства. Во-1-х, они никогда не касаются капитала, а в некоторых исключительных случаях может быть удобно, чтобы даже капитал принимал участие в общественных расходах; а во-2-х, нельзя быть уверенным в том, что налог достигнет известной цифры, потому что он может не коснуться даже и дохода. Человек бережливый может избегнуть уплаты налога на вино, отказавшись от потребления его. Доход страны может оставаться без изменения, но государство, пожалуй, окажется неспособным взыскать ни шиллинга налога.

Всякий предмет, потребление которого привычка превратила в удовольствие, может быть покинут только с сожалением и продолжает потребляться, не смотря на весьма тяжелый налог; но это сожаление имеет свои границы, и ежедневно опыт показывает, что возрастание номинального размера налога чисто уменьшает его выручку. Одно лицо продолжало бы потреблять прежнее количество вина, не смотря на возвышение цены его до 3-х шилл. за бутылку, но оно скорее отказалось бы от вина, чем стало бы платить 4. Другое согласилось бы платить 4, но отказалось бы от 5 шилл. Тоже самое можно сказать о других налогах на предметы роскоши: многие согласились бы платить 5 ф. за удовольствие, доставляемое лошадью, но отказались бы от уплаты 10 или 20 ф. И не потому отказались бы они от потребления вина и лошадей, что не могли бы платить больше: они просто не захотели бы этого. У каждого человека есть в уме известное мерило, по которому он определяет ценность своих удовольствий, но мерило это столь же разнообразно, как и человеческий характер. Страна, финансовое положение которой сделалось крайне искусственно, благодаря пагубной системе накопления громадного национального долга, а след., и чрезмерного бюджета, особенно подвержена неудобствам, сопряженным этим способом взимания налогов. Перебрав налогом все предметы роскоши, обложив лошадей, экипажи, вино, слуг и все другие удовольствия богатых, министр принужден обращаться к более прямым налогам, каковы надо на доход и на собственность, пренебрегая золотым правилом Сэя, что «наилучший финансовый план – расходовать мало, а наилучший из налогов – наименьший».

ГЛАВА XVII

Налоги на другие предметы потребления

(обработанные)

По тому же самому началу, по которому налог на хлеб возвышает цену хлеба, налог на всякий другой товар возвышает цену этого товара. Если товар не возвышался на сумму, равную налогу, то он перестал бы доставлять производителю прежнюю прибыль, и последний перевел бы свой капитал в какое либо другое помещение.

Обложение всех товаров, будь это предметы необходимости или роскоши при неизменной ценности денег, возвышает их цену на сумму, по меньшей мере, равную налогу[30]. Налог на мануфактурные предметы необходимости рабочего имел бы то же действие на задельную плату, как и налог на хлеб, который отличается от других предметов необходимости только тем, что он первый и самый важный в ряду их, и подобный налог произвел бы одинаковое же действие на прибыль с капитала и на иностранную торговлю. Но налог на предметы роскоши не имел бы иного действия, кроме возвышения их цены. Он упал бы сполна на потребителя и не мог бы ни увеличить задельной платы, ни уменьшить прибыли.

Налоги, взимаемые в стране на ведение войны или на обыкновенные расходы государства и назначаемые главным образом на содержание непроизводительных рабочих, извлекаются из производительной промышленности страны; всякое сбережение, которое могло бы быть сделано в подобных расходах, составляло бы вообще прибавку к доходу, если не к капиталу плательщиков налога. Если на годичные военные расходы взимается 12 милл. посредством займа, то 12 милл. извлекаются из производительного капитала нации. Один миллион в год, взимаемый налогом для уплаты процентов по такому займу, только переносится из рук тех, кто его взносит, в руки тех, кто его получает, из рук плательщика налога в руки государственного кредитора. Действительный расход представляют 12 миллионов, а не проценты, которые следует уплачивать по ним[31]. Будут ли уплачены проценты или нет, страна не станет ни богаче, ни беднее. Правительство могло бы потребовать сразу 20 миллионов в виде налога; в таком случае ему вовсе не было бы надобности взимать ежегодно налога на сумму 1 милл. Но это не изменило бы природы сделки. Отдельное лицо вместо уплаты 100 ф. в год, могло бы быть принуждено уплатить 2000 ф. сразу. Оно могло бы также найти для себя более удобным занять эти 2000 ф. и платить кредитору 100 ф. в год процентов, нежели сберегать большую сумму из своих собственных фондов. В одном случае это частная сделка между А и В, в другом правительство гарантирует В уплату процентов, одинаково поступающих от А. Если бы сделка носила частный характер, то она ускользнула бы от общественного контроля, и для страны было бы сравнительно безразлично честно ли А исполнил свой договор с В, или несправедливо удержал 100 ф. и в год в своем собственном владении. Точное исполнение договора вообще имело бы для страны интерес, но по отношению к национальному богатству оно имело бы лишь тот интерес, кем из этих двух лиц будут употреблены упомянутые 100 ф. более производительно, А или В. Но решать подобный вопрос никто не имел бы ни права, ни уменья. Можно бы допустить, что если А удержал их для собственного употребления, то он растратил бы их непроизводительно, а если бы они были уплачены В, то В мог бы присоединить в к своему капиталу и употребить производительно. Но возможно и обратное, В мог бы расточить их, А – употребить производительно. По отношению к одному только богатству могло бы быть равно или более желательно, чтобы А уплатил или не уплатил их; но более важные требования справедливости и доверия нехотя бут быть принуждены уступить требованиям меньшей важности, и, след., если государство было призвано к вмешательству, то суду надлежало бы принудить к исполнению его договора. Долг, гарантируемый нацией, ничем не отличается от изложенной сделки. Справедливость и доверие требуют, чтобы проценты национальному займу продолжали уплачиваться, и чтобы те, которые затратят свой капитал в видах общей пользы, не были принуждены отложить в сторону свои справедливые требования, под предлогом целесообразности.

Но независимо от этого соображения, отнюдь не достоверно, чтобы политическая польза могла быть в каком-нибудь выигрыше от пожертвования политическою честностью. Не следует ни откуда, чтобы сторона, освобожденная от уплаты процентов по государственному долгу, могла бы употребить их более производительно, нежели те, кому они бесспорно принадлежат. Через уничтожение национального долга доход одного лица мог бы возрасти от 1,000 до 1,500 ф. ст., но доход другого понизился бы с 1,500 до 1,000 ф. Сумма до этих двух лиц простирается теперь на 2500 ф., такую же сумму представляет он и прежде. Если бы правительству понадобилось возвысить налоги, то в личности была бы совершенно одинаковая, в обоих случаях годная для снижения сумма капитала и дохода. Таких образом, страна терпит бедствия не от уплаты процентов по государственному долгу, и не освобождением от уплаты можно оказать ей помощь. Национальный капитал может возрастать единственно вследствие сбережения из дохода и воздержания от потребления (уклонения от расходования); а от уничтожения национального долга как не возрос бы доход, так не уменьшилось бы и потребление. Страна беднеет от расточительных расходов правительства и отдельных лиц и от займов. Поэтому всякая мера, рассчитанная на поощрение частной или общественной экономии, облегчит общественные бедствия; но ошибочно полагать, что действительная национальная тягость может быть устранена через переложение ее с плеч одного класса общества, который по справедливости обязан нести ее, на плечи другого класса, который, по всем принципам равенства, обязан нести не больше как свою часть тягости.

Из сказанного не следует заключать, что система займов представляет, по моему мнению, наилучший способ для пополнения экстраординарных расходов государства. Система эта стремится сделать нас менее бережливыми, скрыть от нас действительное наше положение. Если военные расходы составляют 40 милл. в год, а размер участия в них отдельного лица 100 ф., то послед нее, будучи призвано к уплате своей доли налога в один раз, постарается быстро сберечь 100 ф. из своего дохода. При системе займов оно принуждено платить только процент по этим 100 ф. или 5 ф. в год и полагает, что сбережение этих 5 ф. из расхода совершенно достаточно; таким образом, оно обманывает себя предположением, что средства его остаются прежние. Рассуждая и действуя таким же образом, целая нация сберегает только процент по 40 милл. или 2 милл., и через это теряет не только все проценты или прибыль с 40 милл. капитала, которые принес бы последний при производительном употреблении, но также и 38 милл. – разность между ее сбережением и расходами. Если бы, согласно сделанному мною выше предположению, каждое лицо заключило свой частный заем и в полном размере приняло бы должное участие в потребностях государства, то, по прекращении войны, прекратилось бы и обложение, и мы немедленно возвратились бы к естественному состоянию цен. А мог бы уплатить В из своих частных доходов процент на деньги, занятые им во время войны для уплаты своей доли издержек; но это не касалось бы целой нации.

Страна, накопившая большой долг, находится в чрезвычайно искусственном положении. И хотя размер налогов и увеличение цены труда не может и, полагаю, действительно не влечет за собою каких бы то ни было других невыгод по отношению к заграничным странам, кроме одной неизбежной уплаты этих налогов, но в интересе каждого плательщика постараться освободить себя от тяжести и переложить платеж ее на другое лицо; стремление переселиться вместе со своим капиталом в другую страну, где бы можно было избегнуть подобных тягостей, становится под конец непреодолимым и одерживает верх над естественным отвращением каждого покидать место своего рождения и прежних своих связей. Страна, запутавшаяся в затруднениях, сопровождающих эту искусственную систему, поступила бы очень мудро, пожертвовав некоторою частью собственности, необходимою для выкупа своего долга. Мудрое в отношении к отдельному лицу также мудро и в отношении к нации. Человек, обладающий 10,000 ф., приносящих ему 500 ф. дохода, из которых он выплачивает 100 ф. в год в виде процентов по займу, имеет в сущности всего 8,000 ф. и останется одинаково богатым как в том случае, когда будет продолжать платить 100 ф. в год, так и в том, когда пожертвует 2,000 ф. сразу. Но спросят, где же покупатель собственности, которую нужно продать для получения этих 2,000 ф.? Ответ ясен: государственный кредитор, которому предстоит получить эти 2,000 ф., будет нуждаться в помещении для своих денег и будет расположен или отдать их взаймы фермеру, или фабриканту, или купить у них часть принадлежащей им собственности. Сами ростовщики щедро стали бы содействовать такой уплате. Теория эта рекомендовалась часто, но мы, кажется, никогда не имели ни достаточной мудрости, ни достаточной способности к применению ее. Следует, тем не менее, желать, чтобы в течение мира наши неустанные усилия направлялись на уплату той части долга, которая сделана во время войны и чтобы никакая попытка к облегчению, никакое желание ускользнуть от настоящих, надеюсь, временных бедствий, не ослабляли нашего внимания к этому важному предмету.

Никакой фонд погашения не может быть достаточен для уменьшения долга, если он не имеет своим источником излишка государственных доходов над государственными расходами. Следует сожалеть, что фонд погашения нашей страны есть таковой только по имени, ибо в ней нет излишка дохода над расходом. Необходимо создать сбереженьем действительный, а не воображаемый фонд, достаточный для уплаты долга. Если при возникновении какой-нибудь новой войны в будущем мы не уменьшим значительно нашего долга, то должно случиться одно из двух – или все расходы этой войны должны быть взяты в виде налога, возвышающегося с году на год, или же в конце этой войны, если не прежде, мы должны будем подвергнуться национальному банкротству. И не то, чтобы мы не могли внести какой-нибудь значительной прибавки к долгу: трудно указать границы силам великой нации; но несомненно существует предел размеру суммы, платимой в виде вечного налога отдельным лицом единственно за привилегию жить в своей родной стране[32].

Когда товар имеет монопольную цену, то цена эта есть самая высокая, по которой потребитель соглашается покупать его. Товары имеют монопольную цену лишь тогда, когда нет никаких способов к увеличению их количества, и когда, след., соперничество существует только на одной стороне – покупателей. Монопольная цена может быть значительно ниже или выше в одну эпоху, чем в другую, потому что соперничество между покупателями должно зависеть от их богатства, от их вкусов и капризов. Те особенные вина, которые производятся в весьма ограниченном количестве, и те произведения искусства, которые вследствие своего превосходства или редкости приобрели безмерную ценность, обмениваются за весьма различные количества продукта обыкновенного труда, смотря потому, богато или бедно общество, обладает ли оно большим или меньшим количеством такого продукта, находится ли оно в первобытном или передовом состоянии. Таким образом, меновая ценность товара, имеющего монопольную цену, никогда не управляется издержками производства.

Сырой продукт не имеет монопольной цены, потому что рыночная цена овса и пшеницы точно также управляется их издержками производства, как и рыночная цена сукна и холста. Единственное между ними различие состоит в том, что цену хлеба регулирует одна часть капитала, употребленная в земледелие, а именно та, которая не платит ренты; между тем как в производстве мануфактурных товаров каждая часть капитала употребляется с одинаковой выручкой, и так как ни одна часть не платит ренты, то каждая часть одинаково представляет собою регулятор цены; количество хлеба и других сырых произведений может быть также увеличиваемо затратою в почву более значительного капитала и, след., они не имеют монопольной цены. Соперничество здесь существует как между продавцами, так и между покупателями. Но не таковы условия производства тех редких вин и тех дорогих произведений искусства, о которых мы говорили; количества их нельзя увеличить, и цена их ограничивается единственно размером покупной силы и желанием покупателей. Рента таких виноградников может превзойти всякую умеренную границу, потому что никакая другая почва не способна производить подобные вина, никакая почва не может соперничать с ними.

Хлеб и сырые произведения страны по временам могут действительно продаваться по монопольной цене; но это не может длиться долго, за исключением того случая, когда нельзя более употреблять производительно капитала в земледелие, и когда, след., продукт почвы не может быть увеличен. В такое время каждый участок обработанной почвы и каждая часть земледельческого капитала станет приносить ренту, которая будет различаться в соответствии с различием в выручке. Сверх того, в такое время всякий налог, которым облагается фермер, упадет на ренту, а не на потребителя. Он не может увеличить цену своего хлеба, потому что, согласно предположению, хлеб достиг уже высшей цены, по которой покупатели соглашаются или могут покупать его. Он не удовлетворится уровнем прибыли более низким, нежели тот, который получается другими капиталистами, и, след., ему придется выбирать единственно между уменьшением ренты или оставлением своего занятия.

По мнению Буханана, хлеб и сырые произведения имеют монопольную цену, потому что они приносят ренту: он полагает, что все товары, приносящие ренту, должны иметь монопольную цену; он заключает отсюда, что все налоги на сырые произведения должны падать на землевладельца, а не на потребителя.

«Цена хлеба,

– говорит он, —

который всегда приносить ренту, нисколько не находится в зависимости от издержек производства хлеба: такие издержки должны быть выплачены из ренты; след., в результате их возвышения или падения является не высокая или низкая цена, а высокая или низкая рента. С этой точки зрения все налоги на прислугу фермы, на лошадей, на земледельческие орудия, суть в действительности поземельные налоги, тягость, падающая на фермера в течение срока его аренды, и на землевладельца при необходимости возобновления последней. Подобным же образом, все те улучшенные хозяйственные орудия, которые сберегают издержки фермера, напр. – молотилка и жатвенная машина, все, что дает ему более легкий доступ к рынку, – хорошие дороги, каналы и мосты, хотя и уменьшают первоначальную стоимость хлеба, не уменьшают его рыночной цены. Итак, все, что сберегается при таких улучшениях, принадлежит землевладельцу, как часть его ренты».

Очевидно, что если признавать правильною основную посылку, на которой построена аргументация Буханана, именно, что хлебная цена всегда приносит ренту, то все утверждаемые им последствия, наступят действительно. Налоги на фермера упали бы в таком случае не на потребителя, а на ренту, и все хозяйственные улучшения увеличивали бы ренту; но, надеюсь, я успел достаточно ясно показать, что пока в стране не обработана вся земля и притом в высшей степени, в ней всегда будет существовать часть земледельческого капитала, не приносящего ренты, и что именно выручка этой части капитала, подобно мануфактурам, разделяется между прибылью и задельной платой, и эта же часть капитала регулирует цену хлеба. Итак, если цена хлеба, не приносящего ренты, зависит от издержек его производства, то издержки эти не могут быть уплачиваемы из ренты. Результатом возвышения этих расходов является, след., более высокая цена, а не более низкая рента[33].

Достойно замечания, что как Ад. Смит, так и Буханан, вполне допуская, что налоги на сырые произведения, поземельный налог и десятина падают на ренту, а не на потребителя сырого продукта, ни за что не согласились бы, что налог на солод упал бы на потребителя пива, а не на ренту землевладельца. Аргументация Ад. Смита представляет такое прекрасное изложение той точки зрения, с которой я рассматриваю налог на солод и всякий другой налог на сырой продукт, что я не могу удержаться, чтобы не обратить на нее внимание читателя:

«Рента и прибыль с земли, засеянной ячменем, должна быть всегда почти равна ренте и прибыли с других одинаково плодородных и одинаково хорошо обработанных земель. Если бы они были меньше, то известная часть ячменной земли была бы скоро обращена под какую-нибудь другую обработку; если бы они были больше, то более земли стало бы употребляться на возделывание ячменя. Когда обыкновенная цена какого-нибудь отдельного продукта почвы представляет то, что может быть названо ценой монопольной, то налог на этот продукт необходимо уменьшает ренту и прибыль с почвы, на которой продукт возделан. Налог на продукт тех драгоценных виноградников, вина которых так мало в сравнении с существующим на него спросом, что цена его всегда находится выше естественной пропорции к продукту других одинаково плодородных и одинаково хорошо обработанных земель, необходимо понизил бы ренту и прибыль[34] с таких виноградников. Цена вина, и без того уже самая высокая, какая только могла быть взята за количество, обыкновенно посылаемое на рынок, цена могла бы подняться выше без уменьшения этого количества, а количество нельзя было бы уменьшить без еще большей потери, потому что земли нельзя было бы обратить на какое-нибудь другое, одинаково ценное производство. Итак, вся тягость налога упала бы на ренту и прибыль или собственно на ренту с виноградника». —

«Но обыкновенная цена ячменя никогда не была монопольною ценою, а рента и прибыль с ячменной земли никогда не были выше своего естественного отношения к ренте и прибыли с другой одинаково плодородной и одинаково хорошо обработанной земли. Различные налоги, уплачиваемые на солод, пиво и эль, никогда не понижали цены ячменя, никогда не уменьшали ренты и прибыли с ячменной земли. Цена солода для пивовара постоянно возвышалась в соразмерности с налогами, лежащими на солоде, и эти налоги, вместе с различными пошлинами на пиво и на эль, постоянно или возвышали цену, или, что то же, ухудшали качество этих товаров для потребителя. Окончательная уплата этих налогов постоянно падала на потребителя, а не на производителя».

Буханан делает об этом месте следующее замечание.

«Налог на солод никогда не мог бы уменьшить цены ячменя, ибо если бы ячмень, превращенный в солод, не доставлял бы столько же, как и не превращенный, то требуемое количество не было бы доставляемо на рынок. Таким образом, ясно, что цена солода должна возрасти в соразмерности с лежащим на нем налогом, ибо в противном случае спрос не мог бы найти достаточного предложения. Но цена ячменя есть совершенно такая же монопольная цена, как и цена сахара; и тот, и другой приносят ренту, и рыночная цена обоих одинаково утратила всякую связь с первоначальными издержками».

Итак, ясно, что, по мнению Буханана, налог на солод возвысил бы цену на солод, но налог на ячмень, из которого солод делается, не возвысил бы цену ячменя, и, что, след., при обложении налогом солода, налог уплачивается потребителем, а при обложении ячменя налог взносит землевладелец, потому что рента последнего уменьшится. Таким образом, если согласиться с Бухананом, цена ячменя есть цена монопольная, наивысшая из цен, которую соглашаются покупатели давать за него; но солод, сделанный из ячменя, не имеет монопольной цены, и, след., может возвышаться в соответствии с налогами, которыми он может быть обложен. Мне кажется, что это мнение Буханана о последствиях налога на солод находится в прямом противоречии с его же собственным мнением, высказанным относительно другого подобного же налога, налога на хлеб.

«Налог на хлеб уплачивается в последнем счете не чрез увеличение цены, а чрез уменьшение ренты

(Vol. III, р. 355)».

Если налог на солод возвышает цену солода, то налог на хлеб возвышает цену хлеба.

Следующий аргумент Сэя имеет в основании ту же точку зрения, как и принадлежащий Буханану:

«количество вина или хлеба, которое произведет участок земли, останется почти без изменения, каков бы ни был налог, обременяющий его. Налог может извлечь или даже чистого продукта участка, или его ренты, как угодно, но земля будет продолжать обрабатываться для получения или продукта, не поглощенной налогом. Рента, или что одно и то же, часть землевладельца станет несколько меньше и только. Причину этого явления можно понять, если обратить внимание на то, что в предполагаемом случае количество продукта, получаемое с земли и посылаемое на рынок, все-таки останется прежнее. С другой же стороны, причины, от которых зависит спрос на продукт, также останутся прежние.

Но если предлагаемое и спрашиваемое количество продукта необходимо продолжают оставаться без изменения, не смотря на установление, или на возвышение налога, то цена этого продукта не изменится; а если не изменится цена, то потребитель не уплатит ни малейшей доли этого налога.

Быть может, скажут, что фермер, доставляющий труд и капитал, понесет тягость налога вместе с землевладельцем? Разумеется, нет, потому что существование налога не уменьшило числа наемных ферм и не увеличило числа фермеров. Итак, и в этом примере, если только спрос и предложение остаются прежние, то не изменяется и рента за ферму. Пример производителя соли, который может заставить потребителя уплатить только часть налога, и землевладельца, который не может себя вознаградить, нимало доказывает заблуждение тех, которые предполагают в противность экономистам, что все налоги падают в последнем счете на потребителя»

Vol. II, р. 338.

Если бы налог отнял «половину или даже три четверти чистого продукта почвы», и цена продукта не возросла бы, то как могли бы эти фермеры получить обыкновенную прибыль с капитала, который платил весьма умеренную ренту, располагая землею того качества, которая требует гораздо большей пропорции труда для достижения данной выручки, нежели земля более плодородного качества? Если бы вся рента была сложена, они, по-прежнему, продолжали бы получать более низкую прибыль, нежели прибыль в других отраслях и, след., прекратили бы обработку своих земель, если бы не могли возвысить цену своего продукта. Если бы налог падал на фермера, то было бы меньше фермеров, расположенных нанимать фермы; если бы он падал на землевладельца, то многие земли не были бы вовсе наняты, потому что они не приносили бы ренты. Но из какого источника стали бы уплачивать налог те, которые производят хлеб, не платя ренты? Совершенно ясно, что налог должен падать на потребителя. Каким образом могла бы платить налог в или в своего продукта земля подобная той, которую описывает г. Сэй в следующей цитате?

«Мы видим в Шотландии бедные земли, обрабатываемые таким образом землевладельцем и которые не могли бы возделываться другим лицом. Точно также мы видим в Соединенных Штатах обширные и плодородные земли одного дохода, с которых не было бы достаточно для содержания землевладельца. Земли эти, тем не менее, обрабатываются, но это должен принять на себя сам владелец, или, иными словами, он должен увеличить ничтожную или создать несуществующую ренту, прибыль на свой капитал и промышленность, чтобы получить возможность жить сообразно своему призванию. Хорошо известно, что земля, даже обработанная, не приносит никакого дохода землевладельцу, когда ни один фермер не соглашается платить за нее ренту: это предоставляет доказательство, что подобная почва принесет только прибыль на капитал и промышленность, необходимые на ее обработку».

Say, vol. II, p. 127.

ГЛАВА ХVIII

О налоге в пользу бедных

Мы видели, что налоги на сырые произведения и на прибыль фермера падают на потребителя этих продуктов, ибо, если бы фермер не имел возможности вознаградить себя за налог посредством увеличения цены товаров, то его прибыль стала бы вследствие этого ниже общего уровня прибыли, и он был бы принужден переместить свой капитал в какой-нибудь другой род занятий. Мы видели также, что он не мог бы переложить налога на своего землевладельца через уменьшение его ренты, так как фермер, не платящий ренты, подобно тому, как и фермер, обрабатывающий лучшую землю, был бы, все равно, подчинен налогу, взимается ли налог с произведений почвы или с прибыли фермера. Я старался также показать, что если бы налог был всеобщий и если бы он касался одинаково, как прибыли фабриканта, так и прибыли земледельца, то в таком случае он не производил бы действия ни на цену товаров, ни на цену непосредственных продуктов почвы, но как непосредственно, так и в конечном счете выплачивался бы производителями. Налог на ренту, как уже было замечено, падал бы только на землевладельца и ни под каким видом не мог бы быть переложен на фермера.

Налог в пользу бедных однороден со всеми этими налогами и, смотря по различным обстоятельствам, падает то на потребителя, то на прибыль с капитала, то на поземельную ренту. Это налог, с особенною силою обременяющий прибыль фермера, и, след., может быть рассматриваем, как действующий на цену сырых произведений. Смотря по степени, в какой он поражает равномерно мануфактурную и земледельческую прибыль, он может сделаться общим налогом на прибыль с капитала и не произвести никакого изменения ни в цене сырых продуктов, ни в цене мануфактурных изделий. В той мере, в какой фермеру будет невозможно через возвышение цены сырых произведений освободиться от доли налога, которая упадет на него специально – это будет налог на ренту и будет выплачиваться землевладельцем. Итак, чтобы узнать действие, производимое налогом в пользу бедных в какую-нибудь определенную эпоху, следует убедиться, в равной или в неравной степени настигает он тогда прибыль фермера и фабриканта, а также, дозволяют ли обстоятельства фермеру возвысить цену сырых произведений.

Утверждают, что налог в пользу бедных взимается с фермера в соответствии с его рентой, и что, след., тот фермер, который платит весьма незначительную ренту или вовсе не платит ее, взносил бы лишь небольшой налог, или не взносил бы никакого. Если бы это было справедливо, то налог в пользу бедных, насколько он лежит на земледельческом классе, падал бы исключительно на землевладельца, и не мог бы быть переложен на потребителя сырья. Но я думаю, что это не верно: налог в пользу бедных определен не в соответствии с рентой, которую фермер действительно платит землевладельцу, – он пропорционален годичной ценности его земли, придается ли эта годичная ценность при содействии капитала землевладельца, или же капитала фермера.

Два фермера, арендовавшие участки земли двух различных разрядов плодородия в одном и том же приходе, и из которых один платит 100 ф. ренты в год за 50 акров наиболее плодородной земли, а другой ту же сумму 100 ф. за 1000 акров наименее плодородной земли, вносили бы одинаковый размер налога в пользу бедных, если бы ни тот, ни другой не постарался улучшить землю; но если бы фермер плохого участка, рассчитывая на очень продолжительный срок аренды, решился увеличить с помощью больших издержек производительность своей земли, через удобрение, осушение, сооружение плетней и т. д., то он участвовал бы в таком случае в уплате налога в пользу бедных не пропорционально действительной ренте, ежегодно платимой им владельцу, но в соответствии с действительной годичною ценностью земли. Ценность налога могла бы быть равна ренте или выше ее; но, так или иначе, землевладелец вовсе не участвовал бы в этом налоге. Фермер рассчитал бы это заранее, и если бы цены продуктов было недостаточно для вознаграждения его за все расходы, вместе с прибавочной тягостью уплаты налога в пользу бедных, то он и не предпринимал бы этих улучшений. Очевидно, что в этом случае налог падает на потребителя, ибо если бы не существовало подобного налога, то были бы предприняты те же улучшения, и общий или обыкновенный уровень прибыли на употребленный капитал извлекался бы при понижении цены хлеба.

Вопрос остался бы без изменения, если бы землевладелец сам предпринял эти улучшения и увеличил бы посредством их свою ренту от 100 до 500 ф., в этом случае налог одинаково упал бы на потребителя, ибо если землевладелец решается затратить большую сумму денег на свою землю, то, след., не надеется получить с нее ренту (или то, что называется рентою), которая могла вознаградить его за издержки, а рента эта зависела бы в свою очередь от цены хлеба, или других сырых произведений, достаточно высокой не только для уплаты этого излишка ренты, но и для освобождения земли от обременяющего ее налоги. Но если бы в то же время принимал участие в налоге в пользу бедных весь мануфактурный капитал, в том же размере, как и капитал, затраченный фермером или землевладельцем на земледельческие улучшения, то налог перестал бы быть частным налогом на прибыль с капитала фермера или землевладельца, а сделался бы налогом на капитал всех производителей, и, след., не мог бы уже перелагаться ни на потребителя сырых произведений, ни на землевладельца. Прибыль фермера пострадала бы от действия налога не более, чем прибыль фабриканта, и ни тот, ни другой не могли бы под этим предлогом возвысить цену своего товара. Не абсолютное понижение прибыли, а ее относительное понижение предупреждает употребление капиталов в той или в другой отдельной отрасли; из одного помещения в другое капитал переводится вследствие различия в прибыли.

Но следует согласиться, что при настоящем положении налога в пользу бедных в Англии, на фермера падает более значительная доля этого налога, чем на фабриканта, если принять в расчет относительную прибыль каждого из них. Фермер платит налог, соразмерный действительному своему продукту, фабрикант же только в соответствии с ценностью зданий, в которых он работает, вовсе не принимая во внимание ни ценности машин, ни труда, ни капитала, который он может употреблять. Из этого следует, что фермер может возвысить цену своих продуктов на всю величину этой разности, если налог не равномерен и настигает в особенности его прибыль, то фермеру было бы менее выгодно посвятить свой капитал земледелию, чем употребить его в какой-нибудь другой отрасли, если бы сырые произведения не возвышались в цене. Если бы, напротив того, налог лежал с большею тяжестью на фабриканте, чем на фермере, то первый мог бы возвысить цену своих товаров на всю сумму разности, по той же самой причине, по которой при подобных обстоятельствах возвышал бы цену сырых произведений фермер. Итак, если в стране, где земледелие все расширяется, налоги в пользу бедных отягощают в особенности землю, то они будут выплачиваться частью теми, которые употребляют капиталы через уменьшение прибыли с капитала, частью потребителем сырых произведений через повышение их цены. При таком положении вещей налог может, при известных обстоятельствах, сделаться даже выгодным для землевладельцев, вместо того, чтобы быть для них вредным, ибо, если налог, платимый съемщиком самой худшей земли, гораздо значительнее в соответствии с количеством добытого продукта, чем налог, платимый фермерами самых плодородных участков, то повышение цены на хлеб, которое распространится на весь хлеб, более чем вознаградит этих последних фермеров за сумму налога. Они сохраняют за собою эту выгоду во все продолжение своей аренды, но по истечение этого срока она перейдет к их землевладельцам. Итак, вот каково было бы действие налога в пользу бедных при возрастающем благосостоянии общества; но при состоянии неподвижном или отсталом, если бы было невозможно извлечь капиталы, употребленные на обработку земель в случае увеличения уровня налога, то часть его, падающая на земледелие, выплачивалась бы в продолжение аренды фермерами; по истечение же ее сроков она почти целиком падала бы на землевладельца. Фермер, который в продолжение срока своей прежней аренды посвятил бы свой капитал на земледельческие улучшения, при сохранении за собою земли, выплачивал бы этот новый налог соразмерно новой ценности, которую земля приобрела бы вследствие ее улучшений и был бы принужден платить таковой в продолжение всей свой аренды, хотя бы прибыль его вследствие этого стала ниже общего уровня, ибо капитал, который он затратил, может до такой степени слиться с землею, что нельзя ему будет отделиться от нее. В самом деле, если бы он или его хозяин (предполагая, что капитал израсходован последним) могли извлечь этот капитал, уменьшая, таким образом, годичную ценность земли, то пропорционально этому уменьшился бы и налог; а так как количество произведений было бы в то же время уменьшено, то цена их возросла бы; фермер был бы вознагражден за налог, тяжесть которого была бы переложена на потребителя, а рента оставалась бы совершенно от нее свободна. Но это невозможно, по крайней мере, относительно известной части капитала и, след., в такой пропорции налог взносился бы фермерами в продолжение их аренды и землевладельцами, по истечение срока ее. Этот добавочный налог, насколько он падал бы с особенною тягостью на фабрикантов, чего на деле не существует, был бы при таких обстоятельствах присоединен к цене их товаров, ибо нет оснований опускаться их прибыли ниже общего уровня, когда капиталы их легко могут быть переведены в земледелие[35].

ГЛАВА XIX

О внезапных изменениях в направлениях торговли

Великая мануфактурная страна особенно подвергается временным переменам и случайностям, вытекающим из передвижения капиталов из одного помещения в другое. Спрос на земледельческие продукты однообразен и не находится под влиянием моды, предрассудка или каприза. Для сохранения жизни необходима пища и поэтому спрос на средства существования должен поддерживаться во всякое время и повсюду. Нельзя сказать того же относительно мануфактурных предметов, спрос на которые зависит не только от потребностей, но также и от вкуса и каприза покупателя. Сверх того, новый налог может уничтожить сравнительные выгоды, извлекаемые страною из производства известного товара, или военные обстоятельства могут настолько увеличить фрахт и риск по перемещению товара, что последний не будет долее в состоянии выдерживать соперничество с внутренними произведениями той страны, в которую он первоначально вывозился. Во всех подобных случаях те, кто затратил капитал на производство таких предметов, испытают значительные бедствия и, без сомнения, понесут известные потери. Зло этого рода почувствуется не только во время перемены, но также и в течение всего того промежутка времени, в продолжение которого промышленники будут переводить свои капиталы и находящийся в их распоряжении труд из одного помещения в другое.

Зло почувствуется не только в той стране, в которой возникли эти затруднения: оно распространится также и на те страны, куда первоначально вывозились ее товары. Ни одна страна не может долго ввозить, не вывозя в то же время, точно так же, как ни одна не может долго вывозить, не ввозя. Если случается, след., какое-нибудь обстоятельство, которое в течение продолжительного времени препятствовало бы стране ввозить обыкновенное количество иностранных товаров, то производство некоторых из числа тех предметов, которые обыкновенно вывозились, необходимо подвергнется уменьшению, и хотя ценность совокупного производства страны испытает от этого лишь незначительное изменение, если затраченный капитал остается один и тот же, но этот продукт не будет уже ни в таком изобилии, ни так же дешев; и перемена в употреблении капиталов повлечет за собою большое бедствие. Если путем употребления 10,000 ф. ст. на фабрикацию бумажных тканей, предназначенных к вывозу, мы будем ввозить каждый год 3,000 пар шелковых чулок, ценностью в 2,000 ф., и, если, вследствие перерыва в иностранной торговле, мы будет принуждены извлечь этот капитал из фабрикации бумажных тканей, чтобы употребить его на фабрикацию чулок, то мы будет продолжать получать чулки ценностью в 2,000 ф., при том условии, что капитал вполне остался цел; но в таком случае, вместо 3,000 пар чулок, мы могли бы получить только 2,500 пар. При переходе капиталов из производства хлопчатобумажных тканей в производство шелковых чулок, могли бы наступить значительные бедствия, которые, однако, не сопровождались бы уменьшением ценности национальной собственности, хотя и могли бы уменьшить наше годичное производство[36].

Война, начавшаяся после долгого мира, или мир, следующий за продолжительной войной, производят вообще большие замешательства в торговле. Это значительно изменяет природу помещений, в которые были прежде затрачены соответствующие капиталы каждой страны, и в течение того промежутка времени, когда они приспособляются к положению, которое новые обстоятельства сделали наиболее выгодным, значительная часть постоянного капитала остается в бездействии, быть может, даже совсем уничтожается, а рабочие лишаются части работы. Бедствие это будет продолжаться более или менее долго, смотря по степени того отвращения, которое испытывает большая часть людей, – покидать помещение своего капитала, к которому привыкли издавна. Бедствие часто еще более усиливается ограничениями и запрещениями, которые порождаются нелепою завистью, существующею между различными государствами торгового мира.

Бедствие, происходящее от изменения в направлениях торговли, часто смешивают с бедствием, сопровождающим уменьшение национального капитала, и с отсталым состоянием общества, и, быть может, нелегко было бы установить некоторые признаки для проведения точного различия между тем и другим.

Но когда это бедствие дает себя чувствовать непосредственно вслед за переходом от войны к миру, то сведения, которые мы имеем о существовании подобной причины, делают весьма вероятным то мнение, что фонды на содержание рабочих были скорее отведены от своих обыкновенных каналов, нежели существенно уменьшены, и дают право надеяться, что после временных страданий благосостояние народа снова увеличится. Нужно также припомнить, что отсталое состояние общества есть всегда ненормальное состояние. Отдельный человек переходит от детства к мужественному возрасту; после этого силы его начинают падать и, наконец, он умирает. Но такой путь не есть путь наций: если нация раз приобрела наибольшую силу, то, быть может, она не будет в состоянии идти дальше подобной границы; но естественное ее стремление состоит в том, чтобы в течение столетий продолжать поддерживать свое богатство и население на одном и том же уровне благосостояния.

В странах богатых и могущественных, где затрачено много капиталов на машины, бедствие, происходящее вследствие изменения в направлении торговли, будет более чувствительно, нежели в странах более бедных, где сравнительно меньше постоянного и больше оборотного капитала, и где, след., более значительная часть работы производится ручным трудом. Оборотный капитал не так затруднительно извлечь из того помещения, в которое он может быть затрачен, как капитал постоянный. Часто бывает невозможно перевести машины, построенные, быть может, для одного рода мануфактуры, в мануфактуру другого рода; но пища, одежда и жилище рабочего в одной отрасли занятий могут одинаково служить рабочему в других отраслях труда, или тот же самый рабочий может получать ту же пищу, ту же одежду, то же жилище, хотя бы он был употреблен на другое занятие. Но это зло есть одно из тех, которым должна подвергаться богатая нация, и жаловаться на это имело бы не более смысла, как и богатому купцу печалиться о том, что корабль его подвергнется морским опасностям в то время, как хижина его бедного соседа находится в защите от всех таких случайностей. Самое земледелие не изъято от подобных случайностей, хотя подвергается им в меньшей степени. Война, прерывающая международную торговлю, часто мешает вывозу хлеба из тех стран, в которых он может производиться с незначительными издержками, в другие страны, которым в этом отношении природа менее благоприятствует. При подобных обстоятельствах в земледелие направляется необыкновенно большое количество капитала, и страна, которая прежде ввозила хлеб, становится независимою от иноземной помощи. С окончанием войны препятствия к ввозу прекращаются, и начинается пагубное для туземного производства соперничество, от которого он не может уклониться, не принося в жертву значительной части своего капитала. Лучшим образом действий для государства было бы взимать налог, – ценность которого уменьшалась бы время от времени, – с ввозимого в страну иностранного хлеба в продолжении ограниченного числа лет, чтобы доставить туземному земледельцу удобства для постепенного извлечения его капитала из земледелия[37].

Принимая такую меру, страна, быть может, не давала бы своему капиталу наиболее выгодного распределения, повременный налог, которому она подчинилась бы, приносил бы выгоды отдельному классу общества, капитал которого был употреблен в высшей степени полезно, потому что доставлял надлежащее количество пищи во время остановки ввоза. Если бы следствием подобных усилий, сделанных в критическую эпоху, была бы опасность разориться по окончании затруднений, то капитал избегал бы подобного употребления. Кроме обыкновенной прибыли на капитал, фермер мог бы надеяться на вознаграждение за тот риск, которому он подвергается во время внезапного прилива хлеба, и, след., цена хлеба для потребителя, в то время, когда последний имел бы большую нужду в припасах, возрастала бы не только вследствие увеличения издержек производства хлеба внутри страны, но еще и от страховой премии, которую он был бы принужден уплачивать за специальный риск, сопровождающий это употребление капитала. И хотя бы для страны ввоз хлеба по дешевой цене представлял более значительную выгоду, несмотря на какое бы то ни было пожертвование капиталом, но, тем не менее, быть может, следовало бы желать, чтобы в течение нескольких лет взималась с этого товара ввозная пошлина.

Рассуждая о ренте, мы видели, что при каждом увеличении предложения хлеба и соответствующем уменьшении его цены, извлекаются капиталы из худших земель, а участки лучшего качества, которые в таком случае не платят ренты, делаются мерилом, регулирующим естественную цену хлеба. При цене в 4 ф. за кв. могла бы обрабатываться земля низшего качества, которую можно обозначить № 6; при цене в 3 ф. 10 шилл. обрабатывался бы № 5; при цене в 3 ф. – № 4 и т. д. Если бы хлеб вследствие постоянных урожаев упал до 3 ф. 10 шилл., то капитал, употребленный на № 6, перестал бы функционировать, так как он приносил бы обыкновенную прибыль только при цене хлеба в 4 ф., хотя бы и был избавлен от ренты. Итак, он был бы извлечен для помещения в производство таких продуктов, посредством которых был бы куплен и ввезен весь хлеб, возделываемый прежде на № 6. В этом новом помещении он необходимо приносил бы более значительную выгоду своему владельцу, или он не стал бы извлекаться из прежнего помещения; ибо, если бы владелец не мог получить более хлеба, покупая его за произведенный им мануфактурный товар, чем получал он с земли, за которую не платил ренты, то цена хлеба не могла бы быть ниже 4 ф.

Однако утверждали, что нельзя извлечь капитал из земли, потому что он обращается на расходы, которые уже невозможно возвратить, каковы удобрение, ограды, осушение и т. д. – т. е. улучшения по необходимости неотделимые от почвы. До некоторой степени это справедливо; но капитал, который состоит из рогатого скота, овец, запасов сена или хлеба, телег и т. д., может быть извлекаем. Должны ли эти предметы по-прежнему быть употребляемы на ферме, несмотря на низкую цену хлеба, или же их следует продать и употребить их ценность на что-нибудь другое, – это составляет дело простого расчета.

Допустим, однако, что указанное предположение истинно, и что нельзя было бы извлечь ни малейшей части капитала[38]; в таком случае фермер продолжал бы производить хлеб, и притом совершенно одинаковое его количество, какова бы ни была цена хлеба, так как не в его интересе было бы производить менее и если бы он не употреблял своего капитала таким образом, то он не получал бы с него никакой выручки. Хлеб нельзя было бы ввозить вовсе, ибо фермер охотнее продавал бы его ниже 3 ф. 10 шилл., чем оставлял бы его не проданным, а, согласно нашему предположению, негоциант, ввозящий хлеб из чужих стран, не мог бы продавать ниже этой цены. Итак, хотя фермеры, возделывавшие земли этого качества, несомненно, потерпели бы от понижения меновой ценности своих товаров, но насколько это касалось бы страны? Мы располагали бы тем же самым количеством продуктов всякого рода, но сырые произведения земли и хлеб продавались бы гораздо дешевле. Капитал страны состоит в ее товарах, а так как они оставались бы прежние, то и воспроизведение их придерживалось бы прежнего уровня. Эта низкая цена хлеба приносила бы, однако, обыкновенную прибыль на капитал только с участка № 5, который в этом случае не платил бы ренты; а рента всех земель высшего качества понизилась бы; вместе с тем понизилась бы и задельная плата, а прибыль возросла бы.

Как бы низко ни упала цена хлеба, но если бы капитал не мог быть извлекаем из земли, и если бы спрос не увеличивался, то ввоз хлеба был бы невозможен, ибо страна производила бы то же количество, как и прежде. Хотя бы продукт разделялся иначе, хотя бы некоторые классы общества и выиграли, а другие проиграли, целая сумма производства была бы совершенно одинакова с прежней, и нация, взятая коллективно, не была бы ни богаче, ни беднее.

Но из относительного понижения цены хлеба вытекает всегда та выгода, что подразделение наличного продукта оказывается более пригодным к увеличению фонда на содержание труда, ибо под именем прибыли более значительная доля достанется классу производительному, а под именем ренты менее значительная доля классу непроизводительному. Это верно даже в том случае, если капитал не может быть извлечен из земли и должен быть или употреблен таким образом или оставаться без всякого употребления. Но если бы можно было извлечь значительную часть капитала, – что очевидно возможно, – то это произошло бы лишь в том случае, если бы подобное перемещение принесло владельцу большую выгоду, нежели оставление капитала на месте; это произошло бы лишь тогда, если бы эта часть могла быть употреблена более производительно как для владельца, так и для публики в другом помещении. Владелец соглашается на понижение ценности той доли капитала, которой он не может извлечь из земли, потому что с той доли его, которую можно извлечь, он может получить более значительную ценность и большее количество земледельческого продукта, чем если бы ценность первой доли не понижалась. Положение его совершенно похоже на то, в котором находится человек, построивший с большими издержками машины для мануфактуры, за чем последовали столь значительные усовершенствования машин этого рода вследствие новых изобретений, что цена его мануфактурных продуктов значительно понижается. Следует ли ему покинуть свои старые машины и заменить их более усовершенствованными, совершенно потеряв всю ценность прежних, или же продолжать пользоваться их сравнительно слабыми силами, – это составляло бы не более как предмет расчета. Но кто стал бы при подобных обстоятельствах советовать ему не употреблять вовсе новых машин по той причине, что это уменьшило бы или даже уничтожило бы ценность прежних? Такова, однако же, аргументация тех, которые желали бы, чтобы ввоз хлеба был запрещен, потому что он способствует уменьшению или даже уничтожению той части капитала фермера, которая навсегда слилась с землею. Они не замечают, что цель всякой отрасли промышленности есть возрастание количества произведений, и что, увеличивая производство, вы увеличиваете общее благосостояние, хотя и можете причинить частные потери. Чтобы быть последовательными, они должны бы искать средства положить пределы всякому земледельческому и мануфактурному усовершенствованию и всяким механическим изобретениям, ибо, хотя все эти улучшения способствуют всеобщему благосостоянию, а, след., и всеобщему счастью, однако в момент, когда они вводятся, они всегда уменьшают или уничтожают часть существующего капитала фермеров и фабрикантов[39].

Подобно всем другим отраслям промышленности и особенно в торговой стране, земледелие подвержено реакции, которая в свою очередь уступает действию сильного стимула в противоположном направлении. Так, когда война прерывает ввоз хлеба, возвышение цены, которое последует за этим, привлечет капиталы к земледелию, вследствие приманки больших выгод, которые представляет подобное употребление. Вследствие этого, вероятно, станет употребляться больше капитала подобным образом и на рынок будет доставлено более земледельческих произведений, чем сколько требует спрос страны. В таком случае цена хлеба упадет под влиянием загромождения рынка, и земледелие будет нести большие потери до тех пор, пока средний спрос не придет в равновесие со средним предложением.

ГЛАВА XX

Об отличительных свойствах ценности и богатства

«Человек богат или беден,

– говорит Ад. Смит, —

смотря по тому, в какой степени может он пользоваться вещами необходимыми, полезными или приятными».

Итак, ценность существенно отличается от богатства, ибо ценность зависит не от изобилия, а от затруднительности или от легкости производства. Труд миллиона людей в мануфактуре производит всегда одну и ту же ценность, но не всегда одно и то же богатство. Вследствие механических изобретений, увеличения ловкости, лучшего разделения труда или открытия новых рынков, на которых можно вести более выгодную мену, миллион людей может в одну эпоху увеличить вдвое или втрое размер богатства, количество «предметов необходимых, полезных или приятных», в сравнении с производимым в другую эпоху тем же числом рабочих; но эти люди ничего не прибавили бы вследствие того к ценности произведений. В самом деле, ценность всякого предмета увеличивается или уменьшается в соответствии с легкостью или затруднительностью производства, или, другими словами, соответственно количеству труда, употребленного на производство.

Предположим, что при данном капитале посредством труда известного числа рабочих можно произвести 1000 пар чулок, и что вследствие механических изобретений то же самое число людей могло бы произвести 2000 пар, или же, продолжая производить одну тысячу пар, оно могло бы, сверх того, изготовлять пятьсот шляп. В этом случае ценность двух тысяч пар чулок или одной тысячи пар чулок вместе с ценностью пятисот шляп будет вполне равна ценности одной тысячи пар чулок до введения машин, потому что эти различные продукты будут результатом одного и того же количества труда. Но ценность общей массы товаров будет, однако же, уменьшена, ибо, хотя ценность продукта, количество которого увеличилось вследствие улучшений, и будет в точности равна ценности меньшего количества, которое про изводилось бы при отсутствии улучшений, но при этом производится также действие на часть товаров, изготовленных до введения улучшения и еще не потребленных. Ценность этих товаров уменьшится, потому что они должны будут в равных количествах упасть до уровня ценности товаров, произведенных усовершенствованным способом, и, не смотря на увеличение количества товаров и на умножение богатства и средств к наслаждению, общество будет располагать, в конечном счете, меньшею суммою ценности. Постоянно увеличивая легкость производства, мы постоянно уменьшаем ценность некоторых товаров, произведенных прежде, хотя тем же способом мы увеличиваем не только национальное богатство, но также и производительные силы будущего. Большое количество ошибок в политической экономии возникло из ложного на этот предмет взгляда, по которому увеличение богатства и увеличение ценности принимались за одно и то же, а также из неосновательных понятий о том, что составляет мерило ценностей. По мнению одних, мерило ценности – деньги, и, след., народ бывает богат или беден, смотря по тому, за большее или меньшее количество денег могут обмениваться разнородные его продукты. Другие считают деньги за чрезвычайно удобное орудие обмена, но не за хорошее мерило, посредством которого можно было бы определять ценность других вещей; по их мнению, настоящее мерило ценности есть хлеб[40], и страна богата или бедна, смотря по тому, за большее или за меньшее количество хлеба обмениваются продукты страны[41]. Наконец, третьи полагают, что страна богата или бедна в соответствии с тем, сколько она может купить труда. Но почему же золото, хлеб или труд представляют лучшее мерило ценности, чем уголь или железо, чем сукно, мыло, свечи или всякий другой предмет, необходимый для рабочего? Или, говоря короче, каким образом может быть мерилом какой-нибудь один товар или все товары вместе, когда подобное мерило само подвержено колебаниям ценности? Ценность хлеба, также как и золота, вследствие трудности или легкости производства может колебаться на 10, 20 или 30 % по отношению к другим вещам; на каком же основании утверждать во всех подобных случаях, что изменяется именно ценность этих других вещей, а не хлеба? Товаром неизменным был бы лишь тот, производство которого всегда требует одинакового пожертвования, труда и усилий. Мы не знаем подобных товаров, но можем гипотетически рассуждать о них, как бы они существовали на самом деле; мы можем также внести дополнение в науку, показав ясно, что все принимаемые ею доныне мерила для определения ценности решительно неприменимы. Если даже предположить, что какое-нибудь одно из них представляется точным мерилом ценности, то все-таки оно не будет мерилом богатства, так как богатство не зависит от ценности. Человек богат или беден, смотря по изобилию необходимых или служащих для удовольствия вещей, которыми он может располагать, и они одинаково служат потребностям владельца, как бы ни была значительна или мала их меновая ценность в отношении к деньгам, хлебу или труду. Только благодаря смешению понятий о ценности и богатстве, можно было утверждать, то, уменьшая ценность товаров, то есть вещей необходимых, полезных и приятных, можно увеличить богатство. Если бы ценность была мерилом богатства, то нельзя было бы отрицать этого предположения, так как редкость вещей увеличивает их ценность. Но если прав Ад. Смит, что богатство состоит из предметов необходимости и удовольствия, то оно не может увеличиваться от уменьшения их количества.

Справедливо, что лицо, обладающее редким предметом, более богато, если посредством этого предмета оно может добыть себе большое количество необходимых и приятных вещей; но как размер общего капитала, из которого извлекает богатство каждое отдельное лицо, уменьшается на всю ту сумму, какую берет из него это последнее, то части других людей необходимо должны уменьшаться в той пропорции, в какой это, поставленное в благоприятное положение, лицо обладает властью присвоить себе большее количество богатства.

«Пусть вода станет редкой вещью,

– говорил лорд Лодердаль, —

и поступит в исключительное распоряжение одного лица, то его личное богатство увеличится, ибо вода в этот случае будет иметь ценность, и если народное богатство состоит из суммы индивидуальных богатств, то и общее богатство также увеличится от этого».

Нет сомнения, что богатство этого лица увеличится; но так как фермер будет принужден продать часть своего хлеба, башмачник часть своих башмаков, и всякий должен будет лишиться доли своего состояния с единственною целью добыть себе воды, которую они прежде получали даром, то все они обеднеют на все количество товаров, которое они принуждены будут пожертвовать на этот предмет, а владелец воды получит прибыль в точности равную их потере. Общество в целом составе будет по-прежнему потреблять одинаковое количество воды и товаров, только распределение их будет иное. Но так будет скорее в случае монополии воды, чем недостатка в ней, ибо если бы воды было недостаточно, то народное богатство и, богатство отдельных лиц действительно уменьшилось бы настолько, насколько была бы лишена страна части одного из своих предметов потребления. Не только фермер имел бы менее хлеба для обмена на другие необходимые или приятные для него предметы, но, подобно всякому другому лицу, он испытал бы уменьшение в потреблении одного из наиболее существенных для него предметов. Не только распределение богатства было бы в этом случае иное, но наступила бы и действительная потеря богатства.

Итак, можно было бы назвать равно богатыми две страны, обладающие равным количеством всех необходимых, приятных или полезных предметов; но ценность богатства каждой из них зависела бы от сравнительной легкости или трудности производства этих богатств. Если бы усовершенствованная машина дала нам возможность производить две пары чулок вместо одной, не затрачивая более труда, то за один аршин сукна давали бы двойное количество чулок. Если бы подобное улучшение произошло в изготовлении сукна, то чулки и сукно обменивались бы друг на друга в прежней пропорции; но оба эти товара понизились бы в ценности, потому что при обмене на шляпы, на золото и на всякие другие товары, пришлось бы давать вдвое более того и другого. Пусть усовершенствование распространится на производство золота и всех других товаров, и прежнее отношение между ними снова восстановится. Станет производиться ежегодно вдвое более товаров, след., народное богатство удвоится, но ценность его не увеличится.

Хотя Ад. Смит дает точное понятие о богатстве, не раз уже упомянутое мною, однако же, впоследствии он развивает его иначе, говоря, что «человек должен быть богат или беден, смотря по тому, большее или меньшее количество труда может он приобрести покупкой». Этот взгляд на дело существенно разнится от предыдущего, и он конечно не верен, ибо, если предположить, что рудники стали бы более производительны, так что золото и серебро понизились бы в ценности, вследствие большей легкости их производства, или что бархат, будучи изготовлен с помощью меньшего чем прежде количества труда, упал бы в ценности своей на половину, то богатство всех потребителей этих предметов увеличилось бы. Один мог бы в этом случае увеличить количество своей посуды, другой мог бы купить вдвое более бархата; но, обладая этим прибавочным количеством посуды и бархата, они все-таки не могли бы употреблять более рабочих чем прежде, так как если бы меновая ценность бархата и посуды понизилась, то они были бы принуждены пожертвовать сравнительно небольшую долю богатства этого рода в уплату за день труда. Итак, богатство нельзя определять количеством труда, которое можно за него купить.

Из вышесказанного видно, что богатство страны может увеличиваться двумя способами: чрез употребление более значительной доли дохода на содержание производительного труда, что не только увеличит количество, но также и ценность массы продуктов; или же чрез увеличение не количества труда, а производительной силы прежнего труда, вследствие чего возрастает количество, но не ценность продуктов. В первом случае страна не только станет богаче, но и ценность ее богатства увеличится. Она разбогатеет вследствие сбережения, чрез уменьшение своих расходов на предметы роскоши и удовольствия и чрез употребление этих сбережений на новое производство. Во втором случае может не быть ни уменьшения расходов на предметы роскоши и удовольствия, ни увеличения в употреблении производительного труда, но при прежнем количестве труда будет более продуктов, возрастет богатство, но не ценность. Из этих двух способов увеличения богатства следует предпочитать второй, потому что он производит то же самое действие, не лишая нас и не уменьшая наших удовольствий, что неизбежно при первом способе. Капитал страны есть та часть ее богатства, которая затрачивается в видах будущего производства и может увеличиваться, так же, как и богатство. Возрастание капитала будет одинаково действительно способствовать производству будущего богатства, достигается ли это возрастание вследствие усовершенствований в искусствах и в машинах, или же вследствие производительного употребления более значительной части дохода, ибо богатство всегда зависит от количества продуктов, причем ни мало не берется во внимание легкость, с которой добываются орудия, служащие для производства. Известное количество одежды и съестных припасов будет достаточно для потребностей и содержания одинакового числа людей, будут ли эти предметы плодом труда 100 человек или 200; но ценность этих товаров увеличится вдвое, если на их производство было употреблено 200 человек.

Несмотря на изменения, сделанные в четвертом и в пятом издании Трактата о политической экономии, мне кажется, что Сэю очень не посчастливилось в его определении ценности и богатства. Он считает эти два выражения однозначащими и объясняет, что всякий человек богат соразмерно с увеличением ценности, которую приобретает его собственность и с изобилием товаров, которыми он может располагать;

«ценность доходов возрастает,

– говорит он, —

если они могут каким бы то ни было способом доставить большее количество продуктов».

Итак, по мнению Сэя, если удвоится трудность производства сукна, и если вследствие того сукно начинает обмениваться на количество товаров вдвое больше нежели прежде, то ценность его увеличивается вдвое; – с этим я совершенно согласен. Но если бы производство этих товаров велось при особенно легких, а производство сукна при прежних условиях, и если бы, след., сукно стало обмениваться на количество товаров вдвое большее, то Сей все-таки продолжал бы утверждать, что ценность сукна удвоилась; между тем как, по моему взгляду на предмет, ему следовало бы сказать, что ценность сукна осталась без изменения, ценность же упомянутых товаров упала наполовину. Остается ли Сэй последователен, когда он говорит, что вследствие легкости производства, два мешка хлеба станут производиться тем же способом, как прежде один, и что ценность каждого мешка понизится от этого наполовину, а потом утверждает, что суконный фабрикант, который обменивает свои материи на два мешка хлеба, получит ценность вдвое большую, чем прежде, когда ему давали за сукно всего один мешок хлеба? Если два мешка имеют теперь ту же ценность, какую прежде имел один мешок, то суконный фабрикант, очевидно, получит ту же ценность, и не более: без сомнения, он получит вдвое больше богатства, вдвое больше полезности, вдвое больше того, что называет Ад. Смит ценностью потребления, но не вдвое более ценности, а, след., Сэй не прав, когда он считает выражения ценность и полезность, богатство – за синонимы. В сочинении Сэя есть много мест, на которые я сослался бы с доверием в подтверждение своего собственного учения относительно существенного различия между ценностью и богатством, хотя следует сознаться, что в других местах этого сочинения поддерживается противоположная теория. Согласить между собою эти противоречащие друг другу места я не в состоянии и выставляю их здесь одни против других для того, чтобы Сэй сделал мне честь, обратил внимание на эти наблюдения в одном из последующих изданий своего сочинения и настолько разъяснил бы свою точку зрения, чтобы устранить затруднения, которые ощущаются при оценке ее не только мною, но и многими другими.

1. При обмене друг на друга двух продуктов мы обмениваем в действительности производительные услуги, которые способствовали производству этих продуктов. Стр. 504.

2. Не существует другой действительной дороговизны, кроме той, которая происходит от издержек производства: вещь действительно дорогая – та, производство которой много стоит. Стр. 497.

3. Ценность всех производительных услуг, которые должны быть потреблены при изготовлении продукта, определяет издержки производства последнего.

4. Спрос на товар определяет полезность: но пределы этого спроса установляются издержками производства. Когда полезности товара недостаточно для того, чтобы возвысить его ценность до уровня издержек производства, то вещь не стоит того, во что она обошлась; это служит доказательством, что производительные услуги могли бы быть употреблены на производство товара большей ценности. Обладатели производительных средств, располагающие капиталом, землей, или трудом, постоянно заняты сравнением издержек, производства с ценностью произведенных вещей или, что одно и то же, сравнением относительной ценности различных товаров, ибо издержки производства суть не что иное, как ценность производительных услуг, потребленных при изготовлении продукта; а ценность производительной услуги есть ни что иное, как ценность произведенного ею товара. Итак, ценность товара, ценность производительной услуги, ценность издержек производства, не различаются между собою, когда все вещи предоставлены своему естественному ходу.

5. Ценность доходов возрастает с той минуты, когда они доставляют нам каким бы то ни было способом большее количество продуктов.

6. Цена есть мера ценности вещей, а ценность их есть мера их полезности. 2 Vol. р. 4.

7. Свободно совершенный обмен указывает на ценность, которую люди приписывают обмениваемым вещам, смотря по времени, месту и положению общества. Стр. 466.

8. Производить значить создавать ценность, придавая или увеличивая ценность вещей, которые не обладают ею и установляя таким образом спрос на них, представляющий главную причину их ценности. Vol. 2, р. 487.

9. Созданная полезность представляет продукт. Меновая ценность, происходящая отсюда, является лишь мерилом этой полезности, мерилом исполненного производства. Стр. 490.

10. Полезность, которую жители какой-нибудь местности признают за известною вещью, не может быть определена иначе, как посредством цены, которую они дают за нее. Стр. 502.

11. Цена эта есть мерило полезности, которую имеет продукт во мнении людей, и удовлетворения, проистекающего из потребления ее, так как никто не стал бы отдавать преимущества потреблению этой полезности, если бы за ту же цену мог приобрести себе полезность, доставляющую более удовлетворения. Стр. 506.

12. Количество всех других товаров, которое кто-либо может непосредственно приобрести в обмен за товар и которым он желает располагать, всегда представляет неоспоримую ценность. Vol. 2, р. 4.

Если действительно не бывает другой дороговизны, кроме той, которая порождается издержками производства (2), то как же возможно утверждать, что товар может повыситься в ценности (5), когда издержки производства его не увеличились, и притом единственно вследствие того, что он будет обмениваться на большее количество дешевых товаров, на большее количество товаров, ценность которых уменьшилась? Если я даю в 2,000 раз более сукна за фунт золота, чем за фунт железа, то доказывает ли это, что я приписываю золоту в 2,000 раз более полезности, чем железу? Нисколько; это просто доказывает, как признает и Сэй (4), что издержки производства золота в 2,000 раз больше издержек производства железа. Если бы издержки производства этих двух металлов были одинаковы, то я давал бы за них одну и ту же цену; но если бы мерилом ценности вещей была полезность, то, вероятно, я платил бы дороже за железо. Ценность различных товаров регулируется соперничеством производителей, «беспрерывно занятых сравнением издержек производства с ценностью произведенной вещи (4)». И так, если я даю один шиллинг за хлеб и 21 шиллинг за гинею, то не должно в этом видеть меру полезности, приписываемую мною каждому из этих товаров.

Под рубрикой № 4 Сэй придерживается почти без всяких изменений моей собственной теории ценности. В число своих производительных услуг он включает услуги, оказываемые землей, капиталом и трудом; что касается меня, то я считаю за таковые только приносимые трудом и капиталом и совершенно сбрасываю со счетов землю. Различие между нами вытекает из различия во взглядах на ренту: я всегда рассматриваю ее, как последствие частной монополии, и полагаю, что она никогда не регулирует в действительности цены, а скорее представляет ее следствие. Если бы землевладельцы отказались от всякой ренты, то я того мнения, что сырые произведения не стали бы дешевле, потому что всегда есть налицо такая часть этих произведений, за которую не платят или не могут платить ренты, ибо излишка продукта едва хватает на уплату прибыли с капитала.

Итак, я не могу согласиться с Сэем, когда он говорит, что ценность товара определяется посредством изобилия других товаров, за которые он обменивается, хотя никто более меня не расположен придавать высокое значение выгодам, проистекающим для всех классов потребителей из действительного изобилия и дешевизны товаров; я держусь мнения весьма замечательного писателя Дестю де-Траси, который находит, что

«измерять какую-нибудь вещь, значит сравнивать ее с известить количеством той же вещи, которое мы принимаем за мерило сравнения, за единицу. И так, измерять значит приводить в известность длину, вес, ценность, значит находить, сколько заключают они в себе метров, граммов, франков, одним словом, единиц той же категории».

Франк не представляет мерила ценности для какой бы то ни было другой вещи, кроме количества того же самого металла, из которого сделаны франки, если только франки и те вещи, измерению которых они служат, не могут быть приведены к какому-нибудь другому, общему для тех и для других мерилу. Я полагаю, что можно найти такое мерило. Так как предметы обоего рода предоставляют результат труда, то именно труд и есть общая мера, посредством которой может приводиться в известность как их действительная, так и относительная ценность. Мне очень приятно, что таково же мнение и Дестю де-Траси[42]. Он говорит следующее:

«так как достоверно, что наши физические и моральные способности суть наше единственное первоначальное богатство, то и употребление этих способностей, разнородного труда, есть наше единственное первоначальное сокровище, и этим-то употреблением всегда создаются все те вещи, которые мы называем богатством, от наиболее необходимых до таких, которые доставляют только удовольствие. Точно также достоверно и то, что все эти предметы представляют только труд, создавший их, и если имеют ценность, или даже две различных ценности, то они могут проистекать единственно от труда, породившего их».

Говоря о достоинствах и недостатках великого труда Ад. Смита, Сэй вменяет ему в ошибку, что

«он приписывает производительную силу одному только труду. Более правильный анализ показывает нам, что ценность представляет принадлежность обнаружения труда или, лучше сказать, прилежания человека в соединении с действием агентов, доставляемых нам природой и с действием капитала. Незнакомство Смита с этим началом помешало ему установить правильную теорию влияния машин на производство богатства».

В противность мнению Ад. Смита, Сэй говорит в 4-й главе о ценности, придаваемой товарам естественными деятелями, каковы солнце, воздух, давление атмосферы и. пр., которые иногда заменяют труд человека, иногда же соперничают с ним в производстве[43]. Но эти естественные деятели, хотя и значительно увеличивают ценность потребления, никогда не увеличивают меновой ценности товара, о которой говорит Сэй: как скоро при помощи машин или знакомства с естественными науками вы принуждаете силы природы исполнять ту работу, которая прежде производилась человеком, то меновая ценность такой работы соответственно уменьшается. Если мельница приводилась в движение трудом 10 человек, а потом сделано открытие, при помощи которого труд этих 10 человек сберегается действием ветра или воды, то ценность муки, составляющей частью продукт работы мельницы, немедленно понизилась бы в соответствии с количеством сбереженного труда; общество стало бы в этом случае богаче на сумму товаров, которые мог бы произвести труд 10 человек, так как фонд, назначенный на содержание их, оставался бы без изменения. Сэй постоянно упускает из виду весьма существенное различие между ценностью потребления и меновою ценностью.

Сэй обвиняет Смита в том, что последний не обратил внимания на ценность, придаваемую товарам силами природы и машинами, потому что полагал, что ценность всех вещей порождается трудом человека; но обвинение это кажется мне неосновательным. Ад. Смит нигде не уменьшает значения услуг, оказываемых нам этими естественными агентами и машинами, но он справедливо отличает род ценности, придаваемой ими товарам: они оказывают нам услуги, увеличивая количество продуктов, делая людей богаче, увеличивая ценность потребления; но так как они исполняют свое дело даром, ибо за употребление воздуха, теплоты или воды ничего не платится, то оказываемая ими нам помощь не присоединяет ничего к меновой ценности.

ГЛАВА XXI

Действие накопления на прибыль и на процент

Из сказанного относительно прибыли на капитал ясно, что никакое накопление капитала не может непрерывно понижать прибыла, если нет налицо какой-либо постоянной причины для увеличения задельной платы. Если бы фонды на содержание труда удвоились, утроились или учетверились, то затруднения по доставке необходимого для употребления этих фондов числа рук не были бы продолжительны; но по причине возрастающей трудности постоянно увеличивать количество пищи в стране, фонды одной и той же ценности, вероятно, не могли бы поддерживать прежнего количества труда. Если бы было возможно увеличивать постоянно и с одинаковою легкостью предметы, необходимые рабочим, то не могло бы наступить прочного изменения в уровне прибыли или задельной платы, каких бы размеров не достигло накопление капитала. Тем не менее, Ад. Смит всегда приписывает понижение прибыли накоплению капитала и соперничеству, которое вытекает из него, нисколько не обращая внимания на возрастающую трудность получать припасы для добавочного числа рабочих, которым дает занятие добавочный капитал.

«Увеличение капиталов,

– говорит он, —

возвышающее задельную плату, стремится к понижению прибыли. Если капиталы большого числа богатых торговцев употреблены на одну и ту же отрасль торговли, то их взаимное соперничество естественно стремится понизить прибыль, и если капиталы подобным же образом накопляются в различных отраслях промышленности, отправляемых в том же обществе, то такое же соперничество должно произвести одинаковое действие во всех этих отраслях».

Ад. Смит говорит здесь о возвышении задельной платы, но о возвышении кратковременном, происходящем от увеличения фондов, прежде увеличения населения; он, кажется, не заметил, что одновременно с возрастанием этого капитала, возрастает в той же пропорции и работа, которую должен исполнить этот капитал. Однако, Сэй доказал самым удовлетворительным образом, что не бывает столь значительного капитала, который не мог бы быть употреблен в стране, потому что спрос ограничивается единственно производством. Никто не производит иначе, как только в намерении потребить или продать, и продают все только для того, чтобы купить какой-нибудь другой продукт, в котором могла бы встретиться какая-нибудь непосредственная надобность, или который мог бы способствовать будущему производству. След., производитель необходимо становится или потребителем своих собственных продуктов или покупателем и потребителем продуктов какого-нибудь другого лица. Невозможно предположить, чтобы он долго оставался в неведении относительно того, что ему всего выгоднее производить для приобретения других продуктов. Итак, невероятно, чтобы он продолжал производить товары, на которые не было бы спроса[44].

Из сказанного следует, что не может быть в стране накоплено такой значительной суммы капитала, которая не могла бы быть употреблена производительно, если только задельная плата не возрастает от вздорожания предметов необходимости до такой степени, что, вследствие громадного уменьшения прибыли, прекращаются мотивы к накоплению[45]. Когда прибыль с капитала высока, то существуют и мотивы к накоплению. Когда какая-нибудь потребность, несмотря на предлагаемое вознаграждение, не удовлетворена, то заявляется спрос на большое количество товаров, и спрос этот будет действителен, если только предъявитель его может предложить для обмена на них какую-нибудь новую ценность. Если бы дали 10,000 ф. ст. человеку, имеющему уже 100,000 ф. годовой ренты, то он не спрятал бы их в сундук, он или увеличил бы свои расходы на 10,000 ф., или употребил бы их производительным образом сам, или отдал бы взаймы эту сумму какому-нибудь другому лицу с тою же целью. Во всяком случае, спрос увеличился бы, хотя и относился бы к различным предметам. Если бы он увеличил свои расходы, то вероятно заявил бы действительный спрос на постройки, мебель или на какие-нибудь другие предметы удовольствия. Если бы он употребил свои 10,000 ф. производительным образом, то действительный его спрос был бы заявлен на пищу, одежду и на сырой материал для употребления в дело новых рабочих; но во всяком случае спрос был бы налицо[46].

Продукты покупаются всегда только за продукты или за услуги, деньги же представляют лишь орудие, с помощью которого совершается обмен. Может быть произведено слишком большое количество известного продукта, которое может повлечь такое изобилие в нем на рынке, что нельзя будет возвратить того капитала, который израсходован на него; но это излишество не могло бы иметь места в отношении ко всем продуктам. Спрос на хлеб ограничивается числом ртов, которые должны потреблять его; спрос на башмаки и платья – числом лиц, которые должны носить их; но хотя бы общество или часть общества и могла иметь столько хлеба и столько шляп и башмаков, сколько она могла бы или пожелала бы потреблять, но нельзя сказать того же обо всех произведениях природы или искусства. Некоторые лица потребляли бы более вина, если бы имели средства приобретать его. Одни, имея довольно вина для своего потребления, пожелали бы увеличить количество своей мебели или иметь мебель более красивую. Другие могли бы пожелать украсить свои дачи или увеличить размеры своих домов. Желание сделать все это или что-нибудь подобное врожденно человеку, только нужно иметь средства, а ничто не может доставить их, кроме возрастания производства. Располагая припасами и предметами первой необходимости, я не мог бы иметь долго нужду в рабочих, труд которых может доставить мне известные предметы, наиболее для меня потребные или наиболее приятные.

Повлечет-ли за собою возвышение прибыли возрастание производства и следующий за ним спрос – это зависит единственна от повышения задельной платы, а повышение задельной платы, за исключением небольшого промежутка времени, зависит от легкости производства пищи и других необходимых для рабочего предметов. Я говорю, за исключением небольшого промежутка во времени, ибо не существует начала, установленного лучше, нежели то, что предложение рабочих всегда бывает в последнем счете пропорционально средства на содержание их.

Есть только один случай, и то лишь временный, когда накопление капитала при низкой цене пищи, может повести за собою понижение прибыли; это бывает тогда, когда фонды, назначенные на содержание труда, увеличиваются быстрее населения: задельная плата будет вследствие этого высока, а прибыль низка. Если бы все и каждый отказались от употребления предметов роскоши, а стали бы думать только о накоплении, то могло бы быть произведено такое количество предметов необходимости, какого нельзя было бы потребить немедленно. Нет сомнения, в подобном случае могло бы наступить всеобщее переполнение рынка этими продуктами, и, след., могло бы не быть ни спроса на добавочное количество таких товаров, ни прибыли от употребления более значительного капитала. Если бы прекратилось потребление, то прекратилось бы и производство, и это предположение не противоречит общему принципу. В такой стране, как напр. Англия, трудно предположить, чтобы мог существовать мотив, побуждающий жителей посвящать весь капитал и труд страны исключительно на производство вещей первой необходимости.

Когда купцы помещают свои капиталы в иностранную или в транспортную торговлю, то это всегда делается вследствие выбора и никогда вследствие необходимости. Купцы делают это только потому, что прибыль их в этой торговле превышает несколько прибыль в торговле внутренней.

Ад. Смит справедливо заметил, что

«потребность в пище каждого отдельного лица ограничивается вместимостью человеческого желудка, но что желание иметь предметы удобства или предметы украшения для построек, одежду, экипажи и домашнюю мебель, кажется, вовсе не имеет границ или, по крайней мере, известных границ».

Итак, природа, безусловно, ограничила сумму капиталов, которая может быть в данную минуту с прибылью посвящена земледелию; но она вовсе не поставляла границ размеру капиталов, который может быть посвящен на доставление нам «удобств и удовольствий» жизни. Доставлять себе наибольшее количество этих удовольствий – вот цель, которую мы себе ставим, и единственно потому, что иностранная или транспортная торговля лучше удовлетворяет этой цели, предприниматели берутся за нее охотнее, нежели за производство требуемых вещей или тех, которые могут заменить их, в самой стране. Но если бы какие-нибудь особые обстоятельства помешали нам поместить наши капиталы в иностранную или транспортную торговлю, то мы были бы принуждены употреблять их у себя, хотя, быть может, и менее выгодно, и как не существует предела желанию обладать «предметами удобства, украшения для построек, одеждой, экипажами и домашнею мебелью», то не могло бы быть других границ для затраты капитала на доставление их, кроме тех, которые ставятся размером средств на содержание производящих эти товары рабочих.

Но Ад. Смит утверждает, что транспортная торговля вовсе не есть дело выбора, а напротив того, дело необходимости, как будто бы капитал, затраченный во внутреннюю торговлю, мог находиться в излишестве, если бы не ограничивался незначительной суммой.

«Когда масса капиталов страны,

– говорит он, —

достигла такой степени возрастания, что не может быть употреблена вся на удовлетворение потребления страны и на содержание производительного труда ее, тогда излишек этого капитала естественно направляется в транспортную торговлю и употребляется на оказание той же услуги другим странам».

«На часть излишнего продукта великобританской промышленности ежегодно покупается около 96,000 бочек табаку. Но спрос Великобритании не простирается, быть может, свыше 14,000. Итак, если бы остальные 82,000 не могли бы быть вывезены и обменены на какие-нибудь другие вещи, на которые существует спрос в стране, то ввоз этого излишка немедленно прекратился бы, и вместе с ним прекратился бы и производительный труд всех тех жителей Великобритании, которые в настоящее время употребляются для приготовления товаров, на которые ежегодно приобретаются эти 82,000 бочек».

Но разве эта часть производительного труда Великобритании не могла бы быть употреблена на изготовление товаров другого рода, на которые можно было бы купить какой-нибудь продукт, более необходимый для страны? И если бы даже это было невозможно, то разве мы не могли бы, хотя и с меньшею выгодой, употребить этот производительный труд на производство предметов, на которые есть спрос в стране, или, по крайней мере, таких, которые могут заменить их собою? Если бы мы нуждались в бархате, то разве нельзя нам было бы попробовать производить его? И если бы мы не имели в этом успеха, разве не было бы возможно производить более сукна или какого-нибудь другого нужного нам предмета?

Мы производим товары и с помощью этих товаров мы покупаем заграницею другие, потому что мы можем их там добыть себе больше, чем могли бы произвести у себя дома. Пусть лишат нас этой торговли, и мы сейчас же начнем производить снова вещи для собственного употребления. Сверх того, приведенное мнение Ад. Смита находится в противоречии со всем общим учением его об этом предмете.

«Если какая-нибудь страна может снабжать нас товарами дешевле, нежели мы сами в состоянии это сделать, то лучше покупать их взамен части продукта вашей собственной промышленности, отправляемой выгодным для нас способом. Общая промышленность страны, будучи всегда пропорциональна капиталу, содержащему ее, не уменьшится от этого, а только будет принуждена поискать таких помещений, в которых она может приносить наибольшие выгоды».

И в другом месте:

«итак, те, которые располагают большим количеством пищи, нежели могут потребить сами, всегда готовы отдать этот излишек, или, что одно и то же, его цену, в обмен за вознаграждение другого рода. То, что превышает удовлетворение потребности, имеющей границы, отдается за удовольствие удовлетворения таких желаний, которые не могут быть удовлетворены вполне и, кажется, всегда остаются бесконечными. Бедные, для того, чтобы иметь пищу, работают на удовлетворение подобных фантазий богатых и, чтобы быть более уверенными в получении этой пищи, они соперничают между собою в дешевизне и совершенстве своей работы. Число рабочих возрастает по мере увеличения количества пищи или по мере возрастания улучшений и размеров обработки земель, и как род их занятий допускает чрезвычайное разделение труда, то количество материалов, которое они могут произвести, увеличивается в гораздо большей пропорции, нежели число рабочих. Отсюда возникает спрос на всякого рода материалы, которым только изобретательность человека может найти употребление в производстве предметов полезных или служащих для украшения, одежды, экипажей, домашней мебели, спрос на ископаемые и минералы, сокрытые в недрах земли, на драгоценные металлы и на драгоценные камни».

Таким образом, из сказанного следует, что не существует границ для спроса, не существует границ для употребления капитала, пока он приносит какую-нибудь прибыль, и что, как бы ни был изобилен капитал, не бывает другой причины для понижения прибыли, кроме повышения задельной платы; к этому можно прибавить, что единственная причина, постоянно возвышающая задельную плату, есть возрастающая трудность добывать пищу и другие предметы необходимости для возрастающего числа рабочих.

Ад. Смит справедливо заметил, что чрезвычайно трудно определить уровень прибыли с капиталов.

«Прибыль подвержена. таким изменениям,

– говорит он, —

что даже в отдельной отрасли промышленности и еще более в ее целом было бы трудно установить средний уровень ее. Что же касается суждения об уровне ее в прежнее время, в отдаленные периоды времени, то оно должно быть абсолютно невозможно».

Однако, так как очевидно, что за употребление денег платят дорого, когда с их помощью можно получить много, то он полагает, что

«рыночный уровень процента может дать нам некоторые указания относительно уровня прибыли, и что история возрастания процента может доставить нам историю возрастания прибыли».

Конечно, если бы уровень процента мог быть с точностью известен за какой-нибудь значительный период времени, то мы имели бы довольно сносный критерий, при посредстве которого могли бы определять возрастание прибыли.

Но под влиянием ложной политики правительство повсюду оказывает вмешательство в тех видах, чтобы помещать уровню процентов образовываться свободно и справедливо, налагая тяжелые разорительные взыскания на всех тех, кто берет больший процент, нежели установленный законом. По всей вероятности, законы эти повсюду успевают обходить, но мы имеем мало сведений об этом предмете; что же касается отчетов, то в них указывается чаще на легальный постоянный уровень процента, нежели на рыночный. В течение настоящей войны билеты казначейства и морского министерства подвергались столь значительному учету, что, покупая их, можно было получить на свои деньги 7 или 8 % и даже больше. Правительство заключало займы за процент, превосходящий 6 %, а отдельные лица бывали часто вынуждаемы платить косвенным путем более 10 % по своим займам; но в течение того же времени законный процент был постоянно 5. И так, нельзя придавать большого значения тому, что представляет законный й легальный уровень процента, ибо мы видим, что он может весьма значительно отличаться от рыночного уровня процента. Ад. Смит говорит, что с 37 года Генриха VIII до 21 года Якова законный уровень процента был 10. Вскоре после реставрации он был уменьшен до 6 %, а по уставу королевы Анны, изданному в 12 год ее царствования, до 5 %. Он полагает, что законный процент не предшествовал, а следовал за рыночным уровнем процента. До американской войны английское правительство делало займы за 3 %, а люди, имеющие кредит, занимали как в столице, так и в других местах королевства за 3, 4 и 4 %.

Уровень процента, хотя, в конечном счете, и управляется уровнем прибыли, подвержен, однако же, временным колебаниям, зависящим от других причин. С каждым изменением в количестве и в ценности денег, цены товаров естественно изменяются. Они изменяются так же, как мы уже показали, от изменения в отношении между предложением и спросом, хотя бы легкость иди трудность производства и не возрастала. Когда рыночные цены товаров понижаются вследствие излишка в предложении или вследствие недостатка в спросе, или вследствие возвышения в ценности денег, то фабрикант естественно удержит за собою необыкновенно большое количество готовых товаров, не желая отдавать их за бесценок. А чтобы уплачивать свои текущие долги, что зависит обыкновенно от продажи товаров, ему необходимо теперь занимать и часто за более высокий процент. Но это продолжается недолго, ибо или ожидания фабриканта были основательны, и рыночная цена его товаров возвышается, или же он замечает, что спрос продолжает уменьшаться, и в таком случае он не сопротивляется долее направлению дел: цены понижаются, а деньги и процент снова приобретают свою действительную ценность. Если вследствие открытия нового рудника, вследствие злоупотребления банков, или вследствие какой-нибудь другой причины количество денег значительно увеличивается, то в результате этого увеличения наступает возвышение цен товаров в соответствии с увеличением количества денег; но вероятно всегда есть промежуток времени, в продолжении которого уровень процента претерпевает некоторое изменение.

Цена общественных фондов не есть верный признак для определения уровня процента. Во время войны фондовый рынок так бывает обременяем беспрерывными займами правительства, что, прежде, нежели цена капиталов дойдет до своего настоящего уровня, наступает какая-нибудь финансовая операция над фондами; подобное же действие производит наступление политических событий. Напротив того, во время мира операции фондов погашения, отвращение, которое чувствует известный класс людей, к какой-либо иной затрате своего капитала, кроме той, к которой он привык, которую он считает верной и при которой его дивиденды уплачиваются самым правильным образом, – все эти причины возвышают цену капитала и, след., понижают уровень процента на эти ценности ниже общего рыночного уровня. Следует еще заметить, что правительство платит весьма различные проценты, смотря по роду ценностей. В то время как капитал в 100 ф., отданный за 5 %, продается за 95 ф. ст., билет казначейства в 100 ф. продается иногда за 100 ф. 5 шилл., хотя бы он приносил только 4 ф. 11 ш. 3 п. ежегодного процента. Одна из этих бумаг приносит покупателю по упомянутым ценам более 5 %, другая – лишь немного более 4; в известном количестве таких билетов казначейства нуждаются банкиры, как в прочной и легко обращаемой бумаге; если бы число билетов значительно превысило этот спрос, то они, вероятно, упали бы в цене до уровня упомянутого 5-ти процентного капитала. Капитал, приносящий 3 % в год, всегда будет продаваться пропорционально дороже, нежели капитал, приносящий 5 %, так как и тот и другой капитальный долг может быть уплачен только al pari или в виде 100 ф. деньгами за 100 ф. капитала. Рыночный уровень процента может упасть до 4 %, и правительство уплатило бы в таком случае предъявителю 5 % капитала – al pari, если бы он не согласился взять 4 % на 100 или несколько менее 5 %; но платить столько же предъявителю 3 %-ого капитала не было бы никакой выгоды до тех пор, пока рыночный уровень процента не упал бы ниже 3 % в год. Для уплаты процентов по национальному долгу из обращения извлекаются четыре раза в год в течение нескольких дней громадные суммы денег. Но этот спрос на деньги, будучи лишь временным, редко оказывает влияние на цены; он обыкновенно парализуется уплатой больших сумм в виде процентов[47].

ГЛАВА XXII

Премии за вывоз и запрещение ввоза

Премия за вывоз хлеба стремится понизить его цену для иностранного потребления, но не имеет постоянного действия на цену его на домашнем, рынке.

Предположим, что для доставления обыкновенной и общей прибыли на капитал цена хлеба составляет в Англии 4 ф. за квартер; в таком случае он не может вывозиться за границу, где он продается по 3 ф. 15 ш. за квартер.

Но если бы была учреждена премия за вывоз в 10 шилл. с квартера, то хлеб мог бы быть продан на чужеземном рынке за 3 ф. 10 шилл., и, след., производитель хлеба получил бы одинаковую прибыль как тогда, когда он продает свой хлеб за 3 ф. 10 шилл. за границей, так и тогда, когда он продает его за 4 ф. на внутреннем рынке.

Итак, премия, которая понизила бы цену британского хлеба в чужой стране над уровнем издержек производства хлеба в нашей стране, естественно расширила бы спрос на британский хлеб и уменьшила бы спрос на хлеб упомянутой страны. Это расширение спроса на британский хлеб не преминуло бы возвысить на время его цену на британском рынке и предупредить, таким образом, на все это время столь значительное падение цены этого хлеба на заграничном рынке, какое стремилась произвести премия. Но те причины, которые действовали бы подобным образом на рыночную цену хлеба в Англии, не произвели бы никакого влияния на естественную его цену или на действительные издержки производства. Для производства хлеба не потребовалось бы ни более труда, ни более капитала, и, след., если бы прибыль на капитал фермера была прежде только равна прибыли на капитал других предпринимателей, то, по возвышению цены, она бы значительно ее превзошла. Возвышая прибыль на капитал фермера, премия подействует как поощрение земледелию, и капитал будет извлекаться из мануфактур для помещения в землю до тех пор, пока увеличение спроса на иностранном рынке не будем удовлетворено; в последнем случае цена хлеба снова упадет на внутреннем рынке до естественной и необходимой цены его, а прибыль снова возвратится к своему обыкновенному и привычному уровню. Увеличение предложения хлеба, действуя на иноземный рынок, понизит, таким образом, цену хлеба в той стране, в которую он вывозится, и, след., доведет прибыль негоцианта, занимающегося вывозом, до самого низкого уровня, при котором только можно вести торговлю.

Итак, конечное действие премии за вывоз хлеба состоит не в увеличении или в уменьшении цены на хлеб на домашнем рынке, а в понижении цены его для иностранца-потребителя – на весь размер премии, если цена хлеба не была перед тем ниже на иностранном, нежели на внутреннем рынке, и несколько менее, если цена на домашнем рынке была выше цены на иноземном.

Автор статьи о премиях за вывоз хлеба в пятом томе Эдинбургского Обозрения весьма ясно показал действие их на спрос внутренний и иноземный. Он заметил также справедливо, что премия не преминет оказать поощрение земледелию в стране, вывозящей хлеб. Но он, кажется, впадает в ту же ошибку, без которой не обошлись ни Ад. Смит, ни большая часть других писателей об этом предмете. Он предполагает, что цена хлеба регулирует цену всякого рода предметов, потому что она регулирует, в конечном счете, задельную плату. Он говорит, что,

«возвышая прибыль фермера, премия подействует в качестве поощрения земледельческому хозяйству; возвышая же цену хлеба для внутренних потребителей, она уменьшит на время их покупную силу относительно этого необходимого жизненного припаса, и таким образом сократит их действительное богатство. Но очевидно, что это последнее действие должно быть временным: задельная плата рабочих-потребителей приспособлялась вначале посредством соперничества, и то же самое соперничество приспособит ее и теперь к прежнему уровню, посредством возвышения денежной цены труда, а чрез то и других товаров, до уровня денежной цены хлеба. Итак, премия за вывоз, в конечном счете, возвысит денежную цену хлеба на внутреннем рынке, но не прямо, а посредством увеличения спроса на иноземном рынке и следующего за ним возвышения действительной цены внутри страны: раз сообщившись другим товарам, это возвышение денежной цены превращается мало-помалу в постоянное».

Однако если мне удалось показать, что не повышение денежной задельной платы поднимает цену товаров, а, что такое повышение действует исключительно на прибыль, то отсюда следует, что цены товаров не возвысятся вследствие установления премии.

Но временное возвышение цены хлеба, произведенное увеличением заграничного на него спроса, не произвело бы никакого действия на денежную цену труда. Возвышение цены хлеба порождается соперничеством по приобретению того количества предложения, которое прежде поглощалось исключительно домашним рынком. Благодаря увеличению прибыли, в земледелие употребляются добавочные капиталы, и в результате является добавочное предложение хлеба; но пока оно еще не получено, высокая цена абсолютно необходима для приведения в правильное отношение спроса и предложения, которое нарушается возвышением задельной платы. Возвышение цены хлеба есть следствие того, что хлеба мало, и представляет средство для уменьшения спроса туземных покупателей. Если бы задельная плата возросла, то возросло бы и соперничество, и стало бы необходимым дальнейшее возвышение цены хлеба. В виду подобного действия премии, мы не предполагали, что наступит такое событие, которое возвысило бы естественную цену хлеба, регулирующую в последнем счете рыночную его цену; мы не предполагали, что требуется сколько-нибудь добавившего труда для получения с поверхности земли данного производства, только одно это обстоятельство может возвышать цену хлеба. Если бы естественная цена сукна была 20 шилл. за ярд, то значительное увеличение заграничного спроса могло бы возвысить ее до 25 шилл. или даже более, но прибыль, получаемая в подобном случае суконным фабрикантом, не, преминула бы привлечь капитал в это помещение, и хотя бы спрос удвоился, утроился или учетверился, но требуемое предложение было бы, в конце концов, произведено, и сукно упало бы до своей естественной цены – в 20 шилл. То же начало применяется и к предложению хлеба; вывозим ли мы его в год 200, 300 или 800,000 квартеров, во всяком случае, он станет, в конце концов, производиться по своей естественной цене, изменения которой зависят единственно от различных количеств труда, необходимого на его производство.

Быть может, ни одна часть справедливо прославленного творения Ад. Смита, не подлежит большим возражениям, нежели глава о премиях. Прежде всего, он говорит о хлебе, как о товаре, количество которого не может быть увеличено вследствие премии за вывоз; он постоянно полагает, что премия действует единственно на количество уже произведенное и не представляет никакого, стимула для дальнейшего производства.

«Причиняя в урожайные годы чрезвычайный вывоз,

– говорит он, —

премия необходимо поддерживает цену хлеба внутри страны выше той, какую бы он имел при естественном ходе вещей. Большой вывоз, причиняемый премией в урожайные годы, должен часто препятствовать более или менее тому, чтобы изобилие хлеба в урожайный год пополняло недостаток его в годы неурожайные, хотя во время неурожаев премия часто отменяется. Итак, не только в урожайные, но и в неурожайные годы премия необходимо стремится к возвышению денежной цены хлеба до предела, несколько превосходящего тот, какого она достигала бы в противном случае внутри страны»[48].

Адам Смит, по-видимому, прекрасно знает, что правильность его аргументации зависит всецело от того факта, «не поощрит ли необходимо производство хлеба возвышение денежной его цены, благодаря которому этот продукт принесет фермеру большую прибыль?»

«Я отвечаю,

– говорит он, —

что это произошло бы в том случае, если бы действием премии было возвышение действительной цены хлеба и предоставление фермеру возможности содержать прежним количеством его более значительное число рабочих точно так же, как содержатся другие рабочие в его соседстве, т. е. щедро, умеренно или плохо».

Если бы рабочий не потреблял ничего иного кроме хлеба, и если бы часть, им получаемая, была не более той, какая только требуется для поддержания его существования, то были бы некоторые основания полагать, что количество, уплачиваемое рабочему, не могло быть вовсе уменьшено; но денежная задельная плата иногда совсем не возрастает и никогда не возрастает она в соответствии с увеличением денежной цены хлеба, потому что хлеб представляет хотя и важный, но не единственный предмет потребления рабочего. Если бы половина его заработка расходовалась на хлеб, другая же половина на мыло, свечи, топливо, чай, сахар, одежду и пр. – товары, ценность которых, согласно предположению, не возрастала, то очевидно, что плата рабочего была бы совершенно одинакова, получает ли он 1 бушеля муки при цене в 16 шилл. за бушель, или же 2 бушеля, при цене в 8 шилл. за бушель, 24-ли шилл. деньгами или же 16. Заработок его возрос бы всего на 50 %, между тем как цена хлеба на 100 %, и, след., явился бы достаточный повод к обращению капитала в земледелие, если бы прибыль в других отраслях продолжала оставаться прежняя. Но подобное возвышение задельной платы навело бы также и мануфактуристов на мысль извлечь свои капиталы из мануфактур и посвятить их земледелию, ибо в то время как фермер увеличил бы цену своего товара на 100 %, а задельную плату только на 50 %, мануфактурист был бы также принужден увеличить задельную плату на 50 %, но за подобное увеличение издержек производства он не имел бы никакого вознаграждения в виде увеличения цены своих мануфактурных товаров; вследствие этого капитал притекал бы от мануфактур к земледелию до тех пор, пока предложение снова не понизило бы цены хлеба до 8 шилл. за бушель, а задельную плату до 16 шилл. в неделю; тогда мануфактурист стал бы получать одинаковую прибыль с фермером, и течение капитала прекратилось бы во всех направлениях. Таков в действительности способ, посредством которого обыкновенно расширяется производство хлеба и удовлетворяется прибавочный спрос рынка. Фонды на содержание труда увеличиваются, и задельная плата возрастает. Достаточное состояние рабочего влечет его к женитьбе – население возрастает, и спрос на хлеб увеличивает его цену в отношении к другим вещам; больше капитала употребляется в земледелии и продолжает притекать в него до тех пор, пока предложение не поравняется со спросом, цены снова не упадут, и снова не восстановится равенство между земледельческой и мануфактурной прибылью.

Но по отношению к этому вопросу не представляет никакой важности, останется ли задельная плата после возвышения цены хлеба без изменения, или же увеличится слегка или значительно, потому что задельную плату выдает не только мануфактурист, но и фермер и, след., возвышение цены хлеба произведет в этом отношении одинаковое действие на них обоих. Но прибыль их подвергается не одинаковому действию на столько, на сколько фермер продает свой товар по более высокой цене, между тем как мануфактурист продает свой по прежней. Однако именно неравенство прибыли и служит всегда стимулом к переводу капиталов из одного помещения в другое, и, след., было бы произведено более хлеба и менее мануфактурных товаров. Повышения мануфактурных товаров не произошло бы от того, что производство их было бы уменьшено, так как они получались бы в обмен за вывозимый хлеб.

Увеличивая цену хлеба, премия или возвышает ее или не возвышает в сравнении с ценою других товаров. Если справедливо первое, то невозможно отрицать, что фермер получит более значительную прибыль, и что возникнет искушение к передвижению капитала до тех пор, пока цена хлеба снова не понизится от увеличения предложения. Если премия не возвысит ее в сравнении с другими товарами, то в чем же состоит несправедливость относительно туземного потребителя, если оставить в стороне неудобство уплаты налога? Если мануфактурист платит дороже за свой хлеб, то он вознаграждается более высокой ценой, по которой он продает свой товар, за который, в конце концов, он покупает хлеб.

Заблуждение Ад. Смита вытекает совершенно из того же источника, как и заблуждение автора статьи в Эдинбургском Обозрении; оба они полагают, что «денежная цена хлеба регулирует цену всех других товаров туземного производства»[49].

«Она регулирует,

– говорит Ад. Смит, —

денежную цену труда, которая всегда должна быть такова, чтобы доставлять рабочему возможность покупать количество хлеба, достаточное для содержания его самого и его семейства, содержания хорошего, умеренного или плохого, какое принуждают предпринимателя отпускать ему неподвижные, прогрессивные или отсталые общественные условия. Регулируя денежную цену всех других составных частей сырого продукта страны, она регулирует вместе с тем и цену материалов большей части мануфактур. Определяя денежную цену труда, она определяет и цену мануфактурных искусств и индустрии; а определяя и ту и другую, она определяет цену целой мануфактуры. Денежная цена труда и всякой вещи, составляющей продукт или земли, или труда, должна необходимо возвышаться или падать в соответствии с денежной ценой хлеба».

Это мнение Ад. Смита я уже пытался опровергать. Рассматривая возвышение цены товаров, как необходимое следствие возвышения цены хлеба, он рассуждает так, как будто бы не существовало никакого другого фонда, из которого может быть выплачен этот излишек цены. Он совершенно пренебрег рассмотрением прибыли, уменьшение которой и образует этот фонд без возвышения цены товаров. Если бы это мнение Смита было основательно, то прибыль никогда не падала бы в действительности, как бы ни было велико накопление капитала. Если бы, при возвышении задельной платы, фермер мог возвысить цену своего хлеба, а фабриканты сукон, шляп, башмаков и все прочие могли бы возвысить цены своих товаров в пропорции увеличения, то хотя бы денежная цена их всех и возросла, но они продолжали бы сохранять одну и ту же ценность, одни в отношении к другим. Каждая из этих отраслей промышленности могла бы располагать прежним количеством всех других товаров, которые, будучи товарами, а не деньгами, составляют богатство и потому единственное обстоятельство, имеющее важность по отношению к этим отраслям, и все возвышение цены сырого продукта и товаров явилось бы несправедливостью единственно по отношению к тем, собственность которых состояла бы из золота и серебра, и годичный доход которых выплачивался бы определенным количеством этих металлов, в виде или слитков, или монеты. Предположим, что употребление монеты совершенно покидается, и что вся торговля отправляется в форме непосредственной мены. Могла ли бы возрасти, при таких обстоятельствах, меновая ценность хлеба по отношению к другим вещам? Если бы на вопрос этот был дан утвердительный ответ, то несправедливо, что ценность хлеба регулирует ценность всех других товаров; ибо если бы это было так, то относительная ценность хлеба не изменилась бы. Если же нет, то следовало бы думать, что при каких бы условиях ни производился хлеб, на хорошей ли земле или на дурной, большим ли количеством труда или малым, с помощью ли машин или без них, он всегда будет обмениваться на одинаковое количество всех других товаров.

Но я вынужден, однако, заметить, что хотя общее учение Ад. Смита согласно с тем, что я только что цитировал, но что в одной части своего труда он дает, кажется, правильное описание основных свойств ценности.

«Пропорция между ценностью золота и серебра и ценностью товаров всякого иного рода зависит всегда,

– говорит он, —

от пропорции между количеством труда, необходимого для доставления известного количества золота и серебра на рынок, и количеством труда, необходимого на доставление сюда же известного количества всякого другого рода товаров».

Не признает ли он тут вполне, что если наступило какое-нибудь возрастание количества труда, требуемого на доставление товаров одного сорта на рынок, между тем как никакого подобного возрастания не наступило в труде на доставление сюда товара другого сорта, то относительная ценность товара первого сорта возрастет? Если на доставление на рынок сукна или золота не требуется более труда, чем прежде, то относительная ценность их не изменится, но если нужно больше труда на доставление на рынок хлеба и башмаков, то разве не возвысится ценность хлеба и башмаков по отношению к сукну и золотой монете?

Ад. Смит еще полагает, что действием премии будет частичное понижение ценности денег.

«Это понижение,

– говорит он, —

ценности серебра, составляющее результат богатства рудников и имеющее одинаковое или почти одинаковое действие на большую часть коммерческого мира, имеет весьма небольшое значение для всякой отдельной страны. Следующее за ним возвышение всех денежных цен, хотя и не делает в действительности богаче того, кто их получает, но не делает его в действительности и беднее. Услуги серебряника станут действительно дешевле, все же прочие вещи сохранят за собою свою прежнюю ценность».

Это наблюдение совершенно правильно.

«Но такое понижение ценности серебра, которое, составляя следствие или особенных обстоятельств, или политических учреждений отдельной страны, наступает только в этой стране, представляет предмет весьма большой важности и не только не стремится сделать каждого действительно богаче, но стремится сделать каждого действительно беднее. Возвышение денежной цены всех товаров, которое в этом случае ограничивается этою отдельною страною, стремится воспрепятствовать более или менее промышленности всякого рода, отправляемой в ней, и дать возможность иностранцам отбить не только иноземный, но и внутренний рынок у наших рабочих, посредством доставления большей части товаров за меньшее количество серебра, чем могут сделать это последние».

Я старался в другом месте показать, что частный упадок в ценности денег, который оказывал бы влияние, как на земледельческие, так и на мануфактурные товары, не может быть постоянным. Сказать в этом смысле, что деньги потеряли часть своей цены, значит сказать, что цена всех товаров высока; но так как покупки на золото и серебро могут свободно производиться на самом дешевом рынке, то эти металлы и будут вывезены в обмен за более дешевые товары других стран, и уменьшение их количества увеличит их цену внутри страны, товары возвратятся к своему обычному уровню, а те из них, которые приготовлены для заграничных рынков, станут вывозиться по-прежнему.

Итак, я не думаю, чтобы можно было на этом основании делать какие-либо возражения против премии.

Если премия возвышает цену хлеба в сравнении со всеми другими вещами, то фермер получит выгоду, и будет обработано земли более прежнего; но если премия не возвышает, таким образом, цены хлеба по отношению к другим вещам, то значит, она, не сопровождается никаким другим неудобством, кроме уплаты ее, – неудобством, которого я не желаю ни скрывать, ни уменьшать.

Д-р Смит полагает, что,

«учреждая высокие пошлины на ввоз и премии за вывоз хлеба, землевладельцы, кажется, подражали действиям фабрикантов».

И те, и другие старались возвысить ценность своих товаров одними и теми же средствами.

«Они, быть может, не обратили внимания на крупную и существенную разницу, воздвигнутую природой между хлебом и большею частью других товаров. Когда вы даете фабрикантам упомянутыми средствами возможность продавать их товары за цену, несколько превосходящую ту, какою они пользовались бы в ином случае, то вы возвышаете не только номинальную, но и действительную цену этих товаров. Вы увеличиваете не только номинальную, но и реальную прибыль, реальное богатство и доход этих фабрикантов – вы действительно оказываете поощрение этим фабрикациям. Но если подобными же учреждениями вы увеличиваете номинальную или денежную цену хлеба, то вы не увеличиваете реальной его ценности, вы не увеличиваете реального богатства наших фермеров или землевладельцев, вы не поощряете производства хлеба. Природа вещей придала хлебу такую прочную реальную ценность, что ее нельзя изменить простым изменением денежной цены. Во всем мире ценность эта равна количеству труда, которое она может содержать».

Я старался уже показать, что рыночная цена хлеба, при увеличении спроса от действия премии, превосходила бы естественную его цену до тех пор, пока не было бы приобретено требуемое добавочное количество, и что тогда она снова упала бы до естественной цены его. Но естественная цена хлеба не так постоянна, как естественная цена товаров, ибо, при сколько-нибудь крупном увеличении спроса на хлеб, должна быть подвергнута обработке земля худшего качества, на которой требуется более труда для производства данного количества продукта, и естественная цена хлеба поднимется. Итак, при продолжительной премии за вывоз хлеба возникло бы стремление к постоянному возвышению цены хлеба, а это, как я показал в другом месте[50], никогда не обходится без возвышения ренты. Следовательно, землевладельцы имеют не только временный, но и постоянный интерес в запрещении ввоза хлеба и в премиях за вывоз, но мануфактуристы не имеют постоянного интереса в учреждении высоких ввозных пошлин и премии за вывоз их товаров; интерес их совершенно временный.

Премия за вывоз мануфактурных товаров, что отрицает д-р Смит, несомненно, возвышает на время рыночную их цену, но она не возвышает естественной их цены. Труд 200 человек произведет вдвое большее количество этих товаров, чем мог бы произвести прежде труд 100 человек, и, след., если требуемое количество капитала употреблено на доставление требуемого количества мануфактурных товаров, то они снова упали бы до своей естественной цены, и все выгоды высокой рыночной цены прекратились бы. И так, только в течение периода от возвышения рыночной цены товаров до получения добавочного предложения, мануфактуристы будут пользоваться высокой прибылью, ибо как скоро уменьшатся цены, прибыль их понизится до общего уровня.

Таким образом, вместо того, чтобы согласиться с Ад. Смитом, что землевладельцы не имеют столь значительного интереса в запрещении ввоза хлеба, как мануфактурист в запрещении ввоза мануфактурных товаров, я утверждаю, что интерес их гораздо значительнее, ибо выгоды их постоянны, между тем как выгоды мануфактуристов лишь временны. Д-р Смит замечает, что природа установила крупную и существенную разницу между хлебом и другими товарами, но правильное заключение из этого обстоятельства прямо противоположно тому, которое делает он, ибо эта-то разница и создала ренту, и она же служит причиной того, что землевладельцы заинтересованы возвышением естественной цены хлеба. Вместо сравнения интереса мануфактуриста с интересом землевладельца, д-ру Смиту следовало бы сравнить его с интересом фермера, который весьма отличен от интереса его землевладельца. Мануфактуристы нисколько не заинтересованы возвышением естественной цены их товаров, не заинтересованы немало и фермеры возвышением естественной цены их хлеба или других сырых произведений, хотя и тот и другой класс получает выгоду, когда рыночная цена их продуктов превосходит естественную цену последних. Напротив того, землевладельцы имеют самый решительный интерес в возвышении естественной цены хлеба, ибо возвышение ренты есть неизбежное последствие трудности производства сырого продукта, без которой естественная цена его не могла бы возрасти. Но так как премии за вывоз и запрещение ввоза хлеба увеличивают спрос и привлекают нас к обработке худших земель, то они необходимо причиняют увеличение трудности производства.

Единственное действие высоких пошлин на ввоз, мануфактурных ли товаров или хлеба, или премии за их вывоз, состоит в сообщении части капитала такого направления, какого он не стал бы искать при естественном ходе вещей. Они причиняют пагубное распределение общественных фондов, они принуждают мануфактуриста начинать или продолжать дело в сравнительно менее выгодном помещении. Они худший вид налога, потому что они не отдают чужой стране всего, что берут у собственной, ибо причиняемая ими потеря еще усиливается менее выгодным распределением общего капитала. Так, если цена хлеба в Англии 4 ф., а во Франции 3 ф. 15 шилл., то премия в 10 шилл. приведет ее, в конечном счете, к 3 ф. 10 шилл. во Франции и оставит неприкосновенной прежнюю цену в 4 ф. в Англии. С каждого вывезенного квартера Англия платит 10 шилл. пошлины. На каждом квартере, ввезенном во Францию, Франция выигрывает только 5 шилл., так что 5 шилл. с квартера абсолютно теряются для всего мира вследствие такого распределения фондов, которое служит причиной уменьшения производства, быть может, не хлеба, но некоторых других предметов необходимости или удовольствия.

Буханан, по-видимому, обратил внимание на недостатки аргументации Смита относительно премий и в последней из цитированных мною выдержек весьма справедливо говорит следующее:

«утверждая, что природа снабдила хлеб столь прочною действительною ценностью, что она не может быть изменена простым изменением денежной цены его, д-р Смит смешивает ценность потребления хлеба с меновою его ценностью. Один бушель хлеба прокормит одинаковое количество людей, как во время голода, так и во время изобилия хлеба; но бушель хлеба обменивается за большее количество предметов роскоши и удобства, когда хлеба мало, чем когда его много, и землевладельцы, располагающие излишком пищи, станут во времена недостатка в хлебе более богатыми людьми: они обменяют свой излишек за большую ценность других жизненных удовольствий, чем в том случае, когда хлеб находится в большем изобилии. И так, неправильно, след., заключать, что если премия причиняет увеличение вывоза хлеба, то она не причиняет также и действительного возвышения цены».

Вся совокупность аргументов Буханана об этой части вопроса о премиях кажется мне совершенно ясною и удовлетворительною.

Но относительно влияния возвышения цены труда на мануфактурные товары, мнение Буханана, если не ошибаюсь, так же неправильно, как и мнение Смита и автора статьи Эдинбургского Обозрения. Исходя из своей особенной точки зрения, на которую указано мною в другом месте, он полагает, что цена труда не имеет никакого соотношения с ценою хлеба, и что, следовательно, действительная цена хлеба могла бы возрастать и действительно возрастала бы, не действуя на цену труда; но если бы труд подвергался ее действию, то Буханан согласился бы с Ад. Смитом и автором статьи Эдинб. Обозр., что возрастала бы также и цена мануфактурных товаров; я не вижу однако, каким образом установил бы Буханан различие между подобным возвышением цены хлеба и падением ценности денег, или как мог бы он прийти к каким-либо иным заключениям, кроме тех, которые сделал Ад. Смит. В примечании к стр. 276, I т. «Богатство народов» Буханан делает следующее замечание:

«но цена хлеба не регулирует денежной цены всех других составных частей сырого продукта страны. Она не регулирует ни цены металлов, ни различных других полезных предметов, каковы уголь, дерево, камень и пр.; она не регулирует также ни цены труда, ни цены мануфактурных предметов, так что премия, насколько она увеличивает цену хлеба, несомненно, является действительною выгодою для фермера. И так, значение ее может оспариваться не по этой причине. Следует допустить и то, что она поощряет земледелие, возвышая цену хлеба; и в таком случае вопрос сводится на то, должно ли быть поощряемо ею земледелие?»

И так, согласно Буханану, премия представляет действительную выгоду для фермера, потому что она не возвышает цены труда; но если бы она возвышала, то она возвысила бы соответственно и цену всех других предметов и, след., не давала бы земледелию никакого особенного поощрения.

Следует, однако, сознаться, что премия за вывоз какого-нибудь товара стремится несколько понизить ценность денег. Все, что облегчает вывоз, стремится к накоплению денег в стране, и наоборот – все, что затрудняет вывоз, имеет стремлением уменьшить количество их. Общее действие налогов имеет тенденцией чрез увеличение цены обложенных товаров уменьшать вывоз их и, след., затруднять прилив денег; на этом же самом основании премия поощряет прилив денег. Это разъяснено полнее в общих исследованиях о налогах.

Несправедливые последствия меркантильной системы были вполне изложены Ад. Смитом; любимым делом этой системы было возвышать цену товаров на внутреннем рынке через воспрещение иноземного соперничества. Но система эта была не более несправедлива относительно земледельческих классов, чем относительно всякой другой части общества. Принуждая капитал направляться по таким каналам, куда он не стал бы притекать в противном случае, она уменьшала всю сумму произведенных товаров. Хотя и постоянно более высокая цена поддерживалась не редкостью предметов, а трудностью производства, и след., хотя продавцы подобных товаров продавали их дороже, но они переставали продавать их после того, как требуемое количество капитала было употреблено на производство их с более высокою прибылью[51].

Сами мануфактуристы в качестве потребителей платили добавочные цены за такие товары, и, след., несправедливо сказать, что «возвышение цены, причиненное законами о корпорациях и высокими пошлинами на ввозимые иностранные товары, всегда, в конце концов, уплачивается землевладельцами, фермерами и работниками страны».

Замечание это тем более необходимо сделать, что в настоящее время на авторитет Смита ссылаются землевладельцы в пользу подобных же высоких налогов на ввоз хлеба. Вследствие того, что издержки производства, а чрез их посредство и цены различных мануфактурных товаров возвысились для потребителя от ошибки законодательства, страна, под предлогом справедливости, призывается спокойно подчиниться еще новым требованиям. Так как все мы платим уже прибавочную цену за холст, муслин и хлопок, то находят справедливым, чтобы мы платили дороже и за хлеб. Так как нам помешали воспользоваться наибольшей суммой продукта, приходящейся на нашу долю мануфактурного труда в общем распределении всемирного труда, то нам следует наказать еще себя уменьшением производительной силы общего труда в предложении сырого продукта. Было бы гораздо разумнее признать заблуждения, которым ложная политика заставила нас подчиниться, и немедленно же приступить к постепенному переходу к здравым принципам всеобщей свободной торговли[52].

«Я имел уже случай заметить,

– говорит Сэй, —

рассуждая о том, что называется несоответственным именем торгового баланса, что купцу выгоднее вывозить за границу драгоценные металлы, нежели всякие другие товары, и что в интересе самого государства дать ему возможность вывозить их, потому что государство выигрывает или теряет единственно через посредство своих подданных; что же касается иностранной торговли, то более выгодное для отдельного лица более выгодно и для государства, так что, установляя препятствия к вывозу драгоценных металлов, которым были бы расположены заняться граждане, государство принуждает их только заменить этот предмет другим товаром, вывоз которого менее выгоден и для отдельного лица, и для самого государства. Но следует заметить, что я говорю только – что касается иностранной торговли, ибо прибыль, получаемая купцами от торговли их с земляками, точно также как прибыль их, получаемая от исключительной колониальной торговли, не вся представляет выигрыш для государства. В торговле между отдельными лицами одной и той же страны единственный выигрыш представляет произведенная ценность потребления: la valeur d’une utilite produite»[53]

Vol. I, р. 401.

Я не могу заметить разницы, уставляемой здесь между прибылью от внутренней и от заграничной торговли. Всякая торговля имеет назначением увеличивать количество произведений. Если для покупки бочки вина я мог бы вывезти слитки, которые были куплены мною за ценность продукта 100 дней труда, а правительство, запретив вывоз слитков, принудило бы меня купить вино за товар, приобретенный мною за ценность продукта 105 дней труда, то продукт 5 дней труда потерян для меня, а чрез меня и для государства. Но если бы сделки этого рода происходили между отдельными лицами в различных провинциях одной и той же страны, то не только отдельное лицо, но, чрез него, и страна одинаково были бы в выигрыше, если бы не стеснялся выбор лица относительно товаров для уплаты за его покупки, и они понесли бы одинаковую потерю, если бы правительство принуждало их покупать наименее выгодный товар. Если мануфактурист может обработать с помощью одного и того же капитала более железа там, где уголь находится в изобилии, нежели там, где его мало, то страна будет в выигрыше на всю разницу. Но если бы угля везде было недостаточно, и он ввез бы железо и приобрел бы это добавочное его количество за производство мануфактурного товара при помощи того же капитала и труда, то он точно также оказал бы услугу стране в размере всего прибавочного количества железа. В 6-й главе этого сочинения я старался показать, что всякая торговля, иностранная или внутренняя, выгодна увеличением количества, а не ценности продуктов. Мы не будем иметь большей ценности, все равно, отправляем ли мы наиболее выгодную внутреннюю и внешнюю торговлю, или же, вследствие стеснений от запретительных законов, мы поставлены в необходимость довольствоваться наименее выгодною. Уровень прибыли и произведенной ценности будет один и тот же. Выгода всегда сводится на то, что Сэй ограничивает, кажется, одною внутреннею торговлей; в обоих случаях весь выигрыш является в виде ценности utilite produite.

ГЛАВА XXIII

О премиях за производство

Не бесполезно будет рассмотреть здесь действие премии за производство сырого продукта и других товаров в виду исследования применения тех начал, которые я старался установить относительно прибыли с капитала, разделения ежегодного продукта земли и труда и относительных цен мануфактурных товаров и суровья. Предположим, прежде всего, что все товары облагаются налогом в тех видах, чтобы доставить правительству фонд для установления премии за производство хлеба. Так как ни одна часть подобного налога не была бы правительством израсходована, и так как все, полученное от одного класса народа, возвращалось бы к другому, то народ, взятый коллективно, не стал бы ни богаче, ни беднее от подобного налога или премии. Охотно согласятся с тем, что налог на товар, создающий фонд, увеличил бы цену обложенных им товаров; уплате этого налога способствовали бы, следовательно, все потребители подобных товаров или, иными словами, вследствие увеличения естественной и необходимой цены последних, возросла бы и рыночная их цена. Но та же самая причина, которая возвысила бы естественную цену этих товаров, понизила бы естественную цену хлеба; до уплаты премии за производство, фермеры получали такую цену за свой хлеб, какая была необходима для возмещения их ренты и расходов и для доставления их прибыли общего уровня; по уплате прибыль их была бы выше этого уровня до тех пор, пока цена хлеба не уменьшилась бы на сумму, по меньшей мере, равную премии. Итак, следствием налога и премии было бы возвышение цены товаров на сумму, равную возложенному на них налогу, и понижение цены хлеба на сумму, равную уплаченной премия. Следует заметить также, что в распределении капитала между земледелием и мануфактурами не произошло бы никакого прочного изменения, ибо, за отсутствием какого бы то ни было изменения в сумме капитала и в населении, спрос на хлеб и на мануфактурные товары оставался бы совершенно одинаковый. Прибыль фермера не была бы выше общего уровня после упадка цены хлеба; точно также и прибыль мануфактуриста не стала бы ниже после возвышения цены мануфактурных товаров. Итак, налог не имел бы следствием ни увеличения затраты капитала в земледелие, ни уменьшения затраты его в мануфактуры. Но какому влиянию подверглись бы интересы землевладельца? В силу того же начала, по которому налог на сырой продукт понизил бы хлебную поземельную ренту, оставляя без изменения денежную ренту, премия за производство, представляющая прямую противоположность налогу, возвысила бы хлебную ренту, оставляя без изменения денежную. При одной и той же денежной ренте, землевладелец платил бы дороже за свои мануфактурные товары и дешевле за хлеб свой; и так он, вероятно, не стал бы ни богаче, ни беднее.

Но оказала ли бы подобная мера какое-нибудь влияние на задельную плату, это зависело бы от того, столько ли платит рабочий при покупке товаров в виде налога, сколько приобретает вследствие премии от низкой цены своей пищи. Если бы оба эти количества были равны, то задельная плата продолжала бы оставаться без изменения; но если бы обложенные товары не входили в состав потребления рабочего, то задельная плата его упала бы, а предприниматель его был бы в барышах на эту разницу. Но это не было бы действительной выгодой для последнего; уровень его прибыли действительно увеличился бы, как и от всякого другого понижения задельной платы; но в той пропорции, в какой рабочий способствовал бы менее уплате фонда, из которого уплачивалась премия (а эта премия, как следует помнить, должна быть взыскана), предприниматель его должен способствовать этой уплате больше; иными словами, предприниматель способствовал бы в такой мере уплате налога своих расходованием, сколько приобретал бы от действия премии и от возвышения уровня прибыли вместе. Более высокую прибыль он получает для возмещения за свой платеж не только собственной своей доли налога, но также и доли своего рабочего; вознаграждение, получаемое им за долю его рабочего, проявляется в уменьшении задельной платы, или, что то же самое, в увеличении прибыли; вознаграждение же за его собственную долю представляет уменьшение цены потребляемого им хлеба, порожденное премией.

Здесь будет уместно обратить внимание на различное действие, производимое на прибыль изменением в действительной, трудовой или естественной ценности хлеба и изменением в относительной ценности хлеба вследствие установления налогов и премий. Если цена хлеба понизилась вследствие изменения цены его, выраженной в труде, то не только изменится уровень прибыли с капитала, но и положение капиталиста улучшится. При более значительной прибыли он, однако, не станет платить дороже за предметы, на которые расходуется его прибыль; но этого не случится, как мы уже видели, когда понижение причиняется искусственно премией. При действительном падении ценности хлеба, происходящем от того, что на производство одного из важнейших предметов потребления человека стало требоваться меньше труда, труд становится более производительным. При помощи того же капитала употребляется тот же труд, и в результате является увеличение количества продукта; не только каждый капиталист будет иметь более значительный денежный доход при употреблении того же самого денежного капитала, но также при расходовании денег он доставит ему большее количество товаров, след., увеличится сумма его удовольствий. В случае установления премии, выгода, происходящая для него от падения ценности одного товара, уравновешивается невыгодою уплаты гораздо более высокой цены за другой товар; он получает более высокую прибыль, чтобы быть в состоянии уплатить эту более высокую цену, так что состояние его, хотя и не приходит в упадок, но и не улучшается нисколько: получая более значительную прибыль, он не располагает большим количеством продукта земли и труда страны. Когда падение ценности хлеба порождается естественными причинами, оно не уравновешивается возвышением других товаров; напротив того, ценность их уменьшается вследствие уменьшения ценности сырого материала, из которого они приготовляются; но когда упадок ценности хлеба производится искусственно, он всегда уравновешивается действительным возвышением ценности некоторых других товаров, так что если хлеб покупается дешевле, то другие товары покупаются дороже.

Итак, вот лишнее доказательство в пользу того, что из налогов на предметы необходимости не вытекает никаких особенных неудобств, что касается возвышения ими задельной платы и понижения уровня прибыли. Прибыль действительно понижается, но не более как на сумму доли участия в налоге рабочего, которая непременно должна быть уплачена или предпринимателем или потребителем продукта труда рабочего. Вычтете ли вы 50 ф. в год из дохода предпринимателя, или присоедините 50 ф. к цене потребляемых им товаров, это не будет иметь никаких других последствий ни для него, ни для общества, кроме того, что может одинаково подействовать на все другие классы. Если эта сумма будет присоединена к цене товара, то скупец может обойти налог воздержанием от потребления; если же она будет непосредственно вычтена из дохода каждого, то скупой не будет в состоянии избежать уплаты своей справедливой доли участия в государственных тягостях.

Итак, премия за производство хлеба не произвела бы никакого действительного влияния на годичный продукт земли и труда страны, хотя и могла бы сделать хлеб относительно дешевле, а мануфактурные товары относительно дороже.

Но предположим, что приводится в действие мера противоположная, что с хлеба взимается налог в видах образования фонда на составление премии в пользу производства других товаров. Очевидно, что, в таком случае, хлеб был бы дорог, а мануфактурные товары дешевы; цена труда оставалась бы прежняя, если бы рабочий выигрывал от дешевизны товаров ровно столько, сколько он теряет от дороговизны хлеба; но если бы это было не так, то задельная плата возросла бы, а прибыль упала бы, между тем как денежная рента продолжала бы оставаться прежняя; прибыль упала бы потому, что как мы уже разъяснили, именно таким путем взносил бы предприниматель долю участия в налоге своего рабочего. Увеличение задельной платы вознаграждало бы рабочего за налог, взносимый им в более высокой цене хлеба; но если бы он не расходовал ни одной доли своей задельной платы на мануфактурные товары, то он не получил бы никакой части премии; вся премия поступила бы в пользу предпринимателей, а налог был бы уплачен частью рабочим; но в виде задельной платы рабочий получил бы вознаграждение за это увеличение возлагаемых на него тягостей, и, таким образом, уровень прибыли был бы понижен. И в этом случае была бы установлена сложная мера, остающаяся без всяких последствий для нации.

При рассмотрении этого вопроса мы намеренно оставляли без внимания действие подобной меры на внешнюю торговлю; мы, так сказать, предположили, что речь идет об острове, не состоящем ни в каких торговых сношениях с другими странами. Мы видели, что при неизменном спросе страны на хлеб и на товары, какое бы направление ни приняла премия, не явилось бы ни малейшего искушения к переводу капитала из одного помещения в другое, но это было бы иначе, если бы существовала внешняя торговля, и если бы эта торговля была свободна. Изменяя относительную ценность товаров и хлеба, производя столь могущественное действие на их естественные цены, мы сообщили бы значительный толчок вывозу тех товаров, естественные цены которых понизились, и такой же толчок ввозу тех, естественные цены которых поднялись, подобная финансовая мера могла бы совершенно изменить естественное распределение помещений, хотя и к выгоде иноземцев, но за то к разорению той страны, которая придерживалась бы столь нелепой политики.

ГЛАВА XXIV

Учение Адама Смита о поземельной ренте

«Только такая часть продукта почвы,

– говорит Ад. Смит, —

обыкновенно привозится на рынок, текущей цены которой достаточно на возмещение капитала для доставления сюда хлеба, вместе с обычною прибылью на него. Если текущая цена выше этого, то излишек ее естественно отойдет в поземельную ренту. Если текущая цена не выше, то хотя бы товар и мог быть доставлен на рынок, но он не может принести никакой ренты землевладельцу. Будет ли цена выше или не будет, это зависит от спроса».

Эта выдержка естественно ведет читателя к заключению, что автор ее не мог быть в затруднении относительно природы ренты, и что он должен был видеть, что качество земли, которая может быть обращена в обработку по требованию общества, зависит от «обыкновенной цены ее продукта», если «этой цены достаточно для возмещения капитала, который должен быть употреблен на возделывание ее, вместе с обыкновенною прибылью на капитал».

Но, по мнению Смита, «на некоторые части продукта почвы спрос должен быть всегда такой, который давал бы более высокую цену, чем сколько достаточно для доставления этого продукта на рынок», а пищу он считал одною из таких частей.

Он говорит, что

«каково бы ни было положение почвы, она, большею частью, производит более значительное количество пищи, чем сколько достаточно для наиболее щедрого содержания труда, необходимого для доставления этой пищи на рынок. Итак, излишка всегда более, нежели требуется для возмещения капитала, употребляющего этот труд, вместе с прибылью на капитал. След., всегда есть налицо остаток, составляющий ренту землевладельца».

Но какие доказательства представляет он в пользу этого мнения? Одно только утверждение, что

«наиболее бесплодные болота Норвегии и Шотландии служат известного рода пастбищем скоту, молока и приплода которого всегда более чем достаточно не только на содержание всего труда, необходимого на уход за ним и на уплату обыкновенной прибыли фермеру или владельцу стада или табуна, но и на доставление землевладельцу известной маленькой ренты».

Но да позволено мне будет усомниться в этом; я полагаю, что в каждой стране, от самой дикой до наиболее утонченной, существует почва такого качества, которая не может доставлять продукта более, нежели достаточного для возмещения употребленного на нее капитала, вместе с обыкновенною и среднею в этой стране прибылью. Все мы знаем, что в Америке много земли, но никто не придерживается мнения, что начала, регулирующие ренту, отличны в этой стране от господствующих в Европе. Но если бы было справедливо, что Англия так далеко подвинулась на пути обработки земли, что в то время не оставалось уже совсем такой почвы, которая не приносила бы ренты, то все-таки было бы верно, что подобная почва должна была существовать здесь прежде, и даже самое существование или не существование такой почвы не представляет вовсе важности по отношению к этому вопросу, потому что решительно все равно, затрачивается ли в Великобритании какой-либо капитал в старую или в новую почву, восстановляющую только капитал с обыкновенной прибылью. Когда фермер сговаривается о найме земли на семилетний или на четырнадцатилетний срок, он может предложить употребить на нее 10,000 ф. капитала, зная, что по существующей цене хлеба и сырых произведений он будет в состоянии восстановить ту часть капитала, которую он принужден израсходовать, уплатить свою ренту и получить обыкновенную прибыль. Он не употребит 11,000 ф., если только последняя 1,000 ф. не может быть затрачена так производительно, чтобы доставить ему обыкновенную прибыль на капитал. В своем расчете относительно того, может ли он употребить эту сумму или нет, он обращает внимание исключительно на то, достаточна ли цена сырья на восстановление его издержек и на прибыль, так как ему известно, что ему не придется платить дополнительной ренты. Даже по превращении срока аренды рента не возрастет, ибо если землевладелец потребует ренты, ссылаясь на затрату добавочных 1,000 ф., то фермер может извлечь их обратно: употребляя в дело эту сумму, он получает, согласно предположению, не более как обыкновенную, среднюю прибыль, которую может приобрести и при всяком другом употреблении капитала; таким образом, его нельзя принудить к уплате ренты за упомянутое употребление, если только цена сырых произведений не продолжает возвышаться, или, что то же самое, если не понижается обычный и общий уровень прибыли.

Если бы Адам Смит обратил внимание на этот факт, со свойственным ему пониманием дела, то он не стал бы утверждать, что рента образует одну из составных частей цены сырого продукта, ибо цена повсюду регулируется выручкою с той последней части капитала, за которую нигде не платят ренты. Если бы он обратился к этому началу, то он не стал бы проводить различия между законом, регулирующим ренту с рудников, и законом, регулирующим поземельную ренту.

«Доставляет ли какую-нибудь ренту угольная копь,

– говорит он, —

зависит частью от ее богатства, частью от расположения. Тот или другой рудник может считаться богатым или бедным, смотря потому, больше или меньше минерала доставляет он на известное количество труда, чем добывается таким же количеством труда в большей части других рудников того же рода. Некоторые очень выгодно расположенные угольные копи не могут подвергаться разработке вследствие того, что содержат слишком мало угля. Выручка не покрывает расходов. Они не могут приносить ни прибыли, ни ренты. Продукта других едва достаточно для уплаты за труд и для возмещения, затраченного на разработку их капитала, вместе с обыкновенною прибылью. Они приносят некоторую прибыль предпринимателю, но не приносят ренты землевладельцу. Разрабатывать их с выгодой может один только землевладелец, который, будучи сам предпринимателем, выручает обыкновенную прибыль с употребленного в дело капитала. Таким образом, разрабатываются некоторые угольные копи в Шотландии, и не могут подвергаться какой-либо иной разработке. Землевладелец не допустит к делу никого без уплаты известной ренты, но уплаты ее нельзя ни от кого потребовать».

«Другие угольные копи в той же стране, хотя и достаточно богатые, не могут эксплуатироваться по неудобству их расположения. Обыкновенное или даже меньшее обыкновенного количество труда могло бы доставить в подобной копи достаточно минерала для покрытия расходов; но такого количества минерала нельзя было бы продать во внутренней стране, слабо населенной и лишенной хороших дорог и водяных сообщений».

Весь закон ренты разъяснен здесь превосходно и вполне наглядно, но каждое слово применяется столько же к земле, сколько и к рудникам; Смит, однако, утверждает, что

«имения на поверхности земли подчинены другим законам: продукт и рента их находятся в соответствии не с относительным, а с абсолютным их плодородием».

Но предположим, что нет земли, которая не приносила бы ренты; в таком случае сумма ренты с худших участков соответствовала бы излишку ценности продукта над расходом капитала и над обыкновенною прибылью с капитала; то же самое правило регулировало бы поземельную ренту с участков лучшего качества или более благоприятно расположенных, и след., рента подобной земли превосходила бы ренту упомянутой худшей на сумму преимуществ, которыми обладает первая; то же самое может быть сказано об участках еще лучшего качества и т. д. до самых плодородных. Итак, не одинаково ли справедливо как то, что часть продукта, которая должна быть уплачена в виде поземельной ренты, определяется относительным плодородием почвы, так и то, что часть продукта, уплачиваемая в виде ренты с рудников, определяется относительным богатством рудника?

После того, как Ад. Смит объяснил, что существуют рудники, которые могут подвергаться разработке только своих владельцев, ибо доставляют не более того, что достаточно на покрытие расходов предприятия, вместе с обыкновенной прибылью на употребленный капитал, можно было бы ожидать, что, по его мнению, цена произведений всех рудников регулируется именно этими особенными рудниками. Если старых копей недостаточно на доставление требуемого количества угля, то цена угля возрастет и будет продолжать возвышаться до тех пор, пока владелец новой худшей копи не найдет, что разработка последней доставит ему обыкновенную прибыль с капитала. Если копь его достаточно богата, то употребить в нее капитал владельцу станет выгодно прежде, чем цена угля достигнет значительной высоты; но если она бедна, то очевидно, что цена должна продолжать возрастать до тех пор, пока может доставить средства для уплаты за расходы и для получения обыкновенной прибыли на капитал. Итак, ясно, что цену угля регулирует всегда наименее плодородная копь. Но Ад. Смит держится другого мнения; он полагает, что

«наиболее богатая угольная копь регулирует цену угля всех других соседних копей. Как владелец копи, так и предприниматель одинаково находят, что, продавая несколько дешевле всех своих соседей, один из них получит более значительную ренту, другой – более значительную прибыль. Вследствие этого соседи их по необходимости начинают продавать по такой же цене, хотя и не могут производить столь же дешево, и хотя это всегда уменьшает, а иногда и совершенно уничтожает их прибыль и ренту. Некоторые предприятия совсем покидаются; другие не могут давать ренты и, след., могут эксплуатироваться исключительно владельцами».

Если бы спрос на уголь уменьшился, или количество угля возросло вследствие применения новых технических процессов, то цена упала бы, и некоторые копи были бы покинуты; но, во всяком случае, цены должно быть достаточно для уплаты расходов и прибыли с той копи, которая подвергается обработке, не принося ренты. Итак, цену регулирует наименее богатая копь; Ад. Смит сам утверждает это в другом месте, где он замечает, что

«наиболее низкая цена, по которой может продаваться уголь в течение сколько-нибудь продолжительного времени, подобно цене всех прочих товаров есть та, которой не более как достаточно для возмещения капитала, потребного на доставление угля на рынок, вместе с обыкновенною прибылью. Цена угля той копи, с которой владелец не получает никакой ренты, но которую он или должен обрабатывать сам, или может оставить вовсе без разработки, должна вообще лишь немного превышать упомянутую цену».

Но то же самое обстоятельство, – именно, изобилие и следующая за ним дешевизна угля, от каких бы причин они ни произошли, – которое побудило бы оставить без разработки угольные копи, приносящие лишь незначительную ренту, или не приносящие ее вовсе, – если бы оно относилось к сырому продукту почвы, – сделало бы одинаково необходимым оставление без разработки и участков, доставляющих незначительную ренту или не доставляющих ее вовсе. Если бы, напр., подобно рису в некоторых странах, общей и обыкновенной пищей народа стал картофель, то, вероятно, немедленно была бы покинута четверть или половина той земли, которая находится в настоящее время в обработке, ибо если бы, как говорит Ад. Смит,

«один акр земли под картофелем стал производить 6000 единиц солидной пищи, или втрое более того, что производит акр земли под пшеницей»,

то в течение значительного времени не могло бы быть такого увеличения народонаселения, которое потребило бы продукт, доставляемый землей, употреблявшейся прежде на возделывание пшеницы; многие участки были бы, след., покинуты, и рента упала бы; количество земли и размер ренты за нее достигли бы прежней цифры не прежде, как по удвоении или по утроении народонаселения.

Сверх того, землевладелец не стал бы получать больше валового продукта в том случае, когда последний состоит из картофеля, которым можно накормить 300 человек, чем в том, когда он представляет пшеницу, которой хватает на продовольствие всего 100 человек, ибо, хотя издержки производства и уменьшились бы значительно от того, что задельную плату рабочего стала бы регулировать цена картофеля, более дешевая, чем цена пшеницы, и хотя, след., пропорция всего валового продукта, по уплате рабочему, и возросла бы сильно, но в ренту не отошло бы ни малейшей части этого увеличения; все неизбежно поступило бы в фонд прибыли, так как прибыль всегда возрастает при падении задельной платы и падает при ее возвышении. Возделывается ли пшеница или картофель – рента регулируется одинаковым законом: она всегда равняется разности между количествами продукта, получаемыми с равных капиталов на одной и той же земле или на землях различного качества, и след., пока обрабатываются земли одинакового качества, и нет различия в их относительном плодородии или преимуществах, рента всегда сохранит одинаковое отношение к валовому продукту.

Но Ад. Смит утверждает, что размер того, что поступает к землевладельцу, увеличится от уменьшения издержек производства, и что, след., землевладелец станет получать более значительную часть и более значительное количество продукта, находящегося в изобилии, нежели продукта, размер которого ограничен.

«Рисовое поле,

– говорит он, —

производит гораздо более пищи, нежели самое плодородное хлебное поле. Говорят, что обыкновенный продукт акра представляет две жатвы в год, от 30 до 60 бушелей каждая. Итак, хотя возделывание риса и требует больше труда, но по уплате за этот труд остается более значительный излишек; след., в странах, где растет рис, и где он представляет обыкновенную и любимую пищу населения, которою главным образом поддерживается существование земледельцев, – землевладельцу должна принадлежать более значительная часть этого большого излишка, нежели в тех странах, где возделывается хлеб».

Буханан также замечает, что

«совершенно очевидно, что если бы общею пищей народа стал какой-нибудь другой предмет, доставляемый почвою в большем изобилии, нежели хлеб, то рента землевладельца увеличилась бы в соответствии с таким изобилием».

Если бы главною пищей населения сделался картофель, то прошел бы значительный промежуток времени, в течение которого землевладельцы подвергались бы громадному понижению ренты. Они, вероятно, не получали бы даже та кого же количества предмета существования, какое получают теперь, между тем как цена этого предмета уменьшилась бы втрое в сравнении с настоящей. Но все мануфактурные товары, на которые расходуется часть ренты землевладельца, не понизились бы более того, на сколько упал бы входящий в их состав сырой материал, количество которого могло бы возрасти единственно от большого плодородия почвы, посвящаемой при таких условиях на его производство.

Когда, вследствие возрастания народонаселения, земля одинакового с прежней качества обращается в обработку, землевладелец не только получает прежнее количество продукта, но и по ценности получаемое им количество равняется прежнему. Итак, рента оставалась бы без изменения; но прибыль увеличилась бы значительно, потому что уменьшилась бы значительно цена пищи, а, след., и задельная плата. Высокая прибыль благоприятствует накоплению капитала. Спрос на труд продолжал бы возрастать, а увеличение спроса на землю доставило бы постоянную выгоду землевладельцам.

И в самом деле, те же земли могли бы обрабатываться гораздо лучше, при таком изобилии производимой ими пищи, и, след., при движении общества вперед, они доставляли бы более высокую ренту и служили бы существованию большего населения, чем прежде. Это не преминуло бы сделаться в высшей степени выгодным для землевладельца и подтвердило бы тот принцип, который, как мне кажется, установлен настоящим исследованием, что всякая необыкновенная прибыль по самой своей природе бывает непродолжительна, ибо весь излишек произведений почвы, за вычетом из него лишь такой умеренной прибыли, какой достаточно для поощрения накопления, должен, в конце концов, достаться землевладельцу.

При такой низкой цене труда, какую может причинить изобилие продукта, не только земли, уже находящиеся в обработке, приносили бы гораздо большее количество продукта, но на них могло бы употребляться много дополнительного капитала, и могла бы извлекаться из них большая ценность, а в то же время земли весьма низкого качества могли бы обрабатываться с высокою прибылью к великой выгоде как землевладельцев, так и всех потребителей. Машина, производящая важнейший предмет потребления, была бы улучшена, и услуги ее хорошо оплачивалась бы в соответствии со спросом на них. Сначала все выгоды доставались бы рабочим, капиталистам и потребителям, но, по мере возрастания народонаселения, они постепенно переходили бы в руки землевладельцев.

Независимо от таких улучшений, в которых общество заинтересовано непосредственно, а землевладельцы косвенно, – выгоды землевладельца всегда противоположны выгодам потребителя и мануфактуриста. Цена хлеба может непрерывно возрастать только вследствие необходимости в прибавочном труде на возделывание его, вследствие возрастания издержек его производства. Та же причина неизбежно возвышает ренту, и, след., в интересе землевладельца увеличение издержек производства хлеба. Но интерес потребителя не таков: ему желательно, чтобы хлеб был низок по отношению к деньгам и товарам, потому его хлеб всегда покупается за деньги или за товары. Точно также и мануфактурист не желает высокой цены хлеба, потому что дороговизна хлеба причиняет увеличение задельной платы, но не увеличение цены его товаров. Итак, не только должно быть отдано в обмен за потребляемый им хлеб большее количество принадлежащего ему товара, или, что одно и то же, ценность большей части этого товара, но должно быть отдано больше последнего или его ценности в виде задельной платы рабочим, за что капиталист не получит никакого вознаграждения. Таким образом, все классы, за исключением землевладельцев, понесут потери вследствие возрастания цены хлеба. Сделка между землевладельцем и публикою не похожа на торговую сделку, где можно утверждать, что и покупатель и продавец выигрывают одинаково: здесь потеря лежит всецело на одной стороне, выгода же всецело достается другой, и если хлеб мог доставляться дешевле посредством ввоза, то потеря для одной стороны вследствие запрещения ввоза значительно превышает выгоду для другой.

Ад. Смит никогда не проводит различия между низкою ценностью денег и высокою ценностью хлеба и вследствие того делает заключение, что выгоды землевладельца не противоположны выгодам остального общества. В первом случае ценность денег низка относительно всех товаров; во втором – ценность хлеба высока относительно всех других вещей. В первом случае относительная ценность хлеба и товаров продолжает оставаться прежняя; во втором – ценность хлеба поднимается как относительно других товаров, так и относительно денег.

Следующее наблюдение Ад. Смита применяется к низкой ценности денег, но оно совершенно неприменимо к высокой ценности хлеба.

«Если бы ввоз (хлеба) был всегда свободен, то наши фермеры и землевладельцы, вероятно, приобретали бы средним числом менее денег за свой хлеб, чем в настоящее время, когда ввоз большею частью в действительности запрещен; но приобретаемые ими деньги имели бы большую ценность, за них покупалось бы более товаров всякого другого рода и употреблялось бы более труда. Итак, действительное их богатство, действительный их доход были бы такие же, как и ныне, хотя и выражались бы в меньшем количестве серебра, и средства их и мотивы к возделыванию хлеба были бы уменьшены не больше чем в настоящее время. Напротив того, возвышение действительной ценности серебра, понижая до известной степени, денежную цену всех других товаров, вследствие понижения денежной цены хлеба, дает промышленности той страны, в которой имеет место, известные выгоды на всех иноземных рынках и вследствие того стремится к поощрению и к увеличению размеров этой отрасли промышленности. Но размер домашнего хлебного рынка должен находиться в соответствии с общей промышленностью страны, где хлеб возделывается, или с числом тех, которые производят что-либо иное для обмена за хлеб. Но внутренний рынок каждой страны, будучи самым близким и удобным, является наибольшим и самым важным хлебным рынком. Итак, то возвышение действительной ценности серебра, которое представляет следствие понижения средней денежной цены хлеба, стремится расширить наибольший и наиболее важный хлебный рынок и тем поощрить возделывание хлеба, а не помешать ему».

Высокая или низкая денежная цена хлеба, происходящая от изобилия и дешевизны золота и серебра, не представляет никакой важности для землевладельца, так как все продукты подвергаются одинаковому действию, как и указал Ад. Смит; но относительно высокая цена хлеба всегда бывает в высшей степени выгодна для землевладельца, потому что, во-1-х, она доставляет ему большее количество хлеба в виде ренты, а, во-2-х, каждая равная мера хлеба ставит в его распоряжение не только большее количество денег, но и большее количество всякого товара, который покупается за деньги.

ГЛАВА XXV

О колониальной торговле

В своих наблюдениях относительно колониальной торговли Ад. Смит чрезвычайно удовлетворительно показал выгоды свободной торговли и всю несправедливость, которую терпят колонии от того, что метрополия мешает им продавать свои продукты на самом дорогом рынке и покупать свои мануфактурные товары и запасы на самом дешевом. Он показал, что дозволение каждой стране свободно менять продукты своей промышленности когда и где ей угодно, имело бы следствием наилучшее распределение труда в мире и обеспечило бы наибольшее изобилие в предметах необходимости и удовольствия.

Он пытался также указать на то, что подобная свобода торговли, несомненно совпадающая с интересом всего мира, совпадает также и с интересами каждой отдельной страны, и что узкая политика, усвоенная государствами Европы относительно своих колоний, является не менее несправедливой по отношению к самой метрополии, как и по отношению к колониям, интересы которых приносятся в жертву.

«Монополия колониальной торговли,

– говорит он, —

подобно всяким другим злым и низким способам меркантильной системы стесняет промышленность всех других стран, но главным образом – промышленность колоний, нисколько не увеличивая, а, напротив того, уменьшая размеры промышленности той страны, в пользу которой она установляется».

Но эта часть предмета обсуждается им не столь ясно и убедительно, как та, в которой он показывает несправедливость этой системы относительно колоний.

Мне кажется, что можно сомневаться, не получает ли иногда метрополия выгод от стеснений, которым подвергает она свои колониальные владения. Кто может, напр., усомниться, что если бы Англия была колонией Франции, то последняя страна имела бы выгоду от тяжелой премии, уплачиваемой Англией за вывоз хлеба, сукна и всяких других товаров? При рассмотрении вопроса о премиях, предположив, что цена квартера хлеба в этой стране – 4 ф., мы видели, что, при существовании премии за вывоз в Англии в 10 шилл. с квартера, цена хлеба была бы низведена во Франции до 3 ф. 15 шилл. за квартер. Итак, если цена хлеба во Франции была предварительно 3 ф. 15 шилл. за квартер, то французский потребитель выигрывал бы по 5 шилл. на квартер всего ввезенного хлеба; если бы естественная цена хлеба во Франции была первоначально 4 ф., то потребитель был бы в выигрыше на всю премию в 10 шилл. с квартера. Франция выигрывала бы в подобном случае все то, что теряла бы Англия: она приобретала бы не только часть того, что теряет Англия, но всю сумму потери этой последней страны.

Но, быть может, возразят, что премия за вывоз есть мера внутренней политики и не охотно учреждалась бы метрополией.

Если бы в интересах Ямайки и Голландии был свободный обмен товаров, производимых тою и другою, без вмешательства Англии, то совершенно ясно, что интересы Голландии и Ямайки страдали бы от препятствий, поставляемых такому обмену; но если Ямайка принуждена посылать свои товары в Англию и там обменивать их на голландские, то английский капитал или английские агенты употребляются в такой отрасли промышленности, в которой не нашли бы себе занятия в противном случае. Их привлекает сюда премия, уплачиваемая не Англией, а Голландией и Ямайкой.

Что потеря от невыгодного распределения труда в двух странах может быть выгодна для одной из них, между тем как другая терпит больше, нежели сколько составляет потеря, действительно зависящая от подобного распределения, – это было показано самим Ад. Смитом; но если это справедливо, то отсюда следует также и то, что мера, которая может быть в высшей степени отяготительна для колонии, может быть в то же время отчасти выгодна для метрополии.

Рассуждая о торговых договорах, он говорит, что

«когда нация связывает себя трактатом, которым или разрешается ввоз известных товаров из какой-нибудь чужой страны, запрещенный для всех других стран, или освобождаются товары одной страны от налога, которому подвергаются товары всех прочих стран, то страна или, по крайней мере, купцы и мануфактуристы страны, торговля которой поощряется таким способом, необходимо должны извлекать из договора крупные выгоды. Подобные купцы и мануфактуристы пользуются известного рода монополией в стране, которая так снисходительна к ним. Такая страна становится в одно и то же время и более широким, и более выгодным рынком для их товаров: более широким – потому, что, за исключением или обложением тяжелыми налогами товаров других стран, большая часть рынка захватывается их товарами; более выгодным – потому, что, пользуясь здесь известною монополией, купцы покровительствуемой страны продают часто свои товары за более дорогую цену, нежели та, по какой продавались бы последние, подвергаясь свободному соперничеству всех других народов».

Если предположить, что две страны, заключившие между собою торговый договор, представляют метрополию и колонию, то становится очевидным, что Ад. Смит допускает для метрополии возможность иметь выгоды от притеснения колонии. Но, быть может, заметят еще, что если только монополия на иноземном рынке не находится в руках привилегированной компании, то иноземные потребители не платит за товары дороже, нежели туземные; цена, которую уплатят те и другие, не будет значительно различаться от естественной цены в той стране, где товары произведены. Так, напр., при обыкновенных условиях Англия всегда будет в состоянии купить французские товары по естественной их цене во Франции, а Франция будет иметь одинаковую же привилегию покупать английские товары по естественной их цене в Англии. Но по таким ценам товары покупались бы и без договора. Итак, какую же выгоду или невыгоду принес бы договор той или другой стране?

Невыгода договора для ввозящей страны была бы следующая: она связала бы себя необходимостью покупать товар, напр. в Англии, но естественной цене этого товара в Англии, между тем как, быть может, могла бы покупать его по гораздо более низкой естественной цене в какой-нибудь другой стране. Итак, он причиняет невыгодное распределение общего капитала, которое, главным образом, отзывается на стране, принужденной договором производить свои покупки на рынке, наименее производительном; но это не приносит никакой выгоды продавцу в смысле какой бы то ни было монополии, потому что соперничество его собственных соотечественников препятствует ему продавать свои товары выше их естественной цены, по которой он одинаково продавал бы их как при вывозе во Францию, Испанию или Вест-Индию, так и для туземного потребления.

Итак, в чем же заключаются выгоды установления договора? Вот в чем: товары этого рода перестали бы производиться в Англии вообще для вывоза, а производились бы исключительно для этого отдельного рынка, где они одни обладают привилегией, ибо соперничество той страны, где естественная пена была ниже, лишило бы Англию всем шансов продажи этих товаров. Но это обстоятельство имело бы, однако, лишь незначительную важность, если бы для Англии существовали прочные гарантии, что она может продать на такую же сумму всяких других товаров своей фабрикации на французском ли рынке, или, с равною выгодою, на всяком другом. Если Англия имеет, напр., в виду купить на 5,000 ф. ст. французских вин, то, след., она желает продать какие бы то ни было товары, чтобы выручить для этой цели 5,000 ф. Если Франция дает ей монополию суконного рынка, то она с готовностью вывезет сукно для упомянутой цели; но если торговля свободна, то соперничество других стран может помешать естественной цене сукна в Англии быть достаточно низкой для доставления этой стране 5,000 ф. при продаже и обыкновенной прибыли при таком употреблении ее капитала. Итак, промышленность Англии должна быть употреблена на какой-нибудь другой товар; но среди ее отраслей производства нет ни одной такой, которая, при существующей целости денег, могла бы доставлять товары для продажи по естественной цене их в других странах. Что же следует из этого? Потребители вина в Англии по-прежнему готовы отдавать 5,000 ф. за свое вино, и след. 5,000 ф. денег вывозится для этой цели во Францию. Вследствие такого вывоза денег, ценность их в Англии возвышается, и понижается в других странах, а вместе с нею понижается и естественная цена всех товаров, производимых британскою промышленностью. Увеличение целости денег есть то же, что уменьшение цены товаров. Британские товары могут теперь быть вывезены для доставления 5,000 ф., потому что по своей уменьшенной естественной цене они могут теперь соперничать с товарами других стран. Но по продаже более значительной части товаров по низких ценах на сумму 5,000 ф. за эти деньги уже нельзя купить прежнего количества вина, ибо в то время как уменьшение количества денег в Англии понизило здесь естественную цену товаров, увеличение количества денег во Франции повысило естественную цену товаров и вина во Франции. Итак, в Англию будет ввозиться менее вина в обмен за ее товары при торговле совершенно свободной, нежели тогда, когда ей особенно благоприятствуют торговые договоры. Но уровень прибыли не изменился бы от этого; относительная ценность денег в обеих странах изменилась бы, и выигрыш Франции состоял бы в получении большего количества английских товаров в обмен за данное количество французских, между тем как потеря Англии состояла бы в получении меньшего количества французских товаров в обмен за известное количество английских.

Итак, внешняя торговля всегда будет продолжать существовать, несмотря на то, поощряется ли она, стесняется или пользуется свободою, и какова бы ни была сравнительная трудность производства в различных странах; но она может регулироваться единственно изменением в естественной цене, а не в естественной ценности, по которой товары могут производиться в этих странах, а цена эта зависит от изменения в распределении драгоценных металлов. Объяснение это подтверждает мнение, которое я высказал в другом месте, что не существует такого налога, премии или запрещения, относящихся к ввозу или к вывозу товаров, которые не причиняли бы иного распределения драгоценных металлов, и которые, след., не изменяли бы где-нибудь как естественной, так и рыночной цены товаров.

Итак, очевидно, что торговля с колонией может быть регулирована так, что она в одно и то же время может быть менее выгодна для колонии и более выгодна для метрополии, чем торговля совершенно свободная. Как для отдельного потребителя невыгодно ограничиваться для своего потребления покупкой в одной лавке, точно также и для нации потребителей невыгодно быть принужденной покупать у какой-нибудь отдельной страны. Если лавка или страна доставляют требуемые товары всего дешевле, то продажа этих товаров будет для них обеспечена безо всяких подобных исключительных привилегий; а если они продают не дешевле, то общий интерес требует, чтобы они не были поощряемы к продолжению торговли, которой они не могут вести одинаково выгодно с другими странами. Лавка или продающая страна могли бы понести потерю чрез перемену в помещении, но общая выгода никогда не обеспечивается в такой степени, как благодаря наиболее производительному распределению общего капитала, иными словами, благодаря всеобщей свободной торговле.

Увеличение издержек производства товара, представляющего предмет первой необходимости, не уменьшит необходимо его потребления, ибо хотя общая покупная сила потребителей и уменьшается от увеличения цены известного товара, но они могут покинуть потребление некоторых других товаров, издержки производства которых не возросли. В подобном случае спрашиваемое и предлагаемое количества останутся прежние; возрастут одни только издержки производства, а вследствие того и цена, и последняя должна возрасти для того, чтобы поставить прибыль производителя вздорожавшего товара на один уровень с прибылью, вытекающею из других отраслей промышленности.

Сэй признает, что издержки производства представляют основание цены, но в различных частях своей книги он поддерживает мнение, что цена регулируется отношением между спросом и предложением. Действительный и последний регулятор относительной ценности какого-нибудь из двух товаров представляют издержки их производства, а не относительные количества, которые могут быть произведены, не соперничество между покупателями.

Если согласиться с Ад. Смитом, то колониальная торговля, будучи такою отраслью, в которой мог найти себе помещение один только английский капитал, возвысила уровень прибыли во всех других отраслях промышленности, и как, по его мнению, высокая прибыль точно так же, как и высокая задельная плата, увеличивает цены товаров, то монополия колониальной торговли была несправедлива по отношению к метрополии, ибо уменьшала ее средства для столь же дешевой продажи мануфактурных товаров, какою пользуются другие страны. Он говорит, что

«вследствие монополии увеличение размеров колониальной торговли повлекло за собою не столько увеличение прежней великобританской торговли, сколько совершенное изменение в ее направлении. Во-вторых, эта монополия необходимо способствовала поддержанию уровня прибыли во всевозможных отраслях британской торговли на большей высоте, нежели та, которой она достигла бы естественным путем, если бы все нации допустили свободную торговлю для британских колоний».

«Но все, что поднимает в известной стране уровень прибыли выше обыкновенного, необходимо подвергает эту страну как абсолютной, так и относительной невыгоде в каждой из тех отраслей промышленности, в которых она не обладает монополией. Страна подвергается чрез то абсолютной невыгоде, потому что в подобных отраслях промышленности купцы ее не в состоянии выручать такой более высокой прибыли, не продавая дороже обыкновенного как предметы ввоза в их собственную страну, так и предметы вывоза в чужие страны. Их собственная страна должна в одно и то же время покупать дороже и продавать дороже, покупать менее и продавать менее, потреблять менее и производить менее, нежели в другое время».

«Наши торговцы часто жалуются на высокую задельную плату британского труда, как на причину захвата заграничных рынков у их мануфактурных товаров; но они не говорят ни слова о высокой прибыли с капитала. Они жалуются на громадность барышей других классов общества, но не упоминают о своих собственных. Однако высокая прибыль британского капитала может точно также способствовать во многих случаях увеличению цены британских мануфактурных предметов, а иногда, пожалуй, и более, как и высокая плата за британский труд».

Я допускаю, что монополия колониальной торговли изменяет направление капитала и притом часто изменяет его неудовлетворительно; но из того, что уже сказано мною относительно прибыли, видно, что никакой замен одной внешней торговли другою, или туземной торговли внешнею, не в состоянии, по моему мнению, оказать влияние на уровень прибыли. Несправедливость была бы такова, как я только что указал; наступило бы худшее распределение общего капитала и промышленности, и вследствие того было бы произведено менее. Естественная цена товаров возросла бы, и, след., хотя потребитель и имел бы возможность производить покупки на прежнюю денежную ценность, он получал бы меньшее количество товаров. Сверх того, можно видеть, что если бы это и имело последствием уменьшение прибыли, то не причинило бы ни малейшего изменения в ценах, так как цены не регулируются ни задельной платою, ни прибылью.

Не соглашается ли с этим мнением и сам Ад. Смит, говоря, что

«цены товаров или цены золота и серебра в сравнении с товарами, зависят от пропорции между количеством труда, необходимого для доставления известного количества золота и серебра на рынок, и количеством труда, необходимого для доставления туда же известного количества товаров всякого другого рода?»

Количество это не зависит от того, высока или низка прибыль, высока или низка задельная плата. Каким же образом могут увеличиваться цены от высокой прибыли?

ГЛАВА XXVI

О валовом и чистом доходе

Ад. Смит постоянно отдает преимущество выгодам, вытекающим для страны из большого валового дохода пред выгодами большого чистого дохода.

«В том отношении, в каком более значительная часть капитала страны употребляется в земледелие,

– говорит он, —

увеличивается и количество производительного труда, которое приводится в движение этим капиталом внутри страны, а равно увеличивается и ценность, присоединяемая его употреблением к годичному продукту почвы и труда общества. После земледелия наибольшее количество производительного труда приводит в действие капитал, употребленный в мануфактурах, и присоединяет наибольшую ценность к годичному продукту. Самое слабое действие в этом отношения принадлежит тому из этих видов капитала, который употребляется на вывозную торговлю»[54].

Допустим на минуту, что это справедливо; но каковы могли бы быть выгоды, происходящие для страны от употребления большого количества производительного труда, если бы ее чистые рента и прибыль оставались одинаковы при употреблении, как этого количества, так и меньшего? Весь продукт почвы и труда каждой страны разделяется на три части: одна из них посвящается на задельную плату, другая на прибыль, третья на ренту. Только из двух последних частей может быть сделан какой бы то ни был вычет в пользу налогов или сбережения; первая из них, будучи умеренной, представляет всегда необходимые издержки производства[55]. Для отдельного лица, капитал которого простирается на 20,000 ф., а прибыль на 2,000 в год, является совершенно безразличным, дает ли его капитал занятия 100 или 1000 человек, продается ли произведенный товар за 10,000 или за 20,000 ф. в год, если только во всех подобных случаях прибыль его не падает ниже 2,000 ф. Не имеет ли с этим сходства действительный интерес нация? Если только чистый доход ее, рента и прибыль ее остаются одни и те же, то нет ни малейшей важности в том, состоит ли нация из 10 или из 12 миллионов жителей. Средства ее к содержанию флотов и армий и всякого рода непроизводительного труда должны находиться в соответствии с ее чистым, а не с валовым ее доходом. Если бы 5 миллионов людей могли произвести столько пищи и одежды, сколько необходимо для 10 миллионов, то пища и одежда для 5 миллионов составила бы чистый доход. Будет ли представлять для страны какую-нибудь выгоду, если на производство такого же чистого дохода потребуется 7 миллионов человек, иными словами, если 7 миллионов будут употребляться на производство пищи и одежды, достаточных для 12 миллионов? Пища и одежда 5 миллионов продолжили бы оставаться чистым доходом. Употребление большого числа людей не дало бы нам возможности ни увеличить числа людей в нашей армии и флоте, ни внести лишней гинеи в виде налога.

Преимущества такого употребления капитала, которое дает движение более значительной промышленности, лежат, по мнению Ад. Смита, не в каких бы то ни было выгодах от большого населения, и не в том благополучии, которым может пользоваться большее число человеческих существ, но именно в том, что подобное употребление увеличивает могущество страны[56];

«богатство,

– говорит он, —

и могущество страны, насколько оно зависит от богатства, должно всегда находиться в соответствии с ценностью годичного ее продукта, – фонда, из которого, в конечном счете, должны выплачиваться все налоги».

Однако очевидно, что средства к платежу налогов находятся в соответствии не с валовым, а с чистым доходом.

При распределении занятий между различными странами, капитал наций более бедных естественно будет употребляться для таких целей, которые допускают содержать большое количество труда внутри страны, потому что в подобных странах пища и другие предметы необходимости для возрастающего населения могут быть доставляемы весьма легко. В странах богатых, где пища дорога, капитал, напротив того, естественно станет притекать при свободе торговли к таким занятиям, которые требуют содержания внутри страны наименьшего количества труда: таковы – транспортная торговля, отдаленная внешняя торговля и промыслы, требующие дорогостоящих машин, – все такие отрасли промышленной деятельности, в которых прибыль находится в соответствии с капиталом, а не в соответствии с количеством употребленного труда[57].

Допуская, что известный капитал, употребленный в земледелие на какой бы то ни было почве, кроме той, которая позже других поступила в обработку, по самой природе ренты, приводит в движение большее количество труда, нежели равный ему капитал, затраченный в мануфактуры и торговлю, я не могу согласиться, чтобы существовало какое-нибудь различие между количеством труда, которому дается занятие капиталом, затраченным во внутреннюю, и капиталом, затраченным во внешнюю торговлю.

«Капитал, употребляемый на перевозку шотландских мануфактурных товаров в Лондон и на перевозку английского хлеба и мануфактурных товаров в Эдинбург, необходимо восстановляет,

– говорит Ад. Смит, —

каждой такой операцией два британских капитала, из которых каждый был бы употребляем в земледелие и мануфактуры Великобритании».

«Капитал, затраченный на покупку иностранных товаров для потребления внутри страны, когда подобная покупка делается посредством продукта туземной промышленности, также восстановляет каждою такой операцией два отдельных капитала; но только один из них употребляется на поддержание туземной промышленности. Капитал, при помощи которого британские товары отсылаются в Португалию, а португальские доставляются в Великобританию, замещает каждою такой операцией только один британский капитал; другой принадлежит португальцам. Итак, хотя бы обороты внешней торговли для потребления были также быстры, как и внутренней, капитал, затраченный в нее, доставит производительному труду и промышленности страны вдвое менее поощрения».

Я нахожу этот аргумент неправильным, ибо если два капитала, один португальский, другой английский, употребляется согласно предположению Смита, то капитал, затраченный во внешнюю торговлю, будет вдвое более того, который употребляется во внутренней. Предположим, что Шотландия употребляет 1,000 ф. на производство льна, который она обменивает на продукт такого же капитала, употребленного на производство шелка в Англии; в таком случае обе страны вместе затратят две тысячи ф. и соответствующее количество труда. Предположим затем, что Англия находит, что она может ввозить более льна из Германии в обмен за шелк, который она перед тем вывозила в Шотландию, и что Шотландия находит, что может получать более шелка из Франции в обмен за свой лен, чем она прежде получала из Англии. Не прекратится ли в таком случае немедленно торговля между Англией и Шотландией и не заменится ли внутренняя торговля для потребления внешнею торговлею для потребления? Но хотя в эту торговлю войдут два лишних капитала – германский и французский, не будет ли продолжать употребляться такая же сумма шотландского и английского капитала, и не будет ли она при водить в движение такой же промышленности, как тогда, когда она была затрачена во внутреннюю торговлю?

ГЛАВА XXVII

О денежном обращении и о банках

О денежном обращении было уже писано так иного, что из числа тех, кто уделяет свое внимание подобным предметам, одни только предупрежденные игнорируют истинные законы его. Я сделаю поэтому только краткий обзор некоторых общих законов, регулирующих количество его и ценность.

Подобно всем другим товарам, золото и серебро имеют ценность только в соответствии с количеством труда, необходимого на производство и на доставку их на рынок. Золото около 15 раз дороже серебра не потому, что на него существует более значительный спрос, не потому, что предложение серебра в 15 раз более, нежели предложение золота, но единственно потому, что на производство известного количества золота нужно в 15 раз более труда.

Количество денег, которое может быть употребляемо в стране, должно зависеть от ценности их: если бы для обращения товаров употреблялось одно только золото, то требуемое количество его было бы в 15 раз менее того, которое было бы необходимо, если бы для той же цели употреблялось серебро.

Орудия обращения никогда не может быть так много, чтобы оно сделалось излишним, ибо, уменьшая ценность его, вы в таком же отношении увеличиваете количество его, а увеличивая ценность его, вы уменьшаете его количество.

Пока государство чеканит монету и не берет за это особой платы, монета сохраняет такую же ценность, как и всякий другой кусок того же металла равного веса и пробы; но если государство берет за чекан плату, то монета вообще превосходит ценность слитка на всю сумму платы, потому что производство монеты требует большего количества труда или, что одно и то же, ценность продукта большего количества труда.

Пока государство обладает привилегией чекана, праву взимать за него плату не может быть поставлено пределов, потому что ценность монеты, через ограничение количества ее, может быть поднята на такую высоту, какую только можно себе представить.

Таково именно начало, на основании которого обращаются бумажные деньги: весь размер платы за бумажные деньги может быть рассматриваем в качестве платы за чекан (seignorage). Хотя деньги эти и не имеют вовсе внутренней ценности, но через ограничение в их количестве ценность их бывает столь же велика, как и ценность монеты того же наименования, или слитка из такой монеты. В силу этого же начала, а именно ограничения в количестве, обращается легковесная монета, но такой же ценности, какую она имела бы, если бы вес и проба ее были надлежащие, а не по той ценности, которая соответствует действительному содержанию в ней металла. В истории британского монетного дела мы находим, что орудие обращения иногда не обесценилось в той же пропорции, в какой подвергалось уменьшению веса; причина этого заключается в том, что количество орудия никогда не возрастало в соответствии с уменьшением его внутренней ценности[58].

В вопросе о выпуске бумажных денег важнейшим пунктом, на который должно быть обращено как можно более внимания, являются те следствия, которые вытекают из принципа ограничения в количестве. Через пятьдесят лет с трудом согласятся верить, что директоры банка и министры в наше время в парламенте и в парламентских комиссиях настойчиво поддерживали ту мысль, что выпуски билетов банка Англии, нисколько не стесненного каким бы то ни было правом со стороны предъявителей этих билетов требовать обмена их на монету или на слитки, не имели и не могли иметь никакого действия на цены товаров, слитков и на вексельные курсы.

Вслед за учреждением банков, государство уже не исключительно обладает властью чекана и выпуска денег. Обращение может возрастать одинаково как от выпуска монеты, так и от выпуска бумаги, так что если бы государство уменьшило вес своей монеты и ограничило бы ее количество, то оно не могло бы поддержать ее ценности, потому что банки располагали бы та кою же властью увеличивать количество обращения.

Мы увидим, что на основании этих начал нет необходимости, чтобы бумажные деньги оплачивались монетою для обеспечения их ценности; нужно только, чтобы количество их регулировалось в соответствии с ценностью металла, который объявлен единицею. Если единицею служит золото данного веса и пробы, то количество бумажных денег может возрастать при каждом упадке в ценности золота, или, что одно и то же по своим последствиям, при каждом возвышении в цене товаров.

«Выпуская слишком большое количество бумаги,

– говорит Смит, —

излишек которой постоянно возвращался для обмена на золото и серебро, банк Англии в течение многих лет был принужден чеканить золота на сумму около 800,000 и 1.000,000 ф. в год, или, средним числом, около 850,000 ф. Чтобы иметь возможность приготовить столь большое количество монеты, банку часто приходилось вследствие дурного состояния, в какое впала золотая монета, в течение уже нескольких лет, покупать слитки по высокой цене в 4 ф. за унцию и вслед затем выпускать их в виде монеты по 3 ф. 17 ш. 10 п. за унцию, теряя, таким образом, от 2 до 3 % на чеканке столь значительной суммы. Итак, хотя банк и не платил ничего за чекан, хотя расход чекана брало на себя правительство, но такая щедрость правительства все-таки не предотвращала расходов банка».

На основании установленного выше начала мне кажется совершенно ясным, что если бы банк не выпускал вновь бумаги, предъявленной к обмену, то ценность всего обращения, т. е. как легковесной, так и новой золотой монеты, возвысилась бы, и все дальнейшие требования на банк прекратились бы.

Но Буханан держится другого мнения и утверждает, что

«значительный расход, которому подвергался в указанное время банк, имел причиною не излишний выпуск бумаги, как предполагал Смит, а дурное состояние обращения и зависящую от него высокую цену слитков. Следует помнить, что банк, не имея других способов для доставления себе гиней, кроме отсылки на монетный двор слитков, был постоянно принужден выпускать вновь отчеканенные гинеи в обмен за предъявляемые к платежу билеты; а так как деньги были вообще легковесны, цена же слитков относительно высока, то становилось выгодным извлекать эти полновесные гинеи из банка в обмен за его бумагу, превращать их в слитки и продавать их с прибылью за банковые билеты, которые снова поступят в банк в обмен за новые гинеи, а гинеи снова будут расплавлены и проданы. Банк всегда должен подвергаться подобному отливу монеты, когда обращение не имеет надлежащего веса, и когда из постоянного обмена бумаги на монету возникает легкая и верная прибыль. Но следует, однако, заметить, что каким бы неудобствам и расходам ни подвергался вследствие такого отлива монеты банк, но от этого никогда не считалось необходимым снять с него обязательство уплаты монетой за билеты».

Буханан думает, очевидно, что целое обращение должно необходимо понизиться до уровня ценности тех экземпляров монеты, которые утратили часть веса; но, благодаря уменьшению количества обращения, весь остаток может быть, напротив того, возвышен до ценности лучших экземпляров монеты.

Смит, кажется, забыл свой собственный принцип, которого держится в аргументации о колониальном обращении. Вместо того чтобы приписать обесценение этой бумаги слишком большому изобилию в ней, он спрашивает, будут ли иметь 100 ф., предъявляемые к уплате через 15 лет, ценность одинаковую с ценностью 100 ф., подлежащих немедленной уплате, если допустить, что безопасность колоний ничем не нарушится? Я отвечаю, да, если не будет слишком большого количества бумаги.

Но опыт показывает, что ни государство, ни банк никогда не пользовались неограниченною властью выпуска бумажных денег, не злоупотребляя ею; поэтому, выпуск бумажных денег повсюду должен подчиняться некоторым стеснениям и контролю, и ничто, по-видимому, так хорошо не удовлетворяет этой цели, как подчинение тех, кто делает выпуск бумажных денег, обязательству уплаты по ним золотою монетою или слитками.

Обеспечить публику[59] от всяких других колебаний в ценности денег, кроме тех, которым подвергается сама единица, и в то же время доставить наименее дорогое орудие обращения, значит, достичь наиболее совершенного состояния, в какое только может быть приведено обращение, и всеми подобными выгодами мы могли бы обладать в том случае, если бы обязали банк выдавать в обмен за свои билеты, вместо гиней, золото и серебро в слитках монетной пробы и по монетной цене; вследствие этого бумага никогда не падала бы ниже ценности слитков без того, чтобы за упадком ее не последовало уменьшения в ее количестве. Для предупреждения же возвышения ее сверх ценности слитков банк следовало бы обязать выдавать свою бумагу в обмен за золото по цене в 3 ф. 17 ш. за унцию. Чтобы не причинять банку слишком больших затруднений, количество золота, требуемое в обмен за бумагу по монетной цене в 3 ф. 17 ш. 10 п., или количество продаваемое банку по 3 ф. 17 ш., никогда не должно быть менее 20 унций. Иными словами, банк обязался бы покупать всякое предлагаемое ему количество золота на сумму не менее 20 унций по 3 ф. 17 ш.[60] за унцию и продавать всякое количество, какое только может быть потребовано, по 3 ф. 17 ш. 10 п. Пока банк будет иметь возможность регулировать количество своей бумаги, до тех пор из подобной регулировки не возникнет для него никаких неудобств.

Ввозу и вывозу всякого рода слитков должна быть предоставлена в то же время полная свобода. Подобных сделок со слитками будет весьма не много, если банк станет регулировать свои займы и выпуск бумаги на основании того критерия, о котором я так часто упоминал, именно цены слитков из металла, служащего единицей, не обращая внимания на абсолютное количество бумаги в обращении.

Цель, которую я имею в виду, была бы уже достигнута в значительной степени, если бы банк был принужден выдавать в обмен за свои билеты слитки монетной пробы и единицы, хотя бы он и не обязывался покупать всякое количество предлагаемых ему слитков по установленной цене, особенно если бы монетный двор оставался открытым для чеканки монеты из предъявляемых публикою слитков, ибо такая регулировка вводится просто для предупреждения отклонений в ценности монеты от ценности слитков, более чем на незначительную разность между ценами, по которым должен бы покупать и продавать банк, что представляло бы ту близость к единообразию ценности монеты, которая признается столь желательною.

Если бы банк произвольно ограничил количество своей бумаги, то, вследствие того, возросла бы ее ценность, и золото могло бы упасть ниже той цены, по которой, согласно моему предположению, банк должен покупать. В подобном случае золото могло бы быть снесено на монетный двор, и, возвратившись оттуда в виде монеты, присоединиться к обращению, вследствие чего ценность золота понизилась бы и снова приспособилась бы к единице; но этого нельзя достигнуть столь прочно, столь бережливо и столь выгодно никакими иными способами, кроме предлагаемых мною, против которых банк не мог бы сделать никаких возражений, так как ему выгоднее самому снабжать обращение бумагою, чем обязывать других снабжать его монетою.

При такой системе и при обращении, регулированном таким образом, банк никогда не подвергался бы никаким затруднениям, за исключением тех чрезвычайных случаев, когда паника охватывает страну, и когда каждый стремится к обладанию драгоценными металлами, как наиболее удобным средством для реализации или для скрытия своей собственности. От подобного рода паники банк не был бы гарантирован ни при какой системе; по самой своей природе банк подвергался бы ее действию, так как ни в банке, ни в стране никогда не может быть так много монеты и слитков, сколько имеют право потребовать денежные люди подобной страны. Если бы все и каждый пожелали в один и тот же день извлечь из банка свой баланс, то количество билетов, превышающее в несколько раз теперешнее их количество, было бы недостаточно, чтобы отвечать на такой спрос. Причиною кризиса 1797 года была такого рода паника, а не значительные авансы, сделанные тогда банком правительству, – как предполагали некоторые. Ни банк, ни правительство не заслуживали в то время порицания, наплыв требований на банк был порожден заразой неосновательного страха пугливой части публики и одинаково имел бы место и в том случае, если бы банк не делал правительству никаких авансов и обладал вдвое более значительных наличных капиталов. Если бы банк продолжал уплачивать наличностью, то, вероятно, паника прошла бы раньше, чем истощилась бы монета банка.

В виду известного мнения директоров банка относительно правил выпуска бумажных денег, следует заметить, что они пользовались своим нравов довольно скромно. Очевидно, что они с величайшею осторожностью следовали своему собственному принципу. По существующим законам, они имеют право увеличивать и уменьшать обращение в таком размере, какой сочтут нужным, не подвергаясь ни малейшему контролю, право, которое никогда не должно быть предоставляемо ни самому государству, ни кому-либо другому в нем, потому что нельзя ручаться за единообразие ценности обращения, когда увеличение и уменьшение его зависит единственно от воли тех, кто делает выпуски. Что банк имеет возможность уменьшить обращение почти донельзя, этого не могут отрицать даже те, кто соглашается с мнением директоров банка, что у них нет власти беспредельно увеличивать размеры обращения. Будучи вполне убежден, что пользоваться такою властью в ущерб публике одинаково противно как интересам, так и желаниям банка, – в виду вредных последствий, которые могут порождаться внезапным и значительным уменьшением обращения точно также, как и значительным увеличением его, я могу отнестись не иначе, как с порицанием, к той легкости, с которою государство вооружает банк такою сильною прерогативою.

Неудобство, которому подвергались провинциальные банки в период, предшествовавший прекращению платежей наличностью, могло бывать, по-видимому, весьма значительным. Во все периоды тревоги, или в ожидании ее, им становилось необходимым снабжать себя гинеями, чтобы приготовиться встретить всякое требование, какое может последовать. Гинеи в подобных случаях получались в банке Англии в обмен за более крупные билеты и доставлялись провинциальному банку за его счет и риск каким-либо доверенным агентом. Выполнив ту функцию, для которой они предназначались, гинеи снова возвращались в Лондон и, по всей вероятности, снова поступали в банк Англии, если только они не понесли такой потери в весе, которая ставит их ниже законной единицы.

Если бы был принят предлагаемый здесь план уплаты слитками по билетам банка Англии, то было бы необходимо или распространить ту же привилегию на провинциальные банки, или же сделать билеты банка Англии легальным орудием платежа, причем, в последнем случае, не произошло бы никакого изменения в законе относительно провинциальных банков, так как от них требовалась бы в случае нужды точно так же, как требуется и теперь, уплата по их билетам билетами банка Англии.

Сбережение, которое получалось бы вследствие того, что гинеи перестали бы подвергаться потере веса от трения, которое они должны выносить в течение своего беспрерывного странствования, также точно, как и вследствие устранения издержек пересылки, было бы весьма значительно; но гораздо большая выгода вытекала бы из того, что обращение провинции, точно также как и лондонское обращение, – насколько речь идет о менее значительных платежах, постоянно снабжалось бы весьма дешевым посредником – бумагой, вместо чрезвычайно ценного – золота, и тем давалась бы стране возможности извлекать всю прибыль, какая может быть получена от производительного употребления капитала на эту сумму. Нас конечно нельзя было бы оправдать, если бы мы отказались от столь решительной выгоды, лишь бы только не могло быть указано на некоторые специфические неудобства, могущие последовать от введения более дешевого посредника.

Обращение тогда находится в самом совершенном состоянии, когда оно целиком состоит из бумажных денег, но из бумажных денег той же ценности, как и золото, которое они обязаны представлять. Употребление бумаги вместо золота ставит наиболее дешевый посредник на место наиболее дорогого и дает стране возможность без потери для отдельных лиц обменивать все золото, которое она перед тем употребляла для этой цели – на сырой материал, орудия и пищу, а от употребления последних возрастают как богатство ее, так и удовольствия.

С национальной точки зрения не представляет никакой важности – правительство или банк занимается выпуском подобных хорошо регулированных бумажных денег; в обоих случаях производительность страны должна увеличиться в общей сложности; но не так с точки зрения интересов отдельных лиц. В стране, где рыночный уровень процентов есть 7 на сто, и где государство требует для какого-нибудь определенного расхода 70,000 ф. в год, для жителей представляет вопрос весьма важный, должны ли они платить эти 70,000 ф. в год в виде налога или иным способом. Предположим, что требуется на известную экспедицию 1 милл. денег. Если бы государство выпустило на миллион бумаги и вытеснило бы ею миллион монеты, то экспедиция могла бы быть выполнена без всякого обременения народа; но если бы миллион бумаги был выпущен банком, который отдал бы его взаймы правительству и вытеснил бы, таким образом, миллион монеты, то страна несла бы на себе тягость постоянного налога в 70,000 ф. в год: народ платил бы налог, банк получал бы его, и богатство общества в этом случае, как и в предыдущем, оставалось бы без изменения; экспедиция была бы в действительности выполнена, благодаря улучшению нашей системы, благодаря тому, что капитал ценностью в один миллион стал бы производительным в форме товаров, вместо того, что бы оставаться непроизводительным в форме монеты; но выгода предоставлялась бы, во всяком случае, тому, кто выпускает бумагу, и так как государство служит представителем народа, то народ сберег бы налог, если бы упомянутый миллион был выпущен государством, а не банком.

Я уже заметил, что если бы существовали прочные гарантии, что власть выпускать деньги не станет подвергаться злоупотреблениям, то по отношению к коллективному богатству страны было бы безразлично, кем делается выпуск; теперь же я доказываю, что публика имела бы прямой интерес в том, чтобы выпуском занималось государство, а не компания торговцев или банкиров. Но опасность состоит в том, что упомянутая власть злоупотреблялась бы гораздо легче в руках правительства, нежели в руках банковой компании. Говорят, что компания находилась бы более под контролем закона, и хотя бы ей было выгодно расширить свои выпуски за пределы всякой скромности, но она встретила бы границы и препятствия в той власти, которою пользовались бы отдельные лица – требовать в обмен за билеты монету или слитки. Но заявляют сомнение, чтобы подобное препятствие было уважаемо в течение продолжительного времени, если бы правительство обладало привилегией делать выпуски; утверждают, что оно было бы слишком расположено обращать внимание на текущие удобства более, чем на будущую безопасность, и могло бы, след., на основании воображаемых доводов пользы, чересчур склоняться к устранению препятствий, которыми контролировала размер его выпусков.

Что касается деспотического правительства, то в отношении к нему подобное возражение имеет большую силу; но в свободной стране с просвещенным законодательством, власть выпускать бумажные деньги, при требуемых препятствиях, представляемых разменом по предъявлению, могла бы быть с безопасностью предоставлена назначенным для этой именно цели комиссионерам, причем они могли бы оставаться в совершенной независимости от контроля министров.

Фонд погашения управляется комиссионерами, ответственными исключительно перед парламентом, и помещение по назначению вверенных им денег совершается в нем с чрезвычайною правильностью; есть ли основания сомневаться, что выпуски бумажных денег не будут регулироваться одинаково хорошо, если будут находиться в руках подобного же управления?

Могут возразить, что хотя выгоды для государства, а, след., и для публики от выпуска бумажных денег и достаточно очевидны, так как последний превратил бы часть национального долга, по которому выплачивается публикою процент, в долг беспроцентный, но что подобный выпуск был бы невыгоден для торговли, потому что помешал бы купцам занимать деньги и предъявлять к учету свои векселя (способ, которым выпускается часть бумажных денег).

Но думать так – значить предполагать, что нельзя было бы занимать деньги, если бы банк не давал их взаймы, и что рыночный уровень процента и прибыли зависит от размера денежных выпусков и от канала, чрез который деньги выпускаются. Но, подобно тому, как страна не терпела бы недостатка в сукне, вине или в каком-нибудь другом товаре, если у нее есть средства для уплаты за них, точно также в ней никогда не может быть какого бы то ни было недостатка в деньгах для займа, если должники предлагают хорошее обеспечение и соглашаются платить за них рыночный уровень процента.

В другой части этого сочинения я старался показать, что действительная ценность товара регулируется не случайными выгодами, которыми могут пользоваться некоторые из его производителей, но действительными затруднениями, которые встречаются производителю, поставленному в наименее благоприятное положение. То же самое справедливо и по отношению к денежному проценту. Он регулируется не тем уровнем, по которому банк предлагает отдавать в займы, все равно, составляет ли он 5, 4 или 3 на сто, а уровнем прибыли, которая может быть выручена от употребления капитала, и которая совершенно не зависит от количества или от ценности денег. Отдает ли банк в займы 1 миллион, 10 миллионов или 100 миллионов, он не изменит на продолжительное время рыночного уровня процента: он изменит только ценность денег, которые выпустит для этого. В одном случае может требоваться в десять или в двадцать раз больше денег для исполнения известного дела, нежели в другом. Таким образом, обращение к банку за деньгами зависит от сравнения между уровнем прибыли, какой может быть приобретен от употребления их, и тем уровнем, по которому банк соглашается отдать их взаймы. Если этот последний менее тяжел, чем рыночный, то нет такой суммы денег, которой нельзя было бы банку отдать в займы; но если он более значителен, то одни только моты и расточители согласились бы занимать их. Мы действительно видим, что когда рыночный уровень процента превосходит 5 на сто, по которому постоянно дает взаймы банк, то учетное отделение банка осаждается публикою, требующею денег; и наоборот – когда рыночный уровень даже временно ниже 5 %, то клерки этого отделения сидят без всякого дела.

Итак, причина, по которой банк оказывал, как утверждают, в течение последних 20 лет такую большую помощь торговле, снабжая купцов деньгами, заключается в том, что в продолжении всего этого периода он ссужал деньгами ниже рыночного уровня процента, ниже уровня, но какому купцы могли бы занимать в другом месте; но я признаюсь, что это кажется мне скорее возражением против учреждения банка, нежели аргументом в его пользу.

Что сказали бы мы об учреждении, которое правильно снабжало бы суконных фабрикантов шерстью ниже рыночной цены? Какую пользу принесло бы это обществу? Это не расширило бы торговли его, потому что шерсть была бы куплена одинаково и по рыночной цене. Это не понизило бы цены сукна для потребителя, потому что цена, как я уже говорил, регулировалась бы издержками производства его для тех, кто поставлен в наименее благоприятное положение. Итак, единственным действием этого было бы увеличение прибыли одной части суконных фабрикантов сверх общего и обыкновенного уровня прибыли. Учреждение лишилось бы части своей высокой прибыли, и ею воспользовалась бы в такой же степени другая часть общества. Таково именно действие наших банковых учреждений; уровень процента устанавливается законом ниже того, но которому деньги могут заниматься на рынке, и от банка требуется, чтобы он или ссужал по такому уровню, или не ссужал бы вовсе. По самой своей природе учреждения этого рода владеют значительными фондами, которыми могут располагать только таким способом, и часть купцов страны получает несправедливый и невыгодный для страны барыш, приобретая возможность снабжать себя орудием торговли за меньшую плату, нежели те, кто принужден находиться под влиянием одной только рыночной цены.

Вся сумма дел, которую может выполнить целое общество, зависит от количества его капитала, т. е. сырого материала, машин, пищи, посуды и т. д., употребленных в производстве. Раз установлено хорошо регулированное бумажное обращение, банковые операции не могут ни увеличить, ни уменьшить его. Итак, если бы бумажные деньги страны выпускались государством, то хотя бы оно ни разу не учло ни одного векселя и не отдало бы публике взаймы ни одного шиллинга, в размерах промышленности не произошло бы никакого изменения, ибо мы располагали бы одинаковым количеством сырого материала, машин, пищи и кораблей и, сверх того, вероятно отдавалось бы взаймы одинаковое количество денег, не всегда конечно по установленному законом уровню 5 %, потому что такой уровень мог бы быть иногда ниже рыночного, но по б, 7 или 8 %, смотря по результатам правильного соперничества на рынке между теми, кто ищет денег, и теми, кто предлагает их.

Ад. Смит говорит о выгодах, извлекаемых купцами из превосходства шотландского способа приспособляться к удобствам промышленности посредством текущих счетов перед английским. Эти текущие счеты предоставляют кредит, открываемый шотландскими банкирами своим клиентам в придачу к векселям, которые учитываются ими для последних; но так как отдача денег в займы и выпуск их в обращение одним путем препятствуют банкиру выпустить такое же количество другим путем, то трудно понять, в чем состоит выгода. Если все обращение требует только одного миллиона бумаги, то один только миллион и будет обращаться, и как для банкира, так и для торговца не будем представлять никакой действительной важности, все ли количество будет выпущено в виде учета векселей или часть будет выпущена таким образом, остаток же в виде текущего счета.

Быть может, следовало бы сказать несколько слов по вопросу о двух металлах, золоте и серебре, употребляемых в качестве орудия обращения, тем более, что, по мнению многих, вопрос этот затемняет простые и ясные законы обращения.

«В Англии,

– говорит Ад. Смит, —

золото не было принимаемо в качестве законного орудия платежа в течение продолжительного времени после того, как из него стала чеканиться монета. Отношение между ценностями золотой и серебряной монеты не было установлено никаким государственным законом или актом, но предоставлялось установлению на рынке. Если должник предлагал уплату долга золотом, то кредитор мог или вовсе отказаться от подобной уплаты, или принять ее по такой оценке золота, относительно которой они с должником могли прийти к соглашению».

При таком положении вещей, очевидно, что гинея может иногда сойти за 22 шилл., или более, иногда же за 18 или менее, находясь в зависимости единственно от изменений в относительной рыночной ценности золота и серебра. Сверх того, все колебания в ценности золота, точно также как и в ценности серебра, определялись бы золотой монетой; казалось бы, что серебро не подвергается вовсе изменениям, а возвышается и падает одно только золото. Так, хотя бы гинея шла за 22 шилл., вместо 18, золото могло бы не изменяться в ценности; колебание могло бы всецело ограничиться одним серебром, и, след., 22 шилл. имели бы не больше ценности, чем прежде 18. И наоборот, все изменение могло относиться только к золоту; гинея, которая имела ценность 18 ш., могла бы подняться до ценности 22 шилл.

Если бы мы теперь предположили, что вес серебряной монеты уменьшен через отнятие части серебра, а также, что количество этой монеты увеличилось, то гинея может пойти за 30 шилл., ибо ценность 30 шилл. подобной легковесной монеты не может превышать ценности золота в одной гинее. При восстановлении монетного веса в серебряном обращении, серебряная монета возвысилась бы; но это имело бы такой вид, как будто бы понизилось золото, так как гинея, вероятно, имела бы не больше ценности, чем 21 шиллинг подобной хорошей монеты.

Если бы, при таких условиях, золото было сделано законным орудием платежа, и каждому должнику было предоставлено право выбора между уплатою 420 шилл. или 20 гиней за каждые 21 ф. ст. долгу, то он уплатил бы тем или другим металлом, смотря потому, какой из них давал бы ему возможность дешевле разделаться со своим долгом. Если за 5 квартеров пшеницы он может доставить себе столько же золотых слитков, сколько, монетный двор вычеканить в 20 гинеях, и за то же количество пшеницы он может приобрести столько серебряных слитков, сколько монетный двор вычеканит ему в 480 шиллингах, то он предпочтет уплату серебром, потому что, уплачивая, таким образом, свой долг, он выиграет 10 шиллингов. Но если, напротив того, он может получить за свою пшеницу столько золота, сколько будет заключаться в 20 гинеях, и лишь столько серебра, сколько будет содержаться в 420 шиллингах, то он естественно отдает преимущество уплате долга золотом. Если бы количество золота, которое он может себе доставить, содержалось только в 20 гинеях, а количество серебра в 420 шилл., то для него было бы решительно безразлично, золотом или серебром будет уплачен его долг. Итак, это отнюдь не дело случая; не потому предпочитается иногда для уплаты долгов золото, что оно лучше приспособлено к потребностям обращения богатой страны, а просто потому, что в интересе должник платит золотом.

В течение долгого периода, предшествовавшего 1797 году, – году прекращения платежей монетою в банке Англии, – золото было так дешево в сравнении с серебром, что как самому банку, так и всем другим должникам было выгоднее покупать на рынке золото, а не серебро, для превращения его на монетном дворе в монету, ибо золотою монетой они дешевле расплачивались со своими долгами. В течение значительной части этого периода серебряная монета была сильно истерта, но количество ее было ограничено, и вследствие того, на основании разъясненных мною начал, текущая ценность ее никогда не опускалась. Несмотря на столь значительное уменьшение в ее весе, должникам было постоянно выгоднее платить золотою монетою. И действительно, если бы количество этой легковесной серебряной монеты было необыкновенно велико, или если бы подобную легковесную монету выпускал монетный двор, то в интересе должников было бы расплачиваться, именно ею; но количество ее было ограничено, и это поддерживало ее ценность, а след., действительной единицей обращения было на практике золото.

Что это происходило так, того никто не отрицает; но некоторые предполагали, что это было последствием закона, который объявил, что серебро не должно быть законным орудием для всякого платежа, превосходящего 25 ф., за исключением расчета по весу, в соответствии с монетною единицею.

Но закон этот не препятствовал ни одному должнику в уплате долга, на какую бы сумму он ни простирался, серебряной, монетой, только что вышедшей из монетного двора; что должник не платил этим металлом, это не было ни делом случая, ни делом принуждения, а единственно результатом выбора: ему было не с руки нести на монетный двор серебро, и в то же время было с руки нести сюда золото. Весьма вероятно, что если бы количество этого легковесного серебра в обращении было необыкновенно велико, а также, если бы оно было законным орудием платежа, то гинея снова приобрела бы ценность 30 шиллингов; но при этом упал бы в ценности легковесный шиллинг, а не поднялась бы гинея.

Итак, ясно, что пока каждый из обоих металлов одинаково служил законным орудием платежа для уплаты долгов на всякую сумму, до тех пор главная наша единица меры ценности подвергалась непрестанным колебаниям. Иногда это было золото, иногда серебро, что зависело целиком от колебаний в относительной ценности обоих металлов; и в такое время металл, который не был единицей, был сплавляем и вытесняем из обращения, так как ценность его была выше в слитке, нежели в монете. Это было такое неудобство, устранение которого было в высшей степени желательно; но прогресс улучшений так медлен, что хотя оно было безусловно доказано Локке и указываемо с тех пор всеми писателями о деньгах, но лучшая система ни разу не была усвоена до парламентской сессии 1816 года, когда было постановлено, что одно только золото должно служить законным орудием платежа на всякую сумму, превосходящую 40 шилл.

Ад. Смит, кажется, не обратил достаточного внимания на употребление двух металлов в качестве монеты, причем каждый из них служит законным орудием платежа на всякую сумму, ибо он говорит, что

«в действительности, в течение того времени, когда продолжается какая-нибудь правильная пропорция между относительной ценностью различных металлов в монете, ценность наиболее драгоценного металла регулирует ценность всей монеты».

Так как в его время золото было таким посредником, который был всего более с руки должникам для уплаты их долгов, то он полагал, что золото одарено каким-то внутренним свойством, благодаря которому оно регулирует, и всегда будет регулировать ценность серебряной монеты.

Во время переделки золотой монеты в 1774, новая гинея, только что вышедшая из монетного двора, обменивалась бы только за 21 легковесный шиллинг; но во время царствования короля Вильгельма, когда в совершенно подобном же положении была серебряная монета, точно также вновь отчеканенная гинея обменивалась бы за 30 шиллингов. Буханан замечает на это:

«итак, мы видим здесь чрезвычайно странный факт, который оставляют без всякого разъяснения общепринятые теории денежного обращения; в одну эпоху внутренняя ценность гинеи обменивается за 30 шилл. легковесной серебряной монеты, в другую же эпоху та же гинея обменивается только за 21 шиллинг той же легковесной монеты. Ясно, что в состоянии денежного обращения в промежуток времени между этими двумя различными периодами должно было произойти какое-нибудь великое изменение, которое вовсе не разъясняется гипотезами Ад. Смита».

Мне кажется, что затруднение может быть разрешено весьма легко, если мы отнесем это различное состояние ценности гинеи в две упомянутые эпохи на счет разницы в количествах легковесной серебряной монеты в обращении. В царствование короля Вильгельма золото не было легальным орудием платежа; оно шло только в качестве ценности по соглашению. Все крупные платежи, вероятно, совершались серебром, тем более, что бумажные деньги и банковые операции не были в то время в ходу. Количество этой легковесной серебряной монеты превосходило количество серебряной монеты, которая поддерживалась бы в обращении, если бы употреблялась одна только полновесная монета, и, след., она была обесценена точно так же, как и легковесна. Но в последующий период, когда золото стало законным орудием платежа, когда банковые билеты также стали употребляться для совершения платежей, количество легковесной серебряной монеты не превосходило количество только что отчеканенной серебряной монеты, которая обращалась бы, если бы легковесной серебряной монеты не было вовсе; а след., хотя монета и была легковесна, но она не была обесценена. Объяснение Буханана несколько различается от нашего; он полагает, что вспомогательное орудие обращения неспособно к обесценению, главное же способно. В царствование короля Вильгельма серебро было главным орудием обращения и, след., было способно к обесценению. В 1774 году оно было вспомогательным орудием и потому удержало свою ценность. Но ведь обесценение не зависит от того, представляют ли деньги главное или вспомогательное орудие обращения, но зависит целиком от излишка в их количестве[61].

Против умеренной платы за чеканку нельзя представить сильных возражений, особенно, что касается той монеты, которая предназначается для выполнения мелких платежей. Ценность денег вообще возвышается на весь размер подобной платы, которая представляет таким образом налог, нисколько не обременяющий собою тех, кто его платит, до тех пор, пока монета не находится в излишестве. Следует, однако, заметить, что в стране, где установлено бумажное обращение, хотя лица, выпускающие подобную бумагу, и могут иметь наклонность к платежу по ней монетою по требованию предъявителя, но как монета, так и билеты их могут обесцениться на весь размер платы за чеканку этой монеты, представляющей единственное законное орудие платежа, пока действует препятствие, ограничивающее обращение бумаги. Если бы, напр., плата за чекан золотой монеты была 5 %, то, вследствие обильных выпусков бумажных денег, обращение могло бы в действительности обесцениться на 5 %, пока не стало бы выгодно предъявителю потребовать платежа монетою, в виду переплавки ее в слиток; мы никогда не подвергались бы подобному обесценению, если бы за чеканку золотой монеты не получалось никакой платы, или хотя бы плата за чеканку и была установлена, но предъявители банковых билетов могли бы требовать в обмен за билеты слитки, а не монету, по монетной цене в 3 ф. 17 ш. 10, п. Итак, если бы только банк был обязан платить по своим билетам слитками или монетою, смотря по желанию предъявителя, то последний закон, установляющий плату за чеканку в 6 % или в 4 пенса с унции серебряной монеты, но требующий, чтобы монетный двор чеканил золото без всякой платы, оказался бы, быть может, наиболее удобным, так как он всего действительнее предупреждал бы всякие ненужные колебания орудия обращения.

ГЛАВА XXVIII

О сравнительной ценности золота, хлеба и труда в богатых и бедных странах

«Подобно всем другим товарам,

– говорит Ад. Смит, —

золото и серебро естественно ищут рынка, где за них дается самая лучшая цена; а лучшая цена обыкновенно дается за всякую вещь в той стране, которая всего лучше производит ее. Следует помнить, что последняя цена, уплачиваемая за всякую вещь, есть труд; в странах, где труд вознаграждается одинаково хорошо, денежная цена труда находится в соотношении с ценою средств существования рабочего. Но золото и серебро естественно обмениваются за большее количество средств существования в богатой стране, которая изобилует средствами существования, нежели в бедной стране, которая снабжена ими лишь сносно».

Но ведь хлеб такой же товар, как и золото, серебро и другие вещи. Итак, если меновая ценность всех товаров в богатой стране высока, то и хлеб не должен составлять исключения; а отсюда мы можем справедливо заключить, что хлеб обменивался за большое количество денег, потому что был дорог, и что деньги обменивались также за большое количество хлеба, потому что были также дороги; это значило бы утверждать, что хлеб и дешев, и дорог в одно и то же время. В политической экономии нет положения, установленного лучше, нежели то, что возрастанию населения такому же, как и в бедной стране, препятствует в богатой трудность добывания пищи. Трудность эта должна необходимо увеличивать относительную цену пищи и давать, следовательно, поощрение ее ввозу. Итак, каким же образом могут золотые или серебряные деньги обмениваться за большее количество хлеба в богатой, нежели в бедной стране? Только в богатых странах, где хлеб дорог, землевладельцы побуждают законодательство запретить ввоз хлеба. Кто когда-нибудь слыхал о препятствиях ко ввозу сырых произведений в Америку или в Польшу? Сама природа препятствует ввозу их сюда сравнительной легкостью производства их в этих странах.

Итак, каким же образом может быть справедливо, что

«за исключением хлеба и некоторых других растений, которые также производятся человеческой промышленностью, сырые произведении всякого другого рода, как-то: скот, домашняя птица, всевозможная дичь, полезные ископаемые и минералы земли и т. д., естественно становятся дороже по мере движения общества вперед».

Почему же хлеб и другие растения одни должны составлять исключение? Заблуждение Ад. Смита на протяжении всего его сочинения состоит в предположении, что ценность хлеба постоянна, что хотя ценность всех других вещей колеблется, на что ценность хлеба никогда не может возвышаться. Хлеб, по его мнению, всегда сохраняет одинаковую ценность, потому что он дает пропитание одинаковому числу людей. Точно также можно сказать, что сукно всегда имеет одну и ту же ценность, потому что из него всегда делается одинаковое число сюртуков. Какая существует связь между ценностью и способностью служить одеждой или пищей?

Подобно всякому другому товару, хлеб повсюду имеет свою естественную цену, иными словами, цену, необходимую для его производства, и без которой он не мог бы возделываться: эта именно цена управляет рыночной его ценою и указывает на выгодность вывоза его в другие страны. Если бы ввоз хлеба в Англию был запрещен, то естественная цена его могла бы подняться до 6 ф. за квартер в Англии, между тем как во Франции цена эта была бы вдвое ниже. Если бы в это время запрещение ввоза было снято, то хлеб упал бы на английском рынке не до цены от 6 ф. до 3 ф., но окончательно и на продолжительное время до естественной цены его во Франции, цены, по которой он мог бы доставляться на английский рынок и доставлять общую или обыкновенную прибыль на капитал во Франции, и цена этого хлеба оставалась бы такова, будет ли потреблять Англия сто тысяч или миллион квартеров. Если бы Англия предъявила спрос на последнее количество, то, под влиянием необходимости прибегнуть во Франции к почве худшего качества для доставления такого множества хлеба, естественная цена его, вероятно, поднялась бы во Франции, и это с течением времени подействовало бы также и на цену хлеба в Англии. Все, что я утверждаю, заключается в том, что естественная цена товаров в стране вывозящей регулирует, в конце концов, цены, по которым товары эти будут проданы, если только они не представляют предметов монополии во ввозящей стране.

Но Ад. Смит, с таким талантом поддерживающий учение о том, что рыночная цена товаров регулируется, в конечном счете, естественною их ценою, допускает случай, когда, по его мнению, рыночная цена не регулируется естественною ценою ни в той стране, которая вывозит, ни в той, которая ввозит.

«Уменьшите действительное могущество Голландии или Генуи,

– говорит он, —

между тем как число их жителей остается одно и то же, уменьшите их средства к снабжению себя из отдаленных стран, и цена хлеба, вместо того, чтобы понизиться от такого уменьшения в количестве серебра, которое должно необходимо сопровождать подобный упадок власти, в качестве причины-ли или последствия его, возрастет до цены во время голода».

Что касается меня, то мне кажется, что наступит совершенно обратное: с уменьшением общей покупной силы голландцев или генуэзцев, цена хлеба может на время упасть ниже естественной цены его в той стране, из которой он вывозился, точно так же, как и в тех странах, куда он ввозился, но совершенно невозможно хлебу когда бы то ни было возрасти выше этой цены. Только чрез увеличение могущества голландцев или генуэзцев вы могли бы увеличить спрос и возвысить цену хлеба сверх прежней цены его, и это имело бы место только в течение короткого промежутка времени, если бы не возникли новые затруднения для добывания требуемого количества.

Ад. Смит замечает по этому поводу далее:

«когда мы нуждаемся в предметах необходимости, мы должны расстаться со всеми излишествами, ценность которых точно так же возвышается во времена могущества и благосостояния, как понижается во времена бедности и несчастий».

Это, без сомнения, справедливо; но он продолжает, что

«по отношению к предметам необходимости это не так. Действительная их цена – количество труда, которое они могут купить или которым могут располагать – возвышается во времена нищеты и бедствий и понижается во времена могущества и благосостояния, которые всегда представляют эпоху наибольшего изобилия, потому что, в противном случае, они не были бы временами могущества и благосостояния. Хлеб есть предмет необходимости, серебро же не более как предмет роскоши».

Здесь высказаны два предположения, не имеющие между собою никакой связи; одно – что при указанных обстоятельствах хлеб располагал бы большим количеством труда, что бесспорно; другое – что хлеб продавался бы по высшей денежной цене, что он обменивался бы за большее количество серебра; это последнее мне кажется ошибочным. Оно могло бы быть так, если бы хлеб в то же самое время находился в ограниченном количестве, если бы не было доставлено обыкновенного предложения хлеба; но в данном случае хлеба много: Ад. Смит не утверждает, что ввезено меньше, чем обыкновенно, или что требуется больше. Для покупки хлеба голландцы или генуэзцы нуждаются в деньгах, а для получения этих денег они принуждены продавать свои предметы роскоши. Понижается рыночная ценность и цена именно этих предметов роскоши, а кажется, что возвышаются в сравнении с ними деньги. Но это не будет иметь стремлением увеличить спрос на хлеб или понизить цену денег, – единственные две причины, которые могут возвысить цену хлеба. Спрос на деньги может быть весьма велик от недостатка кредита или от других причин, и, след., они могут быть дороги в сравнении с хлебом; но нет начала, на основании которого можно было бы утверждать, что при таких обстоятельствах деньги были бы дешевы, и что, след., цена хлеба возвысилась бы.

Когда мы говорим о высокой или низкой ценности золота, серебра или какого-нибудь другого товара в различных странах, мы всегда должны упоминать о том посреднике, при помощи которого мы оцениваем их: в противном случае предположение наше будет лишено всякого значения. Так, когда говорят, что золото дороже в Англии, нежели в Испании, то, если не упоминается ни о каком другом товаре, что за смысл может заключаться в подобном утверждении? Если хлеб, маслины, деревянное масло, вино и шерсть дешевле в Испании, нежели в Англии, то, будучи оценено на эти товары, золото дороже в Испании. Если, напротив того, мелкие железные товары, сахар, сукно и т. д. дешевле в Англии, нежели в Испании, то при оценке на эти товары золото, дороже в Англии. И так, золото является то более дорогим, то более дешевым в Испании, смотря по тому, какой посредник для определения его ценности изберет воображение наблюдателя. Признав хлеб и труд за универсальное мерило ценности, Ад. Смит естественно стал бы определять сравнительную ценность золота количеством этих двух предметов, за которое оно обменивалось бы; мне кажется поэтому, что когда он говорит о сравнительной ценности золота в двух странах, то он предполагает, что ценность его определяется хлебом и трудом.

Но мы видели, что при оценке на хлеб ценность золота может быть весьма различна в двух странах. Я старался показать, что она будет низка в богатых странах и высока в бедных странах; Ад. Смит держится отличного мнения: он полагает, что ценность золота по оценке на хлеб выше в богатых странах. Но, не входя в дальнейшее рассмотрение того, которое из этих двух мнений правильно, мы видим, что каждое из них достаточно показывает, что золото не должно быть необходимо ниже в тех странах, которые обладают рудниками, хотя Ад. Смит и поддерживает именно такое предположение. Предположим, что рудниками обладает Англия, и что взгляд Ад. Смита, по которому ценность золота в богатых странах выше, правилен: хотя золото естественно стало бы отливать из Англии во все другие страны для обмена на их товары, но отсюда не следует, что золото необходимо было ниже в Англии в сравнении с хлебом и трудам, нежели в этих странах. Но в другом месте Ад. Смит говорит, что понижение драгоценных металлов было более необходимо в Испании и в Португалии, нежели в других частях Европы, потому что этим странам посчастливилось стать почти исключительными обладателями рудников, производящих эти металлы.

«Польша, где продолжает господствовать феодальная система, остается до настоящего времени столь же бедною страною, какою была до открытия Америки. Но денежная цена хлеба возвысилась; действительная ценность драгоценных металлов упала в Польше точно так же, как и в других частях Европы. Таким образом, количество их должно было здесь возрасти, точно также как и в других местах и приблизительно в одинаковой пропорции с годичным продуктом земли и труда. Но это возрастание количества драгоценных металлов не увеличило, кажется, годичного продукта, не улучшило мануфактур и земледелия страны и не поправило положения ее обитателей. Испания и Португалия, страны, обладающие рудниками, являются, быть может, двумя наиболее бедными странами в Европе после Польши. Однако ценность драгоценных металлов должна быть ниже в Португалии и Испании, нежели в каких-либо, других странах Европы, обремененных не только издержками перевозки и страхования, но также и издержками контрабанды, так как вывоз металлов или запрещался, или облагался пошлиной. Итак, количество металлов, в соответствии с годичным продуктом земли и труда, должно быть значительнее в этих странах, чем в какой-нибудь другой части Европы: но страны эти беднее большей части Европы. Хотя феодальная система и была уничтожена в Испании и в Португалии, но за ней не последовало другой лучшей».

Мне кажется, что аргумент Ад. Смита следующий: золото при оценке на хлеб дешевле в Испании, чем в других странах, и доказательство этого не в том, что другие страны дают Испании хлеб за золото, но что эти страны дают за упомянутый металл сукно, сахар и мелкие железные товары.

ГЛАВА XXIX

Налоги, уплачиваемые производителем

Сэй считает чрезвычайно важными неудобства, которые возникают из того, что налог на мануфактурные предметы взимается не в позднейший, а в ранний период обработки их.

«Мануфактуристы,

– говорит он, —

чрез руки которых товар последовательно проходит, должны употреблять более капитала вследствие того, что уплатили налог вперед, а это сопровождается часто значительными затруднениями для мануфактуриста с ограниченным капиталом и кредитом. Против этого замечания нельзя сделать никакого возражения».

Другое неудобство, на которое он указывает, состоит в том, что, вследствие уплаты налога вперед, прибыль за подобный аванс должна обременять собою потребителей, и что этот добавочный налог есть один из тех, которые не доставляют никакой выгоды казначейству.

С этим последним возражением Сэя я не могу согласиться. Предположим, что государство нуждается в немедленном взыскании 1.000 ф. и возлагает этот налог на мануфактуриста, которому невозможно раньше года переложить его на потребителя своего оконченного товара. Вследствие такой отсрочки он принужден обременить свой товар добавочною ценою не только в 1,000 ф. налога, но вероятно в 1,100 ф., причем 100 ф. составят процент на уплаченные вперед 1,000 ф. Но, взамен уплачиваемых им добавочных 100 ф. потребитель имел бы действительную выгоду в том, что его платеж налога, который правительство требует немедленно и который должен быть им взнесен в окончательном счете, отсрочивается на год; ему представляется вследствие этого случай отдать нуждающемуся в деньгах для уплаты налога мануфактуристу 1,000 ф. взаймы по 10 % или по какому-нибудь другому уровню процентов, относительно которого они могут прийти к соглашению. Одиннадцать тысяч фунтов, подлежащие уплате в конце года, при 10 %, представляют ценность не большую той, какую имеют 1,000 ф., уплачиваемых немедленно. Если бы правительство отложило взыскание налога на год, до тех пор, пока окончится производство товара, то оно, вероятно, было бы принуждено выпустить билеты казначейства, приносящие проценты, и уплатило бы в виде процентов столько же, сколько сберег бы на цене потребитель, за исключением, разумеется, той части цены, которую имел бы возможность получить вследствие налога мануфактурист в виде придачи к его собственному действительному барышу. Если бы правительство платило в виде процентов по билетам казначейства 5 %, то был бы сбережен налог в 50 ф., если бы выпуска не было сделано. Если мануфактурист займет добавочный капитал по 5 % и обложит потребителя 10 %, то он таким образом выиграет 5 % на взнесенную вперед сумму сверх обыкновенной своей прибыли, так что мануфактурист и правительство выиграют и сберегут вместе точно такую же сумму, какую уплатит потребитель.

В своем превосходном сочинении De la Richesse Commerciale, следуя той же аргументации, как и Сэй, Сисмонди вычислил, что налог в 4,000 ф., уплачиваемый вперед мануфактуристом, прибыль которого держалась бы умеренного уровня, 10 % возрос бы для потребителя на сумму 6,734 фр., если бы мануфактурный товар прошел чрез руки только 5 различных лиц. Расчет этот основан на том предположении, что тот, кто первый уплачивает налог, получил бы от ближайшего мануфактуриста 4,400 фр., а этот в свою очередь от следующего 4.840 фр., так что при каждом переходе должно присоединиться к означенной сумме по 10 %. Но предполагать это – значит думать, что ценность налога наклонялась 6ы по сложным процентам, не по уровню 10 % в год, но по абсолютному уровню 10 % на каждом шагу ее возрастания. Это мнение Сисмонди было бы правильно, если бы между первоначальною уплатой налога и продажей обложенного им товара потребителю протекло 5 лет, но если бы прошел только один год, то вознаграждение в 400 фр., вместо 2.734, доставило бы прибыль, по уровню 10 % в год, всем тем, кто способствовал уплате налога вперед, все равно, пройдет-ли товар чрез руки пяти мануфактуристов или пятидесяти.

ГЛАВА XXX

О влиянии спроса и предложения на цены

Цена товаров регулируется, в конечном счете, издержками производства, а не отношением между спросом и предложением, как часто утверждается: отношение между спросом и предложением действительно может на время оказывать влияние на рыночную цену товара до тех пор, пока предложение его не изменится более или менее в соответствии с увеличением или уменьшением спроса; но подобное действие будет лишь кратковременно.

Уменьшите издержки производства шляп, и цена их упадет, в конце концов, до их новой естественной цены, хотя бы спрос увеличился вдвое, втрое или вчетверо. Уменьшите издержки существования людей, чрез уменьшение естественной цены пищи и одежды, которыми поддерживается жизнь, и задельная плата, в конце концов, упадет, не смотря на то, что спрос на рабочих может весьма значительно возрасти.

Мнение, что цена товаров зависит единственно от отношения предложения к спросу или спроса к предложению, сделалось почти аксиомой в политической экономии и послужило источником больших заблуждений в этой науке. Руководствуясь этим именно мнением. Буханан утверждает, что задельная плата не находятся в зависимости от возвышения или понижения цены средств существования, а единственно от спроса и предложения труда, и что налог на задельную плату труда не возвысил бы задельной платы, петому что не изменил бы отношения между спросом на рабочие руки и предложением их.

Нельзя сказать, что спрос на товар возрастает, пока не покупается и не потребляется добавочное количество его, и, однако, при таких обстоятельствах может возрастать денежная цена его. Так, если бы ценность денег упала, то цена всех товаров возросла бы, потому что каждый из соперничающих между собою покупателей был бы расположен израсходовать больше денег, нежели прежде, на покупку товаров: но хотя бы цена их возросла на 10 или на 20 %, если бы при этом товаров покупалось не более, чем прежде, то, мне кажется, нельзя было бы сказать, что изменение в цене товара было последствием увеличения спроса на него. Естественная его цена, его денежные издержки производства действительно изменились бы от изменения в ценности денег, и цена товара естественно присоединилась бы к этой новой ценности, без всякого увеличения спроса.

«Мы видели,

– говорит Сэй, —

что издержки производства определяют самую низкую цену, до которой могут упасть вещи: цену, ниже которой они не могут оставаться в течение сколько-нибудь продолжительного времени, потому что производство или окончательно остановилось бы, или уменьши лось бы».

Vol. II. 26.

Он говорит затем, что спрос на золото, со времени открытия рудников, постоянно увеличивался в пропорции, гораздо большей, нежели предложение, так что

«товарная цена его вместо того, чтобы упасть в пропорции 10 к 1, упала только в пропорции 4 к 1».

Иными словами, вместо того, чтобы понизиться в той пропорции, в какой упала естественная цена золота, она понизилась лишь в той пропорции, в какой предложение превосходило спрос[62].

«Ценность всякого товара всегда увеличивается в прямом отношении к просу и в обратном отношении к предложению».

То же самое мнение высказывает лорд Лодердаль.

«По отношению к колебаниям в ценности, которым подчинена каждая обладающая ценностью вещь, – если бы мы могли на минуту предположить, что какое-либо вещество обладает внутреннею и постоянною ценностью, так, чтобы данное количество его при всевозможных обстоятельствах сохраняло одинаковую ценность, – размер ценности всех вещей, определенный при помощи такой постоянной единицы, изменялся бы в соответствии с отношением между количеством их и спросом на них, и каждый товар подвергался бы вообще колебаниям ценности от четырех различных причин:

1) Ценность товара подвергалась бы возрастанию от уменьшения в его количестве.

2) Ценность его уменьшалась бы от увеличения в его количестве.

3) Ценность испытала бы возрастание от увеличения спроса на товар.

4) Ценность могла бы уменьшиться от уменьшения спроса.

Но так как ясно, что ни один товар не может обладать постоянной и внутренней ценностью, которая делала бы его способным служить мерилом ценности других товаров, то род человеческий был наведен на мысль избрать практическое мерило ценности, которое является наименее подчиненным каждому из этих четырех источников колебаний, служащих единственными причинами изменений ценности.

Итак, когда в обыкновенной речи мы выражаем ценность какого-нибудь товара, то она может изменяться от одного периода до другого вследствие 8 различных обстоятельств:

1) Четырех обстоятельств, указанных выше, если речь идет о том товаре, которого ценность мы хотим выразить.

2) Тех же самых четырех обстоятельств но отношению к тому товару который мы приняли за мерило ценности.

(An Inquiry into the Nature and Origin of Public Wealth, 13)».

Это справедливо относительно товаров монопольных, а также относительно рыночной цены всех других товаров в течение ограниченного периода времени. Если бы спрос на шляпы удвоился, то цена немедленно бы возросла, но это возрастание было бы только временным, если бы не возвысились издержки производства шляп, или их естественная ценность. Если бы естественная цена хлеба упала на 50 % от какого-нибудь крупного открытия в земледельческой науке, то спрос не увеличился бы значительно, так как никто не заявил бы большего спроса, нежели тот, который соответствовал бы его потребностям, и как не увеличился бы спрос, то не возросло бы и предложение, ибо товар доставляется не только потому, что он может быть произведен, но и потому, что есть на него спрос. Итак, мы имеем здесь случай, когда предложение и спрос изменились бы лишь незначительно, или, если и увеличились, то увеличились в одинаковой пропорции, и, тем не менее, цена хлеба падает на 50 %, при том условии, разумеется, что ценность денег остается без изменения.

Товары, представляющие предмет монополии отдельных ли лиц или компании, подвергаются колебаниям в соответствии с тем законом, который установил лорд Лодердаль: они падают в отношении к увеличению количества их продавцами и возвышаются в отношении к желанию покупателей приобрести их; цена их не находится в необходимой связи с их естественной ценностью; но цены товаров, подвергаемых соперничеству, и количество которых может быть увеличено в какой бы то ни было степени, зависят, в конечном счете, не от положения спроса и предложения, но от увеличения или от уменьшения издержек на производство их.

ГЛАВА XXXI

О машинах

В настоящей главе я войду в исследование вопроса о влиянии машин на интересы различных классов общества, предмете великой важности, обсуждение которого никогда еще, кажется, не приводило к сколько-нибудь достоверным и удовлетворительным результатам. Я считаю тем более для себя обязательным выяснить свое мнение об этом вопросе, что, под влиянием дальнейших размышлений, оно подверглось значительному изменению, и хотя я не думаю, что когда-либо предавал печати что-либо такое относительно машин, от чего мне необходимо отказаться, но я оказывал другим путем поддержку учению, которое нахожу в настоящее время ложным; поэтому для меня становится долгом подвергнуть рассмотрению читателя мои настоящие взгляды, вместе е аргументацией, служащей для поддержания их.

Когда я в первый раз обратил внимание на вопросы политической экономии, я придерживался мнения, что такое применение машин к какой бы то ни было отрасли производства, которое имеет следствием сбережение труда, представляет всеобщее благо, сопровождаемое лишь тою долею неудобства, которая в большей части случаев сопряжена с перемещением капитала и труда из одного назначения в другое. Мне казалось, что если денежная рента землевладельцев остается без изменения, то они будут в выигрыше от уменьшения цены некоторых из числа тех товаров, на которые эта рента расходовалась, а подобное уменьшение цены непременно последует за употреблением машин. Капиталист, думал я, точно также приобретет временную выгоду. Сделав механическое изобретение или первое практическое применение последнего, он воспользуется дополнительной выгодой, получая значительную прибыль в течение известного времени; но по мере того, как машина войдет во всеобщее употребление, цена произведенного товара понизится от действия соперничества до уровня издержек производства, и тогда капиталист начнет получать прежнюю денежную прибыль; он будет участвовать только в общей выгоде в качестве потребителя, приобретая возможность посредством прежнего денежного дохода располагать добавочным количеством удобств и удовольствий. Классу рабочих, полагал я, употребление машин также приносит выгоды, ибо они приобретают возможность покупать большее количество товаров при помощи одинаковой денежной задельной платы, а, по моему тогдашнему мнению; задельная плата не должна была уменьшаться, потому что капиталист имел бы средства к заявлению спроса и к употреблению одинакового с прежним количества труда, хотя и был бы принужден помещать его в производстве нового, а иногда и отличного товара. Если бы, вследствие механических улучшений при употреблении одного и того же количества труда, количество чулок увеличилось вчетверо, а спрос на чулки возрос бы только вдвое, то некоторые рабочие необходимо были бы удалены из чулочной промышленности; но так как капитал, дававший им занятия, продолжал бы существовать, то мне казалось, что в интересе тех, кто употребляет его производительно, было бы употребить его на производство каких-нибудь других, полезных обществу, товаров, на которые не было бы недостатка в спросе, ибо я был тогда, – как остаюсь и в настоящее время, – глубоко проникнут справедливостью замечания Ад. Смита, что

«потребность в пище ограничивается для каждого узкими размерами человеческого желудка, но потребность в удобствах и украшениях, в постройках, платье, экипажах и домашней мебели не имеет, кажется, никаких пределов».

Так как мне казалось поэтому, что спрос на труд останется прежний, и что задельная плата не понизится, то я полагал, что, наравне с другими классами, рабочий класс примет участие в выгодах от всеобщей дешевизны товаров, происходящей от употребления машин.

Таковы были мои мнения, и они продолжают оставаться неизменными по отношению к тому, что касается землевладельца и капиталиста; но я убедился, что замена машинами человеческого труда наносит часто большой вред интересам рабочего класса.

Заблуждение мое имело источником предположение, что если только возрастает чистый доход общества, то валовой доход его также возрастает. Но в настоящее время я имею достаточные доводы полагать, что один фонд, из которого извлекают свои доходы землевладельцы и капиталисты, может возрастать, между тем как другой, от которого зависит главным образом рабочий класс, может уменьшаться, а отсюда, если я не ошибаюсь, следует, что та же причина, которая может увеличить чистый доход страны, может в то же самое время сделать население излишним и ухудшить положение рабочего.

Предположим, что капиталист употребляет капитал ценностью в 20,000 ф. и что он отправляет соединенный промысел фермера и мануфактуриста предметов необходимости. Мы допустим далее, что 7,000 ф. этого капитала затрачены в виде постоянного капитала в постройках, машинах и т. д. и что остальные 13,000 ф. употреблены в виде оборотного капитала на содержание труда. Предположим, сверх того, что прибыль составляет 10 %, и что, след., капитал этого капиталиста ежегодно восстановляется в своем первоначальном виде и приносит прибыль в 2,000 ф.

Капиталист ежегодно начинает свои операции с того, что приобретает пищу и предметы необходимости на сумму 13,000 ф., которые продает в течение года своим собственным рабочим за эту сумму денег и в течение того же времени уплачивает им такое же количество денег в виде задельной платы; в конце года он получает обратно пищу и предметы необходимости на сумму 15,000 ф., из числа которых 2,000 он потребляет сам или расходует, смотря по своему вкусу и произволу. Насколько дело касается этого продукта, валовой продукт за этот год составляет 15,000 ф., а чистый – 2,000 ф. Предположим теперь, что в следующем году капиталист употребляет половину этого числа людей на сооружение машины, другую же половину по-прежнему на производство пищи и других предметов необходимости; в течение этого года он опять уплатил бы сумму в 13,000 ф. в виде задельной платы и продал бы принадлежащую ему пищу и другие предметы необходимости за такую же сумму своим рабочим. Но что произошло бы в следующем году?

В то время, как изготовлялась бы машина, была бы получена только половина обыкновенного количества пищи и других предметов необходимости, и ценность этой пищи была бы вдвое менее ценности того количества, которое производилось прежде. Машина имела бы ценность 7,500 ф., пища и другие предметы необходимости тоже 7,500 ф. и, след., капитал капиталиста оставался бы без изменения, ибо, кроме этих двух ценностей, капиталист имел бы еще 7,000 постоянного капитала, всего 20,000 ф. капитала и 2,000 ф., прибыли. За вычетом этой последней суммы на его собственные расходы, он обладал бы оборотным капиталом, не превышающим 5,500 ф., с которым и приступил бы к своим дальнейшим операциям; таким образом, средства его для употребления труда уменьшились бы в отношении 13,000 ф. к 5,500 ф. и, след., весь труд, который употреблялся прежде на 7,500 ф., становился бы излишним.

Уменьшенное количество труда, которое может употреблять капиталист, должно, правда, при помощи машины и за вычетом издержек на ее ремонт, произвести ценность, равную 7,500 ф., и восстановить оборотный капитал с прибылью в 2,000 ф. на весь капитал; но, за исполнением этого, если только чистый доход не уменьшится, какую важность имеет для капиталиста – будет ли валовой доход простираться на ценность 3,000 ф., 10,000 ф. или 15,000?

Итак, хотя в этом случае и не уменьшится ценность чистого продукта, хотя покупная сила его и может значительно возрасти, но валовой продукт упадет от ценности в 15,000 до ценности в 7,500 ф., и так как средства к поддержанию населения и к употреблению труда зависят всегда от валового продукта нации, а не от чистого ее продукта, то необходимо произойдет уменьшение в спросе на труд, население станет излишним, и положение рабочего класса будет положением нищеты и бедствий.

Но так как средства к сбережению из дохода для увеличения капитала должны зависеть от того, в какой степени чистый доход способен удовлетворять потребностям капиталиста, то за уменьшением цены товаров, сопровождающим введение машин, должно непременно последовать то, что капиталист, при тех же потребностях, увеличит свои средства к сбережению, увеличит легкость превращения дохода в капитал. Но с каждым возрастанием капитала он стал бы употреблять более рабочих, и, след., часть населения, удаленная от занятий вначале, мало-помалу стала бы вновь употребляться в дело, и если увеличение производства от применения машин было так велико, что доставляло бы в виде чистого продукта такое же значительное количество пищи и других предметов необходимости, какое существовало прежде в виде валового продукта, то стало бы вновь возможно дать занятия всему населению, а след., и не произошло бы необходимо излишества в рабочих руках.

Все, что я желаю доказать – это, что изобретение и употребление машин может сопровождаться уменьшением валового продукта, и когда это бывает так, то рабочему классу наносится вред, ибо некоторые из его членов удаляются от занятий, и население становится излишним в сравнении с фондами на употребление его в дело.

Случай, предположенный нами, есть наиболее простой из всех, какой я только мог выбрать; но результат не был бы иной, если бы мы предположили, что машины применены в промысле какого-нибудь фабриканта, напр. на суконной или на хлопчатобумажной фабрике. Если бы это было сделано в суконной промышленности, то, по введении машин, было бы произведено менее сукна, ибо предприниматель не стал бы нуждаться более в той части этого количества, которая предназначалась на уплату большому числу рабочих. Вследствие употребления машин предпринимателю было бы необходимо воспроизводить ценность только равную потребленной ценности, вместе с прибылью на весь капитал. 7,500 ф. могли бы удовлетворить этой цели столь же хорошо, как прежде 15,000. и случай нисколько не отличался бы от предыдущего. Но, быть может, скажут, что спрос на сукно мог бы равняться прежнему, и спрашивается, откуда возьмется предложение для удовлетворения его? Но кто заявил бы спрос на сукно? Фермеры и другие производители необходимых предметов, которые употребляли бы свои капиталы на производство этих товаров с целью приобрести за них сукно: они отдавали бы хлеб и другие предметы необходимости суконному фабриканту за сукно, а последний доставлял бы их своим рабочим за сукно, которое производил для него их труд.

Эта отрасль промышленности теперь прекратилась бы: суконный фабрикант не нуждался бы в пище и в одежде, давая занятия меньшему числу людей и располагая меньшим количеством сукна. Фермеры и другие лица, которые производили предметы необходимости только в качестве средства для упомянутой цели, не могли бы продолжать получать сукно посредством такого употребления своих капиталов, и, вследствие того, они или сами стали бы употреблять свой капитал на производство сукна, или отдали бы его взаймы другим, с тем, чтобы мог доставляться товар действительной потребности, и то, за что никто не имел бы средств платить или на что не существовало бы спроса, перестало бы производиться. И так, это приводит нас к одинаковому результату: спрос на труд уменьшился бы, и товары, необходимые на поддержание труда, производились бы в меньшем количестве.

Если этот взгляд правилен, то из него следует:

1) Что изобретение и практическое употребление машин всегда ведут к увеличению чистого продукта страны, хотя и не могут увеличить в короткое время ценность этого чистого продукта и действительно не увеличивают ее при таких условиях.

2) Что увеличение чистого продукта страны совместимо с уменьшением валового продукта, и что поводы к употреблению машин всегда достаточны для того, чтобы обеспечить применение их, если последнее увеличит чистый продукт, хотя оно может и часто должно уменьшать как количество, так и ценность валового продукта.

3) Что мнение, поддерживаемое рабочим классом, что употребление машин наносит часто ущерб его интересам, основано не на заблуждении и предрассудке, а находится в соответствии с истинными началами политической экономии.

4) Что если усовершенствованные способы производства вследствие употребления машин увеличивают чистый продукт страны в степени столь значительной, что валовой продукт не уменьшается (я всегда разумею под ним количество товаров, а не ценность их), то положение всех классов улучшится. Землевладелец и капиталист получат выгоду не от увеличения ренты и прибыли, а от того, что будут расходовать одинаковую ренту и прибыль на товары, ценность которых значительно уменьшилась, между тем, как положение рабочих классов значительно улучшится: во-1-х, от увеличения спроса на прислугу, во-2-х, от поощрения к сбережению, которое дается столь большим чистым продуктом, и, в 3-х, от низкой цены всех предметов потребления, на которые расходуется их задельная плата.

Независимо от изобретения и употребления машин, на которое мы только что обращали внимание, рабочий класс заинтересован значительно в том способе, которым расходуется чистый продукт страны, хотя последний должен всегда расходоваться на пользу и удовольствие тех, кто имеет справедливое на него право.

Если землевладелец или капиталист тратит свой доход, на подобие древнего барона, на содержание большого числа партизанов или слуг, то он дает занятие гораздо большему количеству труда, чем если бы он покупал тонкие сукна или дорогую мебель, коляски, лошадей и всякие другие предметы роскоши.

В обоих случаях чистый доход был бы одинаков, точно также как и валовой, но чистый расходовался бы на иные товары. Если бы доход простирался на 10,000 ф. то употреблялось бы почти одно и то же количество производительного труда как в том случае, когда я покупаю тонкие сукна, дорогую мебель и проч., так и в том, когда издерживаю ту же ценность на покупку известного количества пищи и платья. Но если бы я израсходовал свой доход на товары первого рода, то не употреблялось бы уже труда впоследствии: я потребил бы свою обувь и платье и тем покончил бы с ними; но если бы я истратил свой доход на пищу и одежду, и пожелал бы дать занятие слугам, то доход мой в 10,000 ф., или пища и одежда, которые могли быть на него куплены, в соответствии с числом всех тех, кто получает на них занятие, присоединились бы к прежнему спросу на труд, и эта прибавка имела бы место только потому, что я выбрал указанный способ расходования своего дохода. Итак, будучи заинтересованы в спросе на труд, рабочие естественно должны желать, чтобы на предметы роскоши расходовалось как можно менее, а на содержание прислуги, взамен того, как можно более.

Таким же точно образом страна, вовлеченная в войну и поставленная в необходимость содержать большой флот и армию, употребляет гораздо более людей, чем по окончании войны, когда сопряженные с нею ежегодные расходы прекращаются.

Если бы от меня не потребовали уплаты налога в 500 ф. в течение войны, который расходуется на людей в должности солдата и матроса, то я, вероятно, мог бы истратить эту часть своего дохода на мебель, платье, книги и т. д., и т. д., и в производстве употреблялось бы одинаковое количество людей, все равно, первым или вторым способом истрачивается эта часть; ибо производство пищи и одежды солдата и матроса потребовало бы того же количества промышленности, как и более утонченные товары; но в случае войны существовал бы добавочный спрос на людей в качестве солдат и матросов; и след., война, поддерживаемая на доход, а не на капитал страны, благоприятствует увеличению населения.

По окончании войны, когда часть моего дохода возвращается ко мне и употребляется по-прежнему на покупку вина, мебели и других предметов роскоши, то население, которое прежде содержалось на нее и которое война призвала к существованию, станет излишним и своим действием на остальное население, и соперничеством относительно занятий, понизит ценность задельной платы и весьма существенно повредит положению рабочих классов.

Есть еще один достойный указания случай возможного увеличения суммы чистого дохода страны и даже валового продукта ее, отряженный с уменьшением спроса на труд, именно случай замены труда людей трудом лошадей. Если и давал на своей ферме занятия 100 рабочим, и нашел, что пища, отпускаемая 50 из числа этих 100 рабочих, могла бы быть обращена на содержание лошадей и доставить мне большую выручку сырого продукта, за вычетом процентов на капитал, который может быть поглощен покупкой лошадей, то для меня было бы выгодно заменить людей лошадьми, и я действительно поступил бы так; но это не было бы в интересе людей, и если бы только доход, получаемый мною не возрос до такой степени, что доставил бы мне возможность употреблять и людей и лошадей вместе, то, очевидно, что население сделалось бы излишним, и положение рабочего ухудшилось бы в сравнении с положением других классов общества. Очевидно, что при известных обстоятельствах рабочий не нашел бы занятия в земледелии: но если бы земледельческий продукт увеличился вследствие замены людей лошадьми, то он мог бы найти себе дело на мануфактурах или в услужении.

Надеюсь, что установленные мною положения не ведут к заключению, что не должно быть поощряемо введение машин. Для выяснения принципа я предполагал, что механические улучшения делаются внезапно и применяются на большом пространстве: но в действительности изобретения эти вводятся постепенно и действуют гораздо более на указание назначения вновь сбереженному и накопленному капиталу, чем на отвлечение капитала от существующего употребления.

С каждым возрастанием капитала и населения, цена пищи вообще возвышается в соответствии с увеличением затруднений для производства ее. Следствием возвышения цены пищи является увеличение задельной платы, а всякое увеличение задельной платы имеет стремлением привлекать сбереженный капитал в пропорции большей, нежели прежде, к употреблению на машины. Машины и труд находятся в постоянном соперничестве, и первых нельзя часто употреблять до тех пор, пока не возвысится цена труда.

В Америке и в некоторых других странах, где легко добывается пища человека, далеко не существует такого большого соблазна к употреблению машин, как в Англии, где пища дорога, и производство ее стоит много труда. Та же причина, которая возвышает цену труда, не возвышает ценности машин и, след., с каждым увеличением капитала, на машины употребляется пропорционально все большая часть его. Спрос на труд будет продолжать возрастать вместе с возрастанием капитала, но не пропорционально этому возрастанию; уровень спроса на труд будет необходимо уменьшен[63].

Сверх того, я уже заметил, что увеличение чистого дохода по оценке на товары, всегда сопровождающее механические сбережения, поведет к новым сбережениям и накоплению. Сбережения эти, как следует помнить, делаются ежегодно и должны скоро создать фонд, гораздо более значительный, нежели валовой доход, утраченный первоначально от изобретения машин, и тогда спрос на труд сравняется с прежним, и положение народа станет все более и более улучшаться от возрастания сбережений, которое постоянно будет давать ему возможность делать увеличение чистого продукта.

Употреблению машин никогда нельзя препятствовать в государстве безопасно, ибо если не дать возможности капиталу получать наибольший чистый доход, который доставляется здесь применением машин, то он будет вывезен за границу, и это станет гораздо более важным препятствием спросу на труд, чем самое широкое употребление машин: ибо, если капитал употребляется внутри страны, то он должен создать спрос на известное количество труда: машину нельзя сделать без помощи людей, она может быть построена только при содействии их труда. При затрате части капитала на механические улучшения произойдет уменьшение в возрастании спроса на труд: при вывозе его в другую страну спрос уничтожится совсем.

Сверх того, цены товаров регулируются издержками их производства. При употреблении технических улучшений, издержки на производство товаров уменьшаются и, след., вы получаете возможность производить их на продажу на иноземных рынках по более дешевой цене. Но если бы вы не стали употреблять машины, между тем как все другие страны поощряли бы их применение, то вы были бы принуждены вывозить свои деньги в обмен за иностранные товары до тех пор, пока не понизили бы естественной цены своих товаров до цены их в других странах. Ведя обмен с этими странами, вы могли бы отдавать товар, стоящий внутри страны труда двух дней, за товар, стоящий за границею один день, и этот не выгодный обмен был бы следствием вашей собственной вины, ибо товар, который вы вывозите, и который стоит вам труда двух дней, стоил бы вам только один день, если бы вы не отказались от употребления машин, услугами которых с большей прозорливостью воспользовались ваши соседи.

ГЛАВА XXXII

Мнение Мальтуса о ренте

Хотя на предыдущих страницах этого сочинения говорилось о природе ренты довольно подробно, но я считаю себя обязанным указать на некоторые взгляды относительно этого предмета, которые кажутся мне ошибочными, и которые тем более важны, что находятся в сочинениях одного из тех писателей, которому всего более в настоящее время обязаны некоторые отрасли экономической науки. Я считаю себя счастливым, что имею здесь случай выразить удивление «Опыту о народонаселении» Мальтуса. Нападения противников на это великое произведение послужили только доказательством его значения; я убежден, что истинная его репутация станет распространяться по мере разработки той науки, которой оно служит столь славным украшением. Сверх того, Мальтус удовлетворительно объяснил начала ренты, показав, что она возвышается или падает в соответствии с относительными выгодами плодородия или положения различных земель, состоящих в обработке, и пролил тем много света на некоторые затруднительные пункты, находящиеся в связи с вопросом ренты, которые были прежде или совсем неизвестны или понимаемы весьма недостаточно; но мне кажется, что он впал в некоторые ошибки, указать на которые с одной стороны побуждает его авторитет, с другой свойственная ему скромность делает обязанностью менее неприятною. Одна из этих ошибок состоит в предположении, что рента есть чистый выигрыш и вновь созданное богатство.

Я не разделяю всех взглядов Буханана относительно ренты; но я вполне согласен с теми из них, которые выражены в следующем отрывке, цитированном из его книги Мальтусом, и вследствие того должен разойтись с комментариями на них Мальтуса.

«В этом виде она (рента) не может образовать никакой общей прибавки к капиталу страны, так как предполагаемый здесь чистый излишек есть ни что иное как доход, перенесенный от одного класса к другому и из того простого обстоятельства, что он переменяет таким образом руки, ясно, что не может произойти никакого такого фонда, из которого могли-бы уплачиваться налоги. Доход, который платится за продукт земли, существует уже в руках тех, кто покупает этот продукт; и если бы цена средств существования была ниже, то он так и остался бы в их руках, в которых он был бы совершенно также годен для обложения, как и в том случае, когда при более высокой цене он переносится в руки землевладельца».

Высказав несколько замечаний относительно разницы между сырыми произведениями и мануфактурными товарами, Мальтус спрашивает:

«итак, возможно ли вместе с Сисмонди смотреть на ренту, как на единственный продукт труда, который имеет чисто номинальную ценность, и как на простой результат того увеличения цены, которое получает продавец вследствие какой либо особенной привилегии; или возможно ли вместе с Бухананом рассматривать ее не как прибавку к национальному богатству, а как простой трансферт ценности, выгодной только для землевладельцев и столько же несправедливый в отношении к потребителю?»

(An Inqyiry into the Nature and Progress of Rent. 15).

Я уже выразил свое мнение об этом предмете, говоря о ренте, и должен прибавить лишь то, что рентою создается ценность (как я понимаю это слово), но не создается богатство. Если бы цена хлеба возвысилась от трудности произвести известную часть его от 4 до 5 ф. за квартер, то ценность миллиона квартеров была бы 5.000.000 ф. вместо 4.000.000, а так как этот хлеб обменивался бы не только за большое количество денег, но и за большее количество всех других товаров, то в распоряжении владельцев оказалась бы более значительная сумма ценности, и как никто не имел бы вследствие этого менее, то общество в целом составе обладало бы большею ценностью, и в этом смысле рента представляет новую ценность. Но ценность эта настолько номинальна, что она не присоединяет ничего к богатству, иными словами, не увеличивает собою предметов необходимости, удобств и удовольствий общества. Мы располагали бы совершенно таким же, а не большим количеством товаров и тем же миллионом квартеров хлеба, как прежде; но следствием того, что хлеб этот продается теперь по 5 ф. вместо 4, был бы переход части ценности хлеба и других товаров от прежних владельцев его к землевладельцам. Итак, рента есть новая ценность, но не новое богатство; она ничего не присоединяет к ресурсам страны; она не дает ей возможности содержать флоты и армии; страна обладала бы гораздо более значительным фондом, если бы почва ее была лучшего качества, и если бы она могла употреблять в дело одинаковый капитал, не порождая ренты.

Итак, должно сознаться, что (совершенно одинаковые в сущности) взгляды Сисмонди и Буханана правильны, что они не ошибаются, рассматривая ренту, как ценность чисто номинальную, представляющую не какое-либо увеличение национального богатства, а не более как простой трансферт ценности, выгодный единственно для землевладельцев и соответственно этому вредный для потребителя.

В другой части своего «Исследования» Мальтус замечает, что непосредственная причина ренты есть, очевидно, излишек цены, по которой продаются на рынке сырые произведения, над издержками производства; а еще в одном месте он говорит, что

«причин высокой цены суровья может быть принято три:

1. Первая и главная есть качество почвы, благодаря которому может быть произведено более необходимых для жизни предметов, чем сколько требуется на содержание употребленных на этой почве в дело лиц.

2. То свойственное предметам необходимости качество, по которому они сами создают для себя спрос или увеличивают число лиц, его заявляющих, в соответствии с количеством произведенных предметов необходимости.

3. Сравнительная редкость земель наиболее плодородных».

Говоря о высокой цене хлеба, Мальтус, очевидно, подразумевает не цену за квартер или за бушель, а скорее излишек цены, за которую продается весь продукт, над издержками его производства, включая постоянно в понятие «издержек производства» как прибыль, так и задельную плату. Полтораста квартеров хлеба по 3 ф. 10 ш. за квартер принесли бы землевладельцу более значительную ренту, чем 100 кварт, по 4 ф., хотя бы издержки производства и были в том и другом случае одни и те же.

Итак «высокая цена» не может быть названа причиною ренты, если выражение это употребляется в упомянутом смысле; нельзя сказать,

«что непосредственная причина ренты есть, очевидно, избыток цены, по которой продаются на рынке сырые произведения, над издержками производства»,

ибо излишек этот сам составляет ренту. По определению Мальтуса,

«рента есть та часть ценности всего продукта, которая остается землевладельцу за вычетом всего, что отходит в уплату всякого рода издержек на ее производство вместе с прибылью на употребленный капитал, рассчитанной по среднему и обыкновенному уровню прибыли на земледельческий капитал в данное время».

Итак денежную ренту представляет та сумма, за которую продается этот излишек, какова бы она ни была; рента есть то, что разумеет Мальтус под

«излишком цены, по которой продается на рынке сырой продукт, над издержками производства»

и, след., разыскивая причины, которые могут возвышать цену сырых произведений в сравнении с издержками производства, мы исследуем причины, которые могут возвышать ренту.

По отношению к первой указанной им причине возвышения ренты, а именно

«тому качеству почвы, благодаря которому может быть произведено более необходимых для жизни предметов, чем сколько требуется на содержание употребленных на этой почве в дело лиц»,

Мальтус делает следующие замечания:

«нам остается еще узнать, почему потребление и предложение таковы, что порождают столь значительный избыток цены над издержками производства. Главная причина, очевидно – плодородие земли, производящей необходимые жизненные предметы. Уменьшите это изобилие, уменьшите плодородие почвы, и излишек уменьшится; уменьшите его еще более, и он исчезнет совсем».

Это справедливо: излишек предметов необходимости уменьшится и исчезнет; но не в том вопрос. Вопрос в том, уменьшится-ли и исчезнет-ли излишек цены их над издержками производства их, ибо от него зависит денежная рента. Может ли доказать Мальтус свое заключение, что так как излишек в количестве уменьшится и исчезнет, то, след.,

«причина высокой цены предметов жизненной необходимости над издержками производства должна иметь основание скорее в изобилии их, нежели в редкости, и она не только существенно отличается от высокой цены, причиненной искусственной монополией, но и от высокой цены тех особенных продуктов земли, кроме пищи, которые можно назвать естественной и необходимой монополией»?

Разве не бывает обстоятельств, при которых плодородие почвы и изобилие продукта ее могут уменьшаться, не причиняя уменьшения в излишке цены ее над издержками производства, иными словами, уменьшения ренты? Если бывают, то предположение Мальтуса слишком универсально, ибо мне кажется, что он установляет в виде общего начала, истинного при всех обстоятельствах, положение, что рента возвышается с увеличением плодородия почвы и падает с уменьшением его.

Мальтус, несомненно, был бы прав, если бы на какой-нибудь известной ферме соответственно тому, как почва приносит все более и более продукта, землевладельцу уплачивалась бы все большая доля всего продукта; но в действительности бывает как раз наоборот: когда нет другой земли, кроме самой плодородной, землевладелец получает наименьшую долю всего продукта, точно так же, как и наименьшую по ценности, и лишь тогда, когда требуется приступить к обработке худших земель для пропитания возрастающего населения, начинает возрастать прогрессивно как доля всего продукта, получаемая землевладельцем, так и ценность, достающаяся ему.

Предположим, что существует спрос на миллион квартеров хлеба, и что они составляют продукт почвы, находящейся в настоящее время в обработке. Предположим также, что плодородие всей почвы уменьшилось настолько, что те же самые земли приносят только 900.000 кв. При спросе на миллион кв., цена хлеба возросла бы, и было бы необходимо прибегнуть к почве низшего качества скорее, нежели в том случае, когда почва высшего плодородия продолжала бы приносить миллион квартеров. Но именно эта-то необходимость переходить в обработке к землям низшего качества и есть причина возвышения ренты, и она возвысит последнюю, хотя бы количество хлеба, получаемое землевладельцем, и уменьшилось. Следует помнить, что рента находится в соответствии с относительным, а не с абсолютным плодородием почвы. Все, что привлекает капитал к почве низшего качества, должно возвышать ренту на почве высшего качества, ибо причиною ренты служит, как утверждает в своем третьем положении Мальтус, «сравнительная редкость наиболее плодородных участков». Цена хлеба естественно поднимается от затруднений производства последней доли его, и ценность всего количества, произведенного на известной ферме, увеличится, хотя бы самое количество и уменьшилось: но как издержки производства на более плодородной почве не увеличатся, а задельная плата и прибыль, взятые вместе, будут продолжать сохранять ту же ценность[64], то очевидно, что излишек цены над издержками производства, иными словами рента, должен возрастать вместе с уменьшением плодородия земли, если только этому не противодействует значительное уменьшение капитала, народонаселения и спроса. Итак, предположение Мальтуса оказывается неправильным: рента не возвышается и не падает непосредственно и необходимо вместе с увеличением или уменьшением плодородия почвы; но увеличение плодородия участка делает его способным к платежу более высокой ренты когда-нибудь в будущем. Почва, не обладающая вовсе плодородием, никогда не может приносить ренты, земля умеренного плодородия может быть приведена с возрастанием населения в такое положение, что станет давать умеренную ренту, а земля высокого плодородия – высокую ренту; но быть способною приносить высокую ренту и действительно давать ее – две совершенно различные вещи. Рента может быть ниже в стране, где земли необыкновенно плодородны, нежели в той стране, где они приносят лишь умеренную выручку, потому что она находится скорее в соответствии с относительным, чем с абсолютным плодородием, с ценностью продукта, а не с изобилием в нем[65].

Мальтус предполагает, что рента с земель, приносящих те особенные земледельческие продукты, которые могут быть названы необходимой и естественной монополией, регулируется началом, существенно отличным от того, которым регулируется рента с участков, доставляющих предметы жизненной необходимости. Он полагает, что причина высокой ренты с земель второго рода заключается в редкости доставляемых ими предметов, но что тоже действие производится изобилием продукта земель второго рода.

Различие это кажется мне не вполне основательным, ибо вы точно также возвысили бы ренту с участков, приносящих редкие вина, как и ренту с земли, находящейся под хлебом, увеличив изобилие их продукта, если бы в то же самое время возрос спрос на этот особенный товар, а без подобного увеличения спроса изобилие хлеба уменьшило бы ренту хлебной земли, вместо того, чтобы возвысить ее. Какова бы ни была природа почвы, высокая рента должна зависеть от высокой цены продукта; но если высокая цена дана, то рента должна быть высока в соответствии с изобилием, а не с редкостью.

Нам нет никакой необходимости производить постоянно больше какого-нибудь товара, чем на сколько заявляется спрос. Если бы случайно было произведено несколько большее количество, то он упал бы ниже своей естественной цены и не оплатил бы издержек производства с включением средней и обыкновенной прибыли на капитал; вследствие этого предложение было бы замедлено до тех пор, пока оно снова не пришло бы в соответствие со спросом, и пока рыночная цена не возросла бы до уровня естественной.

Мне кажется, что Мальтус чересчур склонен полагать, что население возрастает только от предварительного доставления пищи – «именно, пища создает сама себе спрос», – что поощрение ко вступлению в брак дается уже произведенной пищей, вместо того, чтобы видеть в общем возрастании населения последствие увеличения капитала, порождаемого им спроса на труд и увеличения задельной платы, в производстве же пищи – простое следствие этого спроса.

Положение рабочего улучшается от того, что ему дается более денег или каких-нибудь других товаров, которыми выплачивается заработная плата, и ценность которых не понизилась. Увеличение населения и увеличение пищи представляют вообще следствие, но не необходимое следствие высокой задельной платы. Улучшение положения рабочего от увеличения ценности им получаемой не принуждает его необходимо жениться и взять на себя тягость содержания семьи; он, по всей вероятности, употребит часть увеличения своей платы на доставление себе самому большего количества пищи и предметов необходимости, на остальное он, если пожелает, может приобрести себе некоторые товары, удовлетворяющие потребностям удобства – стулья, столы, мелкие железные вещи, или же платье, сахар и табак. Итак, увеличение его задельной платы не будет сопровождаться никакими иными последствиями, кроме увеличения спроса на некоторые из этих товаров, и так как масса рабочих не возрастет значительно в числе, то задельная плата будет постоянно продолжать оставаться высокою. Но хотя последствия высокой платы и могли бы быть таковы, но на столько велики соблазны семейной жизни, что в действительности возрастание населения неизбежно следует за улучшением положения рабочего, и только потому, что это бывает так, за небольшим исключением, упомянутым выше, возникает увеличение спроса на пищу. Итак, спрос этот есть следствие, а не причина увеличения капитала и населения, – рыночная цена предметов необходимости превосходит естественную цену, и производится требуемое количество пищи только потому, что расходы населения принимают такое направление, и задельная плата снова падает потому, что увеличивается число жителей.

Какие могут существовать для фермера поводы производить большее количество хлеба, чем требуется в действительности, когда это повлекло бы за собою падение рыночной цены хлеба ниже естественной, а, след., и лишение фермера части его прибыли вследствие понижения ее над общим уровнем?

«Если бы предметы необходимости,

– говорит Мальтус, —

наиболее важные продукты почвы, не обладали способностью, создавать увеличение спроса в соответствии с увеличением их количества, то подобное увеличение количества причинило бы упадок в меновой их ценности[66]. Как бы ни был изобилен продукт страны, население ее могло бы остаться постоянным, и такое изобилие, не сопровождаемое соответствующим спросом и при весьма высокой хлебной цене труда, которая естественно имела бы место при подобных обстоятельствах, могло бы понизить цену сырых произведений, подобно цене мануфактурных товаров, до уровня издержек производства».

Могло бы уменьшить цену сырых произведений до уровня издержек производства! Но бывают ли эти произведения в течение сколько-нибудь значительного промежутка времени выше или ниже этой цены? Не сам ли Мальтус утверждал, что никогда не бывает этого?

«Я надеюсь,

– говорит он, —

что меня извинят за небольшую остановку и за то, что я в различных видах представляю читателю учение, по которому действительно произведенное количество хлеба продается по естественной цене его, подобно мануфактурным товарам: я нахожу, что это есть истина величайшей важности, что было просмотрено экономистами, Ад. Смитом и всеми теми писателями, по мнению которых сырые произведения продаются всегда по монопольной цене».

«Каждую обширную страну можно рассматривать, как такую, в обладании которой находится целая градация машин для производства хлеба и сырого материала, включая в эту градацию не только всякого рода бедную почву, которою каждая территория вообще располагает в изобилии, но также и машины низшего сорта, о которых можно сказать, что они употребляются тогда, когда хорошая почва все более и более вынуждается к добавочному производству. Когда цена сырого продукта продолжает возрастать, то эти машины низшего сорта последовательно призываются к действию, а когда цена сырого продукта продолжает понижаться, то они последовательно перестают действовать. Употребленное здесь сравнение служит указанием как необходимости существующей цены для существующего продукта, так и различных последствий, которыми сопровождалось бы всякое значительное уменьшение цены какого бы то ни было отдельного мануфактурного товара и значительное уменьшение цены сырых произведений»[67].

Как примирить эти цитаты с тою, в которой утверждается, что если бы предметы жизненной необходимости не имели свойства создавать увеличение спроса в соответствии с увеличением в их количестве, то в таком только случае, и в таком единственно, изобилие в количестве уменьшило бы цену суровья до уровня издержек производства? Если хлеб никогда не бывает ниже своей естественной цены, то его никогда не бывает больше, чем сколько требуется существующим населением для его собственного потребления; не может приготовляться запасов для потребления кого-то другого, а след., и нельзя дешевизне и изобилию хлеба служить когда-либо поощрением народонаселению. По мере увеличения дешевизны производства хлеба, более высокая задельная плата рабочего приобретает более силы для содержания семейства. Народонаселение Америки возрастает быстро, потому что пища может производиться по дешевой цене, а не потому, что изобильное предложение было доставлено предварительно. Народонаселение Европы возрастает сравнительно медленно, потому что пища не может производиться по дешевой ценности. При обыкновенном положении вещей спрос на все товары предшествует предложению их. Говоря, что цена хлеба понизилась бы до издержек производства подобно мануфактурным предметам, если бы хлеб не мог создать себе покупателей, Мальтус не может думать, что была бы поглощена вся рента, ибо он сам справедливо заметил, что если бы землевладельцы отказались от всей ренты, то хлеб не упал бы в цене; рента ведь не причина, а последствие высокой цены, и в обработке всегда есть земли такого качества, которые не платят ренты вовсе, и цена получаемого с них хлеба замещает только задельную плату и прибыль.

В следующем отрывке Мальтус дает талантливое изложение причин возвышения цены сырых произведений в богатых и передовых странах, с каждым словом которого я согласен; но мне кажется, что оно отличается от некоторых предположений, которых он держится в своем «Опыте о ренте».

«Я без затруднений признаю, что, независимо от неправильности в обращении страны и других временных и случайных обстоятельств, причина сравнительно высокой денежной цены хлеба заключается в сравнительно высокой действительной цене его или в большем количестве капитала и труда, которое нужно употребить на производство его, и что причин того, почему действительная цена хлеба выше и постоянно возвышается в тех странах, которые уже достигли богатства и продолжают оставаться передовыми как в отношении к числу народонаселения, так и к благосостоянию, следует искать в необходимости постоянно переходить к почвам более бедным, к тем машинам, производство которых требует больших расходов, и которые, вследствие этого, заставляют покупать каждую новую прибавку к сырым произведениям страны по более дорогой цене; говоря короче, причин должно искать в той важной истине, что в передовой стране хлеб продается по цене необходимой для доставления действительного снабжения, и что, по мере того, как возрастает все более и более трудность к доставлению этого снабжения, возрастает и цена».

Здесь утверждается правильно, что действительная цена товара зависит от большего или от меньшего количества труда и капитала (т. е. накопленного труда), который следует употреблять на производство этого товара. Действительная цена не зависит, как утверждали некоторые, от ценности денег; не зависит она также, как говорили другие, от ценности в отношении к хлебу, труду или какому бы то ни было другому товару, взятому отдельно, или ко всем товарам, взятым вместе; она зависит, как справедливо говорит Мальтус, «от большего (или меньшего) количества капитала и труда, которые должны быть употреблены на производство товара».

В числе причин возвышения ренты Мальтус упоминает

«такое возрастание населения, которое понижает задельную плату труда».

Но если за падением задельной платы следует возвышение прибыли, – а обе вместе они всегда сохраняют одну и ту же ценность, – то никакое уменьшение задельной платы не может возвысить ренты, потому что оно не уменьшит ни долю, ни ценность доли продукта, достающейся фермеру и рабочему вместе, а след., и не оставит более значительной доли или большей ценности землевладельцу.

По мере того, как в задельную плату отходит меньше, в прибыль поступает больше и vice versa. Это разделение происходит между фермером и его рабочими безо всякого вмешательства со стороны землевладельца, и в самом деле оно представляет такое дело, в котором он нисколько не заинтересован, за исключением только того, что одно деление может более другого благоприятствовать новому накоплению и дальнейшему спросу на землю. Если задельная плата падает, то возвышается прибыль, а не рента. Если задельная плата возвышается, то падает прибыль, а не рента. Возвышение ренты и задельной платы и падение прибыли представляют вообще неизбежное последствие одной и той же причины – увеличения спроса на пищу, увеличения количества труда, потребного на производство ее и причиняемой им высокой цены. Если бы землевладельцы совершенно отказались от ренты, рабочий не получил бы от того ни малейшей выгоды. Если бы было возможно рабочим отказаться от всей своей задельной платы, землевладельцы ни мало не воспользовались бы этим обстоятельством; но в том и в другом случае получили бы и удержали бы за собою все, оставленное ими – фермеры. Я старался в этом сочинении показать, что падение задельной платы не сопровождалось бы никакими иными последствиями, кроме возвышения прибыли. Всякое возрастание прибыли благоприятствует накоплению капитала и дальнейшему возрастаю населения, а след., по всей вероятности, в конечном счете, оно способствует и возрастанию ренты.

Другую причину возвышения ренты представляют, по мнению Мальтуса,

«такие земледельческие улучшения или такое увеличение ловкости, которые уменьшают число рабочих, необходимое для достижения известного результата».

Против этой цитаты я имею тоже возражение, которое привел против той, в которой говорится об увеличении плодородия земли, как о причине непосредственного увеличения ренты. Как земледельческое улучшение, так и более значительное плодородие придают земле способность приносить более высокую ренту со временем, потому что при той же цене пищи будет производиться большое дополнительное количество; но пока возрастание населения остается без изменения, дополнительного количества пищи не потребуется, и, след., рента понизится, а не возвысится. То количество, которое могло бы потребляться при существующих в подобном случае обстоятельствах, могло бы доставляться или меньшим числом рук, или меньшим количеством земли, цена сырых произведений упала бы, и капитал был бы извлечен из земли. Ничто не может возвысить ренты, кроме спроса на земли низшего сорта или каких-нибудь других причин, причиняющих изменение в относительном плодородии земель, уже состоящих в обработке[68]. Земледельческие улучшения и разделение труда применяются к почве всякого рода; они увеличивают абсолютное количество сырых произведений, получаемых с каждой, но вероятно не нарушают значительно относительных пропорций прежде существовавших между ними.

Мальтус справедливо указал на заблуждение Ад. Смита, что хлеб есть товар столь особенной природы, что производство его не может поощряться такими же средствами, какими поощряется производство всех других товаров. Он замечает:

«ни в каком случае нельзя отрицать могущественного влияния цены хлеба на цену труда в течение значительного числа лет круглым числом, но что это влияние не таково, чтобы могло предупредить движение капитала к земледелию или обратно, в чем и состоит главный вопрос, это станет достаточно очевидным при исследовании способа уплаты за труд и доставления его на рынок и при рассмотрении тех последствий, которые неизбежно по влекли бы за собою допущение предположения Ад. Смита»[69].

Мальтус старается далее показать, что спрос и высокая цена точно также действительно поощряют производство сырых произведений, как спрос и высокая цена всякого другого товара поощряют производство последнего. Из того, что сказано мною о последствиях премий, видно, что я совершенно разделяю этот взгляд. Я привел выше цитату из «Observations on the Corn Laws» Мальтуса с тою целью, чтобы показать, в каком различном смысле употребляется выражение действительная цена здесь и в другом его памфлете, озаглавленном «Grounds of an Opinion, etc». В указанной цитате Мальтус говорит нам: «ясно, что одно только возвышение действительной цены может поощрять производство хлеба», и под действительной ценою он, очевидно, разумеет увеличение ценности хлеба в отношении ко всем другим предметам, или, иными словами, возрастание рыночной его цены над естественною или над издержками его производства. Если это подразумевается под «действительною ценою», – хотя я и не допускаю целесообразности такого названия, – то мнение Мальтуса несомненно правильно; производства хлеба увеличивается единственно под влиянием возвышения рыночной цены его, ибо можно принять за неизменно истинное начало, что крупное поощрение увеличению производства товара дается единственно перевесом рыночной его ценности над естественною или необходимою.

Но в других случаях Мальтус приписывает выражению «действительная цена» не это значение. В своем «Essay on Rent» Мальтус говорит, что

«под действительною ценою хлеба, он разумеет действительное количество труда и капитала, употребленное на производство последней прибавки, сделанной к национальному продукту».

В другой части он утверждает, что

«причина сравнительно высокой действительной цены хлеба есть более значительное количество капитала и труда, употребленное на производство его»[70].

Предположим, что мы внесли это определение действительной цены в предыдущую цитату, не будет ли она иметь в таком случае следующей формы:

«ясно, что увеличение количества труда и капитала, которое должно быть употреблено на производство хлеба, только и может поощрять его производство»?

Иными словами, ясно, что производство хлеба поощряется возвышением естественной или необходимой цены хлеба – предположение, которого придерживаться было бы невозможно. Не та цена оказывает какое-либо влияние на произведенное количество, по которой хлеб может производиться, но та, по которой он может быть продан. Капитал привлекается к земле или удаляется от нее в соответствии со степенью разности между положением цены выше и ниже издержек производства. Если этот излишек таков, что дает с употребленного таким образом капитала более, нежели общий уровень прибыли, то капитал направится в земледелие; если менее, то он будет извлечен из земли.

Итак, не изменение в действительной цене хлеба поощряет производство его, а изменение в рыночной его цене. Не

«потому привлекается к земле более капитала и труда, что должно употребляться большее количество капитала и труда на производство хлеба

(правильное определение действительной цены Мальтуса),

но потому, что рыночная цена возвышается над этою действительною ценою и, не смотря на увеличение издержек, делает обработку земли наиболее прибыльным употреблением капитала».

Нет ничего справедливее, как следующие замечания Мальтуса относительно единицы ценности, принятой Адамом Смитом.

«Ад. Смит, очевидно, был вовлечен в этот поток аргументации тем, что привык рассматривать труд, как типическое мерило ценности, а хлеб, как мерило труда. Но что хлеб представляет весьма неточное мерило труда, это вполне доказывает история нашей собственной страны, где можно найти, что труд, в сравнении с хлебом, подвергается весьма значительным и резким колебаниям не только с году на год, но со столетия на столетие, в течение 10, 20 и 30 лет. И что ни труд, ни какой-либо другой товар не могут быть точным мерилом действительной меновой ценности, это считается в настоящее время одним из наиболее неоспоримых учений в политической экономии и, в самом деле вытекает из правильного определения меновой ценности».

Но если ни хлеб, ни труд не представляют точного мерила действительной меновой ценности, – что, очевидно, справедливо, – то какой же другой товар представляет его? Разумеется, никакой. Итак, если только выражение «действительная цена» товаров имеет какой-нибудь смысл, то он должен быть тот, который установлен Мальтусом в его: «Essay on Rent», – цена эта должна измеряться соответствующим количеством труда и капитала, необходимым на производство их.

В своем «Inquiry into the Nature of Rent» Мальтус говорит, что

«независимо от неправильностей в обращении страны и других временных и случайных обстоятельств, причина сравнительно высокой денежной цены хлеба заключается в сравнительно высокой действительной его цене, или в большем количестве капитала и труда, которое должно быть употреблено на производство его».

Мне кажется, что здесь правильно описаны все постоянные колебания, как хлеба, так и всех других товаров. Цена товара может возрасти на продолжительное время только потому, что должно быть употреблено больше труда и капитала на производство его, или потому, что деньги упали в ценности, и, наоборот, цена товара может упасть или потому, что может быть употребляемо менее труда и капитала на производство его, или потому, что ценность денег возросла.

Колебание, порождаемое второю половиной этой альтернативы – изменением ценности денег – сообщается всем товарам вместе; но колебание, возникающее благодаря первой причине, ограничивается отдельным товаром, производство коего требует большего или меньшего труда. При допущении свободного ввоза хлеба или при земледельческих улучшениях, ценность сырых произведений падает. Но это не произведет никакого действия на цену всех других товаров, за исключением того, что она понизится в соответствии с упадком действительной ценности или издержек производства сырых произведений, входящих в их состав.

Признавая это начало, Мальтус не может, по моему мнению, оставаясь последовательным, утверждать, что вся денежная ценность всех товаров страны должна понизиться в точности на столько же, на сколько упадет цена хлеба. Если бы ценность потребляемого в стране хлеба представляла 10 милл. в год, а мануфактурных и иностранных товаров 20 милл., т. е. тех и других вместе – 30 милл., то нельзя было бы сделать заключение, что годичный расход уменьшился до 15 милл., потому что хлеб упал на 50 % или от 10 до 5 милл.

Ценность сырых произведений, входящих в состав этих мануфактурных товаров, не могла бы, напр., превзойти 20 % всей ценности последних, и потому упадок в ценности мануфактурных товаров вместо понижения от 20 до 10 милл., простирался бы только на сумму от 20 до 18 милл., и после упадка цены хлеба на 50 % вся сумма годичного расхода, вместо понижения от 30 до 15 милл., понизились бы только от 30 до 23 миллионов[71].

Такова, говорю я, была бы их ценность, если бы можно было считать вероятным, что, при столь дешевой цене хлеба, не потреблялось бы более хлеба и товаров; но так как все те, кто употреблял капитал на производство хлеба на таких участках, обработка которых не могла бы продолжаться, могли бы употребить его на производство мануфактурных товаров, и только часть подобных мануфактурных товаров отдавалась бы в обмен за иностранный хлеб, так как при каком либо ином предположении низкие цены и ввоз не доставили бы никакой выгоды, то мы обладали бы прибавочною ценностью всего того количества мануфактурных товаров, которые были бы таким образом произведены и не вывезены для увеличения упомянутой ценности, так что действительное уменьшение как ценности денег, так и всех товаров страны с включением хлеба, представлялось бы только в виде потери для землевладельцев через уменьшение их ренты, между тем, как количество предметов потребления значительно увеличилось бы.

Вместо того чтобы рассматривать в таком свете действие падения ценности сырых произведений, как его и обязывало его же собственное предварительное предположение, Мальтус полагает, что действие это есть совершенно то же, что и возвышение на 100 % ценности денег, и на этом основании рассуждает так, как если бы цена всех товаров уменьшилась на половину против прежнего.

«В течение 20 лет, начиная се 1794 года,

– говорит он, —

до 1813 средняя цена британского хлеба была выше 83 шилл. за квартер; в течение 10 лет, оканчивающихся 1813 годом, она была 92 шилл.; а в течение последних пяти лет этого 20-летия она составляла 108 шилл. В продолжение этих 20 лет правительство заняло около 500 миллионов действительного капитала, за которые, круглым числом, оно обязалось платить, сверх погашения, около 5 %. Но если бы хлеб понизился до 50 шилл. за квартер и точно также понизились бы все другие товары, то вместо 5 % или около этого правительство платило бы в действительности 7, 8, 9 %, а за последние 200 милл. – 10 %.

Против подобной необыкновенной щедрости в отношении к ростовщикам я не мог бы сделать никаких возражений, если бы не было необходимо обратить внимание на то, кого она обременяет собою; а минутное размышление покажет нам, что она может отягощать только промышленные классы общества и землевладельцев, одним словом – всех тех, чей номинальный доход будет колебаться в соответствии с изменениями в мериле ценности. Номинальные доходы этой части общества, в сравнении со среднею их цифрою за последние 5 лет, уменьшатся на половину, и из таких-то, номинально уменьшенных доходов им предстоит уплачивать прежнюю номинальную сумму налогов»[72].

Прежде всего, я полагаю, мною уже достаточно доказано, что именно ценность валового дохода всей страны не уменьшится в той пропорции, какую принимает здесь Мальтус; из того, что хлеб понизится на 50 %, не следует, что валовой доход каждого отдельного лица уменьшится в ценности на 50 %[73]; а ценность чистого дохода каждого могла бы в действительности возрасти.

Во-вторых, я думаю, читатель согласится со мною, что если допустить увеличение тягости, то она не упадет исключительно «на землевладельцев и на промышленные классы общества»; ростовщик своими расходами взносит свою долю на поддержание общественного бремени совершенно так же, как и другие классы общества. Итак, если бы ценность денег действительно возросла, то хотя бы он и получил большую ценность, но он и уплатил бы большую ценность в виде налога, а следовательно не может быть верным, что вся прибавка к действительной ценности процента уплачивалась бы «землевладельцами и промышленными классами».

Но весь аргумент Мальтуса сооружен на непрочном основании: он предполагает, что вследствие уменьшения валового дохода страны в той же пропорции должен уменьшаться также и чистый доход. Одним из предметов настоящего сочинения было показать, что при всяком уменьшении действительной ценности необходимых предметов, вознаграждение за труд уменьшается, а прибыль с капитала возрастает; иными словами, что из каждой данной годичной ценности рабочему классу уплачивается меньшая доля, а большая доля предоставляется тем, на чьи фонды даются занятия этому классу. Предположим, что ценность товаров, произведенных в отдельной мануфактуре, представляет 1000 ф. и подразделяется между хозяином и его рабочим в пропорции 800 ф. рабочим и 200 ф. хозяину; если бы ценность этих товаров упала до 900 ф., и 100 ф. было бы сбережено из задельной платы вследствие уменьшения цены необходимых предметов, то чистый доход хозяина нисколько от этого не уменьшился бы и, следовательно, он с одинаковою легкостью мог бы взносить одинаковую сумму налогов после уменьшения цены, как и до него[74].

Очень важно проводить ясное различие между валовым и чистым доходом, потому что из чистого дохода должны выплачиваться все налоги. Предположим, что ценность всех товаров страны, всего хлеба, сырых произведений, мануфактурных товаров и т. д., которые могут быть доставлены на рынок в течение года, представляет 20 милл., и что для получения этой ценности требуется труд известного числа людей, абсолютно необходимые предметы, потребления которых требовали расхода в 10 милл.; я сказал бы, что валовой доход такого общества – 20 милл., чистый доход – 10 милл. Из этого предположения не следует, что рабочие получили бы за свой труд только 10 милл.; они могли бы получить 12, 14 или 15 милл., и в этом случае они имели бы 2, 4 или 5 милл. чистого дохода. Остаток разделялся бы между землевладельцами и капиталистами; но весь чистый доход не превосходил бы 10 милл. Если предположить, что подобное общество платит 2 милл. налогов, то чистый доход его был бы низведен до 8 милл.

Предположим теперь, что ценность денег увеличивается на; тогда все товары понизились бы, и цена труда понизилась бы также, ибо в состав этих товаров входят предметы абсолютной необходимости для рабочего, и, следовательно, валовой доход был бы уменьшен до 18 милл., а чистый доход до 9 милл. Если бы налоги были уменьшены в той же пропорции, и если бы вместо 2-х милл. они представляли бы только 1.800 тысяч ф., то чистый доход уменьшился бы еще до 7.200 тыс. ф., ценность которых была бы в точности равна ценности прежних 8 милл., и, следовательно, общество в подобном случае не было бы ни в выигрыше, ни в потере. Но если предположить, что после возвышения денег, налога, по-прежнему, взималось бы 2 милл., то общество обеднело бы на 200.000 ф. в год, а налоги его в действительности возросли бы на. Итак, изменять денежную ценность товаров через изменение ценности денег и затем взимать прежнюю денежную сумму налогов значит, несомненно, увеличивать тягости, лежащие на обществе.

Но предположим, что землевладельцы получали из 10 милл. чистого дохода 5 милл. в виде ренты, и что, вследствие большей легкости производства или ввоза хлеба, необходимый расход труда на этот продукт уменьшился на 1 милл.; в таком случае рента упала бы также на 1 милл., и на ту же сумму упали бы цены всей массы товаров, но чистый доход оставался бы совершенно одинаковый с прежним; валовой доход действительно представлял бы только 19 милл., а необходимый расход на получение его – 9 милл., но чистый доход простирался бы на 10 милл. Если предположить теперь, что из этого уменьшенного валового дохода взято 2 милл. налога, то богаче или беднее стало бы общество в целом? Несомненно богаче, ибо, за уплатою своих налогов, оно обладало бы, по-прежнему, 8 милл. чистого дохода для покупки товаров, количество которых возросло и упало в цене в пропорции 20 к 19; не только могла бы оставаться прежняя сумма налогов, но могла бы взиматься и большая, и масса народа все-таки снабжалась бы лучше предметами удобства и необходимости.

Если бы, по уплате одинакового с прежним денежного налога, чистый доход общества оставался равен прежнему, а класс землевладельцев потерял бы 1 милл. от упадка ренты, то денежные доходы других производительных классов общества, не смотря на упадок цен, должны были бы возрасти. Капиталист приобрел бы в таком случае двойную выгоду: хлеб и мясо, потребляемые им и его семейством, понизились бы в цене, и вознаграждение его слуг, садовников и всякого рода рабочих уменьшилось бы. Лошади и скот его стоили бы меньше и содержались бы дешевле. Понизились бы все товары, в состав которых главною долею их ценности входят сырые произведения. Эта общая сумма сбережений, сделанных на расходовании дохода одновременно с увеличением денежного его дохода, принесла бы ему, таким образом, двойную выгоду и дала бы ему возможность не только увеличить свое пользование, но и принять на себя добавочный налог, если бы его стали требовать; его добавочное потребление обложенных налогом товаров более чем возместило бы уменьшение спроса землевладельцев, последовавшее за уменьшением их ренты. Те же наблюдения применяются к фермерам и ко всякого рода промышленникам.

Но могут сказать, что доход капиталиста не возрастет, что миллион, вычтенный из ренты землевладельца, будет уплачен в виде дополнительного вознаграждения рабочим. Пусть так; это нисколько не уничтожает аргумента: положение общества улучшится, и оно приобретет способность нести ту же денежную тягость с большею легкостью, нежели прежде; этим будет только доказано, то, что еще более желательно, именно, что новое распределение станет, главным образом, благоприятно другому, гораздо более важному классу общества. Все, что получат они сверх 9 милл., составляет часть чистого дохода страны и не может быть израсходовано, не увеличивая в то же время ее дохода, счастья и могущества. Итак, распределяйте чистый доход, как вам угодно. Отдайте немного больше одному классу, немного меньше другому, вы не уменьшите его этим; большая сумма товаров будет постоянно производиться одним и тем же трудом, хотя размер валовой денежной ценности таких товаров и уменьшится; но чистый денежный доход страны, тот фонд, из которого выплачиваются налоги и доставляются удовольствия, будет гораздо более чем прежде, соответствовать существующему населению, доставлению ему предметов роскоши и удовольствия и уплате известной суммы налогов.

Нельзя сомневаться, что значительный упадок в ценности хлеба будет выгоден ростовщику; но если никому не наносится вреда, то это не представляет еще довода в пользу дороговизны хлеба, ибо выигрыш ростовщиков представляет выигрыш целой нации и, подобно всякому другому выигрышу, увеличивает действительное богатство и могущество страны. Если выгоды их чрезмерны, то пусть будет приведена в точную известность степень этого излишка, и тогда дело законодательства должно состоять в приискании средства против него; но не может быть политики более безрассудной, как самим остерегаться больших выгод, проистекающих от дешевизны хлеба и изобильного производства, единственно потому, что ростовщику достанется несправедливая доля этих выгод.

До сих пор ни разу не делалось попытки регулировать дивиденды капитала денежной ценностью хлеба. Если бы справедливость и благонамеренность требовали подобной регулировки, то пришлось бы уплатить значительный долг старым ростовщикам, ибо они уже более ста лет получают одинаковый денежный дивиденд, хотя цена хлеба с тех пор, быть может, удвоилась или утроилась.

Но большое заблуждение полагать, что положение ростовщика улучшается более чем положение фермера, мануфактуриста и других капиталистов страны; в действительности оно улучшится менее.

Ростовщик, несомненно, получит одинаковый денежный процент, между тем, как не только упадет цена сырых произведений и труд а, но упадут также и цены многих других вещей, в состав которых входят сырые произведения. Но, как я только что доказал, это будет такая выгода, которою он воспользуется вместе со всеми другими лицами, обладающими для расхода одинаковыми денежными доходами: его денежный доход не увеличился бы, но увеличился бы денежный доход фермера, мануфактуриста и других лиц, дающих занятия труду, и, след., последние приобрели бы двойную выгоду.

Могут возразить, что хотя, быть может, и справедливо, что капиталисты приобретают выгоду от возвышения прибыли вследствие падения задельной платы, во что доход их уменьшился бы от упадка денежной ценности их товаров. Но что понизило бы её? Не какое-либо изменение в ценности денег, потому что, согласно предположению, не случилось бы ничего такого, что могло бы изменить последнюю. Не уменьшение в количестве труда, необходимого на производство их товаров, потому что никакой подобной причины не находилось бы в действии, и, если бы она действовала, то она не понизила бы денежную прибыль, хотя могла бы понизить денежные цены. Но предполагается, что падает сырой продукт, из которого делаются товары, и, след., настолько же упадут и товары. Справедливо, что они упадут, но падение их не будет сопровождаться никаким уменьшением денежного дохода производителя. Если он продает свой товар за меньшее количество денег, то единственно потому, что понизилась ценность одного из материалов, из которых сделан товар. Если суконный фабрикант продает свое сукно за 900 ф. вместо 1,000, то доход его не будет меньше от того, что понизилась на эти 100 ф. ценность шерсти, из которой оно приготовляется.

Мальтус говорит:

«справедливо, что последняя прибавка к земледельческому продукту передовой страны не сопровождается значительным возвышением ренты; именно это-то обстоятельство и может сделать выгодным для богатой страны ввоз части ее хлеба, если она может быть уверена, что получит достаточное снабжение. Но ввоз чужого хлеба, во всяком случае, не может быть выгодным для целой страны, если только он не настолько дешевле того, который может возделываться внутри страны, чтобы покрывать прибыль и ренту с хлеба, им замещаемого».

Grounds, etc. 36.

Это замечание Мальтуса совершенно правильного хлеб, ввозимый в страну, должен быть всегда настолько дешевле того, который может возделываться дома, «чтобы покрыть прибыль и ренту с хлеба, им замещаемого». Если бы это было иначе, то никто не получал бы выгоды от ввоза его.

Так как рента есть следствие высокой цены хлеба, то уменьшение ренты есть следствие низкой цены. Иноземный хлеб никогда не соперничает с тем внутренним хлебом, который доставляет ренту; упадок цены неизбежно поражает землевладельца до тех пор, пока не поглотит всей его ренты; если цена продолжает падать, то она перестает приносить даже обыкновенную прибыль с капитала; капитал оставить в таком случае землю для какого-нибудь другого употребления, и только тогда, а не ранее станет ввозиться хлеб, который возделывался прежде па этой земле. От упадка ренты произойдет потеря в ценности, в определенной денежной ценности, но за то будет выигрыш в богатстве. Сумма суровья и других продуктов возрастет. От большей легкости производства уменьшится их ценность, хотя увеличится количество.

Два человека употребляют одинаковые капиталы: один в земледелии, другой в мануфактуре. Земледельческий капитал производят чистую годичную ценность в 1,200 ф., из числа которых 1,000 ф. удерживается в виде прибыли, а 200 ф. уплачивается под видом ренты; мануфактурный производит годичную ценность только в 1,000 ф. Предположим, что, благодаря ввозу, то же самого количество хлеба, которое стоит 1,200 ф., может быть получено за товары, стоящие 950 ф., и что, след., капитал, затраченный в земледелие, переходит в мануфактуру, где может производить ценность в 1,000 ф.; в таком случае ценность чистого дохода страны уменьшится, она понизится от 2,200 ф. до 2,000; но на лицо будет не только одинаковое с прежним количество хлеба и товаров для собственного потребления страны, но, сверх того, такая прибавка к этому количеству, какую можно купить за 50 ф. – разность между ценностью, по которой туземные мануфактурные предметы продавались в чужой стране, и ценностью хлеба, который покупался в последней.

Точно таков же вопрос, относящийся к выгодам ввоза хлеба или возделывания его внутри страны; хлеба никогда нельзя ввозить до тех пор, пока количество, получаемое из заграницы через употребление данного капитала, не превзойдет количества, которое тот же капитал может дать нам возможность произвести дома, – не превзойдет не только то количество, которое приходится на долю фермера, но также и то, которое уплачивается землевладельцу под видом ренты.

Мальтус говорит:

«Ад. Смит заметил справедливо, что никакое равное количество производительного труда, употребленного в мануфактуре, никогда не может повлечь за собою столь значительного воспроизведения, как в земледелии».

Если Ад. Смит говорит о ценности, то он прав, но если он говорит о богатстве, что очень важно, то он заблуждается, ибо он сам определил богатство так, что оно состоит из предметов необходимости, удобства и удовольствий человеческой жизни. Одна часть предметов необходимости и удобства не допускает никакого сравнения с другою частью; ценность потребления не может измеряться никаким известным вам мерилом; она определяется различными лицами различно.

ВЫСОКАЯ ЦЕНА СЛИТКОВ

ЕСТЬ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО

ОБЕСЦЕНЕНИЯ БАНКОВЫХ БИЛЕТОВ

Высокая цена слитков.

Наиболее выдающиеся политико-экономические писатели придерживались того мнения, что в период, предшествующий учреждению банков, драгоценные металлы, употребляемые для обращения товаров во всем мире, распределялись в известных пропорциях между различными цивилизованными нациями земного шара соответственно состоянию торговли и богатства каждой из них, а, след., соответственно числу и частоте платежей, которые им необходимо выполнять. Распределяясь таким образом, металлы повсюду сохраняли и одну и ту же ценность, и так как каждая страна имела одинаковую потребность в количестве металла, находящемся в данное время в обращении, то и не могло являться искушения на вывоз или ввоз металла.

Золото и серебро, подобно другим товарам, имеют внутреннюю ценность, которая не отличается характером случайности, но зависит от их редкости, от количества труда, употребленного на добычу их, и от ценности капитала, затраченного на производство их в рудниках.

«Свойства полезности, красоты и редкости,

– говорит д-р Смит, —

представляют первоначальную основу высокой цены этих металлов и значительного количества других предметов, на которые их можно где бы то ни было обменять. Ценность эта предшествовала употреблению их в качестве монеты, и, будучи независимою от последнего, является, напротив, сама качеством, которое сделало драгоценный металл пригодным для этого назначения».

Если бы употребляемое во всем мире количество золота и серебра было чрезмерно ограничено или излишне велико, то это обстоятельство не оказало бы в последнем счете влияния на те пропорции, в которых металлы эти распределяются между различными странами, и изменение в их количестве сопровождалось лишь тем последствием, что возвышало бы или понижало бы сравнительно ценность товаров, за которые они обмениваются. Меньшее количество монеты выполняло бы функцию орудия обращения столь же хорошо, как и более значительное. Десять миллионов годились бы для этой цели совершенно так же, как и сто миллионов. Д-р Смит замечает, что

«наиболее богатые рудники драгоценных металлов присоединили бы лишь очень небольшую сумму к всемирному богатству. Продукт, ценность которого зависит от его редкости, необходимо понижается при изобилии в нем».

Если в стремлении к возрастанию богатства одна нация движется быстрее чем другая, то эта нация предъявит спрос на более значительное количество всемирных денег и действительно приобретет таковое. Произойдет возрастание в ее торговле, в ее товарах и платежах, и общее, всемирное орудие мены распределится сообразно новым пропорциям. Таким образом, вся совокупность стран будет способствовать в известной доле удовлетворению этого действительного спроса.

Таким же точно образом, если какая-либо нация потеряла часть своего богатства или часть своей торговли, то она будет не в состоянии удержать за собою то количество орудия обращения, каким она владела прежде. Известная часть последнего будет в таком случае вывезена и станет распределяться между другими нациями, пока не восстановятся обычные пропорции.

Пока относительное положение различных стран не изменяется, между ними может продолжаться обширная торговля, но их ввоз и вывоз остаются в целом одинаковы. Англия могла бы ввезти из Франции больше товаров, чем вывезти в нее, но, вследствие этого, она вывезет больше товаров в какую-нибудь другую страну, а Франция ввезет больше из этой последней, и таким образом ввоз и вывоз всех стран в совокупности будут взаимно уравновешиваться; при помощи векселей будут производиться необходимые платежи, но деньги не будут переходить из одной страны в другую, потому что их ценность будет повсюду одинакова.

Если бы в какой-нибудь из этих стран был открыт новый золотой рудник, то ценность орудия обращения этой страны понизилась бы, вследствие увеличения количества драгоценных металлов, поступивших в обращение, и, таким образом, оно перестало бы иметь ту же ценность, какую имело бы в других странах. Повинуясь закону, регулирующему движение всех прочих товаров, золото и серебро в монете или в слитках немедленно сделалось бы предметов вывоза. Металлы оставили бы ту страну, в которой они дешевы, и пере шли бы в те страны, в которых они дороги, и это продолжалось бы до тех пор, пока рудник оставался бы производительным и пока не восстановилась бы та пропорция, которая существовала между капиталом и деньгами каждой страны до открытия рудника, а золото и серебро не пришли бы повсюду к одинаковой ценности. В вознаграждение за вывезенное золото ввозились бы товары, и хотя то, что обыкновенно называется торговым балансом, было бы против страны, вывозящей монету или слитки, но очевидно, что она вела бы наиболее выгодную для себя торговлю, вывозя товар, в котором она не имела бы никакой надобности, в обмен за такие товары, которые могут быть употреблены для расширения ее мануфактур и для возрастания ее богатства.

Если бы, вместо открытия в какой-нибудь стране рудника, в ней был учрежден банк, подобно банку Англии, снабженный правом выпуска своих билетов в качестве орудия обращения, то, по выполнении большого выпуска, посредством-ли займов купцам, или авансов правительству, который значительно увеличил бы сумму орудий обращения, наступили бы те же последствия, как и в случае открытия рудника. Орудие обращения понизилось бы в ценности, а ценность товаров испытала бы пропорциональное повышение. Равновесие между обеими странами восстановилось бы единственно благодаря вывозу известной части монеты.

Таким образом, подобно открытию рудника, учреждение банка и сопутствующий ему выпуск билетов действуют как поощрение вывоза слитков или монеты и могут считаться благодетельными лишь на столько, насколько выполняется эта цель. Банк ставит на место в высшей степени дорогого орудия обращения орудие, не имеющее никакой ценности, и дает нам возможность превратить драгоценные металлы, – которые хотя и представляют необходимую часть нашего капитала, но не приносят никакого дохода, – в капитал, который станет приносить доход. Д-р Смит сравнивает выгоды, сопровождающие учреждение банка, с теми, которые были бы доставлены обращением наших дорог в поля и в пастбища и проведением дороги в воздухе. Подобно деньгам, дороги в высшей степени полезны, но они никогда не приносят дохода. Некоторые личности могли бы встревожиться при виде того, что металл оставляет страну, и могли бы думать, что мы принуждены принять участие в невыгодной для нас торговле. Закон действительно рассматривает последнюю в таком свете, принимая меры против вывоза металла; но достаточно незначительного размышления, чтобы убедиться, что высылка металла за границу есть дело нашего выбора, а совсем не необходимости, и что нам в высшей степени выгодно обменивать излишний для нас товар за другие товары, которые могут получить производительное назначение.

Подобный вывоз металла может быть всегда с полною безопасностью предоставляем произволу отдельных лиц; металла не станет вывозиться более чем всякого другого товара, если только вывоз его не будет выгоден для страны. Если же вывозить его будет представлять выгоду, то никакой закон не в состоянии помешать действительному его вывозу. К счастью, в этом случае, как и в большей части других торговых случаев, при существовании свободного соперничества, интересы отдельного лица и интерес общества никогда не расходятся между собою.

Если бы было возможно привести в надлежащее исполнение закон, воспрещающий переплавку или вывоз монеты, при существовании в то же время разрешения на свободный вывоз золотых слитков, то подобный закон не принес бы ни малейшей пользы, а, напротив, послужил бы источником великой несправедливости по отношению к тем, кому пришлось бы выплачивать, быть может, две или более унции чеканенного золота за одну унцию золота, не бывшего на монетном дворе. Возвышая цены всех других товаров в той же пропорции, в какой оно возвысило бы цену золотых слитков, запрещение это повлекло бы за собой действительное обесценение нашего орудия обращения. Владелец монеты подвергался бы в подобном случае такой же несправедливости, как и тот владелец хлеба, которому закон воспретил бы продавать принадлежащий ему хлеб дороже, чем за половину рыночной ценности последнего. Закон, воспрещающий вывоз монеты, имеет именно такое стремление, но он обходится с такою легкостью, что золото в слитках имеет всегда приблизительно такую же ценность, как и золото в монете.

Итак, оказывается, что орудие обращения данной страны никогда не может в течение продолжительного времени иметь более высокую ценность, – насколько речь идет о равных количествах драгоценного металла, нежели орудие другой страны; что излишество орудия обращения есть не более, как относительное выражение; что если бы обращение Англии равнялось 10 миллионам, Франции – 5 миллионам, Голландии – 4 миллионам и т. д., и т. д., то, до тех пор, пока сохранялись бы между ними прежние пропорции, количество орудия обращения каждой страны могло-бы удвоиться или утроиться, но ни одна из этих стран не почувствовала бы излишества в орудии обращения. Цены товаров, вследствие увеличения количества орудия обращения, возвысились бы повсюду, но ни одна страна не прибегла бы к вывозу денег. Но если бы прежняя пропорция была нарушена в одной лишь Англии, вследствие удвоения количества ее орудия обращения, в то время, как обращение Франции, Голландии и т. д. оставалось бы без изменения, то мы почувствовали бы тогда излишество в орудии обращения, и по той же причине другие страны ощутили бы недостаток в последнем, и часть нашего излишка стала бы вывозиться, пока пропорция 10:5:4 и т. д. снова не восстановилась бы.

Если бы унция золота имела более высокую ценность во Франции, нежели в Англии, и покупала бы во Франции большее количество общих обеим странам товаров, то золото немедленно стало бы оставлять Англию для выполнения такой покупки, и мы отдавали бы вывозу золота преимущество перед вывозом всякого другого товара, потому что оно являлось бы самым дешевым товаром английского рынка; ибо если бы золото было дороже во Франций, чем в Англии, то другие товары были бы в первой дешевле, и мы не стали бы посылать на этом основании эти последние с дорогого рынка на дешевый, а, наоборот, они явились бы в обмен за наше золото с дешевого на дорогой рынок.

Банк может продолжать делать свои выпуски, а металл может продолжать с выгодою вывозиться из страны, пока билеты банка остаются разменными, по предъявлению, на металл, так как банк никогда не может выпустить билетов более чем на ценность монеты, которая обращалась бы в стране при отсутствии банка[75].

Если бы банк покусился превзойти это количество, то излишек билетов немедленно возвратился бы к нему для размена на металл, так как наше орудие обращения, потерпев от этого изменение в своей ценности, стало бы вывозиться с выгодою и не могло бы быть удержано в нашем внутреннем обращении. Таковы, как я уже объяснил выше, те способы, посредством которых наше обращение стремится прийти в равновесие с обращением других стран. Как скоро будет достигнуто это равновесие, прекратится всякая выгода от вывоза; но если банк продолжает выпускать возвратившиеся к нему билеты, – допуская-ли, что, как известное количество орудия обращения было необходимо в прошлом году, то, поэтому, такое же количество должно быть необходимо и в нынешнем, – или же по какой-нибудь другой причине, – то снова возобновится однородное действие того стимула, который давался первоначально вывозу металла изобилием обращения; снова явится спрос на золото, вексельный курс сделается неблагоприятным, и цена золотых слитков несколько возвысится над монетною их ценою, так как закон дозволяет вывоз слитков, но не дозволяет вывоза монеты, и разность этих двух цен будет приблизительно соответствовать достаточному вознаграждению за риск.

Если бы банк упорствовал в возвращении своих билетов в обращение, то из его сундуков можно было бы извлечь, таким образом, все до последней гинеи.

Если бы, желая пополнить недостаточность своих запасов золота, банк начал покупать слитки этого металла по более высокой цене и перечеканивал бы их в гинеи, то это не пособило бы злу; спрос на гинеи не прекратился бы от этого, но, вместо вывоза, гинеи стали бы переплавляться и продаваться банку, в качестве слитков, по более высокой цене.

«Операции банка,

– заметил Ад. Сдит, намекая на случай, аналогичный этому, —

были бы в этом отношении нечто похожее на ткань Пенелопы – дело, сделанное в течение дня, уничтожалось бы в течение ночи».

Тот же взгляд выражает и Торнтон:

«находя, что гинеи в его сундуках уменьшаются с каждым днем, естественно предположить, что банк пожелал бы прибегнуть к замещению их всеми действительными и не чрезвычайно дорогими средствами. До известной степени он был бы расположен приобретать покупкой золото, хотя и по невыгодной цене, и перечеканивать его в новые гинеи; но он станет делать это как раз в то время, когда многие лица частным образом превращают в слитки то, что было вычеканено. Одна сторона стала бы в таком случае переплавлять металл и продавать его, а другая покупать и обращать в монету. И каждая из этих двух противоположных операций будет совершаться в подобном случае не в видах действительного вывоза каждой расплавленной гинеи в Гамбург, но все дело, или, по крайней мере, значительная часть его, будет ограничено пределами Лондона, так как и те, которые чеканят из слитков гинеи, и те, которые плавят гинеи в слитки, живут в одном и том же месте и дают постоянную работу друг другу».

«Если мы предположим,

– продолжает Торнтон, —

как мы это и сделали сейчас, что банк ведет подобную борьбу с теми, кто плавит гинеи, то он, очевидно, отваживается на весьма неравный бой, и, если бы даже банк не был утомлен им скоро, то он, конечно, устал бы от него скорее, чем его противники».

Таким образом, банк был бы, в конце концов, вынужден прибегнуть к единственному состоящему в его власти способу, чтобы положить предел запросу на гинеи. Он стал бы извлекать из обращения часть своих билетов и продолжал бы это до тех пор, пока ценность их не возросла бы до уровня ценности золотых слитков, а, след., и до уровня обращения других стран. Тогда прекратилась бы всякая выгода от вывоза золотых слитков, а, вместе с тем, и искушение к размену банковых билетов на гинеи.

Итак, с этой точки зрения ясно, что искушение вывозить деньги в обмен за товары или то, что называется неблагоприятным торговым балансом, порождается исключительно одним только изобильным обращением. Но Торнтон, который рассматривал этот предмет в слишком общем свете, предполагает, что весьма неблагоприятный торговый баланс может быть обусловлен в данной стране дурным урожаем и сопутствующим ему вывозом хлеба; он полагает, что в то же время страна, которой мы должны за хлеб, может не пожелать принять в уплату долга наши товары, и вследствие этого баланс нашего долга этой стране должен быть выплачен из той части нашего обращения, которая состоит в монете, а это возвышает спрос на золото и его цену. Он думает, что банк оказывает купцам значительную, услугу, пополняя своими билетами ту пустоту, которая порождается вывозом металла.

Так как Торнтон признает во многих местах своего сочинения, что цена слитков золота определяется золотою монетою, и так как он соглашается с тем, что закон, направленный против переплавки золотой монет в слитки и против вывоза ее, обходится весьма легко, то отсюда следует, что никакой спрос на слитки золота, от какой бы причины он ни происходил, не может возвысить монетной цены этого товара. Ошибочность этого способа рассуждения происходит от того, что он не проводит различия между возвышением ценности золота и возрастанием монетной цены его.

Если бы существовал значительный спрос на хлеб, то монетная цена его возросла бы, ибо, сравнивая хлеб с монетою, мы в действительности сравниваем его с другим товаром, и по той же самой причине, когда заявляется значительный спрос на золото, его хлебная цена должна возрасти; но ни в каком случае один бушель пшеницы не может стоить дороже, чем другой бушель пшеницы, или одна унция золота дороже другой унции золота. Как бы ни был значителен спрос на золото в слитках, но одна унция последнего не может иметь большей ценности, нежели одна унция золота в монете или 3 ф. 17 ш. 10 п., пока цена золота в слитках определяется золотою монетою.

Если бы этот аргумент не казался решительным, то мне следовало бы настаивать на том, что предполагаемая в данном случае пустота в обращении может быть порождена единственно уничтожением или ограничением бумажного обращения, и что она с быстротой была бы пополнена ввозом слитков, возрастание ценности которых, вследствие уменьшения в количестве орудия обращения, не преминуло бы оказать притяжение по направлению к прибыльному рынку. Как бы ни был велик недостаток в хлебе, но вывоз денег встретил бы ограничение в увеличении недостатка в них. Спрос на деньги столь всеобщ, и при настоящем состоянии цивилизации значение их для коммерческих сделок столь существенно, что они никогда не станут вывозиться в излишнем количестве; даже в течение войны, подобной настоящей, когда наш неприятель стремится запретить всякую торговлю с нами, ценность, которую приобретало бы обращение от уменьшения в его количестве, предупреждает такие размеры его вывоза, которые могли бы причинить пустоту в обращении.

Торнтон не объяснил нам, почему существовала бы неохота в иноземной стране получать наши товары в обмен за ее хлеб; а ему было бы необходимо показать, что, если бы подобная неохота состояла налицо, то, что мы были бы к ней настолько снисходительны, что решились бы расстаться со своей монетой.

Если мы соглашаемся давать монету в обмен за товар, то это делается нами свободно, а не, из необходимости. Мы не стали бы ввозить больше товаров, чем вывозим, если бы не имели изобилия в орудии обращения, которое, вследствие этого, становится пригодною частью нашего вывоза. Вывоз монеты причиняется ее дешевизною и составляет не следствие, а причину неблагоприятного баланса: мы не стали бы вывозить ее, если бы не могли послать ее на более выгодный рынок, или если бы у нас имелся налицо другой товар, который можно было бы вывезти с большим барышом. Вывоз монеты есть спасительное средство против изобилия обращения, и как я уже старался показать, что изобилие или излишество обращения есть только относительное выражение, то отсюда следует, что заграничный спрос на монету порождается единственно сравнительным недостатком обращения в ввозящей стране, который и причиняет там возвышение ценности последнего.

Вывоз этот является всецело вопросом сравнительного барыша. Если бы продавцы хлеба в Англию, на сумму около миллиона, могли ввезти к себе товары, стоящие миллион в Англии, и в то же время, продавая эти товары заграницей, выручали бы более, нежели в том случае, когда миллион посылался бы им деньгами, то они предпочли бы в уплату за хлеб наши товары; в противном случае они предъявили бы спрос на монету.

Иностранцы предпочитают получать золото в обмен за свою пшеницу единственно на основании сравнения ценности золота и других товаров на их и на нашем рынке и потому, что золото дешевле на лондонском рынке, чем на их рынках. Уменьшая количество обращения, мы придаем ему прибавочную ценность: это заставляет иностранцев изменить свой выбор и предпочесть товары. Если бы я был должен в Гамбурге 100 ф., то понятно, что я постарался бы приискать наиболее дешевый способ уплаты этого долга. Если я посылаю монету, то, при расходе на ее пересылку в 5 ф., я расквитаюсь с долгом суммою в 105 ф. Если я покупаю здесь сукно, которое с издержками пересылки обойдется мне в 106 ф. и которое может быть продано в Гамбурге за 100 ф., то мне будет, очевидно, выгоднее послать деньги. Если покупка и расходы перевозки мелких железных товаров, для уплаты моего долга, обойдутся мне в 107 ф., то я предпочту посылку сукна посылке этих товаров, но я не могу послать ни одного товара предпочтительнее монеты, потому что эта последняя представляла бы самый дешевый вывозной продукт лондонского рынка. Те же самые причины имели бы влияние и на экспортера пшеницы, если бы сделка происходила на его собственный счет. Но если банк, «опасаясь за целость своего учреждения» и зная, что требуемое число гиней будет извлечено из его сундуков по монетной цене, счел бы необходимым уменьшить количество своих билетов в обращении, то пропорция между ценностью денег, сукна и мелких железных товаров не оставалась бы прежняя – 105, 106 и 107; деньги сделались бы самым дорогим из трех товаров и, следовательно, с наименьшею выгодою могли бы быть употреблены на уплату заграничных долгов.

Если бы – что представляет более важный случай – мы согласились платить субсидию иноземному государству, то деньги не стали бы вывозиться до тех пор, пока в нашей стране оставались бы какие бы то ни было товары, которыми можно было бы дешевле расплатиться с долгом. Интересы отдельных лиц сделали бы вывоз денег нисколько не необходимым[76].

Итак, металл будет посылаться заграницу для уплаты долга единственно в тех случаях, когда его имеется излишнее количество, когда он самый дешевый из предметов вывоза. Если бы в такое время банк платил по своим билетам металлом, то явился бы для этой цели спрос на таковой. Он получался бы тогда по монетной цене, между тем, как цена его в слитках была бы несколько выше его цены в монете, потому что слитки вывозить по закону можно, а монету нельзя.

Таким образом, не подлежит сомнению, что обесценение орудия обращения есть необходимое следствие изобилия в нем, и что при обыкновенном состоянии обращения страны это обесценение встречает противовес в вывозе драгоценных металлов[77].

Таковы, мне кажется, законы, которые регулируют распределение драгоценных металлов по всемирному рынку, а также обусловливают и ограничивают перемещение их из одной страны в другую, регулируя ценность их в каждой стране. Но прежде чем перейти к рассмотрению на основании этих начал главного предмета моего исследования, мне будет необходимо показать, каково то постоянное мерило ценности в нашей стране, которого представителем должны являться наши бумажные деньги, так как определить их нормальное состояние и их обесценение возможно только с помощью сравнения с упомянутою единицею ценности.

Можно утверждать, что ни в одной стране, в которой орудие обращения достоит из двух металлов, не существует постоянного[78] мерила ценности, потому что металлы эти подвергаются колебаниям ценности один относительно другого. С какою бы точностью директоры монетного двора ни устанавливали относительной ценности золота и серебра в монете в тот момент, когда они констатируют это отношение, но они не в состоянии предупредить возвышения одного из этих металлов, когда ценность другого остается без изменения или даже подвергается упадку. Как скоро это случится, один из металлов в монете будет переплавляться в слитки для продажи за другой металл. Локке, лорд Ливерпуль и некоторые другие писатели подвергали этот предмет весьма талантливому рассмотрению, и все сошлись в том мнении, что единственное средство против зла, происходящего для обращения из этого источника, это – сделать мерилом и единицею ценности только один из двух металлов. По мнению Локке, наиболее пригодным для этой цели металлом было бы серебро, и он сделал предложение, чтобы золотой монете было предоставлено найти свою собственную ценность и идти в обращение за большее или за меньшее количество шиллингов, смотря по колебаниям рыночной цены золота относительно серебра.

Лорд Ливерпуль, напротив того, настаивал на том, что золото не только является металлом наиболее пригодным для функции общего мерила ценности в нашей стране, но что оно сделалось таковым, благодаря всеобщему соглашению народа, стало рассматриваться в таком свете иностранцами и наилучшим образом соответствовало возрастанию торговли и богатства Англии.

На этом основании он сделал предложение, чтобы для взноса сумм, превосходящих одну гинею, законным орудием платежа служило одно золото; для сумм же, не достигающих упомянутой цифры, таким орудием считалось бы серебро. При действии нынешнего закона, золотая монета есть законное орудие для платежа всякой суммы, но в 1774 г. было постановлено, что «никакая уплата серебряной монетою королевства суммы, превосходящей 25 ф. в один раз, не может быть признана законною или считаться произведенною законным орудием платежа в пределах Великобритании и Ирландии, если ей придается большая ценность, нежели та, которая соответствует ей по весу, т. е. 5 ш. 2 п. за каждую унцию серебра. Правило это было возобновлено в 1798 году и находится в силе до настоящей минуты.

Следуя некоторым мотивам, которые приводятся лордом Ливерпулем, по-видимому, не может подлежать сомнению, что приблизительно за сто лет до настоящего времени золотая монета представляла главное мерило ценности; но мне кажется, что это следует приписывать неправильному определению монетных отношений. Золото было оценено слишком высоко, поэтому-то и не могло оставаться в обращении серебро, имеющее свой законный вес.

Если бы произошло новое регулирование, на основании которого было бы оценено чересчур высоко серебро, или, что то же самое, если бы рыночное отношение между ценою серебра и золота сделалось более значительным, чем монетное отношение между ними, то исчезло бы из обращения золото, а мерилом ценности сделалось бы серебро.

Это может потребовать дальнейших разъяснений. Относительная ценность золота и серебра в монете равняется 15:1. Унция золота, которая чеканится в 3 ф. 17 ш. 10 п. золотой монеты, согласно постановлениям о монете, соответствует по ценности 15 унциям серебра, так как именно такое количество серебра по весу чеканится в 3 ф. 17 ш. 10 п. серебряной монеты. Пока относительная рыночная ценность золота к серебру остается 15:1, что и происходило в течение многих лет до последнего времени, золотая монета необходимо остается законною единицею ценности, ибо ни банк, ни отдельное лицо не стали бы представлять на монетный двор 15 унции серебра для обращения их в 3 ф. 17 ш. 10 п. монеты, если бы они могли продать это количество серебра на рынке за сумму, превышающую З ф. 17 ш. 10 п. золотой монеты; а таким образом они могли бы поступить, основываясь на том предположении, что унцию золота можно купить за количество меньшее 15 унций серебра.

Но если относительная ценность золота и серебра превышает установленную законом монетную пропорцию 15:1, то золото не станет вовсе посылаться на монетный двор для чеканки, ибо, так как каждый из этих металлов является законным орудием платежа на всякую сумму, то владелец унции золота не стал бы предъявлять ее на монетный двор для чеканки в 3 ф. 17 ш. 10 п. золотой монеты, пока мог бы продать ее, и в таком случае он действительно может сделать это за сумму большую 3 ф. 17 ш. 10 п. серебряной монеты. Не только не станут посылать золота на монетный двор для чеканки, но золотая монета будет подвергаться противозаконной переплавке в слитки и в этом виде продаваться за большую сумму, чем насколько простирается номинальная ее ценность в серебряной монете. Таким образом, золото в подобном случае исчезло бы из обращения, а серебряная монета сделалась бы единицею и мерилом ценности. Так как опыт последнего времени указывает на значительное возвышение сравнительно с серебром ценности золота (унция чистого золота, равнявшаяся средним числом в течение многих лет 14 унциям чистого серебра, имеет в настоящее время рыночную ценность 15 унций последнего), то именно теперь наступил бы такой случай, если бы было отменено предоставленное банку право производить выпуски неразменных билетов и если бы была допущена столь же свободно чеканка на монетном дворе серебряных слитков, как и слитков золота; но в парламентском акте 39 Гео. III, находится следующее постановление:

«Так как могут возникнуть неудобства от чеканки серебра, пока не будут приняты такие меры, которые явились бы необходимыми; так как вследствие существующей низкой цены на слитки серебра, происходящей от временных обстоятельств, на монетный двор для превращения в монету предъявлялось незначительное количество слитков серебра, и есть основания полагать, что впредь могут предъявляться более значительные количества, и так как поэтому необходимо прекратить покамест чеканку серебра; то, на этом основании постановляется, что со дня утверждения настоящего акта серебряные слитки не должны вовсе чеканиться на монетном дворе, а также не должна выдаваться та серебряная монета, которая могла уже быть вычеканена, несмотря ни на какой закон, дозволяющий противное».

Закон этот сохраняет и в настоящее время силу.

Могло бы на этом основании показаться, что желанием законодательства было признать мерилом ценности нашей страны золото. Пока этот закон находится в действии, употребление серебряной монеты должно быть ограничено одними только мелкими платежами, для каковой цели только и достаточно находящегося в обращении количества ее. Для должника было бы не безвыгодно уплачивать свои значительные долги серебряною монетою, если бы он мог достать серебряные слитки, перечеканенные в монету; но, встречая препятствия к этому в упомянутом законе, он необходимо вынужден уплачивать свой долг золотою монетою, которой на монетном дворе можно получить в обмен за слитки золота на какую угодно сумму. Пока этот закон в силе, золото, во всяком случае, должно продолжать оставаться мерилом ценности.

Если бы рыночная ценность унции золота сделалась равною 30 унциям серебра, то золото, тем не менее, оставалось бы мерилом ценности, пока упомянутое запрещение сохраняло бы действие. Владельцу 30 унций серебра не было бы ни малейшей пользы знать, что он некогда мог уплатить долг в 3 ф. 17 ш. 10 п. доставлением себе 15 унций серебра для превращения в монету на монетном дворе, так как в данном случае он не имел бы другого способа расквитаться со своим долгом, кроме продажи своих 30 унций серебра по рыночной ценности, иными словами, за одну унцию золота или за 3 ф. 17 ш. 10 п. золотой монеты.

Общество несло в различное время весьма серьезные потери от обесценения орудия обращения, имевшего причиной противозаконный обычай скобления монеты.

По мере уменьшения содержания металла в монете, цена всякого товара, за который он обменивается, не исключая и золотых и серебряных слитков, подвергается номинальному повышению: соответственно этому мы находим, что до перечеканки, предпринятой в царствование короля Вильгельма III серебряное обращение сделалось столь истертым, что унция серебра, которая должна была содержаться в 62 пенсах, продавалась за 77 пенсов, а гинея, которая была оценена на монетном дворе в 20 шил., шла во всякой сделке за 30 шил. Зло это было тогда уничтожено посредством перечеканки. Подобные же последствия были порождены ухудшением золотого обращения, которое также было исправлено в 1774 году тем же самым способом.

С 1774 года законное содержание золота в нашей золотой монете оставалось почти без уменьшения; но серебряные наши деньги снова ухудшаются. В результате опыта, сделанного в 1798 году на монетном дворе, оказалось, что содержание наших шиллингов стоит ниже их монетной ценности на 24 %, а наших сикс-пенсов на 38 %, и меня извещали, что, как показывают новейшие опыты, монета эта обесценена еще значительно более. Таким образом, она не содержит в себе теперь такого же количества чистого серебра, какое содержала в царствование короля Вильгельма. Но это ухудшение не сопровождалось, однако, в период, предшествующий 1798 году, такими же последствиями, как в предыдущем случае. В эту последнюю эпоху и золото, и серебро возвысились в ценности пропорционально ухудшению серебряной монеты. Все иностранные курсы стояли против нас на полные 20 %, а иные и выше. Но хотя ухудшение серебряной монеты продолжало существовать в течение нескольких лет, оно ни разу до 1798 года не возвысило цены золота и серебра, а также не произвело никакого влияния на вексельный курс. Это представляет весьма убедительное доказательство того, что золотая монета в течение этого периода рассматривалась как легальное мерило ценности. Ухудшение золотой монеты произвело бы, таким образом, такое же действие на цены золотых и серебряных слитков и на иностранный вексельный курс, какое было прежде порождено ухудшением серебряной монеты[79].

Пока обращение различных стран состоит из драгоценных металлов, или из бумажных денег, во всякое время разменных на металл по предъявлению, и пока металлическое обращение не ухудшено скоблением и трением, до тех пор сравнение веса и чистоты сплава монеты дает нам возможность установить ее курс al pari. Так, al pari курса между Голландией и Англией установляется в 11 флоринов, или около того, ибо количество чистого серебра, содержащегося в 11 флоринах, равняется количеству чистого серебра, содержащегося в 20 полновесных шиллингах.

Это al pari не установляется и не может быть установлено абсолютно, ибо в Англии признается денежною единицею золотая, а в Голландии серебряная монета, и фунт стерлинг или QUOTE гинеи может иметь в различное время боль или меньшую ценность, нежели 20 полновесных шиллингов, а, след., и большую или меньшую ценность, нежели эквивалент его в 11 флоринов. Для нашей цели будет достаточно определять al pari или только серебром, или только золотом.

Если на мне причитается долг в Голландии, то, узнавая al pari вексельного курса, я узнаю, вместе с тем, и то количество монеты нашей страны, которое необходимо для уплаты моего долга.

Если долг мой простирается до 1,100 флор., и ценность золота остается неизменною, то 100 ф. нашей чистой золотой монеты будут в состоянии купить столько голландской монеты, сколько необходимо для уплаты моего долга. Я могу достигнуть этого вывозом 100 ф. монеты, или (что то же самое) уплатою торговцу слитками – 100 ф. монетой, с придачею издержек, требуемых им на пересылку, каковы фрахт, страхование, а также его прибыли – в обмен за вексель, который покроет должную мною сумму; в то же время торговец этот вывезет слитки, чтобы дать возможность своему корреспонденту уплатить по векселю, когда последнему выйдет срок.

Итак, эти расходы будут представлять собою крайний предел неблагоприятного вексельного курса. Как бы ни был велик мой долг, даже если бы он равнялся самой значительной субсидии, которую когда-либо давала наша страна какой-нибудь другой, – пока я в состоянии платить торговцу слитками монету установленной ценности, – он будет охотно вывозить слитки и продавать мне векселя. Но если я стану платить ему за вексель худой монетой, или обесцененными бумажными деньгами, то он не согласится продавать мне свой вексель по этой ценности: так как, если монета истерта, то она перестает содержать такое количество чистого золота или серебра, которое должно заключаться в 100 фунтах, и, след., он должен вывезти прибавочное число штук такой худой монеты, чтобы иметь возможность уплатить мой долг в 100 ф. или эквивалент последнего в 1,100 флоринов. Если я стану платить ему бумажными деньгами, то, не будучи в состоянии вывезти их заграницу, он примет в соображение то обстоятельство, можно ли будет ему за эти деньги купить столько слитков золота и серебра, сколько заключается в монете, которую заменяет бумага; если да, то он примет бумагу, подобно монете, если же нет, то он станет выжидать дальнейшей премии на свой вексель, равняющейся обесценению бумаги.

Итак, пока орудие обращения состоит из полновесной монеты, или из бумаги, разменной по предъявлению на полновесную монету, вексельный курс никогда не может возвышаться или падать сравнительно с al pari более, чем насколько простираются издержки пересылки драгоценных металлов. Но когда оно состоит из обесцененных бумажных денег, он, несомненно, будет падать соответственно степени обесценения.

Таким образом, вексельный курс представляет достаточно точный критерий, на основании которого мы можем судить об ухудшении обращения, которое порождено или скоблением и трением монеты или обесценением бумажных денег.

Сэр Джемс Стёарт сделал замечание, что

«если бы изменили одновременно во всей Англии наш английский фут, посредством придачи к нему или отнятия от него известной относительной части его установленной длины, то всего лучше можно было бы открыть подобное изменение путем сравнения нового фута с парижским или с футом какой-либо другой страны, не потерпевшим никакого изменения.

Совершенно также, если бы оказалось какое-нибудь изменение в английской денежной единице – фунте стерлинга, и если бы подобное изменение было затруднительно привести в известность, благодаря сложности сопровождающих его условий, то лучшим способом открыть его было бы сравнение старой и новой ценности с деньгами других стран, не испытавшими никаких изменений. С наибольшею точностью это может выполнить вексельный курс».

В «Эдинбургском обозрении», при обсуждении памфлета лорда Кинга, было замечено, что

«наш торговый баланс не потому постоянно нам благоприятен, что наш ввоз состоит частью из слитков».

«Слиток,

– говорится здесь далее, —

есть товар, на который, подобно всякому другому, спрос колеблется, и который совершенно так же, как и всякий другой товар, может входить в список вывоза или ввоза; но этот вывоз или ввоз не станет действовать на вексельный курс путем отличным от вывоза или ввоза каких-либо иных товаров».

Но никто не ввозит слитков и не вывозит их, не принимая в соображение уровень вексельного курса. Только при помощи вексельного курса открывается относительная ценность слитков в двух различных странах, относительно которых она определяется. Таким образом, торговец слитками советуется с вексельным курсом совершенно так же, как другие торговцы с прейскурантом, прежде чем они решаются вывозить или ввозить другие товары. Если 11 флоринов в Голландии содержат такое же количество чистого серебра, как 20 полновесных английских шиллингов, то серебряные слитки, равные по весу 20 полновесным английским шиллингам, ни за что не станут вывозиться из Лондона в Амстердам, пока вексельный курс стоит al pari, или неблагоприятен для Голландии. Вывоз их сопровождался бы некоторыми расходами и риском, а истинное значение слов al pari состоит в том, что покупкой векселя в Голландии приобретается количество слитков серебра, равное упомянутому по весу и по чистоте сплава, помимо всяких издержек. Кто стал бы посылать слитки в Голландию с издержками в 3–4 %, если покупкой векселя al pari он на самом деле приобретает ордер на вручение его корреспонденту в Голландии слитков такого же веса, какой он готов был послать?

Утверждать это было бы столь же основательно, как и настаивать на том, что если цена хлеба в Англии выше, чем на континенте, то хлеб будет вывозиться для продажи на более дешевом рынке, несмотря на все издержки по его вывозу.

Объяснив уже те беспорядки, которым подвергается металлическое обращение, я обращу теперь внимание на те из них, которые хотя и не порождаются ухудшением состояния золотой или серебряной монеты, но, тем не менее, весьма серьезны по своим окончательным последствиям.

Наше орудие обращения почти всецело состоит из бумаги, что дает нам выгодное предостережение наблюдать за обесценением бумаги, но меньшей мере, столь же неуклонно, как и за обесценением монеты.

Этим мы до сих пор пренебрегали.

Освободивши банк от платежа монетой, парламент дал директорам последнего возможность по произволу увеличивать количество и сумму их билетов, и так как существовавшие прежде препятствия для излишних выпусков были этим разрешением отменены, то директоры банка приобрели власть увеличивать и уменьшать ценность бумажных денег.

Желая проследить существующее зло до самого источника его и доказать его существование посредством обращения к двум безошибочным критериям, о которых я упоминаю выше, а именно, к вексельному курсу и к цене слитков, я воспользуюсь отчетом об образе действий банка до освобождения от платежей монетою, представленным Торнтоном, чтобы показать, насколько очевидно действия банка сообразовались с тем началом, которое было выразительно признано Торнтоном, а именно, что ценность банковых билетов зависит от их количества, и что банк приводил в известность колебания своих билетов при помощи упомянутых мною признаков.

Торнтон говорит нам, что,

«когда время от времени вексельный курс страны становился настолько неблагоприятным, что производил существенное повышение в рыночной цене золота сравнительно с монетною его ценою, то директоры банка, как это видно из показаний, данных некоторыми из них в парламенте, бывали расположены обращаться к уменьшению количества своей бумаги, как к способу ослабления или удаления указанного повышения, заботясь таким образом о безопасности своего учреждения. Еще более,

– прибавляет он, —

они всегда придерживались того правила и на тех же благоразумных основаниях, чтобы наблюдать известный предел в выпуске своих билетов».

И в другом месте:

«Когда цена, которую приобретает наша монета в чужих странах, настолько велика, что представляет искушение к вывозу последней, тогда директоры банка естественно уменьшают количество своей бумаги, опасаясь за целость своего учреждения. Уменьшая количество своей бумаги, они поднимают ценность последней, а поднимая ее ценность, они поднимают во всей Англии ценность ходячей монеты, которая обменивалась за бумагу. Таким образом, ценность нашей золотой монеты сама собою начинает совпадать с ценностью ходячей бумаги, а ходячая бумага делается директорами банка такой ценности, какая необходима, чтобы для предупреждения значительного вывоза, за нее давали цену иногда несколько более высокую, иногда же несколько более низкую, чем та цена, которую дают за нашу монету заграницею».

Итак, необходимость, ощущаемая самим банком, заботиться о целости своего существования, до освобождения банка от платежа монетой, всегда предупреждала чересчур лавинообразные выпуски бумажных денег.

Так мы находим, что в течение 23-летнего периода предварительно освобождения банка от платежей наличностью в 1797 году, средняя цена золотых слитков была 3 ф. 17 ш. 7 п. за унцию, т. е. около 2 п. ниже монетной цены; а в течение 16 лет до 1774 года она никогда не была значительно выше 4 ф. за унцию. Следует вспомнить, что в продолжение этих 16 лет наша золотая монета была ухудшена трением, и, поэтому, вероятно, что 4 ф. такой неполновесной монеты не могли весить столько же, сколько унция золота, которая за них обменивалась.

По мнению д-ра Смита, всякое постоянное возвышение рыночной цены золота над монетною его ценою должно быть относимо на счет состояния монеты. Пока монета сохраняет свой первоначальный вес и чистоту, рыночная цена золотых слитков, полагал д-р Смит, не может значительно превзойти монетную цену.

Торнтон утверждает, что это не может быть единственной причиной.

«Мы пережили,

– говорит он, —

в последнее время колебания в наших вексельных курсах, и соответствующие колебания на рынке, сравнительно с монетною ценою золота, простирающиеся не менее, как до 8 или до 10 %, а, между тем, состояние нашей монеты продолжало оставаться во всех отношениях одинаковым».

Но Торнтону надлежало принять в соображение, что в ту эпоху, когда он писал, в банк не могли предъявляться билеты для обмена на монету; что именно это-то и было причиною обесценения обращения, которой д-р Смит не мог предвидеть. Если бы г. Торнтон доказал, что в цене золота происходили колебания на 10 % в то время, пока банк платил монетой по своим билетам, и пока монета была в хорошем состоянии, то в таком случае он мог бы обвинять Ад. Смита, что последний «недостаточно и неудовлетворительно исследовал этот важный предмет»[80].

Но так как в настоящее время парламентским актом удалены все препятствия к излишним выпускам со стороны банка, который освобождается от уплаты металлом по своим билетам, то банк не связывается более опасениями «за целость своего учреждения» и не ограничивает количества своих билетов тою суммою, которая поддерживала бы их в одной и той же ценности с представляемою ими монетою. Соответственно этому, мы находим, что золотые слитки возвысились от своей средней цены в период, предшествовавший 1799 году – 3 ф. 17 ш. 7 п. до 4 ф. 10 ш., а в последнее время достигали 4 ф. 13 ш. за унцию.

Итак, мы можем смело прийти к заключению, что эта разность в относительной ценности, или, иными словами, это уменьшение действительной ценности банковых билетов имело причиною то слишком изобильное их количество, которое было выпущено банком в обращение. Та же самая причина, которая произвела в ценности банковых билетов сравнительно со слитками золота разность в 15–20 %, могла довести ее до 50 %. Для обесценения, происходящего от постоянного увеличения количества бумаги, границ не существует. Стимул, представляемый для вывоза монеты увеличением обращения, приобретает новую силу, но он не может, подобно прежнему, устранить сам себя. Наши бумажные деньги необходимо ограничиваются пределами одного только нашего обращения. Всякое увеличение их количества роняет ценность их ниже ценности обращения других стран.

Результат этого точно такой же, как и тот, который был бы порожден скоблением нашей монеты.

Если бы от каждой гинеи было отнято по, то рыночная цена золотых слитков поднялась бы на выше монетной их цены. Сорок четыре гинеи с половиною (т. е. такое число гиней, которое весит фунт и потому называется монетною ценою) перестали бы иметь вес фунта, а, следовательно, ценою фунта золота сделалось бы количество на часть большее, или около 56 ф. ст., и разность между рыночною и монетною ценою, между 56 ф. и 46 ф. 14 ш. 6 п. сделалась бы мерилом обесценения.

Если бы подобная неполновесная монета продолжала именоваться гинеей, и если бы ценность золотых слитков и всех других товаров определялась неполновесною монетою, то гинея, только что вышедшая с монетного двора, называлась бы стоящею 1 ф. 5 ш., и эта сумма выплачивалась бы за нее торговцем нарушителем закона; но при этом возрастала бы не ценность новой гинеи, а уменьшалась бы ценность гинеи неполновесной. Это сделалось бы очевидным немедленно, если бы вышло распоряжение, воспрещающее обращение неполновесных гиней, иначе, как сообразно их весу, по монетной цене 3 ф. 17 ш. 10 п.; это доставило бы новым полновесным гинеям место законного мерила ценности вместо гиней, подвергшихся скоблению и ухудшению. Последние шли бы в таком случае по своей действительной ценности и стали бы называться монетою в 17 или в 18 шилл. (вместо 20). Таким же образом, если бы можно было в настоящее время добиться распоряжения, клонящегося к той же цели, то банковые билеты не перестали бы обращаться, а только стали бы приниматься по ценности золотых слитков, которые покупались бы на них. Тогда нельзя было бы сказать, что ценность гинеи равняется одному ф. пяти шилл., но фунтовый билет обращался бы по 16 или по 17 шилл. В настоящее время золотые слитки суть не более как товар, а банковые билеты – мерило ценности, тогда как в упомянутом случае золотые слитки стали бы таким мерилом, а банковые билеты лишь имеющим обращение товаром.

«Неподвижность наших вексельных курсов,

– говорит Торнтон, —

или, иными словами, совпадение монетной цены с ценою золотых слитков, представляет, по-видимому, истинное доказательство, что обращающаяся бумага не испытала обесценения».

Когда возникают мотивы к вывозу золота, то, пока рынок не платит металлом, и, следовательно, золото не может быть получено по монетной цене, незначительное его количество, которое можно достать, будет собрано для вывоза, и банковые билеты будут продаваться за золото с таким учетом, который соответствует излишеству в них. Но когда мы говорим, что цена золота высока, то мы ошибаемся: изменилась ценность не золота, а бумаги. Если сравнить с товарами унцию золота или 3 ф. 17 шилл. 10 п., то пропорция между ними сохранится прежняя, а если это и не так, то причину этого следует отнести на счет увеличения налогов, или на счет некоторых других условий, оказывающих постоянное влияние на ценность товаров. Но если мы сравним с товаром представитель унции золота – 3 ф. 17 ш. 10 п. банковыми билетами, то в таком случае мы откроем обесценение банковых билетов. На всех рынках земного шара я принужден платить 4 ф. 10 ш. банковыми билетами за такое же количество товаров, которое я могу получить за золото, содержащееся в 3 ф. 17 ш. 10 п. монеты.

Часто утверждали, что гинея в Гамбурге имеет ценность 26 или 28 шилл.; но мы сильно обманулись бы, если бы заключили из этого, что гинея может быть продана в Гамбурге за такое же количество серебра, какое содержится в 26 или в 28 шиллингах. До изменения в относительной ценности золота и серебра гинея не продавалась в Гамбурге за такое же количество серебряной монеты, какое содержится в 21 полновесном шиллинге, а по нынешней рыночной цене гинея продается за такую сумму серебряного обращения, которая будучи свезена в Англию и отнесена на монетный двор для чеканки, соответствовала бы 21 ш. 5 п. нашей полновесной серебряной монеты[81].

Тем не менее, не подлежит сомнению, что прежнее количество серебра покупает в Гамбурге вексель, по которому платится в Лондоне 26 или 28 шилл. банковыми билетами. Может ли быть иное, более удовлетворительное доказательство обесценения нашего орудия обращения?

Говорили, что, если бы закон, освобождающий банк от платежа монетой не был в силе, то последняя гинея покинула бы страну[82].

Это, без сомнения, справедливо; но если бы банк уменьшил количество своих билетов в обращении, на столько, чтобы ценность их возросла на 15 %, то отмена упомянутого закона могла бы состояться преспокойно, так как исчезло бы искушение к вывозу металла. Но как бы долго это ни откладывалось, как бы ни был значителен учет на банковых билетах, но банк никогда не мог бы восстановить свои платежи металлом, пока не доведет наконец до этой границы количество своих билетов в обращении.

Все писатели по политической экономии согласны с тем, что закон есть бесполезное препятствие для вывоза гиней: он обходится с такою легкостью, что можно сомневаться, имел ли он последствием удержание хотя одной гинеей больше в Англии, чем было бы при отсутствии закона. Локке, Стёарт, Смит, лорд Ливерпуль и Торнтон – все сходятся на этом пункте. Последний замечает, что

«существование британского закона бесспорно способствует ограничению и ослаблению, – хотя не в состоянии воспрепятствовать ему, – того вывоза гиней, который поощряется неблагоприятным торговым балансом, и, быть может, лишь незначительно уменьшает его, когда барыш от вывоза делается весьма значительным».

Конечно, после того, как личность, обходящая закон, расплавила и вывезла за границу каждую гинею, которую при настоящем положении вещей она могла себе доставить, она придет в затруднение, прежде чем решится открыто покупать гинеи за банковые билеты с премией, ибо, какой бы значительный барыш ни представляла подобная спекуляция, она сделает себя этим подозрительною. Ее могут подстерегать и не дозволить ей достигнуть своей цели. Так как установляемое законом взыскание отличается строгостью, а искушение доноса сильно, то для подобных операций необходимо соблюдение тайны. Когда гинеи можно получить простой отсылкой банковых билетов в банк для обмена на гинеи, тогда закон обходится легко; но когда необходимо открыто извлекать их из широко разбросанного обращения, которое состоит почти исключительно из бумаги, то выгода, проистекающая от этого, должна быть весьма значительна, чтобы кто-либо решился принять на себя риск быть уличенным.

Если мы обратим внимание на то, что в течение настоящего царствования было отчеканено свыше 60 милл. гиней, то мы можем составить себе некоторое понятие о тех размерах, в каких должен был совершаться вывоз золота. Но отмените закон против вывоза гиней, дозвольте им открыто вывозиться из страны, и что может помешать продаже унции надлежащего качества золота в гинее по такой же высокой цене за банковые билеты, как и унции португальской золотой монеты или унции золота надлежащего качества в слитке, когда известно, что гинея равняется им по своей чистоте? И если унция золота надлежащего качества в гинеях будет продаваться на рынке за 4 ф. 10 ш., как продаются в настоящее время надлежащего качества слитки, или как они продавались недавно – по 4 ф. 13 ш., то какой лавочник станет продавать свои товары по одной цене за золото и за банковые билеты безразлично? Если бы цена сюртука была 3 ф. 17 ш. 10 п., или унция золота, и если бы в то же время унция золота продавалась за 4ф. 13 ш. билетами, то можно ли понять, что портному было бы безразлично, получать ли платеж золотом, или банковыми билетами?

Единственно потому, что гинея не покупает более чем билет в один фунт и один шиллинг, многие затрудняются признать, что банковые билеты ходят с учетом. То же мнение поддерживает и «Эдинбургское Обозрение»; но если моя аргументация была правильна, то я успел показать, что подобные возражения не имеют основания.

Торнтон говорит нам, что неблагоприятная торговля служит причиною неблагоприятного вексельного курса; но мы уже видели, что влияние неблагоприятной торговли, – если это выражение точно, – на вексельный курс ограничено. Эта граница вероятно равняется 4 или 5 %. Это не может объяснить обесценения в 15 или в 20 %. Еще более, Торнтон сказал нам, и я вполне согласен с ним в этом, что «можно признать за общую истину, что коммерческий ввоз и вывоз государства естественно стремятся в известной степени ко взаимному между собою соответствию, и что, поэтому, торговый баланс не может долгое время продолжать оставаться или слишком благоприятным, или слишком неблагоприятным для страны». Однако, низкий вексельный курс, вместо того, чтобы оставаться временным, стоял еще до того времени, когда Торнтон писал, т. е. до 1802 года, и с тех пор упадал все более и более, так что в настоящее время он на 15–20 % против нас. Таким образом, г. Торнтон, согласно своим собственным принципам, должен приписывать это какой-нибудь другой, более постоянной причине, чем неблагоприятному торговому балансу, и, каково бы ни было его прежнее мнение, он несомненно теперь согласится, что в этом может быть ответственно единственно обесценение орудия обращения.

Итак, мне кажется, нельзя продолжать сомневаться в том, что банковые билеты ходят с учетом. До тех пор, пока цена золотого слитка равняется 4 ф. 10 ш. за унцию, или, иными словами, до тех пор, пока кто-либо соглашается давать за унцию золота унцию и одну шестую, что признается обязательным, нельзя не видеть, что 4 ф. 10 ш. золотою монетою и 4 ф. 10 ш. билетами имеют не одну и ту же ценность.

Унция золота чеканится в 3 ф. 17 ш. 10 п.; след., обладая этою суммою, я обладаю унцией золота и не стану давать за унцию золота 4 ф. 10 ш. золотою монетою, или такими билетами, которые я могу немедленно обменять на 4 ф. 10 ш.

Противно здравому смыслу полагать, что это может быть рыночною ценою, если только цена не определяется обесцененным орудием обращения.

Если бы цена золота определялась серебром, то цена эта могла бы подняться на деле до 4, 5 или 10 ф. за унцию, и само по себе это изменение вовсе не было бы доказательством обесценения бумажных денег, а только изменения относительной ценности золота и серебра. Однако, я, кажется, доказал, что серебро не есть мерило ценности и, след., не есть то орудие, которым определяется ценность золота. Но если бы это было и так, то так как унция золота стоит на рынке только 15 унций серебра, и так как 15 унций серебра в точности равняются по весу 80 шилл. а, след., и чеканятся в такой сумме, то унция золота не была бы продаваема дороже 4 ф.

Таким образом, те, которые держатся мнения, что серебро есть мерило ценности, не могут доказать, что всякий спрос на золото, от какой бы причины он ни происходил, мог бы поднять его цену выше 4 ф. за унцию. Все, что превышает эту цену, должно быть, согласно их собственным принципам, названо обесценением банковых билетов. Отсюда, значит, следует, что если бы банковые билеты служили представителем серебряной монеты, то унция золота, продаваемая за 4 ф. 10 шилл., как она продается в настоящее время, продавалась бы за такое количество билетов, которое представляет 17 унций серебра, между тем, как на слитковом рынке она может быть обменена всего за 15 унций, а, след., 15 унций серебряных слитков равняются по ценности банковому обязательству уплатить предъявителю 17 унций.

Рыночная цена серебра представляет в настоящее время – 5 ш. 9 п. за унцию, по оценке на банковые билеты; монетная же цена только 5 ш. 2 п., и, след., серебро узаконенного качества в 100 фунтах (стерл.) равняется более чем 112 ф. в банковых билетах.

Можно, однако, заметить, что банковые билеты суть представители нашей неполновесной серебряной монеты, а не монеты надлежащего веса. Но это неверно, так как цитированный мною выше закон объявляет серебро законным орудием платежа на суммы, только не превосходящие 25 ф., если оно берется не по весу. Если бы банк настаивал на уплате предъявителю банкового билета в 1,000 ф. серебряною монетою, то он был бы обязан или заплатить ему узаконенным полновесным серебром, или же неполновесным серебром на равную сумму, за исключением 25 ф., которые он может уплатить ему неполновесною монетой. Но 1,000 ф., состоящие из 975 ф. хорошей монеты и 25 ф. монеты худой, по нынешней рыночной цене серебряных слитков, стоят более 1,112 ф.

Утверждали, что количество банковых билетов возросло в пропорции не большей, чем потребовало увеличение нашей торговли, а, след., не может быть чрезмерным. Это утверждение было бы трудно доказать, и если оно истинно, то на нем нельзя основать иного аргумента, кроме ошибочного. Прежде всего, ежедневные усовершенствования, производимые нами в искусстве экономизировать употребление орудия обращения посредством улучшенных способов ведения банкового дела, делают чрезмерным то самое количество билетов, которое было необходимо при таком же состоянии торговли в предыдущий период времени. Во-вторых, между банком Англии и провинциальными банками существует постоянная конкуренция по замещению своими билетами билетов своих соперников, в каждом округе, в котором учреждены провинциальные банки.

Так как увеличение последних в течение немногих лет почти удвоилось, то не вероятно ли, что деятельность их по замещению своими собственными билетами весьма многих билетов банка Англии могла быть увенчана успехом?

Если бы это случилось, то в настоящее время оказалось бы чрезмерным то же самое количество билетов банка Англии, которое в прежнее время, при менее обширных торговых сношениях, было только что достаточно для поддержания нашего обращения на одном и том же уровне с обращением других стран. Итак, нынешнее количество банковых билетов в обращении не может, след., вести ни к какому верному заключению, хотя я не сомневаюсь, что ближайшее исследование обнаружило бы ту истину, что возрастание количества банковых билетов и высокая цена золота обыкновенно сопровождали одно другую.

Заявляли сомнение, чтобы сумма в два или в три миллиона банковых билетов (сумма, которую, как предполагают, банк присоединил к обращению сравнительно с тою, которую последнее легко выносит) могла сопровождаться такими последствиями, какие ей приписывались; но следует вспомнить, что банк Англии регулирует количество обращения всех провинциальных банков, и что если банк Англии увеличивает размер своих выпусков на 3 миллиона, то, по всей вероятности, он дает провинциальным банкам возможность увеличить общее обращение Англии более чем на 3 миллиона.

Деньги отдельной страны распределяются между различными провинциями ее по тем же самым правилам, по которым деньги всего мира распределяются между различными нациями, из которых он состоит. Каждый округ удерживает в своем обращении такую относительно часть обращения страны, какой может потребовать его торговля, и, след., его платежи, в сравнении с торговлею целой страны, и не может наступить такого увеличения в количестве орудия обращения одного округа, которое не распространилось бы повсеместно и не вызвало бы пропорционального увеличения во всяком другом округе. Именно это-то обстоятельство и поддерживает повсюду билеты провинциальных банков на одном уровне ценности с билетами банка Англии. Если бы в Лондоне, где обращаются одни только билеты банка Англии, к количеству орудия обращения был присоединен один миллион, то обращение сделалось бы дешевле, чем в другом месте, или товары стали бы дороже. Тогда стали бы посылаться из провинции на лондонский рынок товары для продажи по более дорогим ценам, или, что еще вероятнее, провинциальные банки воспользовались бы относительною недостаточностью провинциального обращения и увеличили бы количество своих билетов в такой же пропорции, в какой сделал это банк Англии; тогда действие на цены произведено было бы не частное, а общее.

Таким же образом, если бы в количестве билетов банка Англии последовало уменьшение в 1 миллион, то сравнительная ценность обращения в Лондоне возвысилась бы, а цены товаров упали бы. Тогда билеты банка Англии сделались бы дороже, чем билеты провинциальных банков, ибо в них стали бы нуждаться для покупки товаров на дешевом рынке, и так как провинциальные банки обязаны выдавать по предъявлению билеты банка Англии в обмен за свои собственные, то к ним и стали бы обращаться за первыми до тех пор, пока общее количество провинциальных билетов не уменьшилось бы до той же пропорции, которую оно имело прежде к лондонской бумаге, и не произвело бы, таким образом, соответственного упадка в цене всех товаров, за которые оно обменивалось.

Провинциальные банки никогда не могут увеличить количества своих билетов, за исключением того случая, когда необходимо пополнить относительный недостаток в обращении провинции, последовавший от увеличения выпусков банка Англии[83]. Если бы они попробовали поступить таким образом, то то же самое препятствие, которое принудило бы банк Англии извлечь из обращения часть своих билетов, когда приходилось оплачивать их по предъявлению золотом, принудило бы и провинциальные банки пойти тою же дорогою. Их билеты соответственно возрастанию их количества, сделались бы менее ценными, чем, билеты банка Англии, таким же образом, как и билеты банка Англии сделались бы менее ценными, чем представляемые ими гинеи. Они стали бы, поэтому, до тех пор обмениваться на билеты банка Англии, пока не поравнялись бы с ними в ценности.

Банк Англии является великим регулятором провинциальной бумаги. Когда он увеличивает или уменьшает количество своих билетов, – провинциальные банки делают то же самое, и ни в каком случае не может провинциальный банк присоединить что-либо к общему обращению страны, если только банк Англии не увеличит предварительно количества своих билетов.

Некоторые утверждали, что не цена золотых и серебряных слитков, а уровень процента есть тот критерий, на основании которого мы всегда можем судить об изобилии бумажных денег; что если бы этих последних было слишком много, то процент упал бы, а если недостаточно, то процент возвысился бы. По моему мнению, может быть с ясностью доказано, что уровень процента регулируется, не изобилием или недостатком в деньгах, а изобилием или недостатком той части капитала, которая не состоит из денег.

«Деньги,

– замечает Ад. Смит, —

великое колесо обращения, великое орудие торговли, подобно всяким другим орудиям промышленности, хотя и составляют часть, и весьма ценную часть, капитала, не составляют части дохода общества, которому они принадлежат, и хотя металлические кружки, из которых они состоят, совершая свой годичный путь обращения, доставляют каждому человеку доход, который принадлежит собственно ему, но сами по себе не составляют части этого дохода.

Когда мы определяем размер промышленности, которая может быть пущена в ход при посредстве оборотного капитала страны, то мы всегда должны обращать внимание только на те части этого капитала, которые состоят из съестных припасов, материалов и обработанных произведений: из них всегда следует вычитать другую часть, состоящую в деньгах и служащую только для обращения упомянутых трех частей. Чтобы привести в действие промышленность, необходимы три вещи: материал для обработки их, орудия для употребления их в дело и заработная плата или вознаграждение тех, кем приводится в исполнение самое дело. Деньги не суть ни материал для обработки, ни орудие для употребления его, и хотя заработная плата выдается обыкновенно рабочему деньгами, но действительный доход последнего, подобно доходам всем других людей, состоит не в деньгах, а в их ценности; не в металлических кружках, а в том, что может быть получено за них».

И в других частях своего сочинения Ад. Смит поддерживает то мнение, что открытие американских рудников, так значительно увеличившее количество денег, не уменьшило процента за употребление их в дело, так как уровень процента регулируется прибылью от употребления капитала, а не количеством и качеством металлических кружков, которые употребляются для обращения продуктов последнего.

Юм разделял то же мнение. Ценность орудия обращения каждой страны сохраняет некоторую пропорцию с ценностью обращаемых им товаров. В некоторых странах эта пропорция более велика, чем в других, и подчас она подвергается колебаниям в одной и той же стране. Она зависит от быстроты обращения, от степени доверия и кредита, существующей между промышленниками, и всего более от разумных банковых операций. В Англии было усвоено столько способов экономизировать употребление орудия обращения, что ценность его в сравнении с ценностью обращаемых им товаров, по всей вероятности (в течение периода, когда господствует доверие[84]) доведена до такой ничтожно-незначительной пропорции, какая только осуществима. Какова может быть эта пропорция, – это определяли различно.

Никакое возрастание или уменьшение количества орудия обращения, все равно, состоит ли оно в золоте, серебре или бумаге, не может поднять или уронить его ценности выше или ниже этой пропорции. Если рудники перестают доставлять свое годичное предложение драгоценных металлов, то ценность денег возвышается, и в качестве орудия обращения употребляется меньшее их количество. Уменьшение их количества будет соответствовать возвышению их ценности. Таким же образом, если бы были открыты новые рудники, то ценность драгоценных металлов уменьшилась бы, и в обращении стало бы употребляться большее их количество, так что в каждом из этих случаев относительная ценность денег и товаров, обращаемых ими, оставалась бы без изменения.

Если бы в ту эпоху, когда банк платил по своим билетам монетою, количество этих последних возросло, то это произвело бы лишь незначительное постоянное действие на ценность обращения, так как приблизительно такое же количество монеты было бы извлечено из обращения и вывезено.

Если банк освобождается от платежа по билетам металлом, и вся монета вывозится, то всякий излишек в билетах банка роняет ценность орудия обращения соответственно излишеству в нем. Если бы до освобождения банка от платежей обращалось 20 миллионов билетов, и к ним было бы присоединено 4 миллиона, то ценность 24 миллионов была бы не больше, чем ценность прежних 20, при условии, что количество существующих товаров оставалось бы прежнее, и не было бы соответствующего вывоза монеты; и если бы банк последовательными выпусками довел эту сумму до 50 или до 100 миллионов, то все увеличение этого количества было бы поглощено обращением Англии, но во всяком случае упало бы до ценности 20 миллионов.

Я не стану спорить, что если бы банк вынес на рынок значительную добавочную сумму билетов и стал бы отдавать ее в ссуду, то она оказала бы временное действие на уровень процента. Те же последствия наступили бы и в том случае, если бы кем-нибудь был найден клад, состоящий из золотой или серебряной монеты. Если бы сумма была велика, то банк или владелец сокровища не имели бы возможности отдать взаймы билеты или монету по 4, а отдавали бы их не свыше 3 %; но если бы это было и так, то ни билеты, ни монета не остались бы без употребления в руках заемщиков, их отправляли бы на каждый рынок и они повсюду возвышали бы цену товаров, пока их не поглотило бы всеобщее обращение. Только в течение того промежутка времени, пока делаются банком выпуски, и пока они действуют на цены, мы могли бы заметить изобилие денег: в течение этого времени процент держался бы ниже своего естественного уровня; но как только прибавочная сумма билетов или монеты была бы поглощена общим обращением, то уровень процентов снова возвысился бы, и на новые займы предъявлялся бы спрос столь же живой, как и пред дополнительным выпуском.

Обращение никогда не может быть чрезмерным. Если бы оно состояло только из золота и серебра, то всякое возрастание в его количестве распространялось бы по всему миру. Если бы оно состояло только из бумаги, то оно распространялось бы единственно по той стране, в которой выпущено в обращение. Действие его на цены было бы в последнем случае только местное и номинальное, так как иноземные покупатели получали бы вознаграждение путем вексельных курсов.

Предполагать, что какое бы то ни было увеличение выпусков банка может иметь последствием постоянное понижение уровня процента и удовлетворение спроса всех заемщиков, так что для новых займов уже не останется приложения, или, что богатый золотой или серебряный рудник может оказывать подобное действие, – значит приписывать орудию обращения такое могущество, которого оно никогда иметь не может. Если бы это было возможно, то банк сделался бы, по истине, весьма могучим механизмом. Создавая бумажные деньги и отдавая взаймы по 2 или по 3 %, т. е. ниже нынешнего уровня процентов, банк в такой же степени уменьшал бы промышленную прибыль, и если бы он имел достаточно патриотизма, чтобы отдавать взаймы свои билеты за процент не более высокий, чем сколько необходимо для уплаты расходов по содержанию учреждения, то прибыль понизилась бы еще более; никакой народ не мог бы с нами соперничать иначе, как при помощи подобных же средств, и мы завладели бы торговлею всего мира. К каким абсурдам не могла бы нас привести подобная теория! Прибыль может понижаться только от соперничества капиталов, не состоящих в орудии обращения. Так как увеличение количества банковых билетов не присоединяет ничего к упомянутому разряду капитала, так как оно не увеличивает количества ни наших вывозных товаров, ни наших машин, ни наших сырых материалов, то оно не может ничего прибавить к нашей прибыли или понизить уровень процентов[85].

Когда кто-либо занимает деньги, предполагая начать предприятие, он занимает их в качестве орудия, при помощи которого он может располагать материалами, съестными припасами и проч., чтобы пустить в ход это промышленное или торговое предприятие, и для него может иметь лишь ничтожное значение, если только он приобретет необходимое ему количество материалов и проч., будет ли он принужден занять тысячу или десять тысяч экземпляров монеты. Если он займет 10,000, то номинальная ценность его мануфактуры будет в 10 раз более высока, нежели в том случае, когда для той же цели было бы необходимо одной тысячи. Действительно употребляемый в стране капитал необходимо ограничивается количеством материалов, припасов и проч. и может быть сделан одинаково производительным, хотя и не с такою легкостью, если бы торговля велась при помощи одной только непосредственной мены. Следующие один за другим владельцы орудия обращения приобретают власть над этим капиталом; но как бы ни было обильно количество монеты или банковых билетов, хотя бы оно возвысило номинальную цену товаров, хотя бы оно распределило производительный капитал в других пропорциях, хотя бы банк, увеличивая количество своих билетов, мог дать возможность А принять участие в деле, захваченном прежде В и С, – но ничто не будет присоединено к действительному доходу и богатству страны. В и С могут понести потери, а А и банк могут остаться в выигрыше, но они выиграют ровно столько же, сколько В и С потеряют. Произойдет насильственное и несправедливое перемещение собственности, но общество в целом не может иметь от этого никакого выигрыша.

По этим-то причинам я держусь того мнения, что высокая цена фондов не имеет причиною обесценения нашего обращения. Цена их должна регулироваться общим уровнем процента, платимого за деньги. Если до обесценения я давал за землю цену, равняющуюся 30-летнему ее доходу, и за фонд – цену, равняющуюся 25-летнему с него доходу, то, по наступлении обесценения, я могу дать более значительную сумму за землю, не платя более долголетнего дохода, ибо продукт земли станет вследствие обесценения продаваться по более высокой номинальной цене; но так как ежегодные платежи по фонду выдаются обесцененным орудием, то не может существовать причины, почему бы я стал за него платить более высокую номинальную ценность по наступлении обесценения, чем до него.

Если бы гинеи были уменьшены скоблением до половины их настоящей ценности, то ценность каждого товара и земли возвысилась бы вдвое в сравнении с настоящею номинальною их ценностью; но так как процент с капитала уплачивался бы неполновесными гинеями, то он, по этой причине, не испытал бы никакого повышения.

Средство, предлагаемое мною против всякого рода зол нашего обращения, есть то, чтобы банк постепенно уменьшал количество своих билетов в обращении, пока остальное их количество не сравнялось бы по ценности с представляемою ими монетою, или, иными словами, пока цены серебряных и золотых слитков не были бы доведены до своей монетной цены. Я хорошо знаю, что окончательный упадок бумажного кредита сопровождался бы для торговли и для промышленности страны чрезвычайно бедственными последствиями, и даже внезапное его ограничение причинило бы столько банкротств и нищеты, что было бы в высшей степени неудобно обращаться к нему, как к способу восстановления истинной и справедливой ценности нашего обращения.

Если бы в распоряжении банка находилось больше гиней, чем сколько у него имеется билетов в обращении, то банк не мог бы, не нанося большой невыгоды стране, платить монетою по всем билетам, пока цена золотых слитков продолжала бы оставаться значительно выше монетной их цены, а иностранные курсы неблагоприятными для нас. Излишек наших денег был бы обменен за гинеи банка и вывезен, и таким образом был бы внезапно извлечен из обращения. Поэтому, прежде чем банк будет в состоянии с безопасностью платить монетою, излишек билетов должен быть постепенно извлечен из обращения. Если бы это было сделано постепенно, то чувствовалось бы меньше неудобств, так что, допуская подобное решение в принципе, было бы делом дальнейших соображений, следует ли выполнить его в течение одного года или же пяти лет. Я совершенно убежден, что только посредством таких предварительных мер, или посредством окончательного уничтожения нашего бумажного кредита, мы и в состоянии довести наше обращение до положения равновесия.

Если бы директоры банка удерживали количество своих билетов в разумных границах, если бы они поступали сообразно тому началу, которое, по собственному их сознанию, регулировало их выпуски в ту эпоху, когда банк был обязан платить по билетам металлом, а именно ограничивали бы количество своих билетов такою суммою, которая предупреждала бы преобладание рыночной цены золота над монетною его ценою, то мы не подвергались бы в настоящее время всей совокупности тех бедствий, которые сопровождают обесценение и постоянные колебания обращения.

Хотя банк извлекает из настоящей системы значительные выгоды, хотя цена его капитала почти удвоилась с 1797 года, а также соответственно этому возросли и его дивиденды, но я готов согласиться с Торнтоном, что в качестве денежных людей директоры банка несут потери от обесценения обращения сообща с другими лицами, и потери гораздо более серьезные, чем какие бы то ни было выгоды, которые они могут извлекать из последнего в качестве владельцев капитала банка. Таким образом, я освобождаю их от обвинения, что они действовали в видах собственного интереса; но их заблуждения, если действия их таковы, остаются от этого нисколько не менее опасными для общества.

Чрезвычайное могущество, которым они облечены, дает им возможность регулировать по своему произволу ту цену, по которой могут располагать особенным видом собственности, называемым деньгами, владельцы последних. Директоры банка возложили на предъявителей денег все дурные последствия максимума. Сегодня они желают, чтобы 4 ф. 10 ш. шли за 3 ф. 17 ш. 10 п., завтра они могут довести до той же цифры 4 ф. 15 ш., а в следующем году и целые 10 ф. не будут, пожалуй, стоить более. Но насколько непрочною представляется от этого собственность, состоящая в деньгах, или в ежегодных платежах, вносимых деньгами! Какое обеспечение остается для общественного кредитора, что проценты по государственному долгу, которые в настоящее время выплачиваются орудием, обесцененным на 15 %, не будут современно выплачиваться орудием, теряющим 50 %? Несправедливость по отношению к частным кредиторам не менее серьезна. Долг, заключенный в 1797 году в настоящее время платится суммою, равняющеюся 85 % его размеров; а кто решится сказать, что обесценение не пойдет еще далее?

Следующие соображения Ад. Смита по этому предмету настолько важны, что я могу только рекомендовать их серьезному вниманию всех мыслящих людей.

«Возвышение наименования монеты бывало наиболее употребительным способом, посредством которого действительное общественное банкротство маскировалось наружным видом платежа. Если, напр., сикс-пенс, посредством-ли парламентского акта или королевского декрета, повышается до наименования шиллинга, а 20 сикс-пенсов до наименования фунта стерл., то личность, занявшая 20 шилл. под прежним наименованием, или около 4 унций серебра, должна будет под новым наименованием уплатить 20 сикс-пенсов, или несколько меньше 2 унций серебра. Подобным способом можно было бы уплатить национальный долг в 120 милл. ф. ст. – сумма, равняющаяся приблизительно капиталу основного долга Великобритании, суммою около 64 миллионов нашей нынешней монеты. На самом деле, это было бы платежом только с виду, и кредиторы государства были бы ограблены на 10 шилл. с каждого фунта, которые были им должны. Еще более: подобное бедствие распространится не на одних только государственных кредиторов, но и кредиторы каждого частного лица понесут соответствующую потерю, и не только без какой либо выгоды, но, большею частью, в явную дополнительную потерю государственным кредиторам. Если бы, в самом деле, государственные кредиторы были вообще более должны другим лицам, то они в некоторой мере могли бы вознаградить себя за потерю уплатою своим кредиторам тою же монетою, которою казна уплатила им. Но в большей части государств кредиторы казначейства оказываются главным образом богатыми людьми, которые находятся в отношении к остальным своим согражданам более в положении кредиторов, нежели в положении должников. Таким образом, кажущаяся уплата упомянутого свойства не только не уменьшает, но, большею частью, усиливает потерю государственных кредиторов и без всякой выгоды для государства распространяет бедствие на значительное число других неповинных людей. Она порождает всеобщий и самый опасный переворот в состояниях частных лиц, обогащая в большинстве случаев праздного и расточительного должника на счет деятельного и умеренного кредитора, перенося значительную часть народного капитала из рук тех, кто был бы способен к улучшению и к увеличению его, в руки тех, кто только и умеет, что расточать и уничтожать его. Когда государству становится необходимым объявить себя банкротом, подобно тому, как и тогда, когда делается необходимым поступить таким образом отдельному лицу, открытое, прямое и сознательное банкротство представляет всегда меру, которая в одно и то же время и наименее постыдна для должника, и наименее вредна для кредитора. Честь государства, очевидно, обеспечивается весьма слабо, когда для прикрытия стыда действительного банкротства оно прибегает к мошенничеству этого рода, столь прозрачному и в то же время столь до чрезвычайности опасному».

Эти наблюдения д-ра Смита относительно худой монеты одинаково применяются и к обесцененному бумажному обращению. Он перечислил лишь небольшое количество тех бедственных последствий, которые сопровождают ухудшение орудия обращения, но он достаточно предостерег нас от попытки прибегнуть к столь опасным экспериментам. Если бы наша великая страна, имея перед глазами последствия принудительного бумажного обращения в Англии и во Франции, продолжала держаться системы, чреватой таким множеством бедствий, то это было бы обстоятельством достойным всегдашнего сожаления. Станем надеяться, что она окажется более мудрою. Утверждают, правда, что обстоятельства не сходны, что банк Англии не находится в зависимости от правительства. Если бы это было и справедливо, то все же зло чрезмерного обращения ощущалось бы не менее сильно; но можно спросить, может ли быть независимым от правительства тот банк, который снабжает правительство ссудою, превышающею на многие миллионы собственный его капитал и сбережения?

Когда в 1797 году сделалось необходимым распоряжение совета о прекращении платежей, то натиск на банк был, по моему мнению, порожден одною политической тревогой, а не чрезмерным или недостаточным (как предполагали некоторые) количеством банковых билетов в обращении[86].

Это опасность такого рода, которой банк подвергается во всякое время по самой своей природе. Никакое благоразумие со стороны директоров, не могло бы, может быть, отвратить ее: но если бы займы банка правительству были более ограниченны, если бы то же самое количество банковых билетов было выпущено в публику посредством учета, то, по всей вероятности, директоры банка могли бы продолжать свои платежи, пока не прекратилась бы тревога. Во всяком случае, так как должники банка были бы обязаны уплатить свои долги по истечению 60 дней, – таков наиболее продолжительный период, на который выдаются учтенные банком векселя, – то директоры имели бы в это время возможность, если бы оказалось необходимым, выкупить каждый свой билет, находящийся в обращении. И так, прекращение платежей сделалось необходимым потому, что связь между банком и правительством была слишком интимного характера; той же самой причине обязаны мы и его продолжительностью.

Для избежания дурных последствий, которые могут сопровождать упорство в сохранении этой системы, мы должны постоянно сосредоточивать наше внимание на отмене закона, прекратившего платежи банка.

Единственное законное обеспечение, которым может обладать публика против нескромности банка, состоит в том, чтобы обязывать его уплачивать монетою по предъявлению по своим билетам; а это в свою очередь может быть достигнуто единственно посредством уменьшения количества банковых билетов в обращении до того предела, пока номинальная цена золота не понизится до монетной цены его.

Этим я заключаю свои исследования, считая себя счастливым, если мои слабые усилия возбудили внимание публики к должному рассмотрению состояния нашего обращения. Я хорошо знаю, что я ничего не прибавил к запасу сведений, с которыми познакомили публику многие талантливые писатели по этому предмету.

Я не имел и подобного честолюбия. Я желал только посвятить спокойное и беспристрастное исследование вопросу великой государственной важности, пренебрежение которых может сопровождаться последствиями достойными сожаления в глазах каждого друга нашей страны.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Замечания по поводу некоторых мест статьи «Эдинбургского обозрения» об обесценении бумажного обращения, а также предложение насчет обеспечения государству орудия обращения столь же неизменного, как и золото, при весьма умеренном количестве этого металла.

Призывая внимание публики к новому изданию этого памфлета, я пользуюсь случаем рассмотреть те возражения, которые сделало мне честь высказать «Эдинбургское обозрение» в последнем номере своего издания относительно некоторых мест упомянутого моего труда. Сделать это меня влечет убеждение, что обсуждение каждого частного пункта, находящегося в связи с этим важным предметом, будет способствовать более скорому принятию мер против существующих злоупотреблений, и будет иметь стремлением обеспечить нас от опасности повторения их в будущем.

В статье об обесценении денег, «обозреватели» замечают, что

«крупную ошибку труда г. Рикардо представляет его односторонний взгляд на те причины, которые действуют на вексельные курсы. Он приписывает,

– говорят они, —

благоприятный или неблагоприятный вексельный курс исключительно изобилию или недостаточности обращения и оставляет без внимания колеблющиеся потребности и желания различных народов, в качестве основной причины временного преобладания ввоза над вывозом или вывоза над ввозом».

Затем они комментируют то место моей статьи, в котором я утверждаю, что дурной урожай не причинил бы вывоза денег, если бы деньги не были относительно дешевы в вывозящей стране, и заключают свои наблюдения, высказывая как решительное свое мнение, что в предполагаемом случае дурного урожая вывоз денег

«порождается не дешевизною их. Вывоз этот не причина неблагоприятного баланса, вместо следствия, как старается убедить нас г. Рикардо. Он не одно только спасительное средство против чрезмерного обращения, но он порождается именно тою причиною, о которой упоминает Торнтон – нежеланием кредитора страны получить значительное прибавочное количество товаров, на которые не заявляется спроса для непосредственного потребления, хотя бы к тому соблазняла необыкновенная их дешевизна; и желанием его получить слитки – орудие обращения коммерческого мира, не поддаваясь подобному соблазну. Не подлежит ни малейшему сомнению, что никакой народ не станет платить долги драгоценными металлами, если он может расквитаться с ними дешевле при помощи товаров, как и доказывает Рикардо; но цены товаров наклонны к великому упадку в зависимости от переполнения рынка, между тем как драгоценные металлы, в виду того, что, по всеобщему соглашению общества, они составляют общий посредник мены и орудие торговли, уплачивают долги на чрезвычайно значительные суммы по их номинальной оценке, соответственно относительному количеству слитков, содержащихся в обращении рассматриваемых стран, и как бы ни были велики колебания между размерами обращения и товаров, происходящие по наступлению этих операций, но не возможно ни на минуту усомниться, что причины их следует искать в желаниях и в потребностях одной из обеих стран, а не в каком-нибудь первоначальном излишестве или недостаточности обращения в каждой из них».

Они соглашаются со мною,

«что никакой народ не станет платить долга драгоценными металлами, если он может расквитаться с ним дешевле при содействии товаров; но цены товаров,

– говорят они, —

наклонны к великому упадку от переполнения рынка».

Естественно, что под рынком они в данном случае разумеют иностранный рынок, и тогда слова эти выражают то самое мнение, которое они стараются опровергнуть, т. е., что если товары не могут вывозиться с такою же выгодою как деньги, то станут вывозиться деньги, что составляет только перифраз той мысли, что деньги не станут вывозиться ни в каком ином случае, кроме того, когда количество их относительно товаров излишне в сравнении с другою страною. Но непосредственно вслед за этим, они настаивают на том, что вывоз

«драгоценных металлов есть следствие торгового баланса[87] и порождается причинами, которые могут существовать помимо всякого отношения к излишеству или к недостаточности обращения».

Эти два мнения кажутся мне прямо противоположными одно другому. Если, однако же, драгоценные металлы могут вывозиться из страны в обмен за товары, хотя бы они были так же дороги в вывозящей их, как и в ввозящей стране, то какие последствия сопровождают подобный непредусмотрительный вывоз?

«Сравнительная недостачность в одной стране и излишество в другой,

– говорят «обозреватели», стр. 348, —

и это состояние вещей не преминет оказать быстрое влияние на перемену в направлении баланса платежей и на восстановление того равновесия драгоценных металлов, которое было временно нарушено естественным неравенством желаний и потребностей тех стран, которые ведут между собою торговлю».

Было бы очень хорошо, если бы «обозреватели» сказали нам, на каком пункте начнется эта реакция, так как с первого взгляда кажется, что тот же самый закон, который допускает вывоз монеты из страны, где она не дешевле, чем в стране, куда она вывозится, может также дать ей возможность вывозиться в страну, где она действительно дороже, Все торговые спекуляции регулируются личным интересом, и в тех случаях, когда это может быть удостоверено ясно и удовлетворительно, мы не знали бы, где нам остановиться, если бы допустили другое правило действия. Поэтому «обозреватели» должны были бы объяснить нам, почему, в том случае, когда спрос на ввозный товар продолжает заявляться, ввозящая страна не может быть окончательно лишена своей монеты и своих слитков? Что может при таких обстоятельствах помешать вывозу орудия обращения? «Обозреватели» говорят, что это на том основании, что

«возможность для страны расплачиваться драгоценными металлами была бы очевидно скоро ограничена при уменьшении в ней количества металла».

Почему же скоро? Разве не было допущено, что

«излишество и недостаточность обращения суть только относительные выражения; что обращение никогда не может быть чрезмерным (а, след., не может быть и недостаточным), иначе как по отношению к другим странам».

Разве не следует из этих положений, что если торговый баланс может сделаться неблагоприятным для страны, хотя бы обращение ее и не было относительно излишним, то не существует никаких препятствий для вывоза ее монеты, пока в обращении остается хотя какое-нибудь количество денег; так как уменьшенное, вследствие возвышения их ценности, количество денег будет служить с такою же готовностью и столь же действительно для совершения требуемых платежей, как предварительно служила более значительная их сумма? Согласно этому началу ряд дурных урожаев может лишить страну ее денег, каково бы ни было количество последних, хотя бы оно состояло исключительно из благородных металлов. То соображение, что уменьшение ценности денег в стране ввозящей и увеличение их ценности в стране вывозящей, снова возвратит деньги в их старый канал обращения, не отвечает на возражение. Когда именно это произойдет? И в обмен за что именно будут возвращены деньги? Ответ очевиден – за товары. Итак, окончательный результат всего этого ввоза и вывоза денег был бы тот, что страна ввезла бы один товар в обмен за другой, и что монета и слитки в обеих странах возвратились бы к своему естественному уровню. Можно ли сомневаться, что в стране, которой капитал существует в изобилии, в которой применяется всевозможная экономия в торговле и в которой соперничество доведено до крайних пределов, подобные результаты могут быть предусмотрены, и расходы и смятение, сопровождающие эти бесполезные операции, могут быть предупреждены? Можно ли допустить, что деньги высылаются за границу единственно с тою целью, что бы сделать их дорогими в одной стране и дешевыми в другой и такими средствами заставить их возвратиться к нам?

Достойно особенного внимания, что предрассудок, по которому монета и слитки рассматриваются в качестве вещей, существенно отличных во всех совершаемых при их помощи операциях от других товаров, вкоренился настолько глубоко, что писатели, прекрасно знакомые с общею истиною политической экономии, порекомендовав своим читателям рассматривать деньги и слитки просто как товары, подчиненные

«тому же самому общему началу спроса и предложения, которое бесспорно является фундаментом для всего здания политической экономии»,

сами потом нередко забывают свой совет и рассуждают о деньгах и о законах, регулирующих их вывоз и ввоз, как о совершенно отличных от тех, которыми регулируются ввоз и вывоз других товаров. Так, если бы наши «обозреватели» говорили о кофе или о сахаре, то они отрицали бы возможность вывоза этих товаров из Англии на континент, за исключением того случая, когда последние там дороже, чем у нас. Было бы напрасно уверять их, что вследствие дурного урожая мы нуждаемся в хлебе; они продолжали бы настойчиво и искренно доказывать, что, каких бы размеров ни достигал у нас недостаток в хлебе, Англии было бы невозможно согласиться вывозить, а, напр., Франции ввозить кофе или сахар в обмен за хлеб, пока кофе или сахар стоит дороже в Англии, нежели во Франции. Как сказали бы они, разве вы думаете, что нам возможно вывезти во Францию хотя бы малейшую часть кофе для продажи там за 100 ф., когда у нас самих кофе стоит 105 ф., и когда, посылая 100 ф. из этих 105, мы могли бы одинаково уплатить долг за ввозимую к нам пшеницу? А я спрошу, находите ли возможным, чтобы мы согласились вывозить, а Франция ввозить (если сделка ведется за ее счет) 100 ф. деньгами, когда 95 ф., заключающиеся в кофе и вывозимые нами, будут по прибытии во Францию иметь ту же ценность, как и 100 ф.? Но кофе не нужен во Франции, он находится там в излишестве; прекрасно, – но деньги нужны ей еще меньше, как это доказывается тем, что ценность кофе во 100 ф. продается в ней дороже, чем ценность денег во 100 ф. Единственный критерий, которым мы можем обладать для определения относительной дешевизны денег в двух местностях, – это сравнение их с товарами. Товары измеряют ценность денег таким же образом, как деньги измеряют ценность товаров. Если, след., за товары можно приобрести больше денег в Англии, нежели во Франции, то мы имеем основание сказать, что деньги дешевле в Англии, и что они вывозятся, чтобы найти свой уровень, а не потерять его.

Если, сравнив относительную ценность кофе, сахара, слоновой кости, индиго и всех других вывозных товаров на обоих рынках, я настаиваю на том, чтобы вывезти деньги, то какое еще нужно дальнейшее доказательство, что деньги действительно самый дешевый из всех этих товаров на английском рынке в сравнении с иностранными рынками, и что, след., вывоз их наиболее выгоден? Какое нужно дальнейшее доказательство относительного изобилия или дешевизны денег между Францией и Англией, кроме того, что во Франции за них можно купить больше хлеба, больше индиго, больше кофе, больше сахара, больше всякого вывозного товара, нежели в Англии?

Мне могут, правда, возразить, что предположение «обозревателей» состоит не в том, что кофе, сахар, индиго, слоновая кость и пр. и пр. дешевле денег, но что эти товары и деньги одинаково дешевы в обеих странах, т. е. что 100 ф., посланные под видом денег, или под видом кофе, сахара, индиго, слоновой кости и пр., и пр. будут иметь одинаковую ценность во Франции. Если ценность всех этих товаров определена с такою точностью, то что побудило бы экспортера вывозить один из этих товаров преимущественно перед другим в обмен за хлеб, по отношению к которому все они дешевле в Англии? Если он посылает монету и тем нарушает естественный уровень, то «обозреватели» говорят нам, что монета, вследствие увеличения ее количества во Франции и уменьшения в Англии, делается дешевле во Франции, чем в Англии, и начинает ввозиться обратно за товары, пока уровень не восстановится. Но разве не последовало бы того же результата, если бы был ввезен кофе или какой-либо другой товар в то время, когда их ценность по отношению к деньгам была одинакова в обеих странах? Разве не было бы нарушено равновесие между спросом и предложением, и разве уменьшение ценности кофе и пр., вследствие увеличения их количества во Франции, и увеличение их ценности в Англии от уменьшения здесь их количества не повлекли бы за собою обратного ввоза их в Англию? Некоторые из этих товаров могли бы быть вывезены без значительного неудобства от повышения их цены, между тем как деньги, обращающие все прочие товары, и увеличение или уменьшение количества которых даже в умеренной пропорции повышает или понижает цены в чрезвычайно большой степени, не могли бы вывозиться без весьма серьезных последствий. Итак, тут мы видим недостаточность начал «обозревателей». Напротив того, по моей системе не представлялось бы ни малейших затруднений определить тот способ, по которому должны составляться отчеты для сохранения относительного количества и относительной ценности обращения двух стран, в том крайне невероятном случае, когда ценность всех товаров, со включением денег и за исключением одного только хлеба, одинакова в той и в другой.

Если бы орудие обращения Англии состояло исключительно из драгоценных металлов и простиралось на часть ценности товаров, которые обращаются при его помощи, то все количество монеты, которое, при предполагаемых обстоятельствах, вывозилось бы в обмен за пшеницу, равнялось бы части ценности этой пшеницы: на остальную сумму мы вывезли бы товары, и таким образом сохранилась бы пропорция между деньгами и товарами в обеих странах одинаково. Вследствие дурного урожая Англия подходила бы под случай, упомянутый на стр. 275, а именно под случай страны, лишенной части своих товаров и вследствие того нуждающейся в меньшем количестве орудия обращения. Обращение, которое прежде соответствовало ее платежам, сделалось бы теперь излишним и относительно дешевым в пропорции части к уменьшению производства страны; вывоз этой суммы восстановил бы, след., ценность ее обращения по отношению к обращению других стран. Итак, по-видимому, доказано удовлетворительно, что дурной урожай действует на вексельный курс не каким-либо иным путем, как делая чрезмерным обращение, находившееся до этого на естественном уровне, и таким образом доставляет наиболее полный пример для подтверждения того начала, что неблагоприятный торговый баланс можно всегда проследить до относительного излишества обращения.

Если бы мы могли предположить, что после дурного урожая, когда Англия нуждается в экстраординарном ввозе хлеба, другой народ обладает этим предметом в излишестве, «но не имеет никакой потребности в каком-бы то ни было товаре», то отсюда бесспорно будет следовать, что подобный народ не стал бы вывозить своего хлеба в обмен на товары; но он не стал бы вывозить хлеба и за деньги, так как деньги суть такой товар, в котором ни один народ не нуждается абсолютно, а только относительно, как это выразительно признают «обозреватели». Но подобный случай невозможен, потому что страна, обладающая всяким товаром, необходимым для потребления и для удовольствия всех ей жителей, у которых есть на что купить его, не станет оставлять хлеба, которого у нее имеется излишнее количество сравнительно с тем, какое она может потребить, – спокойно гнить в своих житницах. Пока стремление к накоплению не уничтожено в сердце человека, он будет иметь желание реализовать под видом капитала излишек своего производства сравнительно со своим потреблением. Он может делать это, только употребляя рабочих лично, или посредством займов, давая возможность другим употреблять добавочное число рабочих, так как доход реализуется в капитал только посредством труда. Если доход его состоит в хлебе, то он будет расположен обменять его на топливо, мясо, хлеб, сыр и другие товары, на которые обыкновенно расходуется задельная плата рабочего, или, что то же самое, он продаст свой хлеб за деньги, заплатит своим рабочим деньгами и создаст этим спрос на те товары, которые могут быть получены из других стран в обмен за излишнее количество хлеба. Это воспроизведет ему товар большей ценности, который может быть снова употреблен таким же образом, увеличивая его частное богатство, а также возвышая богатство и ресурсы его страны.

Не может быть большего заблуждения, как полагать, что может существовать такой народ, который бы не нуждался в каком-нибудь товаре… Народ может обладать одним или несколькими товарами в излишнем количестве и не находить для них сбыта внутри страны. У него может быть больше сахара, кофе, сала, чем сколько ему нужно, или сколько он может потребить, но никогда еще ни в одной стране не было излишества во всех товарах. Оно очевидно невозможно. Если страна обладает всеми вещами, необходимыми для поддержания существования или для доставления комфорта людям, и эти вещи подразделены в таких пропорциях, в каких они обыкновенно потребляются, то хотя количество их и чрезмерно, но она непременно найдет им рынок и покупателей. Итак, отсюда следует, что если страна обладает товаром, на который не существует внутреннего спроса, то она может желать обменять его на другие товары в той пропорции, в какой они потребляются.

Никакой народ не производит хлеба или каких-нибудь других товаров в тех видах, чтобы реализовать их ценность в виде денег (случай, предполагаемый «обозревателями» или содержащийся в предполагаемом ими примере), так как это было бы наиболее невыгодным предметом, на который посвящается труд человека. Деньги суть именно такой товар, который, пока он не обменен на что-либо вновь, никогда не присоединяет ничего к богатству страны. Соответственно этому мы находим, что увеличивать их количество никогда не может быть свободным актом со стороны целого народа, более чем со стороны отдельного лица. Деньги навязываются ему только вследствие того, что ценность их менее значительна в тех странах, с которыми он входит в сношения.

Пока страна употребляет под видом монеты драгоценные металлы, не имея собственных рудников, то совершенно понятен случай, когда она может значительно увеличить производство своей земли и труда, не увеличивая своего богатства, потому что в то же самое время те страны, которые располагают рудниками, легко могут получить такое громадное снабжение драгоценных металлов, что произведут насильственное увеличие в обращении промышленной страны, равное по ценности всему увеличению ее производства. Но, вследствие этого, увеличение обращения, присоединенное к тому, которое употреблялось прежде, не будет иметь большей ценности, чем первоначальное количество обращения. Итак, в подобном случае промышленная страна сделается данницей тех стран, которая обладают рудниками, и будет вести торговлю, в которой она ничего не выигрывает, а все теряет.

Я не стану отрицать, что вексельные курсы на все страны находятся в состоянии непрестанных колебаний, но вообще колебания эти не превосходят таких пределов, когда становится выгоднее делать переводы посредством слитков, нежели посредством покупки векселей. Пока это так, невозможно спорить, что ввоз находится в равновесии с вывозом. Переменный спрос всей совокупности стран может быть удовлетворяем, а вексельные курсы каждой из них могут до известной степени отклоняться от al pari, если обращение какой либо одной из них в сравнении с остальными или чрезмерно или недостаточно. Предположим, что Англия шлет товары в Голландию и не находит там ни одного товара, который был бы пригоден для английского рынка, или, что то же самое, предположим, что мы можем купить подобные товары дешевле во Франции. В подобном случае мы ограничиваем свою операцию продажею товаров в Голландию и покупкой других товаров во Франции. Ни одна из этих сделок не нарушает уровня обращения в Англии, так как мы станем платить Франции векселями на Голландию, и таким образом не произойдет излишества ни в вывозе, ни во ввозе. Однако вексельный курс на Голландию может быть для нас благоприятен, а на Францию напротив, и даже будет таков, если счеты не будут уравновешены ввозом во Францию товаров из Голландии, или из какой либо другой страны, которая должна Голландии. Если такого ввоза не произойдет, то он может последовать только от сравнительного излишества обращения Голландии по отношению к Франции, и пересылка слитков в уплату по векселям станет соответствовать выгодам обеих упомянутых стран. Если баланс установится посредством пересылки товаров, то вексельный курс между всеми тремя странами останется al pari. Если же это будет достигнуто посредством пересылки слитков, то курс между Голландией и Англией сделается настолько же выше al pari, насколько курс между Францией и Англией будет ниже al pari, и разность между ними будет равняться расходам, сопровождающим пересылку слитков из Голландии во Францию. Если бы все народы земли имели участие в этой сделке, то в результате не произошло бы никакого изменения. Англия купила бы товары у Франции и продала бы товары Голландии, Франция могла бы взять на ту же сумму товаров у Италии, Италия у России, Россия у Германии, а Германия на ту же сумму, напр. на 100.000 ф., слитков у Голландии. Германии эта сумма слитков могла бы понадобиться или для пополнения недостаточного обращения, или для производства металлической посуды. Все эти разнообразные сделки могли бы быть выполнены посредством векселей, за исключением только 100.000 ф., которые были бы позаимствованы из чрезмерного обращения Голландии, или были бы извлечены ею из обращения различных стран Европы. Что

«худой урожай или необходимость уплаты субсидии в какой либо стране непосредственно и неизменно сопровождались бы необычайным спросом на мусселины, мелкие товары и колониальные произведения»,

– это не опровергнуто, как полагают «обозреватели», так как подобные же последствия произошли бы и тогда, если бы страна, платящая субсидию или терпящая от худого урожая, ввозила менее чужих товаров, чем привыкла делать это прежде.

«Обозреватели» делают замечание, стр. 345, что

«заблуждение того же рода, на которое мы здесь указали, проникло и в прочие части памфлета г. Рикардо и особенно преобладает в начале обсуждения этого предмета. Он, по-видимому, полагает, что если драгоценные металлы распределились однажды между различными странами земного шара соответственно их относительному богатству и торговле, то так как каждая из них имеет одинаковую потребность в количестве металлов, находящихся в данное время в обращении, то не будет являться никакого искушения для их ввоза или вывоза, кроме тех случаев, когда открывается новый рудник или новый банк, или когда наступает какая-нибудь заметная перемена в их относительном благосостоянии».

И несколько ниже, стр. 361,

«мы уже обращали внимание на заблуждение (составляющее, однако, главным образом достояние г. Рикардо, и от которого отчет комитета о слитках совершенно свободен), на основании которого отрицается существование торгового баланса или баланса платежей, за исключением того случая, когда он находится в связи с некоторым первоначальным изобилием или недостаточностью обращения».

«Но существует еще один пункт, на котором сходятся все исследователи этой стороны вопроса, и относительно которого мы, тем не менее, не можем согласиться с ними и ощущаем некоторую склонность к точке зрения меркантилистов. Хотя они и признают, что случайным образом слитки могут перемещаться из одной страны в другую под влиянием причин, находящихся в связи с вексельным курсом, но они находят, что сделки этой категории имеют весьма ограниченные размеры. Г. Гускиссон замечает, что операции торговли слитками имеют почти единственным источником непосредственное снабжение, ежегодно вытекающее из рудников Нового Света, и ограничиваются главным образом распределением этого снабжения между различными странами Европы. Если бы доставка этого рода прекратилась совершенно, то распределение золота и серебра, как предметов иноземной торговли, было бы очень незначительно и продолжалось бы лишь весьма короткое время».

«Г. Рикардо в своем ответе г. Бозанкету относится к этому мнению с особенным одобрением».

Действительно, мне весьма затруднительно было бы открыть, чем это мнение г. Гускиссона отличается от того, которое приводится мною выше и которое комментируется «Обозрением»?

Цитаты эти, в сущности, совершенно одинаковы, и они должны или пасть вместе или вместе устоять. Если

«мы признаем, что слитки случайным образом перемещаются из одной страны в другую под влиянием причин, связанных с вексельным курсом»,

то мы не допускаем, что это происходило бы до тех пор, пока вексельный курс не упадет до такой степени, чтобы вывоз слитков сделался выгодным; и я держусь мнения, что если бы он упал так низко, то это произошло бы вследствие дешевизны или излишества в обращении, которое имеет своим источником почти одно только снабжение, ежегодно «вытекающее из рудников Нового Света». Таким образом, это совсем не другой пункт, относительно которого автор статьи «Обозрения» расходится со мною, а совершенно тот же самый.

Если

«хорошо известно, что большая часть государств в своих обычных торговых сношениях имеет почти постоянно благоприятный курс относительно одних стран и почти постоянно неблагоприятный относительно других»,

то какой иной причине можно это приписать, кроме упомянутой г. Гускиссоном, т. е. кроме

«непосредственного снабжения слитков, ежегодно вытекающего (и почти в одном и том же направлении) из рудников Нового Света»?

Д-р Смит, по-видимому, обратил недостаточное внимание на могущественные и однообразные последствия, которыми сопровождается это течение слитков по отношению к вексельным курсам, и он имел стремление слишком преувеличивать употребление слитков в различных видах окрестной иноземной торговли, в которых известная страна находит необходимым давать им помещение. В первоначальных и грубых торговых сношениях между странами, точно также, как и в первобытных и грубых сделках между отдельными лицами существует лишь ничтожная экономия в употреблении денег и слитков: только под влиянием утонченной цивилизации бумага начинает выполнять ту же самую службу в имущественных сношениях целых стран, какую она совершает с выгодою в отношениях между отдельными личностями одной страны. Автор статьи «Обозрения», по-видимому, обратил недостаточное внимание на те размеры, в которых начало экономии в употреблении драгоценных металлов распространено между народами; он, кажется, даже не признает всей ее силы и по отношению к одной стране, так как из того, что говорится на стр. 346, читатели его могут сделать заключение, что, по его мнению, между отдаленными провинциями одной и той же страны имеет место частое перемещение орудия обращения; действительно, он говорит нам,

«что всегда существует и будет существовать известное количество драгоценных металлов, предназначенное для такого же употребления в торговых сношениях различных народов, какое выполняется обращением отдельной страны по отношению к отдаленным ее провинциям».

Но какое же назначение выполняется обращением страны по отношению к отдаленным провинциям?

Я совершенно убежден, что во всем разнообразии коммерческих сношений, происходящих между отдаленными провинциями нашего королевства, обращение принимает почти незначительное участие, так как ввоз почти всегда покрывается вывозом[88], а это служит доказательством, что местное обращение провинций (а другого у них не имеется) очень редко циркулирует на сколько-нибудь значительном расстоянии от того места, в котором оно выпущено.

Мне кажется, что автор статьи «Обозрения» был потому вынужден согласиться с ошибочным учением купцов, что деньги могут быть вывозимы в обмен за товары, хотя бы они и не были дешевле в вывозящей их стране, что он не мог никаким другим способом объяснить возвышение вексельного курса, сопровождающее иногда увеличение количества банковых билетов, как это утверждается Пирсом, прежде директором-депутатом, а ныне директором банка, в бумаге, представленной им в комитет о слитках. Автор статьи говорит:

«с этой точки зрения на предмет, разумеется, не легко объяснить улучшение вексельного курса при очевидном возрастании выпусков банковых билетов, – случай, происходящий довольно нередко, и на котором сильно настаивал депутат-директор банка, как на доказательстве, что наш иностранный курс не находится в связи с состоянием нашего обращения».

Однако обстоятельства эти отнюдь не абсолютно непримиримы между собою. Пирс, точно так же, как и автор статьи «Обозрения», по-видимому, совершенно не поняли начала, на которое опирались те, кто стремился к отмене акта о прекращении банковых платежей. Эти последние не стали бы доказывать, как это об них предполагается, что увеличение количества банковых билетов постоянно будет понижать вексельный курс, а только утверждали бы, что подобное последствие будет производимо чрезмерным обращением. Остается, след., рассмотреть, всегда ли и необходимо ли увеличение банковых билетов сопровождается постоянным увеличением обращения, ибо, если я покажу с очевидностью, что это не так, то не будет никакой трудности объяснить возвышение вексельного курса в связи с увеличением количества банковых билетов.

Охотно согласятся с тем, что пока в обращении находится сколько-нибудь значительное количество слитков, то хотя всякое увеличение числа банковых билетов понизит на короткое время ценность всего обращения, как бумажного, так и золотого, но такое понижение не будет постоянным, ибо изобильное и дешевое обращение понизит вексельный курс и послужит причиною для вывоз части монеты, который прекратится тотчас же, как только восстановится снова ценность остатка обращения, а также и al pari вексельного курса. Увеличение количества мелких билетов послужит, таким образом, в конце концов, заменою одного обращения другим, металлического бумажным, и не станет действовать на подобие того, как действительное и постоянное увеличение обращения[89]. Но мы однако не лишены критерия, при помощи которого мы имели бы возможность определить относительное количество обращения в различные периоды, независимо от банковых билетов, и на который мы хотя и не можем положиться безапелляционно, но все же можем полагать, что он послужит нам достаточно точным признаком для решения обсуждаемого нами вопроса. Этот критерий – количество билетов в 5 ф. и выше в обращении, которые, как мы имеем основание рассчитывать, всегда сохраняют некоторую довольно правильную пропорцию ко всему обращению. Так, если в 1797 году количество банковых билетов этой категории возросло от 12 до 16 миллионов, то мы можем заключить, что все обращение увеличилось на одну треть, если только размеры округов, в которых обращаются банковые билеты, не сделались обширнее или меньше. Билеты ниже 5 ф. выпускаются в той пропорции, в какой металлическое орудие изымается из обращения, и количество их еще увеличивается, когда наступает увеличение числа билетов высшего наименования.

Если я смотрю правильно на этот вопрос, допуская, что относительно увеличения количества нашего обращения можно сделать заключение из увеличения количества банковых билетов в 5 ф. и выше, и нельзя никаким образом составить себе понятия по увеличению числа билетов в 1 и в 2 ф., которые становятся на место вывезенных или спрятанных гиней, то я должен вполне отвергнуть расчеты Пирса, потому что они основаны на предположении, что всякое увеличение билетов этой категории представляет и увеличение всего обращения на ту же сумму. Если мы обратим внимание на то, что в 1797 году в обращении вовсе не было билетов в 1 и в 2 ф., но что их место было всецело занято гинеями, и что, начиная с этого периода, их было выпущено не менее 7 миллионов, частью для замещения вывезенных и спрятанных гиней, частью же для сохранения пропорции между обращением для более и для менее значительных платежей, то мы увидим, к каким заблуждениям может приводить подобная аргументация. Я не могу приписывать записке Пирса, о которой идет речь, никакого значения в противоположность тому мнению, которое я сам решился высказать, а именно, что неблагоприятный торговый баланс и последующий низкий курс всегда могут быть прослежены до относительно чрезмерного и дешевого обращения[90]. Но если бы умозаключения Пирса и не были столь же неправильны, как были неправильны его факты, то извлеченные им из последних выводы не гарантированы ни в каком случае.

Пирс утверждает, что возрастание количества банковых билетов с января 1808 года до Рождества 1809 года было от 17 до 18 миллионов, или простиралось на 500,000 ф. ст., что курс на Гамбург в течение того же периода упал от 34 ш. 9 гр. до 28 ш. 6 гр., след., увеличение количества билетов простиралось менее чем на 3 %, а упадок курса более чем на 18 %.

Но откуда почерпнул Пирс то сведение, что на Рождество 1809 года в обращении находилось только 18 миллионов банковых билетов? Просмотрев все отчеты, которые мне удалось найти относительно количества банковых билетов, находившихся в обращении в конце 1809 г., я могу прийти лишь к тому заключению, что утверждение Пирса неверно. Мушет дает в своих таблицах по четыре банковых отчета в год. В последнем отчете за 1809 год он определяет количество банковых билетов в обращении в 19.742,998 ф.

В приложении к отчету «Комитета о Слитках» и в отчетах, недавно составленных для палаты общин, количество банковых билетов в обращении

12 декабря 1809 года оказывается равным 19.727,520 ф.

1 января 1810…………. 20.669,320 ф.

7 января 1810…………. 19.528,030 ф.

В течение нескольких месяцев до декабря оно не было ниже. Когда я в первый раз обратил внимание на эту неточность, то я полагал, что Пирс опустил в своих обеих оценках почтовые билеты банка, хотя в декабре 1809 года сумма их не превосходила 880,880 ф.; но, заглянув в отчет о количестве банковых билетов, находившихся в обращении с включением почтовых билетов в январе 1808 года, я увидел, что Пирс показал их в большей сумме, чем я мог где бы то ни было найти: в самом деле оценка его превосходит отчет банка от 1 января 1808 г. на сумму около 900,000 ф., так что с 1 января 1808 г. по 12 декабря 1809 г. количество их увеличилось от 16.619,240 до 19.727,520, что составляет разность, превышающую 3 миллиона, а не 500,000, как определяет ее Пирс, и разность в 2 милл., если верна цифра Пирса относительно января 1808 года.

Сверх того, в утверждении Пирса, что с 1 января 1803 г. до конца 1807 г. количество банковых билетов возросло от 16 до 18 милл., прирост в 1 милл., мне кажется, на миллиона превосходит действительность. Увеличение количества билетов в 5 ф. и выше, с включением почтовых билетов, не превзошло в течение этого времени 150,000 ф. Указать на эти ошибки важно в тех видах, чтобы, те, которые, вопреки моей аргументации, стали бы соглашаться в принципе с Пирсом, могли видеть, что факты в данном случае не гарантируют выведенных из них последним заключений, и что, вообще, все расчеты, основанные на случайной сумме билетов в течение дня, недели, когда среднее число за несколько времени до того или после того оказывается больше или меньше, не принесут большой пользы при опровержении теории, которая для подтверждения своей истины располагает всякими другими доказательствами. Такой теорией я признаю ту, которая утверждает, что неограниченное увеличение обращения, которое не может быть приведено ни к какой постоянной единице, должно и может порождать собою постоянное понижение вексельного курса сравнительно с другой страной, обращение которой имеет в своем основании подобную единицу.

Определивши то значение, какое можно придавать записке Пирса, я призову теперь внимание читателя к таблице, извлеченной мною из положений «Комитета о Слитках» и из бумаг, которые с тех пор были представлены в палату общин. Я попрошу его сравнить количество обращения крупных билетов с колебаниями вексельного курса, и убежден, что он не найдет никакого затруднения в примирении высказанного мною начала с действительными фактами данного случая, особенно, если он обратит внимание на то, что действие увеличения количества обращения обнаруживается не вдруг в полном объеме, а требует, известного промежутка времени; – что возвышение или понижение ценности серебра сравнительно с золотом изменяет относительную ценность обращения Англии и Гамбурга, и таким образом делает обращение той или другой из этих местностей относительно чрезмерным и дешевым; – что, как я уже заметил, тот же самый результат наступает в нашей ли стране или в тех странах, с которыми мы ведем торговлю вследствие изобильного или недостаточного урожая, или благодаря какому-либо иному увеличению или уменьшению действительного богатства этих стран, которое, изменяя относительную пропорцию между товарами и деньгами, изменяет и ценность орудия обращения. С этими поправками я опасаюсь лишь того, чтобы не нашли, что возражения Пирса могут быть отвергнуты, не прибегая к признанию несостоятельным самого начала, которое, если бы получило применение, установило бы меркантильную теорию вексельного курса и могло бы быть сделано ответственных за столь значительный отлив орудия обращения, что противовес последнему может быть найден единственно в сокрытии нашей монеты в банке и в освобождении директоров от обязательства уплачивать металлом по билетам.

Данные, представленные Пирсом Комитету о Слитках[91].

После этого периода, под влиянием значительного торгового расстройства, громадного ввоза хлеба, тяжких субсидий, курс на Гамбург продолжал падать и 2 января 1801 г. равнялся —

Увеличение выпусков билетов в 1 и в 2 ф. в промежуток времени с конца 1799 года до конца 1802 года поднимает общую сумму билетов

Уровень гамбургского курса взят из списков Ллойда.

Среднее количество банковых билетов с 1797 по 1809 год включительно заимствовано для последующей таблицы из Отчета Комитета о Слитках. Вексельные курсы извлечены из списка, представленного парламенту монетным двором. Относительно количества своих билетов, находившихся в обращении в 1810 году, банк представил парламенту три отчета, – первый от 7 и 12 чисел каждого месяца, второй еженедельный отчет с 19 янв. по 28 дек. 1810 г. и третий также еженедельный с 8 марта по 29 декабря 1810 г. Среднее количество билетов свыше 5 ф., с включением почтовых билетов, согласно первому отчету представляет —

15.706,226 ф., а билетов ниже 5 ф. – 6.560,674 ф.

В годы, обозначенные ниже знаком *, ценность серебра сравнительно с золотом превосходила монетную оценку; это в особенности имело место в 1801 году, когда за количество серебра, меньшее 14 унций, можно было купить унцию золота; монетная оценка равняется 1:15,07, нынешняя же рыночная цена – около 1:16.

Среднее количество билетов банка Англии, находившихся в обращении в течение каждого из последующих годов:

В настоящем 1811 году банк представил отчет о количестве своих билетов за 18 дней этого года. Среднее количество билетов в обращении в 5 ф. и выше за эти 18 дней, со включением почтовых билетов, было 16.286,950 ф.

А билетов ниже 5 ф. – 7.260,575 ф.

Всего – 23.547,525 ф.

«Если бы,

– говорят «обозреватели», —

у людей праздных и у тех, которые живут постоянными доходами, было взято значительное количество орудия обращения и перенесено в руки фермеров, мануфактуристов и купцов, то пропорция между капиталом и доходом значительно изменилась бы в пользу капитала, и в течение короткого времени продукт страны возрос бы весьма сильно».

Не подлежит сомнению, что «не количество орудия обращения, а иное распределение его» способствует увеличению народного богатства. Если бы, поэтому, мы могли иметь полную уверенность, что действием излишества и последующего обесценения обращения сила потребления у непроизводительных и праздных классов была бы уменьшена, а число производительных и промышленных классов увеличено, то последствием этого, несомненно, явилось бы увеличение народного богатства, так как под видом капитала реализовалось бы в подобном случае все то, что прежде расходовалось под видом дохода. Но вопрос состоит в том, произвело ли бы такое действие излишество обращения? Не будет ли тысяча франков, сбереженная ростовщиком из его дохода и отданная в ссуду фермеру, столько же производительна, как если бы она была сбережена самим фермером? «Обозреватели» замечают, что

«всякий новый выпуск билетов не только увеличивает количество орудия обращения, но также и изменяет распределение общей массы их. Более значительное количество их попадает в руки тех, которые потребляют и производят, и меньше прежнего в руки тех, кто только потребляет».

Но необходимо ли это происходит так? По-видимому, автор считает за доказанное, что те, которые живут постоянными доходами, должны потреблять всю совокупность своего дохода, и что никакая часть его не может быть сберегаема и ежегодно присоединяема к капиталу. Но это очень далеко от истинного положения вещей, и я спросил бы, не дадут ли ростовщики-капиталисты точно такого же стимула возрастанию народного богатства, сберегая половину своих доходов и помещая их в капитал, благодаря чему освобождается капитал, который, в конце концов, будет употреблен теми, которые потребляют и производят, – как и в том случае, когда обесценение их дохода, благодаря выпускам банковых билетов, простиралось бы до 50 %, и, вследствие этого, их способность делать сбережения была бы совершенно отнята у них, хотя бы банк и выдавал под видом займа предприимчивому человеку сумму банковых билетов, равную по ценности той, до которой уменьшился бы доход капиталиста? Разница и единственная разница состоит, по моему мнению, в том, что в одном случае процент по денежному займу уплачивался бы действительному владельцу собственности, а в другом он был бы, в конце концов, уплачен под видом возрастания дивидендов или барышей собственникам банка, которые получили бы возможность воспользоваться им несправедливо. Если бы кредитор банка употребил свой заем на менее производительное предприятие, чем поступил бы распорядитель сбережениями капиталиста, то для страны последовала бы от этого чистая потеря, так что обесценение орудия обращения, в качестве стимула к увеличению производства, может быть и благодетельно, и вредно.

Я не вижу никакой причины, почему бы оно должно было уменьшить численность праздного и увеличить численность производительного класса общества. Зло, во всяком случае, достоверно. Оно должно сопровождаться такой значительной несправедливостью по отношению к отдельным лицам, которую стоит только понять, чтобы она возбудила осуждение и негодование во всех тех, кто не вполне нечувствителен ко всякому благородному ощущению.

С мыслями, содержащимися в остальной части статьи «Обозрения», я совершенно согласен и надеюсь, что усилия автора ее будут могущественно способствовать опровержению целой массы заблуждений и предрассудков, которые проникли в умы публики относительно этого в высшей степени важного предмета.

На рекомендованную Комитетом о Слитках меру, именно, чтобы банк был обязан уплатить монетою по своим билетам в течение двух лет, часто возражали, что если бы она была принята, то банку пришлось бы испытывать значительные затруднения при доставлении себе потребного для этого назначения количества слитков; и невозможно отрицать, что перед тем, как закон, освобождающий банк от платежей, будет отменен, для банка будет обязанностью благоразумия доставить себе обильный запас металла, которого оказалось бы до и статочно для удовлетворения всякого возможного спроса. Комитет о Слитках сделал наблюдение, что среднее количество банковых билетов, находившихся в обращении, со включением почтовых билетов, простиралось в 1809 году до 19 миллионов. В течение того же периода средняя цена золота была 4 ф. 10 шилл., т. е. превосходила монетную его цену около 17 %, доказывая тем обесценение обращения на около 15 %. Таким образом уменьшение банкового обращения в 1809 году на 15 % должно было бы, сообразно началам Комитета, возвысить обращение до al pari и уменьшить рыночную цену золота до З ф. 17 ш. 10 п., а пока наступило бы такое уменьшение, явилась бы настоятельная опасность для банка и для публики, если бы закон, прекративший платежи, перестал действовать. Но, соглашаясь с истиною ваших принципов (от чего мы очень далеки), скажут защитники банка; допуская, что после подобного уменьшения количества банковых билетов ценность остатка возрастет до такой степени, что обращаться в банк за золотом в обмен за билеты никто не сочтет выгодным, так как вывоз слитков не мог бы доставить никакого барыша; какое обеспечение имел бы банк против того, что каприз или зложелательность не сделали бы общею практикою полный отказ от употребления мелких билетов и требование у банка гиней в обмен за них? Таким образом, банк не только уменьшил бы обращение их на 15 % в общей сумме своих выпусков в 19 миллионов, не только должен был бы снабдить себя золотом на 4 миллиона билетов 1-го и 2-х-фунтового достоинства, которые оставались бы в обращении, но также должен бы доставить себе средства для удовлетворения возможного спроса на уплату по всем мелким билетам всех провинциальных банков королевства, и все это в короткий двухлетний промежуток времени. Следует сознаться, что могут или не могут осуществиться подобные опасения, а банку не оставалось бы ничего иного, как сделать некоторый запас металла на самый худший случай; и хотя это такое положение, в которое он был бы вовлечен собственной нескромностью, но было бы желательно, если возможно, охранить его от последствий такового.

Если те же благодетельные последствия для публики, то же обеспечение против обесценения обращения могут быть достигнуты более мягкими средствами, то можно надеяться, что все партии, согласные в принципе, будут содействовать одна другой в изыскании их. Пусть парламент предпишет банку уплачивать, в случае предъявления спроса, по всем билетам выше 20 ф., и только по ним, по собственному выбору или золотыми слитками узаконенного сплава, или иностранною монетою (принимая в расчет различие в доброкачественности ее), по английской монетной ценности золотых слитков, т. е. по 3 ф. 17 ш. 10 п. за унцию, с тем, чтобы к этим платежам было приступлено в тот срок, который указан Комитетом.

Срок этой привилегии уплаты по билетам вышеозначенного достоинства может быть продолжен на три или на четыре года по приступлении к платежу, и, если это будет найдено удобным, то меру эту можно объявить постоянною. При такой системе ценность обращения никогда не падала бы ниже установленной его цены, так как унция золота и 3 ф. 17 ш. 10 п. постоянно сохраняли бы одну и ту же ценность. При помощи этого средства мы действительно могли бы предупредить извлечение из обращения того количества мелких билетов, которое необходимо для мелких платежей, так как никто, не обладающий последними менее чем на 20 ф., не мог бы обменять их в банке, и даже в последнем случае получал бы за них не монету, а слитки. Правда, за подобные слитки можно было бы получить гинеи на монетном дворе, но не раньше, как по истечение нескольких недель или месяцев, причем потеря процентов за это время стала бы рассматриваться, как действительный расход, – расход, которого никто не стал бы нести, пока за мелкие билеты можно купить столько же всяких товаров, сколько и за гинеи, представляемые ими. Другая выгода, которая сопровождала бы осуществление этого плана, состояла бы в предупреждении бесплодного труда, который при нашей системе, предшествовавшей 1797 году, расходовался так невыгодно на чеканку гиней, осуждаемых при каждом случае неблагоприятного вексельного курса (все равно, от каких бы причин он ни происходил) на переплавку и, вопреки всевозможным запрещениям, – на вывоз за границу в виде слитков. Все партии согласны в том, что подобные запрещения не достигают своей цели, и что какие бы препятствия ни были противопоставлены вывозу монеты, они обходятся с большою легкостью.

Неблагоприятный вексельный курс может быть, в конце концов, исправлен единственно посредством вывоза товаров, – пересылкой слитков, – или уменьшения количества бумажного обращения. Поэтому та легкость, с которою можно было бы получать в банке слитки, не может служить возражением против этого плана, так как подобная же легкость существовала и до 1797 г. и должна существовать при всевозможных системах банковых платежей. Она даже не должна служить подобным возражением, потому что в настоящее время для всех, кто посвятил поболее внимания вопросу обращения, не составляет уже вопроса, что закон, направленный против вывоза слитков, все равно, под видом ли монеты или в другой какой-либо форме, оказывается не только не действительным, но даже неразумным и несправедливым: он несправедлив только по отношению к нам и выгоден для всего остального мира.

Мне кажется, что предлагаемый здесь план соединяет всю совокупность выгод каждой банковой системы, которая только бывала применяема в Европе. В некоторых его чертах есть нечто сходное с депозитными банками Амстердама и Гамбурга. В этих учреждениях слитки всегда покупаются у банка по установленной, неизменной цене. То же самое предлагается для банка Англии; но в иностранных депозитных банках в сундуках банка имеется столько же слитков, сколько записано кредитов на банковые деньги в его книгах; вследствие этого у них оказывается на лицо бездействующий капитал, равняющийся всему количеству коммерческого обращения. В нашем же банке находилось бы налицо известное количество банковых денег под видом банковых билетов, равняющееся возможному торговому запросу, и в то же время в сундуках банка было бы не больше бездействующего капитала, чем насколько простирался тот фонд, который банк находит нужным держать под видом слитков для удовлетворения случайного запроса. Следует также всегда помнить, что банк имел бы возможность по произволу уменьшать такой запрос посредством совращения своих выпусков бумаги. В подражание гамбургскому банку, который покупает серебро по установленной цене, банку Англии было бы необходимо установить цену на него несколько ниже монетной, по которой он покупал бы во всякое время за свои билеты всякое количество слитков, какое могло бы быть ему представлено.

Усовершенствование банкового дела состоит в том, чтобы дать стране возможность при помощи бумажных денег (сохраняющих постоянно свою установленную ценность) совершать свое обращение при посредстве возможно меньшого количества монеты или слитков. Именно эту цель и осуществил бы указанный план. Колебания цены слитков, какой бы спрос на них ни заявлялся на континенте, или какое бы их количество ни притекало из рудников Америки, ограничивались бы пределами цены, по которой банк покупает слитки, и монетной цены, по которой он их продает. Количество обращения было бы приспособлено к потребностям торговли с наибольшею точностью, и если бы банк оказался на время столь нескромным, что переполнил бы билетами обращение, то препятствие к этому, находящееся в руках публики, быстро показало бы ему его ошибку. Что касается до провинциальных банков, то они, по-прежнему, должны платить по своим билетам в случае спроса билетами банка Англии. Это было бы достаточной гарантией против возможности с их стороны излишне увеличивать обращение бумаги. Переплавка монеты не представляла бы никакого искушения, и таким образом сберегался бы бесплодный труд, который расходовался одною стороною на чекан того, что другая сторона считала для себя выгодным переплавлять в слитки. Орудие обращения никогда не подвергалось бы скоблению или порче и обладало бы столь же неизменною ценностью, как и самое золото, – великая цель, которую имели в виду голландцы и которую они осуществили с громадным успехом при помощи системы весьма подобной той, какую мы здесь рекомендуем.

Примечания

1

См. ПРИЛОЖЕНИЕ в конце книги.

2

«Хотя и опутанный буржуазным горизонтом, Рикардо с такою остротою разлагает гражданскую экономию, которая на глубине выглядит совершенно иначе, чем кажется на поверхности, что лорд Брум мог сказать о нем: «M-r Ricardo seemed as if he had dropped from an other planet» (казалось, будто г. Рикардо упал с другой планеты)».

К. Marx, Zur Kritic der Polit. Oeconomie, 39.

3

Chap. XV, Part I, «Des Debouches» в особенности содержит многие весьма важные начала, которые, кажется, в первый раз были объяснены этим превосходным автором.

4

В виду того, что Рикардо почти нигде в своих сочинениях не соглашается с мнениями Сэя, а напротив, относится к ним большею частью иронически, настоящий дифирамб автора французскому экономисту следует приписать гораздо более соображениям вежливости, чем действительной высокой оценке.

5

«Хотя труд составляет действительное мерило ценности всякого товара, но не трудом определяется она обыкновенно. Часто бывает трудно определить отношение, существующее между двумя различными количествами труда. Время, употребленное на исполнение двух различного рода работ, не всегда одно определяет это отношение. Нужно, сверх того, принимать в расчет различную степень употребленных усилий и необходимой ловкости. Один час тяжелого труда может потребовать больших усилий, чем два часа легкого, или в одном часу такого занятия, на изучение которого употреблено было 10 лет, может заключаться больше труда, чем в занятии в продолжение целого месяца обыкновенной работой, не требующею приготовления. Нелегко найти точную меру для определения, как степени затраченных усилий, так и дарования. Правда, при обмене различных продуктов, различных категорий труда обыкновенно принимается отчасти в расчет и то и другое; но обмен этот не определяется какой-либо точной мерой, а составляет результат рыночной борьбы между продавцом и покупателем, установляющей тот род грубой справедливости, который, несмотря на неточность, удовлетворителен для обыкновенных житейских сделок».

Wealth of Nations, book I, chap. 10.

Авт.

6

Деление малосущественное и не допускающее вполне точной разделительной черты. Авт.

7

Это показывает нам, почему старые общества постоянно побуждаются к употреблению машин, а молодые – к употреблению труда. При каждом затруднении, которое представляет добывание пищи и содержание людей, труд необходимо возвышается, и это возвышение всегда служит стимулом для употребления в дело все новых и новых машин. Такое затруднение по снабжению людей средствами существования находится в непрерывном действии в старых странах, между тем как в стране новой может иметь место весьма значительное возрастание народонаселения без малейшего возвышения заработной платы. Здесь, может быть, столь же легко снабдить средствами существования седьмой, восьмой и девятый миллион народонаселения, как и второй, третий и четвертый. Авт.

8

Г. Мальтус замечает по поводу этой доктрины:

«мы, действительно имеем право назвать, если пожелаем, труд, употребленный на товар, действительною его ценностью; но, поступая таким образом, мы употребляем слова в смысл отличном от того, в котором они обыкновенно употребляются; мы смешиваем при этом весьма важное различие между стоимостью (cost) и ценностью (value), и, вследствие этого, становится почти невозможным с точностью указать на главный стимул производства богатств, который в действительности зависит от этого различия».

Г. Мальтус, по-видимому, полагает, что отождествление стоимости и ценности составляет часть моего учения; это справедливо, если он разумеет под стоимостью «издержки производства», с включением прибыли. Но именно этого-то он и не хотел сказать в приведенной цитате и, следовательно, он меня не ясно понял. Авт.

9

Не забывает ли г. Сэй в следующей цитате, что цены, в конце концов, определяются издержками производства:

«продукты земледельческой промышленности,

– говорит он, —

имеют то особенное свойство, что они не дорожают, становясь более редкими, потому что население всегда уменьшается, одновременно с уменьшением пищи, и, след., спрос уменьшается одновременно с предложением. Сверх того, не было замечено, чтобы хлеб был дороже в таких местностях, где много необработанной земли, нежели в странах, вполне обработанных. Англия и Франция возделывались гораздо хуже в средние века, чем в настоящее время; они производили гораздо меньше сырых продуктов, и, однако же, насколько о том можно судить по сравнению с ценностью некоторых других вещей, хлеб не продавался по более дорогой цене. Если производство было менее значительно, то меньше было и население: незначительный спрос соответствовал столь же незначительному предложению

(L. III. сh. 8)».

Г. Сэй, убежденный, что цена труда определяет цену съестных припасов, и справедливо полагая, что благотворительные учреждения стремятся увеличить население более того, насколько оно возрастало бы, если бы шло предоставлено само себе и, след., стремятся понизить задельную плату, говорит:

«я предполагаю, что дешевизна товаров, получаемых из Англии происходит отчасти от множества благотворительных учреждений в этой стране

(L. III. сh. 6)».

Это мнение последовательно в устах человека, который утверждает, что задельная плата определяет цену. Авт.

10

«Сверх того, только при возделывании земли,

– говорит Ад. Смит —

природа помогает человеку, и хотя труд ее ничего не стоит, тем не менее, продукт ее имеет ценность, так же как и продукт труда наиболее дорогого работника».

Природе платят не за то, что она производит много, но за то, что она производит мало. По мере того, как дары ее становятся скупее, она требует большую цену за свою работу. Когда она щедра и благодетельна, она всегда работает даром.

«Рабочий скот, употребляемый при земледельческих занятиях, не только способствует, как и мануфактурные рабочие, воспроизведению ценности, равной ценности их потребления, или капиталу, расходуемому на них, считая в том числе прибыль предпринимателя, но производит ценность гораздо большую. Сверх капитала фермера и прибыли, рабочий скот постоянно воспроизводит еще ренту землевладельца. Эту ренту можно рассматривать как продукт тех сил природы, пользование которыми землевладелец отдает в наймы фермеру; она бывает более или менее велика, в соответствии с предполагаемыми размерами этих сил или, иными словами, смотря по предполагаемому естественному или искусственному плодородию. За вычетом всего, что может быть названо вознаграждением за труд человека, остается труд природы. Он редко бывает менее, а часто более всего количества продуктов. Никогда такое же количество производительного труда, употребленное в мануфактуру, не могло бы дать столь значительного продукта. В мануфактурной промышленности природа не производит ничего, все производит человек; а производство должно быть всегда в соответствии с могуществом деятелей, участвующих в нем. Итак, не только капитал, употребленный на земледелие, приводит в действие более значительную часть производительного труда, нежели всякий другой равный капитал, употребленный в мануфактурной промышленности; но, сверх того, в соответствии с количеством производительного труда, употребляемого им, он присоединяет большую ценность к годичному продукту земли и труда страны к действительному богатству и доходу ее жителей. Из всех употреблений капитала это, без сравнения, самое выгодное для общества

(В. II, сh. 5)».

Разве природа ничего не делает для человека в мануфактурной промышленности? Разве силы ветра и воды, приводящие в действие наши машины и оказывающие пособие мореплаванию, не имеют никакого значения? Давление атмосферы и упругость пара, посредством которых мы приводим в движение самые удивительные машины, разве это не дары природы? Не говоря о действии теплоты, размягчающей и расплавляющей металлы, и об участии воздуха в процессах окрашивания и брожения, нет ни одной отрасли мануфактуры, в которой бы природа не оказывала помощи человеку и притом помощи даровой и щедрой.

Г. Буханан, на приведенную нами цитату из Ад. Смита, делает следующее замечание:

«я старался показать в моих примечаниях о производительном и непроизводительном труде, изложенных в IV томе, что земледелие не более других отраслей промышленности способствует увеличению народного богатства. Считая воспроизведение ренты столь великой выгодой для общества, Ад. Смит не подумал о том, что рента есть следствие дороговизны, что то, что выигрывает этим способом землевладелец, он выигрывает на счет целого общества. Общество не имеет никакой выгоды от воспроизведения ренты; один класс только пользуется в этом случае убытками другого класса. Предполагать, что земледелие дает продукты, а, след., и ренту, потому, что природа соперничает с человеческою промышленностью в процессе возделывания земли, есть не более, как мечта. Источником ренты служит не продукт, а цена, по которой продается он, и цена эта получается не потому, что природа помогала производству, но потому единственно, что она соответствует отношению между спросом и предложением».

Авт.

11

Ясное понимание этого начала представляет, по моему убеждению, громадную важность для науки политической экономии. Авт.

12

Надеюсь, что не станут предполагать, будто я уменьшаю значение всякого рода улучшений для землевладельца: непосредственное их действие – понижение ренты, но так как они дают сильный толчок увеличению народонаселения, и так как одновременно с этим они дают нам возможность возделывать более бедные земли при помощи меньшего количества труда, то, в конце концов, они приносят землевладельцу громадные выгоды; тем не менее, должно пройти значительное время, в течение которого они будут положительно вредны для него. Авт.

13

Чтобы сделать это более наглядным и показать отношения, в которых будут колебаться хлебная и денежная рента, предположим, что труд 10 чел. на земле известного качества приносит 180 квартеров пшеницы по 4 ф. кварт. или 720 ф., и что труд 10 добавочных рабочих на той же земле или на какой-либо другой производит увеличение только в 170 квартеров: в этом случае ценность пшеницы поднялась бы от 4 ф. до 4 ф. 4 шилл. 8 пенс., ибо 170:180=4:4 ф. 4 ш. 8 п., или, так как производство 170 кварт, требует, в одном случае, труда 10 чел, между тем как в другом достаточно 9,44, то возвышение было бы как, 9,44: 10, или как 4 ф.: 4 ф. 4 ш. 8 п. Если бы за тем было употреблено еще 10 чел., и выручка была бы

Если бы за землю, приносившую 180 кварт, и при цене хлеба в 4 ф. квартер, не платилось вовсе ренты, то когда производилось бы только 170 кварт., то в уплату ренты следовала бы ценность равная 10 кв., которая по цене в 4 фунта 4 шилл. 8 пенс. за квартер, составляла бы 42 ф. 7 ш. 6 п. Она равнялась бы

Итак, хлебная рента возраста-бы в следующей пропорции:

а денежная в следующей:

Авт.

14

«Жилище и одежда, необходимые в одной стране, могут вовсе не составлять необходимости в другой; рабочий в Индии может продолжать работать, сохраняя полный размер своих сил, при такой ничтожной естественной задельной плате, какой было бы недостаточно для предохранения русского рабочего от погибели. Даже в странах, расположенных в одних и тех же широтах, различие в обычаях может часто оказывать столь же значительное влияние на размер естественной цены труда, как и то, которое зависит от естественных причин».

(Стр. 68. An Essay on the External Corn Trade, by R. Torrens, Esq.).

Полковник Торренс разъясняет весь этот предмет с большим талантом. Авт.

15

Если г. Буханан в следующих словах имел в виду ничто иное, как временное состояние бедности, то я вполне разделяю его мнение, что

«великое зло в положении рабочего есть нищета, возрастающая от недостатка пищи или работы; бесчисленное множество законов повсюду стремилось к устранению этого недостатка. Но есть в нашем общественном устройстве такие бедствия, которых не может облегчить законодательство, и, след., полезно знать границы, в которых оно должно заключаться, для того, чтобы, погнавшись за неисполнимым, не упустить из виду полезной цели, достигнуть которой было бы в нашей силе».

Buchanan, стр. 61.

16

Успехи знакомства с делом, которых палата общин достигла в этом важном вопросе с 1796 года, к счастью, весьма немаловажны и могут быть легко замечены из сравнения последнего отчета Комитета законов о бедных со следующими словами, сказанными г. Питтом тридцать лет тому назад:

«Из вспомоществования многочисленным детям постараемся сделать вопрос права и чести, а не причину позора и презрения. Это сделает большую семью благословением, а не бедствием, и тогда проведется надлежащая разграничительная черта между теми, кто способен содержать себя своим трудом, и теми, кто, обогатив свою страну большим числом детей, приобрел право требовать помощи для содержания их».

Hansardt’s Parliamentary History, Vol. XXXII, p. 710.

Авт.

17

Прошу читателя помнить, что, с целью сделать предмет более ясным, я предполагаю, что меновая ценность денег остается неизменной, и что, след., всякое изменение цены сводится к изменению ценности товаров. Авт.

18

Читателю известно, что мы оставляем совершенно без внимания те случайные изменения, которые зависят от дурных или хороших урожаев, или от возрастания или упадка спроса, вследствие каких-либо внезапных событий в общественной жизни. Мы говорим о естественных и постоянных, а не о случайных и колеблющихся хлебных ценах. Авт.

19

180 кварт, хлеба, под влиянием упомянутых изменений в меновой ценности хлеба, распределятся между землевладельцами, Фермерами и рабочими в следующих отношениях:

20

Очевидно, что страна, производящая, вследствие превосходства в машинах и искусства рабочих, с гораздо большей экономией в ручном труде, нежели ее соседи, может, в обмен за продукты своей промышленности, получать из заграницы часть хлеба, необходимого для ее потребления даже и в том случае, когда почва ее более плодородна и когда она производит хлеб меньшим трудом, нежели та страна, откуда она получает его. Предположим, что 2 рабочих умеют приготовлять как башмаки, так и шляпы, и что один из них превосходит другого в обоих занятиях, но что, производя шляпы, он может превзойти своего соперника только на или на 20 %, между тем как, изготовляя башмаки, он превосходит его на или на 33 %; не выгоднее ли будет обоим рабочим, если более искусный из них займется исключительно мастерством башмачника, а менее искусный-ремеслом шляпочника? Авт.

21

Не следует упускать из виду, что потребляется все производство страны, и это не составляет громаднейшую разницу, какую только можно себе представить, потребляется ли оно теми, кто воспроизводит, или теми, кто не воспроизводит его ценности. Когда мы говорим, что доход сбережен и присоединен к капиталу, то мы думаем при этом, что часть дохода, о которой говорят, что она присоединяется к капиталу, – потребляется, вместо непроизводительных, производительными рабочими. Не может быть большего заблуждения как то, когда полагают, что возрастание Капитала имеет источником воздержание от потребления. Если бы цена труда поднялась так высоко, что, не смотря на возрастание капитала, не могло бы употребляться его более, то я все-таки сказал бы, что подобный прирост капитала потребляется не производительно. Авт.

22

Могут усомниться, действительно ли увеличение цены товаров, зависящее только от налога, потребовало бы более денег для обращения их. Я думаю, что нет. Авт.

23

18 кв. по 4 ф. 8 ш. 10 п. и 9 кв. по 4 ф. 8 ш. 10 п. Авт.

24

Землевладельцам было бы в высшей степени выгодно, если бы облагалась налогом одна только прибыль фермеров, а не какого-либо другого капиталиста. Подобный налог быль бы в действительности налогом на потребителей сырых произведений частью в пользу государства, а частью в пользу землевладельцев.

25

Дальнейшее размышление побуждает меня усомниться в том, действительно ли потребовалось бы более денег для обращения прежнего количества товаров, если бы цены их повысились от налога, а не от трудностей производства. Предположим, что в известное время и в известном месте продают 100,000 квартеров хлеба по 4 ф. за квартер, и что, вследствие прямого налога в 8 шилл., цена хлеба поднимается до 4 ф. 8 шилл. Мне кажется, что на обращение этого хлеба по более высокой цене требовалось бы прежнее количество денег, а не более. Если я прежде покупал 11 кварт, по 4 ф. каждый, то благодаря налогу, принужден уменьшить свое потребление до 10 квартеров и мне не потребуется более денег, так как в обоих случаях я заплачу за свой хлеб 44 ф. Народ, в сущности, потреблял бы на одну одиннадцатую часть меньше, и это количество было бы потребляемо правительством. Деньги, необходимые для его покупки, извлекались бы из налога в 8 шилл. с квартера, который получался бы в этой форме от фермера, но одновременно с этим взысканная с последнего сумма уплачивалась бы ему же за его хлеб; таким образом, налог этот в действительности есть налог натуральный и не показывает необходимости в употреблении большого количества денег, а если и требует, то столь незначительного, что им можно легко пренебречь.

26

Сэй вполне разделяет обыкновенное мнение об этом предмете. Рассуждая о хлебе, он говорит:

«отсюда следует, что цена хлеба оказывает влияние на цену всех других товаров. Фермер, фабрикант или купец употребляют известное число рабочих, которым всем нужно для потребления известное количество хлеба. Если цена на хлеб увеличивается, то они должны увеличить в том же размере цену своих произведений».

Т. I, стр. 225.

Авт.

27

Это настолько неверно, что подобные налоги лишь в самой незначительной степени коснутся землевладельца и собирателя сокровищ. Авт.

28

Сэй говорит, что

«налог, присоединенный к цене товара, повышает его цену. Всякое увеличение товара необходимо уменьшает число тех, которые могут покупать его, или, по крайней мере, уменьшает размер их потребления».

Это ни в каком случае не есть необходимое последствие. Если бы обложили налогом хлеб, то я не думаю, чтобы потребление его уменьшилось более чем потребление сукна, вина или мыла при обложении сих последних. Авт.

29

Следующее замечание того же автора кажется мне столь же ошибочным.

«Когда возлагается большой налог на хлопок, то уменьшается производство всех тех товаров, в состав которых входит хлопок. Если вся ценность, присоединенная к хлопку в различных отраслях обработки его в отдельной стране, простирается на 100 милл. фр. в год, а действием налога было бы уменьшение потребления на половину, то налог лишал бы эту страну 30 милл. фр. в год, не считая суммы, полученной правительством».

Vol. II, р. 314.

Авт.

30

Сэй сделал замечание, что

«фабрикант не может заставить потребителя уплатить весь налог, взимаемый с его товара, потому что возвышение цены последнего уменьшит потребление его».

Если бы это было так, если бы потребление уменьшилось, то разве не уменьшилось бы с такой же быстротой предложение? Из-за чего стал бы продолжать фабрикант прежнее занятие, если прибыль его оказалась ниже общего уровня? Мне кажется, что Сэй забыл в этом случае учение, которого сам же придерживается в другом месте,

«издержки производства определяют цену, ниже которой товары не могут упасть на продолжительное время, потому что в таком случае производство или прекратилось бы, или уменьшилось бы».

Vol. II, p. 26.

«Налог в подобном случае падает, след., частью на потребителя, который принужден платить дороже за обложенный товар, частью на производителя, который по вычету налога, получит меньше. Государственное казначейство приобретет как прибавку платы со стороны покупателя, так и пожертвование частью прибыли, которое принужден нести производитель. Это сила пороха, действующая одновременно на ядро, которое выбрасывает из дула, и на пушку, которую отбрасывает назад».

Vol. III, р. 334.

Авт.

31

Мелон говорит, что

«национальные долги суть долги из правой руки в левую, которыми не ослабляется целое тело. Справедливо, что общее богатство не уменьшается уплатой процентов по займу. Дивиденды суть ценности, переходящие из рук плательщика в руки государственного кредитора. Накопляет или потребляет их государственный кредитор или плательщик, это, мне кажется, действительно не имеет большой важности для общества; но куда девался долговой капитал? Его не существует более. Потребление, последовавшее за займом, уничтожило капитал, который никогда более не станет приносить никаких процентов. Общество лишается не суммы процентов, потому что она переходит из одних рук в другие, но дохода с уничтоженного капитала. Если бы этот капитал был употреблен производительно тем, кто отдал его в займы государству, он продолжал бы приносить ему доход, но этот довод извлекался бы из действительного производства и не мог бы быть пополняем из кармана другого гражданина».

Say, Vol. II.

Все это место и по смыслу и по выражению соответствует истинному духу науки. Авт.

32

«Кредит вообще имеет значение потому, что он условливает переход капиталов из таких рук, где они употребляются бесполезно, в такие, где они будут употреблены производительно: он извлекает капитал из помещения выгодного только для капиталиста, напр., в общественных фондах, чтобы сообщить ему производительность в руках промышленности. Он облегчает употребление всех капиталов и не оставляет без дела ни одного».

Economie Politigue, p. 463, Vol. 4-th Edition.

Мне кажется, что Сэй делает здесь промах. Капитал ростовщика никогда не может быть сделан производительным, он в действительности совсем не капитал. Если бы ростовщик продал свои сокровища и дал производительное употребление капиталу, полученному за них, то он мог бы поступить, таким образом, благодаря единственно тому, что отвлек бы от производительного употребления капитал покупателя своих сокровищ. Авт.

33

«Мануфактурная промышленность увеличивает свое производство пропорционально спросу, и цена падает; но произведений почвы нельзя таким образом увеличить, и высокая цена всегда необходима, чтобы предупредить потребление, превышающее предложение».

Buchanan, Vol. IV, p. 40.

Возможно ли предположить, что Буханан серьезно поддерживает мнение, что произведений почвы нельзя увеличить при возрастании спроса?

34

Я желал бы, чтобы слово «прибыль» было здесь опущено. Д-р Смит, по-видимому, предполагает, что прибыль фермеров этих драгоценных виноградников выше общего уровня прибыли. Если бы это было не так, то они не платили бы налога, иначе как под условием переложения его на землевладельца или на потребителя. Авт.

35

В предыдущей части этого сочинения я установил различие между рентою в собственном смысле и вознаграждением того же имени, выплачиваемым землевладельцу за выгоды, которые доставила фермеру затрата капитала землевладельца; но, быть может, я не достаточно выяснил различия, возникающие из различных способов употребления этого капитала. Так как часть этого капитала, употребленная на улучшение фермы, нераздельно сливается с нею и стремится к увеличению производительных ее сил, то вознаграждение, платимое землевладельцу за употребление этой части, имеет вполне характер ренты и подлежит всем ее законам. Сделано ли улучшение на средства землевладельца или фермера, оно не было бы предпринято, если бы не было большой вероятности, что прибыль, получаемая от этого, не будет, по меньшей мере, равна прибыли, какую можно извлечь при всяком другом употреблении того же капитала. Но раз улучшение сделано, получаемое вознаграждение будет впоследствии иметь вполне природу ренты, и будет подвержено всем ее изменениям. Однако некоторые из этих расходов улучшают землю только в продолжение ограниченного периода времени и не увеличивают ее производительности постоянным образом. Таковы здания и другие недолговечные улучшения, которые нуждаются в постоянном возобновлении, и которые, след., не увеличивают надолго действительной ренты землевладельца. Авт.

36

«Торговля дает нам возможность получать товар в той местности, где его можно найти и отправлять в другую местность, где он потребляется; она, след., дает нам средства увеличить ценность товара на всю разность между ценою в первой и во второй из этих местностей».

J. B. Say, Vol. II, p. 458.

Это совершенно верно. Но как придается товару эта прибавочная ценность? Посредством присоединения к издержкам производства: 1) издержек доставки и 2) прибыли на капитал, затраченной торговцем. Товар, о котором идет речь, возвышается в ценности по тем же причинам, по которым возвышаются ценности всех других продуктов, т. е. вследствие увеличения труда, затраченного на его производство и доставку прежде, нежели он будет куплен потребителем. Не следует рассматривать это как одну из выгод, вытекающих из торговли. При ближайшем рассмотрении этого вопроса оказывается, что все благодеяния торговли ограничиваются тем, что она дает нам возможность приобретать предметы не более ценные, а более полезные. Авт.

37

В последнем томе «Прибавлений к британской энциклопедии», в статье «О хлебной торговле и законодательстве» высказываются следующе превосходные выводы и наблюдения.

«Если когда-либо в будущем нам придется подумать о повторении наших шагов, то для того, чтобы дать время для извлечения капиталов из обработки наших бедных участков и для перевода их в более выгодные помещения, нам нужно будет принять постепенно понижающуюся скалу пошлин. Так, мы могли бы ежегодно уменьшать на 4 или 5 шилл. цену квартера 80 шилл., служащую в настоящее время пределом, с которого начинается свободный ввоз хлеба. Когда цена достигла бы 50 шилл., тогда можно было бы без опасений открыть порты и навсегда отказаться от ограничений. Когда эта спасительная мера будет приведена в исполнение, то не будет более необходимости вступать в борьбу с природою. Капитал и предприимчивость страны направятся в те отрасли, которые более соответствуют нашему географическому положению, нашему национальному характеру, нашим государственным учреждениям. Хлеб Польши и сырой хлопок Каролины станут меняться на бирмингемские товары и на гласговский муслин. Истинный коммерческий дух, всегда обеспечивающий благосостояние народов, никогда не может совмещаться с темною и узкою монопольною политикою. Народы земли подобны различным провинциям одного и того же государства – свободная и не стесняемая мена одинаково выгодна как в общих, так и в местных интересах».

Вся эта статья заслуживает серьезного внимания: она весьма поучительна, хорошо написана и показывает, что автор мастерски владеет предметом. Авт.

38

Как бы ни был велик капитал, затраченный в землю, но по истечению срока арендного договора, он необходимо должен остаться в пользу землевладельца, а не фермера. Каково бы ни было вознаграждение, получаемое землевладельцем за пользование этим капиталом, по возобновлении договора, оно поступит к нему в виде ренты, но эта рента прекратилась бы сама собою с того дня, когда с данного количества капитала стали бы получать хлеба заграницей более, нежели с этой земли внутри страны. Если положение страны требует ввоза иноземного хлеба, если за данный капитал можно получить 1000 кварт., и если эта земля принесет на тот же капитал 1100 кварт., то 100 кв. необходимо составят ренту. Но если из заграницы можно получить 1200 кв., то обработка туземной земли будет покинута, ибо последняя не принесет даже обыкновенного уровня прибыли. Но как бы ни были велики капиталы, затраченные в землю, не следует в этом видеть особенно большой невыгоды. Подобный капитал расходуется в видах увеличения производства; такова, – чего не следует забывать, – конечная цель. Но если так, то что за дело обществу до того, что половина этого капитала понизится в ценности, или даже совсем уничтожится, если получается более значительный годичный продукт? Кто сожалеет о потере капитала в подобных случаях, тот стоит за пожертвование целью средствам. Авт.

39

Среди наиболее талантливых сочинений о бесцельности стеснений ввоза хлеба, следует поставить «Essay on the External Corn Trade» майора Торренса. Аргументы его, кажется, не встретили, да и не могли бы встретить возражений. Авт.

40

Ад. Смит говорит, что

«различие между действительною и номинальною ценою товаров и труда есть не только предмет простой абстракции, но может иногда иметь большое практическое значение».

Я одного с ним мнения; но действительная цена труда и припасов не определяется их товарною ценою – действительным мерилом Ад. Смита – более, чем их номинальным мерилом – денежною ценностью. Рабочий в таком только случае получает действительно высокую цену за свой труд, когда он может за свою задельную плату купить продукт большого количества труда. Авт.

41

Сэй полагает, что ценность серебра в настоящее время почти одинакова с ценностью его при Людовике XIV, «потому что одинаковое количество серебра покупает одинаковое количество хлеба». Авт.

42

Elemens d’Ideologie Vol. IV, p. 99. В этом произведении де-Траси дает полезный и талантливый трактат об общих началах политической экономии, и мне досадно прибавлять, что он своим авторитетом поддерживает определения, приданные Сэем словам «ценность», «богатство» и «полезность». Авт.

43

«Первый человек, который выучился плавить металлы огнем, не был творцом ценности, которую этот процесс присоединяет к расплавленным металлам. Ценность эта есть результат физического действия огня, присоединенного к прилежанию и капиталу тех, кто воспользовался этим открытием».

«Из этой ошибки Смит делает тот ложный вывод, что ценность всех произведений представляет прошлый или старый труд человека, или иными словами, что богатство есть не что иное, как накопленный труд: отсюда следует другой, одинаково неправильный вывод, что труд есть единственное мерило богатства или ценности производства».

Сhар. IV, р. 31.

Заключения, которые делает Сэй, принадлежат ему самому, а не Смиту; они правильны, если не проводится никакого различия между ценностью и богатством, и в приведенной тираде Сэй не делает такого различия; но хотя Ад. Смит, определив богатство, как изобилие необходимых, полезных и приятных вещей, и согласился бы с тем, что машины и силы природы могут значительно увеличить богатство страны, но он не допустил бы, что они присоединяют что-либо к ценности этого богатства. Авт.

44

Ад. Смит выставляет Голландию в пример понижения прибыли от накопления капитала и от излишества в нем в каждом из отдельных помещений.

«Голландское правительство занимает за 2 %, а частные лица с хорошим кредитом за 3 %».

Но следует вспомнить, что Голландия была принуждена ввозить почти весь хлеб, который она потребляла, и что, взимая тяжелые налоги с необходимых для рабочего предметов, она еще более увеличивала задельную плату труда. Эти факты достаточно объясняют низкий уровень прибыли и процентов в Голландии. Авт.

45

Согласно ли следующее выражение Сэя с установленным им принципом:

«Чем изобильнее свободные капиталы в сравнении с размером предприятий, тем более понижается уровень процента или вознаграждение за капитал?»

Vol. II, р. 108.

Если для капиталов, как бы значительны они ни были, найдется употребление в стране, то как же можно сказать, что они слишком значительны по отношению к размеру предприятий? Авт.

46

Ад. Смит говорит, что

«когда продукт какой-нибудь отдельной отрасли промышленности превосходит то, что требуется спросом страны, то излишек необходимо выслать заграницу для обмена на какой-нибудь предмет, на который существует спрос внутри страны. Без такого вывоза часть производительного труда страны прекратилась бы, а ценность ее годичного продукта понизилась бы. Земля и труд Великобритании производят вообще более хлеба, шерсти и мелких железных товаров, чем сколько требуется на внутреннем рынке. Нужно, след., вывезти излишек и променять его на какой-нибудь предмет, на который есть спрос в стране. Только посредством такого вывоза излишек этот может приобрести ценность, достаточную на возмещение труда и издержек, необходимых для его производства».

На основании этой тирады можно было бы подумать, что, по мнению Ад. Смита, мы были бы поставлены в необходимость производить излишний хлеб, шерстяные и мелкие железные товары, и что капитал, затраченный на них, не мог бы быть употреблен иначе. Но употребление капитала всегда представляет предмет выбора и, след., никогда не может быть налицо излишка какого бы то ни было продукта в течение продолжительного времени, и если бы он был, то он упал бы ниже своей естественной цены, и капитал перешел бы в другое более выгодное помещение. Ни один писатель не показал так талантливо и удовлетворительно, как Адам Смит, что капитал имеет стремление покидать те отрасли промышленности, продукт которых не восстановляет своею ценою всех издержек производства и доставки, с присоединением к этому обыкновенной прибыли. Авт.

47

«Государственные займы всех родов,

– замечает Сэй, —

сопровождаются неудобством отвлечения капитала или частей капитала от производительного употребления и посвящения его потреблению, а когда они делаются внутри страны, правительство которой не вкушает большого доверия, то они имеют еще одно неудобство, именно возвышают процент с капитала. Кто стал бы отдавать в займы по 5 % в год для затраты в земледелии, мануфактурах и торговле, когда можно найти заемщика, который охотно соглашается платить 7 или 8 процентов? И так, тот род дохода, который называется прибылью с капитала, возвысился бы в таком случае на счет потребителя. Потребление уменьшилось бы вследствие увеличения цены продукта, и на другие производительные услуги уменьшился бы спрос, за них стали бы меньше платить. Вся нация, за исключением капиталистов, потерпела бы от такого положения вещей».

На вопрос, «кто стал бы давать взаймы фермеру, мануфактуристу и купцу по 5 % в год, когда другой заемщик, пользующийся меньшим кредитом, дал бы 7 или 8 %», я отвечаю, что стал бы давать всякий рассудительный и благоразумный человек. Вследствие того, что уровень процента простирается на 7 или 8 % в тех помещениях, где кредитору предстоит значительно рисковать, есть ли какие-нибудь основания быть этому уровню одинаково высоким и там, где нет подобного риска? Сэй признает, что уровень процента зависит от уровня прибыли; но отсюда ведь не следует, что уровень прибыли зависит от уровня процента. Один – причина, другой – следствие, и ни при каких обстоятельствах нет возможности заставить их поменяться местами. Авт.

48

В другом месте он говорит, что

«как бы ни расширялся иностранный рынок действием премии, но это всегда должно происходить на счет внутреннего рынка, ибо каждый бушель хлеба, вывезенный благодаря премии, и который не вывозился бы при отсутствии премии, оставался бы на внутреннем рынке для увеличения потребления и для понижения цены на этот товар. Следует заметить, что хлебная премия, точно так же, как и всякая другая премия за вывоз облагает народ двумя различного рода налогами: во-первых, налогом, который он принужден взносить в виде самой премии; и, во-вторых, налогом, который происходит от увеличения цены товара на «внутреннем рынке, и который, если речь идет о хлебе, должен быть уплачиваем всем народом, так как все и каждый суть потребители хлеба. По отношению к этому отдельному товару этот второй налог является, след., наиболее тяжелым из них обоих».

«И так, на каждые пять шилл., которые вносятся народом в форме первого налога, должно быть уплачено 6 ф. 4 шилл. в виде второго налога»,

«Таким образом, чрезвычайный вывоз хлеба, причиненный премией, не только уменьшает в течение каждого отдельного года размеры домашнего рынка и потребления на столько же, на сколько, он увеличивает размеры иностранных; но, ограничивая население и промышленность страны, конечное его стремление состоит в задержке «в стеснении постепенного расширения домашнего рынка и вследствие того, скорее в постепенном уменьшении, нежели в увеличения целого рынка в потребления хлеба».

Авт.

49

Того же мнения держится и Сэй. – Vol. II, р. 335.

50

См. главу о ренте. Авт.

51

Сэй предполагает, что выгоды туземных мануфактуристов не только временны.

«Правительство, абсолютно запрещающее ввоз некоторых иностранных товаров, учреждает монополию в пользу тех, кто производит такие товары внутри страны, насчет тех, кто потребляет их; иными словами, туземные производители их, обладая исключительной привилегией продажи их, могут возвысить их цену в сравнении с естественной ценою; а туземные потребители, не имея возможности получать их из другого места, принуждены платить за них дороже».

Vol. I, р. 201.

Но каким образом сумели бы они продолжительно удерживать рыночную цену своих товаров выше уровня естественной цены, когда каждый из их товарищей и сограждан может свободно приняться за ту же отрасль промышленности? Они гарантированы от заграничного, но не от туземного соперничества. Действительное зло, вытекающее для страны из таких монополий, если можно их назвать этим именем, состоит в возвышении не рыночной цены подобных товаров, а их действительной и естественной цены. Вследствие увеличения издержек производства часть труда страны употребляется менее производительно. Авт.

52

«Одной только свободы торговли и не достает для обеспечения страны, подобной Великобритании, изобилующей всеми разнообразными продуктами промышленности, товарами, удовлетворяющими потребностям всякого общества, – от возможности голода. Народам земли нет необходимости бросать жребий для определения того, который ив них должен подвергнуться голоду. В мире всегда существует в изобилии пища. Чтобы располагать постоянно большим количеством ее, мы должны только отбросить в сторону наши запрещения и ограничения и перестать противодействовать доброжелательной мудрости провидения».

Статья «Corn Laus and Trade», Supplement to Encyclopaedia Britannica.

53

Не противоречат ли следующие выдержки только что процитированному нами месту?

«Не говоря о том, что домашняя торговля, хотя и менее заметная (благодаря разнообразию ведущих ее рук) наиболее важна, она также и наиболее выгодна. Товары, подлежащие обмену в этой торговле, необходимо представляют производство самой страны».

Vol. I, р. 84.

«Английское правительство не заметило, что наиболее выгодные продажи суть те, которые страна ведет сама с собою, потому что они не могут иметь места без того, чтобы нация не произвела двух ценностей: ценность продаваемую и ценность, посредством которой делается покупка».

Vol. I, р. 221.

В 26-й главе я рассмотрю, насколько основательно это мнение. Авт.

54

Сэй придерживается одинакового мнения с Ад. Смитом: «наиболее производительное употребление капитала для страны, взятой в целом, представляют, после земли, мануфактуры и внутренняя торговля, потому что такой капитал приводит в действие промышленность, прибыль которой поступает в пользу данной страны, между тем как те капиталы, которые затрачиваются в иностранную торговлю, придают производительность промышленности и почве всех стран безо всякого различия.

«Употребление капитала, наименее выгодное для нации, есть перевозка продукта из одной иноземной страны в другую».

Сэй, Vol. II, p. 120.

Авт.

55

Быть может выражение это следует считать слишком строгим, так как под именем задельной платы рабочий вообще получает более, чем сколько составляют абсолютные издержки производства. В подобном случае рабочий получает часть чистого продукта страны, которая может быть сбережена или израсходована им, или может дать ему возможность способствовать защите страны. Авт.

56

Сэй совершенно не понял меня, предполагая, что я ни во что ставлю благополучие столь значительного числа человеческих существ. Я думаю, что текст достаточно показывает, что я ограничиваю свои замечания теми частными причинами, от которых зависит это благополучие, по мнению Ад. Смита. Авт.

57

«Составляет большое счастье, что естественный ход вещей влечет капитал не в такие помещения, которые доставляют наибольшую прибыль, но в такие, в которых действие капитала наиболее выгодно для общества».

Vol. II, р. 122.

Сэй не сказал нам, какие помещения капитала, будучи наиболее прибыльными для отдельного лица, не являются вместе с тем и наиболее прибыльными для государства. Если страны, обладающие большим количеством плодородной земли, но обладающие незначительным капиталом, не принимают своевременно участия во внешней торговле, то причина заключается в том, что это менее выгодно для отдельных лиц, а след., точно также менее выгодно и для государства. Авт.

58

То, что говорится мною относительно золотой монеты, одинаково приценяется и к серебряной; но нет необходимости упоминать об них обеих в каждом отдельном случае. Авт.

59

Этот и последующие параграфы в кавычках извлечены из памфлета под заглавием «Proposals for an Economical and Secure Currency», изданного автором в 1810 году. Англ. изд.

60

Цена 3 ф. 17 ш., о которой здесь говорится, есть цена произвольная. Вероятно могли бы существовать хорошие основания для установления ее несколько выше или несколько ниже упомянутой. Остановившись на 3 ф. 17 ш., я желал только выяснить принцип. Цена должна быть определена так, чтобы продавцу золота было выгоднее продавать его в банк, нежели относить на монетный двор для превращения в монету.

То же замечание применяется и к определению количества 20 унций. Могут быть налицо солидные причины для установления 10 или 30. Авт.

61

Лорд Лодердаль утверждал недавно в парламенте, что, при существующей регулировке монеты, банк не мог бы платить монетой по своим билетам, потому что относительная ценность двух металлов такова, что в интересе всех должников было бы уплачивать свои долги серебряною, а не золотою монетою, между тем как закон предоставляет всем кредиторам банка право требовать золото в обмен за банковые билеты. Золото это, как полагает лорд, могло бы вывозиться с выгодою, и если бы это было так, то он держится мнения, что банк для поддержания резерва был бы принужден постоянно покупать золото с премией и продевать его al pari. Если бы каждый другой должник платил серебром, то лорд Лодердаль был бы прав; но он не мог бы поступать таким образом, если бы долг его превосходил 40 шилл. Итак это ограничило бы сумму серебра в обращении (если бы правительство не удержало за собою права приостанавливать чеканку этого металла, когда может найти это удобным), ибо, если бы было превращено в монету слишком много серебра, то оно понизилось бы в отношении к золоту, и никто не мог бы принимать его в уплату за долг, превосходящий 40 шилл., если бы не давали вознаграждения за его низшую ценность. Для уплаты долга в 100 ф. было бы достаточно 100 соверенов или банковых билетов на 100 ф., но серебряной монеты потребовалось бы для этого 105 ф., если бы в обращении было серебра слишком много. Итак, существует два препятствия к тому, чтобы серебряная монета не находилась в излишестве: во-первых, прямое препятствие, которое может иногда воздвигнуть правительство, предупреждая дальнейшую чеканку; во-вторых, отсутствие приманки барыша не соблазнило бы никого нести серебро на монетный двор, если бы это можно было сделать, ибо, превратившись в монету, серебро обращалось бы не по монетной, а по рыночной своей ценности. Авт.

62

Если бы то количество золота и серебра, которое существует в настоящее время, употреблялось исключительно для производства утвари и украшений, то металлы эти были бы в изобилии и были бы гораздо дешевле, чем теперь; иными словами, при обмене их на какие-нибудь другие товары, мы были бы принуждены давать пропорционально большее их количество. Но так как значительное количество этих металлов употребляется в виде денег, и так, как эта часть их не служит более никакой другой цели, то их остается менее для употребления на украшения и в ювелирном промысле; этот-то недостаток и увеличивает их ценность.

Сэй, Vol. II, 310.

Авт.

63

«Спрос на труд зависит от возрастания оборотного, а не постоянного капитала. Если бы было справедливо, что отношение между капиталом того и другого рода всегда и везде одно и тоже, то отсюда действительно следовало бы, что число употребленных в дело рабочих пропорционально богатству государства. Но подобное предположение не имеет признаков вероятности. По мере усовершенствования искусств и распространения цивилизации, постоянный капитал становится все в более и более значительное отношение к оборотному. Размер постоянного капитала, употребляемого на производство штуки английского мусселина, превышает, по меньшей мере, во 100, быть может, даже в тысячу раз количество его, употребляемое на производство подобной же штуки индийского мусселина. А пропорция употребленного в дело оборотного капитала, напротив того, в первом случае во сто или в тысячу раз менее. Легко понять, что при известных обстоятельствах вся сумма ежегодных сбережений промышленного народа может быть присоединена к постоянному капиталу, и в таком случае она не имела бы никакого действия на увеличение спроса на труд».

Barton. «On the Condition of the Labouring Classes of Society», р. 16.

Я полагаю, что нелегко понять, почему, при известных обстоятельствах, увеличение капитала не сопровождалось бы увеличением спроса на труд; самое большее, что можно тут сказать, это, что спрос придерживался бы более низкого уровня. В указанном сочинении Бартон держится, по моему мнению, правильного взгляда на некоторые из влияний возрастания суммы постоянного капитала на положение рабочих классов. Опыт его содержит немало ценных наблюдений. Авт.

64

См. ранее, где я старался показать, что какова бы ни была легкость или трудность производства хлеба, задельная плата и прибыль вместе сохраняют одинаковую ценность. Когда возвышается задельная плата, то это происходить насчет прибыли, а когда она падает, то всегда возвышается прибыль. Авт.

65

Мальтус замечает в последнем издании, что я не понял этого места его сочинения, ибо он не желал сказать, что рента естественно и необходимо возвышается и падает вместе с увеличением или уменьшением плодородия земли. Если это так, то, разумеется, я не понял его. Слова Мальтуса таковы:

«уменьшите это изобилие, уменьшите плодородие почвы, и излишек (рента) уменьшится; уменьшите его еще более, и он исчезнет совсем».

Мальтус ставит свое положение не условно, а абсолютно. Я напротив того, настаивал на том, что, по моему мнению, им оспаривалось, а, именно, что уменьшение плодородия почвы совместимо с увеличением ренты. Авт.

66

О каком увеличении количества говорит здесь Мальтус? Кто станет, производить его? У кого могут быть поводы к производству его до тех пор, пока не будет заявлен спрос на добавочное количество? Авт.

67

«Исследование и т. д.»

«Во всех передовых странах средняя цена хлеба никогда не бывает выше того, сколько необходимо для продолжения среднего увеличения количества продукта».

Observations, 21.

«При употреблении в землю нового капитала для удовлетворения потребностям возрастающего населения, все равно, употребляется ли этот капитал на обработку плугом большого количества земли, или же на улучшение земли, уже состоящей в обработке, главный вопрос всегда представляет ожидаемая выручка с этого капитала, и ни одна часть валового дохода не может быть уменьшена, не уменьшая поводов к этому способу употребления его. Каждое уменьшение цены, неуравновешенное вполне и непосредственно соответственным упадком всех необходимых издержек фермы, каждый налог на землю, каждый налог на капитал фермы, каждый налог на необходимые предметы потребления фермеров – будут иметь значение в расчете, и если, за вычетом всех этих расходов, цена продукта не будет оставлять достаточного вознаграждения за употребленный капитал, соответствующего общему уровню прибыли, а рента, по меньшей мере, не будет равна той, которая получалась с земли в прежнем ее состоянии, то не будет существовать достаточных поводов для того, чтобы предпринять предположенные улучшения»

Observations, 22.

Авт.

68

Нет необходимости повторять при каждом случае, но должно всегда подразумеваться само собою, что в отношении к цене сырых произведений и к возвышению ренты последуют одинаковые результаты, все равно, употребляется ли добавочный капитал известных размеров на почве, за которую вовсе не платится ренты, или же на почве, уже состоящей в обработке, если только количество продукта, получаемого с той и другой, совершенно одинаково.

Сэй старался показать в примечаниях к французскому переводу этой книги, что в обработке никогда не бывает участков, не платящих ренты, и, удовольствовавшись этим, он полагает, что опрокинул все выводы, вытекающие из этого учения. Он полагает, напр., что я ошибаюсь, когда говорю, что налоги на хлеб и на другие сырые произведения через возвышение их цены падают на потребителя, а не на ренту. Он утверждает, что подобные налоги должны падать на ренту. Но прежде, чем Сэй может утверждать, что такое заключение правильно, он должен показать, что не бывает и капитала, который бы употреблялся в землю, не приносящую ренты, (см. начало настоящего примеч); но этого он не попытался сделать. Ни в одной части своих примечаний он не опровергает и даже не указывает на это важное учение. В своем примечании к стр. 182 второго Французского издания, он, кажется, даже не знает, что учение это когда-либо существовало.

69

«Observations on the Corn Laws», 4.

70

Когда это место было показано Мальтусу в то время, когда рукопись поступала в печать, то он заметил, что «в этих двух случаях он, по небрежности, употребил выражение действительная цена вместо издержек производства». Из того, что я уже сказал, видно, что, по моему мнению, в этих двух случаях он употребил термин действительная цена в его истинном и справедливом смысле и только в предыдущем случае он применил его неправильно.

71

В действительности мануфактурные товары не понизились бы в такой пропорции, потому что, при предположенных обстоятельствах, произошло бы новое распределение драгоценных металлов между различными странами. Наши дешевые товары вывозились бы в обмен за хлеб и золото, до тех пор, пока накопление золота не понизило бы его ценности и не возвысило бы денежной цены товаров. Авт.

72

The Grounds of an Option etc. стр. 36. Авт.

73

В другой части той же книги Мальтус полагает, что товары колеблется от 25 до 20 %, когда хлеб колеблется на ЗЗ %. Авт.

74

О чистом и валовом продукте Сэй говорит следующее:

«вся произведенная ценность есть валовой продукт; та же ценность, за вычетом из нее издержек производства, есть чистый продукт».

Vol. II, 491.

Итак, чистого дохода не может быть вовсе, потому что издержки производства состоят, по мнению Сэя, из ренты, задельной платы и прибыли. На стр. 508 он говорит:

«итак, ценность продукта, ценность производительной услуги, ценность издержек производства представляют сходные ценности, когда вещи предоставлены своему естественному ходу».

Если вычесть целое из целого, то не останется ничего. Авт.

75

Говоря строго, количество билетов могло бы превзойти указанный размер, ибо, по мере увеличения банком количества всемирного орудия обращения, Англия удерживала бы за собою принадлежащую ей часть этого приращения орудия. Авт.

76

Это строго подтверждается утверждением в парламенте г. Роза, что наш вывоз превосходит наш ввоз на сумму, кажется, около 16 миллионов. В вознаграждение за этот вывоз нельзя было ввезти слитков, ибо хорошо известно, что, так как в течение всей войны цена слитков была заграницей выше, чем внутри нашей страны, то вывозилось значительное количество нашей собственной золотой монеты. Таким образом, к ценности баланса вывоза должна быть присоединена ценность вывезенных слитков. Часть суммы иностранцы могут быть нам должны, но остальное должно равняться в точности нашим расходам заграницей, состоящим в субсидиях нашим союзникам и в содержании в иностранных государствах нашей армии и флота.

77

В статье большой и заслуженной репутации (Edinb. Review, Vol. I, p. 183) было сделано замечание, что увеличение количества бумажных денег будет сопровождаться лишь возвышением бумажной цены товаров, или цены их, выраженной в орудии обращения, но не причинит возвышения в их слитковой цене. Это было бы справедливо по отношению к такой эпохе, когда обращение состоит единственно из бумаги, не разменной, по предъявлению, на металл, а не по отношению к такой, когда известная часть обращения состоит из металла. В последнем случае последствием увеличения выпусков бумаги было бы извлечение из обращения на равную сумму металла; но это не могло бы произойти помимо увеличения на рынке количества слитков и уменьшения вследствие того их ценности, или, иными словами, помимо увеличения слитковой цены товаров. Искушение вывозить металл возникает только вследствие подобного упадка ценности металлического обращения и слитков; и преследование за переплавку монеты в слитки является единственной причиной той незначительной разности, которая существует между ценностью металла и ценностью слитков или незначительного излишка рыночной цены над монетною ценою. Но вывоз слитков равнозначителен с неблагоприятным торговым балансом. От какой бы причины ни происходил вывоз слитков в обмен за товары, он называется – по моему мнению, весьма неправильно – неблагоприятным торговым балансом.

Когда обращение состоит из одной только бумаги, то всякое увеличение в ее количестве возвышает монетную цену слитков, не понижая их ценности, таким же образом и в такой же пропорции, в какой возвышает цены других товаров, и по той же причине оно произведет понижение в вексельном курсе на другие страны; но это было бы не более, как номинальное, а ничуть не действительное понижение, и оно не повлекло бы за собою вывоза слитков, потому что действительная ценность слитков не испытала бы уменьшения, так как не произошло бы никакого уменьшения в их количестве на рынке.

78

Говоря строго, никакой постоянной меры ценности существовать не может. Мера ценности должна была бы быть сама неподлежащею изменениям. Но это не применяется ни к золоту, ни к серебру, так как оба эти металла также подвергаются колебаниям, как и другие товары. Но опыт научил нас, что, хотя колебания в ценности золота и серебра в течение продолжительных периодов и могут быть значительны, но по отношению к коротким промежуткам времени ценность их приблизительно остается без изменения. Именно это свойство, наряду со многими другими преимуществами этих металлов, делает их более пригодными для употребления в качестве денег, чем какой-либо иной товар. Итак, золото и серебро могут на этом основании считаться мерилом ценности с той точки зрения, с которой мы рассматриваем их. Авт.

79

Когда золотая монета была ухудшена, до перечеканки ее в 1774 году, ценность серебряных и золотых слитков поднималась выше монетной их цены, и она немедленно упала, когда золотая монета была приведена в настоящее совершенное ее состояние. Благодаря тем же причинам, вексельные курсы из неблагоприятных сделались благоприятными. Авт.

80

Пока монета из обоих металлов остается законным орудием платежа, и не существует запрещения чеканить и тот, и другой металл, – излишек рыночной ценности над монетною ценою золотых и серебряных слитков может порождаться изменением в относительной ценности обоих металлов. Но происходящий от этой причины излишек рыночной ценности над монетною ценою можно было бы заметить сразу, так как действие его обнаружилось бы только на цене одного из двух металлов. Так, золото было бы равно или ниже своей монетной цены, когда серебро было бы выше, или серебро было бы равно или ниже своей монетной цены, когда золото было бы выше.

В самом конце 1795 года, когда банк имел в обращении значительно более билетов, чем в предыдущем или в последующем году, когда затруднения его уже начались, когда он, по-видимому, отказался от всякого благоразумия в заведывании своими делами и сделал Питта единственным директором, цена золотых слитков на короткое время возросла до 4 ф. 3 ш. или до 4 ф. 4 ш. за унцию; но директоры не были лишены некоторых опасений за возможные последствия этого. В представлении, посланном ими Питту в октябре 1795 года, подтверждая, «что спрос на золото, по-видимому, не очень скоро превратится», и что «это породило сильное опасение в собрании директоров», они делают замечание, что нынешняя цена золота по 4 ф. 3 ш. – 4. ф. 4 ш. (+) за унцию и возможность покупать наши гинеи по 3 ф. 17 ш. 10 п. ясно указывает на основания наших опасений; необходимо только констатировать эти факты канцлеру казначейства». Достойно замечания, что в списке Уэтенгаля во весь год не упоминается о том, что цена золота стоит выше монетной цены его. В декабре, она обозначена здесь по 3 ф. 17 ш. 4 п.

(+) Трудно решить, на основании каких авторитетов директоры утверждают это, так как, согласно отчету, недавно представленному в парламент, они, по-видимому, покупали в течение 1795 года золотые слитки не дороже 3 17 ш. 6 п. Авт.

81

Относительная ценность золота и серебра на континенте приблизительно такова же, как и в Лондоне.

82

При этом должно быть, предполагается, что страну оставила бы каждая гинея в банке. Искушения заработать 15 % вполне достаточно для высылки тех гиней, которые могут быть извлечены из обращения. Авт.

83

В иных случаях они могли бы заместить билеты банка Англии, это соображение не должно оказывать влияния на тот вопрос, который мы теперь обсуждаем. Авт.

84

В последующих исследованиях, я желаю, чтобы меня понимали таким образом, что, по моему мнению, всегда существует одна и та же степень кредита и доверия. Авт.

85

Я допустил уже, что, доставляя нам возможность превратить нашу монету в материалы, съестные припасы и т. д., банк оказал бы благодеяние нации, ибо таким образом он увеличил бы размеры производительного капитала; но здесь я говорю об излишестве в его билетах, о том количестве их, которое увеличивает наше обращение, не производя соответствующего вывоза монеты, и которое, след., роняет билеты ниже ценности металла, содержащегося в монете, которую они представляют. Авт.

86

В этот период цена золота держалась постоянно ниже монетной его цены. Авт.

87

Мы говорим здесь о торговом балансе, отвлекая понятие о нем от баланса платежей. Торговый баланс может быть благоприятен в то время, когда баланс платежей неблагоприятен. На вексельные курсы действует только баланс платежей. Авт.

88

Одна часть произведений провинций вывозится без всякого возмещения, потому что составляет доход отсутствующих; но это соображение не может иметь никакого влияния на вопрос об обращении. Авт.

89

Что увеличение количества банковых билетов ниже 5 ф. должно рассматриваться скорее, как замена вывезенной монеты, нежели как действительное увеличение обращения, это часто и справедливо утверждалось теми, кто возражал на аргументацию комитета о слитках; но когда те же самые господа желают установить свою любимую теорию, что между количеством обращения и уровнем вексельного курса не существует никакой связи, то они не забывают призвать к себе на помощь эти мелкие билеты, которые ими прежде отвергались. Авт.

90

Я не думаю отрицать, что внезапное вторжение неприятеля или какой-нибудь внутренний переворот, делающие обладание собственностью необеспеченным, представляют исключение из этого правила, но вообще вексельный курс будет неблагоприятен для страны, попавшей в такие обстоятельства. Авт.

91

В записках Пирса мною опущено все, что относилось к количеству банковских билетов, находившихся в обращении, до прекращения банком платежей, таких как, пока публика имела возможность получать за свои билеты монету, вексельный курс мог мог испытывать только временные понижения под влиянием количества выпущенных билетов. Авт.

Content

Давид Рикардо
НАЧАЛА ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ

ЖИЗНЬ И НАУЧНО-ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ДАВИДА РИКАРДО

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ ТРЕТЬЕГО ИЗДАНИЯ

НАЧАЛА ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ

ГЛАВА I О ценности

Отделение первое

Отделение второе

Отделение третье

Отделение четвертое

Отделение пятое

Отделение шестое

Отделение седьмое

ГЛАВА II О поземельной рейте

ГЛАВА III О ренте с рудников

ГЛАВА IV Об естественной и рыночной цене

ГЛАВА V О задельной плате

ГЛАВА VI О прибыли

ГЛАВА VII О внешней торговле

ГЛАВА VIII О налогах

ГЛАВА IX Налоги на сырые произведения

ГЛАВА X Налог на ренту

ГЛАВА XI Десятина

ГЛАВА ХII Поземельный налог

ГЛАВА XIII О налоге на золото

ГЛАВА XIV О налоге на дома

ГЛАВА ХV О налоге на прибыль

ГЛАВА ХVII О налоге на задельную плату

ГЛАВА XVII Налоги на другие предметы потребления (обработанные)

ГЛАВА ХVIII О налоге в пользу бедных

ГЛАВА XIX О внезапных изменениях в направлениях торговли

ГЛАВА XX Об отличительных свойствах ценности и богатства

ГЛАВА XXI Действие накопления на прибыль и на процент

ГЛАВА XXII Премии за вывоз и запрещение ввоза

ГЛАВА XXIII О премиях за производство

ГЛАВА XXIV Учение Адама Смита о поземельной ренте

ГЛАВА XXV О колониальной торговле

ГЛАВА XXVI О валовом и чистом доходе

ГЛАВА XXVII О денежном обращении и о банках

ГЛАВА XXVIII О сравнительной ценности золота, хлеба и труда в богатых и бедных странах

ГЛАВА XXIX Налоги, уплачиваемые производителем

ГЛАВА XXX О влиянии спроса и предложения на цены

ГЛАВА XXXI О машинах

ГЛАВА XXXII Мнение Мальтуса о ренте

ВЫСОКАЯ ЦЕНА СЛИТКОВ ЕСТЬ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ОБЕСЦЕНЕНИЯ БАНКОВЫХ БИЛЕТОВ

ПРИЛОЖЕНИЕ

Примечания