Ольга Маховская

Соблазн эмиграции, или Женщинам, отлетающим в Париж

Психологическое эссе

© О. И. Маховская, 2003

© ПЕР СЭ, оригинал-макет, оформление

Научный редактор докт. истор. наук Чудинов А. В.

Признательность

Эта книга, и продолжающееся уже несколько лет исследование было бы невозможно без поддержки множества умных, красивых и доброжелательных людей. Первым проект благословил директор французского фонда «Дом наук о человеке» господин Морис Эмар. Я получила достаточно сведений и поддержки от сотрудников Центра русских, советских и постсоветских исследований – Владимира Береловича, Алексиса Береловича, Катрин Гусев.

Моим вдохновителем и покровителем стала профессор социологии Мартин Бургос. Во время нашей первой встречи она сказала: «Все, что французы знают про русских, это то, что они кучкуются вокруг православных приходов, любят балет, да еще, пожалуй, назовут Тарковского». («Американцы сходу называют в качестве ключевых слов «русскую мафию», – подумала я). Обсуждая материал с Мартин, я много раз слышала ее возражения, за которые благодарю особо.

Десятки раз я обращалась за помощью и советом к Соне и Флоранс Кольпар и никогда не получала отказа.

Я спешу выразить свою признательность семье нашего бывшего диссидента Анатолия Гладилина, особенно его дочери Алине и его старшим внукам, с которыми мы провели немало времени. Мне постоянно помогали семьи Мехонцевых (четверо детей) и Матыциных (трое детей).

Площадку для исследований предоставил директор школы при Посольстве Анатолий Розов.

Мне никогда не хватило бы сил выдержать три экспедиции, если бы дома не ждали друзья – Жанна, Юра, Ксения.

Эта книга выходит в год сорокалетия совместной жизни моих любимых родителей. Мама всю жизнь проработала в интернате для сирот и полусирот. Отца я впервые увидела уже поседевшим – молодой морской офицер, таким он вернулся из трехлетних рейсов на Кубу и Вьетнам, когда там шли военные действия. Папиных здорового авантюризма и упрямства, маминого энтузиазма, их бесконечной доброты, искреннего любопытства мне хватило на то, чтобы взять за руку десятилетнего сына и отправиться в неизвестность – в эмиграцию.

Мой сын Федор, моя опора и гордость, мой собеседник и помощник, никогда не усомнился в том, что мы делаем что-то важное и нужное. Смена школ, квартир, международные конгрессы, круглые столы, длительные перелеты и бесконечные переезды, Франция, Италия, США, Россия, Украина стали поводами для нашего взросления и возмужания.

Спасибо судьбе.

Вступление

«Соблазн всегда подстерегает случай разрушить божественный строй… Для всех ортодоксий соблазн продолжает быть пагубным ухищрением, черной магией совращения и порчи всех истин, заклятием и экзальтацией всех знаков в злокозненном их употреблении… Соблазн и женственность неизбежны – ведь это оборотная сторона пола, смысла, власти…»

Жан Бодрийяр, «Соблазн»

Женская эмиграция

Эта книга могла бы иметь и другой подзаголовок: «Женщинам, отлетающим в Нью-Йорк» или «Женщинам, отлетающим в Амстердам», поскольку речь пойдет о психологической стороне жизни российских женщин в эмиграции как таковой. Так уж получилось, что основной груз забот о воспитании детей в наших семьях несут именно женщины. В порыве отчаяния или беспечности они начинают рассматривать эмиграцию, в частности, замужество с иностранцем, как счастливый билет. Факты таковы, что женщины, имеющие детей от предыдущего брака, пользуются на Западе не меньшей популярностью, чем молодые и не обремененные детьми. «Ради детей» – последний аргумент, высшая мотивация самоустранения с культурного поля, в котором рождались и выросли, но не были счастливы анонимные героини этих эссе. Благодаря брачным интернет-салонам физическое перемещение с неизбежной затем трансплантацией ментальности приобрела промышленные масштабы. Так или иначе, за пределами России оказывается все больше наших соотечественниц – наших по происхождению, языку, культуре, психологии переживания.

О красоте, бесполезности и вреде мифов

Магический Париж будет всегда занимать высшие позиции в шкале предпочтений большинства женщин мира – как эмблема всего самого изысканного, несколько манерного, но всегда обворожительного. Для россиянки этот миф насыщен еще и знанием об истории русской эмиграции во Франции, о том, что все самое лучшее в русской культуре уцелело, выжило и пережило свой расцвет там, в Париже, вдалеке от родины. И это знание служит русской женщине своего рода залогом на конечный успех и признание. «Красота в изгнании»[1] – одна из наиболее точных вербальных аранжировок утонченного и долговечного, как настоящий парфюм, российского мифа о Париже. Сочетание трагического и красивого в биографиях русских эмигранток задевает мелодраматический нерв и множится серебряным звоном в душе всякой женщины.

Выдающийся мыслитель и психоаналитик Карл Юнг указал на то, что мифы рождаются в безднах коллективного бессознательного и отражают общую, самую глубокую интенцию группы людей или народа по отношению к реальности. Женские мифы отражают самые заветные женские желания. При всем лоске некоторых мифов психологу предстоит выполнять прозаическую роль толкователя сновидений, в которых этот миф является. Психолог ведом одним сокровенным знанием – мифы опасны, если не воспринимаются с известной отстраненностью – как сказки. Красивое манит женщину – бриллиантовое колье, ажурный пояс, кружевной абажур, журнал с иллюстрациями, шляпка с вуалью и безжизненный жемчуг. За этим соблазном скрывается потребность стать и самой объектом любования и безоговорочной любви.

Но не о женщинах даже речь, а об их детях. Ибо пока одной рукой женщина тянется к красивому, другой она сжимает ладошку ребенка, неотступно следующего за ней. Куда?

Этот разговор, в конечном итоге, посвящен проблеме ответственности за судьбы детей, которые, находясь в объективной зависимости от своих родителей, могут расплачиваться за их фантазии и неумение построить нормальные отношения с ближайшим окружением. Эмиграция как надежда на то, что все проблемы решатся разом, относится к числу такого рода фантазий.

«Наверное, в самой природе человека – ожидать исполнения желаний, как подарка, вместо того, чтобы прилагать усилия для этого», – писала одна из основательниц женской психологии Карен Хорни. Часть этой ответственности автор хотела бы взять на себя, выстроив систему предупреждений и продуктивных решений вокруг проблем воспитания детей в эмиграции. Невозможно оставаться в стороне, когда речь идет о детях.

Эмиграция – это самый острый психологический и социальный эксперимент, на который добровольно решаются люди. Сам факт принятия решения выехать, одержимость, с которой они идут на преодоление бесконечных препятствий, выдает в них сильных, решительных людей. Но этих качеств мало. Вслед за пассионарным решением должна следовать кропотливая ежедневная работа по собственному переустройству.

Из всех законов культурного наследования самый неумолимый и несправедливый: детям передаются неразрешенные психологические проблемы их родителей. Как за наследственное заболевание, за наши ошибки расплачиваются наши дети. Об этом стоит говорить и думать.

Личные и исследовательские мотивы экспедиции в Париж

«Обманка, зеркало или картина: очарование недостающего измерения – вот, что нас околдовывает. Именно это недостающее измерение образует пространство обольщения и оборачивается источником умопомрачения. И если божественное призвание всех вещей – обрести некий смысл, найти структуру, в которой их смысл основывается, ими же несомненно движет и дьявольская ностальгия, подталкивая к растворению и видимостях, в обольщении собственного образа или отражения, т. е. к воссоединению того, что должно оставаться разделенным, в едином эффекте смерти и обольщения. Нарцисс».

Жан Бодрийяр, «Соблазн»

Эти эссе были написаны в результате нескольких исследовательских экспедиций в Париж, поддержанных французским фондом «Дом наук о человеке» в 1998–2000 годах.

Русская эмиграция во Франции является элитной по своим истокам, наиболее оформленной и с точки зрения институтов (церкви, многочисленные ассоциации, библиотеки), и с точки зрения решенности вопроса о своей культурной и национальной идентичности. Это также одна из наиболее старых эмиграций, что позволяет уже ретроспективно отследить историю становления ее ментальности и институциональности. Это также одна из наиболее образованных эмиграций, что означает наличие большого количества свидетельств, литературных памятников, мемуаров, картин, фотографий, писем.

Несмотря на это, до сих пор не предпринимались попытки психологического анализа феноменов российской эмиграции во Франции[2]. Одна из причин: русские никогда не заявляли о своих проблемах вовне, являясь самой молчаливой и загадочной эмиграцией в истории Франции.

Тот факт, что современная русская эмиграция во Франции малочисленна, является особо привлекательным для исследователя, ориентированного на глубокий качественный анализ проблем и восстановление картины в целом, а не на сбор холодных статистических данных.

Посмотреть, как адаптируются российские семьи в условиях западных стран – это своего рода социологический трюк, исследовательская уловка, направленная на то, чтобы обогнать время и понять, что делать нам с нашими детьми здесь в России, в условиях резких и быстрых социальных изменений. В каком-то смысле мы все оказались в эмиграции в своей собственной стране. Детей российских граждан[3], выехавших в развитые страны, и наших детей, объединяет «советское прошлое» окружающих их взрослых, прежде всего их родителей. Эмиграция – это шаржированный образ нас самих, зеркало для социальных процессов и психологических эффектов, в которые погружены мы здесь, но которые трудно отрефлексировать. Эмиграция – это один это один из «кризисных», латентных сценариев, в рамках которых живет среднестатистический россиянин. Еще поколение назад, в период закрытости и идеологической монотонности, только продвинутая часть интеллигенции видела в эмиграции и диссидентстве способ ухода от жизни в ситуациях, требующих от них обязательного подчинения и стереотипности суждений – качеств, с которыми меньше всего сочетается свободолюбивая мысль интеллектуалов. Однако публичная демонстрация своей оппозиции, наиболее выраженная в эмиграции, была и своего рода поэтическим эпатажем, акцией, направленной на то, чтобы привлечь к своей персоне внимание и увеличить популярность, в которой нуждается всякий писатель или поэт. Об этом, например, говорил в одном из своих интервью известный поэт-авангардист Дмитрий Пригов. У политической, диссидентской эмиграции есть этот эстетический заряд отстранения и самолюбования, который для многих был и высшей точкой самоидентификации. Почти оргазмическое наслаждение от видения своего красивого изображения и неистовое желание убедить в этом других. Образ Нарцисса и русская эмиграция в Париже – эта та тема, которую я настойчиво пыталась обойти, хотя, безусловно, это существенный ракурс для описания нашей эмиграции как таковой[4].

«Соблазн эмиграции» – это балансирование на грани реальности и фантазии в попытке открыть другую эстетику, не эстетику вхождения в тяжелые воды эмиграции, а эстетику выхода из состояния асфиксии, в которое попадают женщина и ребенок, оказавшись один на один со стихией. На каждом биографическом повороте параметром, по которому узнаешь о мере возможного, как раз и является чувство асфиксии, пережитое вместе с ребенком во время родов. Потом это закрепляется, перерождается в постоянную потребность успеть посмотреть ребенку в глаза – выдержим или нет? Как дельфин, выпихивающий своего детеныша на поверхность[5].

Конечно, соблазн эмиграции – это еще и богатый познавательный прием, изыск мерцающего восприятия, двойного зрения, видения сущностного и иного. Однако в этой книге философский и гносеологический мотив исследования я бы опустила, чтобы не затуманивать вещи более существенные[6].

Метафора противопоставления свободы и несвободы лежала в основании идеологии всех волн эмиграции вплоть до последнего времени. Советский Союз в рамках этой модели рассматривался как тюрьма, царство несвободы и тоталитаризма, а западные страны, о которых большинство знали только понаслышке, – как бесконечная свобода и радость реализации. Таким образом, сама эмиграция казалась выходом в сгармонизированный, неразорванный космос, где слова и вещи находятся в радостном согласии. Деление на официальную культуру и язык и неформальную, андеграундную культуру разговоров на кухнях и в курилках стало уже общим местом[7]. Такая ситуация раздвоенности привела к возникновению феномена внутренних эмигрантов, людей, которые не согласны «с политикой, идеологией, действиями государства, гражданами которого они являются, не имеющие возможности без ущерба для себя в силу репрессивных мер государства это несогласие выразить»[8].

В русской культуре персонаж, который может противопоставить себя всем и всему попадает или в герои (быть над) или в предатели (быть вне). Образ героя и образ Нарцисса при всей их одиозности вводят нас в пространство одноактных пьес с трагическим финалом. Они дают предписания умереть (в мертвом отображении, от которого нельзя оторвать взгляд, в патетической акции смертельного противостояния), но никаких – как жить. Эти мифы, лежащие в основании идеологии русской эмиграции, ограничивают ее в своем осознании. Описания «непростой жизни в эмиграции» типа тех, которыми нас порадовал в свое время Эдичка, похожие на публичные доносы, поток которых продолжается до сих пор, за которыми стоит, по сути, психология душевной праздности и культурного безделья, еще менее интересны. При всей силе используемых в них выражений.

Наша пишущая эмиграция не предложила ни вариантов проживания там, ни цивилизованного возврата домой, которые потом открывались что называется публикой попроще. Во-первых, трагедия трех волн возвращенцев показала, что эти сценарии возврата, такие же по тяжести, как сценарии ухода, пройти через которые дважды под силу не каждому[9]. Во-вторых, человек, попавшийся в ловушку героического или нарциссического сценария, не может предложить что-либо, согласующееся с жизнью нормальных людей, которые не хотят играть роль восторженной публики у экзальтированных единиц. В-третьих, предлагаемые сценарии были пригодны для ярких или психопатических одиночек, но вовсе не для тех, кто готов к адекватной роли профессионала, труженика и семьянина, требующей от окружения не экстатического обожания, а прежде всего уважения к себе, своему труду и родным. Наконец, в-четвертых, все эти сценарии, во всяком случае, в их героическом регистре, не годятся для женщин, стремящихся к жизни в нормальной семье[10].

Отсутствие публичных деклараций и демонстративных поз в расчете на простаков задает новую интонацию в нынешней российской эмиграции. Она более жестка, прагматична и уверенна в себе. В этом своем прагматизме она более тождественна западным обществам.

Произошло расширение зоны использования сценария эмиграции, он, что называется, пошел в тираж и теперь стал обкатываться в разных вариантах, не как авангардный, интеллектуальный, эстетский, а как нормальный, жизненный. Я имею в виду не столько юридические основания эмиграции, но психологические варианты проживания в чужой стране, которые имеют гораздо большее отношение к человеческому счастью, чем наличие материальных благ.

Эмиграция интересна потому, что в ней уже накопился опыт решений проблем адаптации к западной культуре. Это русские, которые не побоялись сами шагнуть в неизвестность, и разными путями попытались найти себя в объективно чужой среде. Самыми интересными собеседниками для автора были женщины, которые решились на этот вояж с детьми, и которые, как оказалось, составили существенную часть современной российской эмиграции во Франции. Вместе с тем автор предупреждает, что эти эссе – только одна из сильных психологических версий событий, окончательная интерпретация которых остается за временем и вдумчивым читателем.

Эти эссе не стоит читать второпях. Они и не писались так, а родились из многочисленных разговоров до, во время и после экспедиций, в основном разговоров женских или пропитанных женским любопытством и тревогами. Закончив чтение, вы отложите книгу, и на душе у вас, я надеюсь, станет гораздо спокойнее, чем тогда, когда вы впервые взяли ее в руки. Спасибо.

Сиэтл, США, октябрь, 2001

Часть 1

Предчувствие эмиграции

Миф о русской красавице в Париже

Интервью с Александром Васильевым, историком моды, проживающим в Париже

«Какая там правда… Главное – красота!»

Реплика из фильма «Раба любви»

«Нужно или детей растить, или исследования проводить».

Из телефонного разговора с Александром Васильевым

В 1998 году вышла замечательная книга «Красота в изгнании» историка моды Александра Васильева, посвященная русским домам моды за рубежом, русским манекенщицам, истории русского костюма[11]. Это истории любви, успеха у публики, восторженных откликов и признания и, в конце концов, удачных замужеств. Материалы для этой книги автор разыскивал десять лет, проделав уникальную работу – собрав не только фотографии, афиши, газетные публикации по разным библиотекам мира, но и успев записать на магнитофон десятки женских историй – свидетельств манекенщиц, работавших в известных домах моды в Париже, Харбине, Константинополе, Нью-Йорке. В шикарном издании приведено 838 иллюстраций, изображающих русских манекенщиц или просто эмигранток, одетых в платья своего времени.

Для меня эта книга является самой впечатляющей экспликацией мифа о русской красавице за рубежом. Миф о русской красавице в Париже, ее успехе, очаровании и красивой судьбе стал особо быстро кристаллизоваться в начале 1900-х годов, с приходом Русских сезонов Дягилева, выставок княгини Тенишевой. В то время в Европе стал зарождаться стиль модерн, одним из направлений которого был национальный романтизм, в российском варианте – неорусский стиль. Он наиболее оформился в послереволюционное время, в период первой волны эмиграции.

Стоит ли удивляться, что книга, о которой идет речь, сотканная из многих необычных, невероятных женских историй, к которым с такой чуткостью и вниманием отнесся автор, имеет такую же невероятную судьбу. Она красива в классическом, платоновском смысле – как идеально найденная форма для материала.

Я была на презентации этой книги в Москве, была ошеломлена ее красотой, изысканностью издания. Тогда же через записку я попросила автора о встрече в Париже, куда собиралась ехать проводить исследование, которое меньше всего касалось эмиграции. Подойти я так и не решилась. Александр Васильев перезвонил мне еще до моего отъезда из Москвы, который все откладывался и откладывался из-за семейных обстоятельств, не дающих мне сделать и шагу, не то что уехать в Париж. «Нужно или детей растить, или исследования проводить! Чем-то нужно жертвовать», – назидательно заметил Александр. В тот момент погас свет во всем доме, и на протяжении всего разговора, который длился не менее двадцати минут, я сидела на полу, с аппаратом в руках, боясь шелохнуться, чтобы не дай бог не прервать беседу, которую не буду знать, как потом возобновить. «Началось», – подумала я, восприняв это как предостережение.

Уже в Париже я никак не могла получить обещанное рандеву: он все время куда-то улетал или был занят с журналистами. Я поняла смысл игры, игры в неприступность звезды. И стала уговаривать, уговаривать, уговаривать – как, собственно, и следует просить о сокровенном. И в какой-то момент, когда срок моей командировки уже перевалил за вторую половину, в день, когда меня нагло обокрали в парижском метро, едва успев разыскать хозяйку, тревожную алжирку, решившуюся на переезд в Париж с детьми – разыскать затем, чтобы взять ключ, переодеться, захватить диктофон – так вот, в тот день он позвонил и интервью все-таки состоялось.

Вместо всех этих рюшек, малиновых сюртуков, странных очков в толстой пластмассовой оправе и с розовыми стеклами, щедрого жабо – живые, лукавые глаза исключительно умного и тонкого человека, коричневый свитер грубой вязки, который всякий назвал бы хемингуэевским, прекрасная пластика, умеренная галантность и природная приветливость. «Это вы?!» – я была встречена вопросом-комплиментом. «А то!», – подумала я, уже и сама не веря в факт этой встречи. Мысленно я представила восторженные глаза прелестницы, к которой испытывал особую нежность мой сын и которая была уверена в том, что Александр Васильев живет в шикарном дворце на берегу Сены, а по вечерам, когда высокие освещенные окна отражаются в спокойных водах, прогуливается в трагических раздумьях среди многочисленных манекенов, одетых… в бог знает что. (Когда он звонил, пожаловался: «Никто меня не узнает! Для того, чтобы тебя узнавали, нужно носиться по городу в длинном золотом шарфе и менять кабриолеты на каждом перекрестке»).

Несмотря на мою природную недоверчивость и скептицизм, я и сейчас скажу: я никогда не встречала человека, который бы с таким искренним воодушевлением, эстетической бережностью, неподдельной любовью, снисходительностью и терпением относился к русским дамам в Париже (красоте в изгнании). Мне и сейчас трудно представить себе другого человека, столь виртуозного и пластичного, который бы смог такой материал собрать и так его подать. Этим я была обескуражена гораздо больше, чем предметами старины, заполнившими доверху квартиру моего собеседника.

Интервью я привожу так, как оно оказалось записано на пленке. Мне кажется, в нем сохранена интонация, слог автора. Я прослушивала его не один раз на разных этапах проведения исследования, оно было точкой отсчета и началом трассирующей дуги, проходящей через всю эту тему – женщины на перепутье судьбы, эмиграция во Францию как дальний предел женских чаяний.

Интервью с известным историком моды Александром Васильевым о специфике работы в русской эмиграции. Париж, 17 ноября 1998 года

А.В.: В России есть один исследователь, не важно, кто. Он приезжает в Париж для того, чтобы написать историю артистической жизни в эмиграции. Для этого он взял, видимо, в библиотеках все газеты, которые были написаны на русском языке. Он по-французски не читает. Это уже минус. Как только у человека есть только один или два языка, все остальные отпадают.

И он прочитал их все от корки до корки и выписал или отксерокопировал все статьи, связанные с работой русских певцов, балерин, артистов и т. д. И он сделал очень важную работу и составил алфавитные списки персоналий. Но только он никогда не видел их вблизи, этих артистов.

О.М.: Почему, они ведь живы?

А.В.: Да, но они не лежат на полках. Их нужно разыскивать, идти на личный контакт. А это всегда очень трудно. Не все люди готовы идти на личный контакт. Потому что они думают, что они будут: «а» – плохо выглядеть, не уверены в своем внешнем виде. Например, вы выглядите хорошо, я хочу сделать вам комплимент, вы можете быть уверены в своем внешнем виде. А есть люди, которые боятся показаться на публике. По телефону или письмо написать они могут.

О.М.: Да, такая проблема есть…

А.В.: Очень важная! Далее, «б», они не всегда коммуникабельны и не всегда обязательны. Они могут не прийти, не позвонить. Это проблема организационная. Потом многие очень боятся русскую эмиграцию как факт. Потому что они говорят по-другому. У них другие обычаи, у них другие приемы, и это тоже ограничивает доступ. Короче, он написал этот список, видимо, очень полный, но полный с субъективной точки зрения. Он опирался на заметки тех журналистов в русской эмиграции, которые в двадцатые – тридцатые или пятидесятые годы упомянули о таком-то актере или такой-то балерине. Они упомянули о них, потому что «а» – они были с ними знакомы, то есть имели дружеские отношения, или потому что они произвели впечатление, или потому что их концерт или спектакль был настолько недорог, что у них хватило денег купить билет. Может быть, более знаменитые… Эти самые журналисты не всегда попадали на лучшие концерты. Потому что тогда не было формы пресс-карточек, как теперь, и не пускали везде. И если другие русские актеры играли, например, во французском спектакле, не русскоязычном, или во французском балете, где был, скажем, дорогой билет, они о них могли вообще не упомянуть. Понимаете?

В результате в список попало огромное количество хористов и кордебалетных актеров на третьих ролях, которых даже старожилы могли запомнить не как приму-балерину, а как балерину самой дальней пыльной кулисы, которая выходила как любитель на сцену два-три раза, но попала в газету. И таким образом она попадает в хронику!

Короче говоря, мне поручено как самому главному «следопыту», поскольку у меня есть сеть моих «шпионов» в области старой эмиграции, провести уточнения. Я звоню старожилам и по телефону читаю весь список, и они мне говорят, кого они помнят, а кого они никогда не помнят. Сегодня я прояснил многое, но мне нужно обзвонить еще трех-четырех людей, а потом, уточнив список, напечатать и послать.

Это работа добровольная, я ничего из этого не буду иметь, я даже думаю: может, он напишет мне «спасибо», а может и не напишет. Мне это интересно самому, потому что я знаю, что это для будущего важно. Потому что если я сегодня не спрошу, они все уйдут в другой мир, и никто это не сможет спросить. А если я даже дам им адреса этих людей, они будут бояться к ним обратиться. «А как я им напишу? А что они мне скажут? А если они мне не ответят?» Знаете, русские очень не уверены в себе.

Например, когда я работал над своей книгой, я работал достаточно планомерно. Потому что я вообще не представляю, что за архивы эмиграции есть. В Париже их нет. Такого архива эмиграции нет как такового. Нет такого места, я имею в виду, место, где есть личные бумаги, письма, такого централизованного архива нет. Есть в Америке два очень важных архива: один, который называется Архив Бахметьева. Другой, я боюсь соврать, но кажется, он называется Грубберовский архив. Я не был ни в одном, ни в другом. Они принадлежали к американским университетам, которые собирали вещи, связанные с русской эмиграцией. Они очень важные, эти архивы, один, кажется в Вашингтоне, другой, кажется, в Калифорнии. Я не был ни в одном, ни в другом, я не списывался ни с одним, ни с другим. Во-первых, моя книга была сделана на коленях, между контрактами. У меня не было возможности прервать всю работу, поехать в Америку на три недели не из-за денег, а из-за времени. И я не знал, что я там найду, потому что у меня было такое изобилие информации здесь. В России есть очень важный архив, который передали из Праги в Музей революции, если я не ошибаюсь. Но, как мне сказали тоже через третьих лиц, во главе – мегера, мегера не пускает. Не знаю этого человека, не встречался, не знаю, что есть там. То есть, если покопаться в этих архивах, возможно, будут добавления к моей теме.

Мои источники были французские библиотеки, японские библиотеки, китайские библиотеки, турецкие, английские библиотеки общественного доступа, где было много документов по прессе двадцатых – тридцатых годов. Не русскоязычные. Например, в Латинской Америке это была испаноязычная пресса, которая мне дала огромное количество вещей, связанных с резонансом того или иного явления русской эмиграции в глазах другой страны.

Это очень важно. Далее, около тридцати процентов моего исследования – это устные воспоминания, мифы и предания, которые я получил из первых источников. Часто они точные, а часто они субъективные, как воспоминания всякого человека: что-то хотелось вспомнить, а что-то нет. Я их включил. И большая часть связана с фактологическим иллюстративным материалом.

Визуальный материал мне очень много дал материала научного. Вот эти три главных источника – библиотечные фонды, устные материалы и иллюстративные материалы были очень важными для меня. Но многие из документов имеют коммерческую ценность. Многие из фотографий я купил за деньги на блошиных рынках, в частных коллекциях или даже в архиве французской фотографии. Есть специальный такой архив, где много фотографий одного эмигрантского фотографа Лепницкого. Они стоят очень много, одна фотография стоит от ста долларов и выше. У меня немного фотографий из этого фонда, только те, которые мне были очень нужны. Моя работа была связана со значительными финансовыми затратами. Например, фотографирование в музее музейным фотографом стоит около пятисот долларов. Я выступал как собственный спонсор, потому что никакого другого у меня не было. Это очень важно. Если бы у меня не было этих копеек, я не смог бы создать такую симпатичную книгу. Финансовая сторона была очень важна.

Далее, очень много материала было собрано не во Франции, а за границей. Как я уже сказал, в Гонконге, в Харбине, в Токио, в Сантьяго, в Буэнос-Айресе, в Аргентине, в США, в Англии, в Испании, в Италии, в Испании, в Бельгии. Перемещения я сам оплачивал. Или это было связано с моей театральной деятельностью, в таком случае театр платил, и я использовал мое пребывание за границей для исследования. Или я платил сам в случае, когда мне надо было поехать, например, в Харбин. Я понял, что, если я там не побываю, я не смогу ничего сделать. Или там, в Константинополе.

Для меня было очень важным не только общение с живым свидетелем, но и с другим носителем информации, например, потомками, свидетеля, которые были носителями преданий. Или с людьми, которые не имели прямого семейного отношения, но были близки, например соседи. Они были мне необходимы, потому что никого другого я бы не смог найти.

О.М.: Ну чтобы перепроверить данные.

А.В.: Да! Задавайте ваши вопросы, а то я запутаюсь.

О.М.: Вы замечательно говорите. Возникает образ исследователя, который готов был пойти на огромные внутренние и внешние затраты. Внешние – это деньги…

А.В.: И время…

О.М.: Да, и время. А каких еще особых способностей потребовало это многолетнее и кропотливое исследование?

А.В.: Терпения, огромного терпения! Например, некоторые героини книги не хотели меня принять в течение шести лет. И если б не мое упорство под их дверью… Одна из них, я просто назову, манекенщица Монна Аверьино, шесть лет не открывала мне дверь. Говорила, что с тридцать второго года она сильно изменилась. Вы можете себе представить? И когда она мне открыла, я понял, почему она не хотела показать этого. Но если бы я бросил эту затею, то я никогда бы ее не увидел. Многие дамы сначала сказали, что они хотят меня увидеть, а потом по какой-то причине отказывали. А некоторые говорили, что не хотят, а потом хотели очень бурно!

О.М.: Но это все так по-женски…

А.В.: Да, по-женски. Потом это было связано с болезнями очень многих, с их перемещением, с болезнью родственников. А также с тем фактом, что я родился в Советской России. Что мне очень помогало, потому что я смотрел со стороны, и очень мешало при встречах. Потому что дама, например, которой я посвятил книгу[12], думала, что я советский шпион. И, разведывая это, я хочу дать повод для новой главы в деле КГБ. Объяснить, что это будет для книги, было невозможно.

Вы прочли ее, вы мне сказали. Она написана, на мой взгляд, очень грамотным, красивым языком. Несмотря на это, некоторые участницы этой книги из первой волны эмиграции жалуются на язык этой книги, говорят: «Она была написана, видимо так, как говорят «советчики»; мы на таком языке не разговариваем». Я сказал: «А какие же основные ошибки?» Они говорят: «Вы называете манекенов манекенщицами, это большая ошибка». Но в России манекен это – деревянное, недвижимое, или гипсовое. А манекенщица – это та, кто ходит по подиуму. Но форма «манекен» у нас сейчас никому ничего не говорит, несмотря на то, что я привожу здесь стихотворение «Манекен Наташа» для того, чтобы объяснить, как это слово употреблялось.

Потом, конечно, огромная работа была связана с поиском настоящих платьев. Эта работа была длительной, и, как бы я сказал, не приносившая больших плодов. Я написал во все музеи мира, в которых были коллекции платьев. И я нашел только в трех музеях мира платья с грифами русских домов. В музеях их почти не сохранилось. Но больше всего мне помогали парижские музеи, потому что они давно меня знают и относятся ко мне с большой симпатией. И самое большое, как ни странно, сопротивление, я получил в американских музеях, которые, казалось бы, всем помогают. Они мне очень сильно помогали с диапозитивами, а с платьями просто вредили. Например, музей «Метрополитен» в течение полугода не хотел мне сказать, какие платья дома Феликса Юсупова у них есть, хотя бы какой у них номер хранения и есть ли у них фотографии, чтобы увидеть. И когда я сказал, что я хочу купить у них новую фотографию, они так и не ответили, могут ли они мне это сделать, за сколько и так далее.

О.М.: У меня был небольшой опыт общения с эмигрантами, мне посчастливилось побывать в семье Ельчаниновых.

А.В.: Александра Ельчанинова, того, который на пюсе[13] торгует?

О.М.: Нет, у его отца Кирилла Александровича Ельчанинова, сына известного священника и мыслителя в эмиграции отца Александра. Разговаривать было трудно, хотя встретили нас чрезвычайно радушно. Я привезла из Москвы словарь русской философии со статьей про отца Александра. Я чувствовала, что не могу задавать все вопросы, не все из них могут быть приятными…

А.В.: Это всегда неприятно. У всех жизнь здесь была связана с тяжелой работой. Люди из Советской России хотели бы услышать миф: и вот они жили, и вот они продали брильянты, купили дом в Париже, она музицировала в кабаре, а он был таксистом, они прожили счастливую жизнь, и они потом уехали в Уругвай. Это – и да, и нет, потому что это было связано с тяжелыми буднями в очень враждебной стране. Потому что Франция – это враждебная страна для иностранца, несмотря на то, что все иностранцы здесь живут. Видите, они даже не хотят признать, что дети, рожденные во Франции, могут быть квалифицированы как французы. Сейчас это как раз дискутируется…

Ах, ну у вас красивые ботинки, очень идут к вашему платью…

О.М.: Спасибо. Вот вы упоминали о том, что не всякий человек из нынешней России сможет установить контакт на этом начальном этапе. Чего не должно делать?

А.В.: Чего нельзя делать? Опаздывать. Это сразу начинается скандал. Спрашивать личные вещи, задавать слишком много вопросов, не давать возможности сказать человеку. Многие люди, как ни странно, боятся фотоаппаратов и магнитофонов. Многие боятся, что это будет использовано против них или что они как-то не так будут выглядеть.

О.М.: Насколько успех ваших встреч зависел от личной контактности?

А.В.: От личной контактности, от того, от какого лица я пришел, от протекции. Но некоторые связи появились совершенно случайно, через совершенно случайных третьих лиц. Например, когда я разыскивал живых манекенщиц, одна русская актриса кино, которая здесь играет или жертв или убийц на телевидении, сказала мне, что снималась как-то в эпизоде с французским актером. Он курил мундштук и сказал: «Я это делаю так, как моя бабушка, русская манекенщица». Она дала мне его телефон, у него был всегда автоответчик, я много раз оставлял ему записки, пока он не перезвонил мне и на мой автоответчик сказал: «Телефон бабушки такой-то». Я позвонил бабушке, и она сказала: «Вы мне звоните, очевидно, по просьбе моего внука». И она мне назначила встречу. Это совершенно случайная встреча. А другие встречи были скорее закономерными. Например, я часто бывал в русских старческих домах, и писал в русские старческие дома, спрашивал у директоров, есть ли там манекены. И некоторые говорили, что есть, но они не в своем уме. «Она уже не узнает собственного сына». Иногда это было правдой, а иногда и совсем неправдой.

О.М.: Ну а если неправда, то чем это было мотивировано?

А.В.: Мотивировано это было тем, что у детей были очень плохие отношения с родителями. Они считали, что родители не в своем уме, а я считаю, что родители в своем уме, если с ними разговаривать, как следует. Часто говорили: «Она ничего не вспомнит, вы зря теряете время». Самый пожилой человек, которого мне пришлось интервьюировать, это Надежда Дмитриевна Нилос, до сих пор жива. Ей около ста шести лет. Это очень серьезный возраст. Но она слишком даже в своем уме.

О.М.: Ваша сеть агентов, она какая, сколько в ней «боевых единиц»?

А.В.: Их ряды поредели. Но я знал более десяти кордебалетных балерин. Потому что я работаю в театре как декоратор, и балерины легче со мной сходились. И из-за того, что у балерин замечательная физическая подготовка, они почти все долгожительницы. Чего нельзя сказать о драматических актрисах. Их тело абсолютно не подготовлено к долгой жизни. Или певицы. Потом драматические актрисы просто не дожили, и я вам скажу, почему. Драматические актрисы – те, кто работал в театре еще в России. Все остальные не стали русскими драматическими актрисами, они стали французскими актрисами. Это проблема языка. А вот педагоги, которые уехали из Мари-инки, такие как Преображенская, Егорова, они здесь воспитали другое поколение танцовщиц. Эти балерины воспитаны на Западе, но в русской традиции. Чего нельзя сказать о певицах, потому что школы русского пения не существовало. Соответственно, русские балерины держались этого круга. Драматических актрис я практически не знал ни одной. И вот я их обзванивал. Нет, я не задавал им вопросов, которые касались истории костюма, я и сам бы мог им рассказать немало. Меня интересовали персоналии.

О.М.: А остальные?

А.В.: Остальные – это потомки, которые были тронуты тем, что я обратился именно к ним. Потомки с большей радостью относились к исследованию, потому что это было связано с родителями, и с одной стороны, свято, а с другой стороны, неожиданно, что кто-то этим может интересоваться. Потому что они этим не интересовались и не знали, как сохранить наследие. То есть десять балерин, пять певиц, десять, скажем, прима-балерин, которые гораздо заносчивей парижских. Они стали знаменитыми и даже не хотели отвечать. Были такие дивы, которые были слишком великими, как скажем, Тамара Туманова. Для русского человека сейчас это ни о чем не говорит, они не знают, кто такие Тамара Туманова или Тамара Григорьева. Они такие огромные дивы, к которым бы побоялись даже и подойти. Как если сказать бывшему советскому человеку: «Екатерина Максимова», он скажет: «Ого!», а здесь скажут: «Это, наверное, какая-та советская балерина». И это не произведет большого впечатления. То есть все в мире относительно географии.

О.М.: Я могу сказать, что с вашими личными агентами у вас установились глубокие личностные контакты?

А.В.: Огромные! Я могу позвонить им в любое время. И они мне могут сказать, что меня интересует, и я использую тот момент, что они еще живы. У меня была очень близкая «агентша», балерина Ольга Старке, она мне очень помогала. Нина Тихонова, внебрачная дочка Горького, помогала, но не всегда охотно. Потому что она полагала, что я перебегу дорогу ее воспоминаниям. Она написала «Девушку в синем», на некоторые вопросы она не отвечала. «Я не хочу отвечать, это будет в моей будущей книге». Хотя ничего в будущей книге и не было. И я ее понимаю.

Что помогает? Очень помогают цветы. Я никогда не являлся ни к одной даме без цветов.

О.М.: А какие это были букеты – три, пять, семь цветов?

А.В.: Нет, это были значительные букеты, как минимум двадцать роз! Все дамы говорили мне: «Ах зачем, зачем, не надо!» Потом хорошо помогают пироги и тортики, если к чаю зовут.

О.М.: А обычно предупреждают, когда на чай зовут?

А.В.: Да, обычно говорят слова: «Приходите на чай». Все знают, что это в пять часов. Вот если говорят: в пять часов, все знают, что это чай пить. А если к часу говорят, то это, скорее всего, к обеду, а если в восемь, то это, скорее всего, к ужину. Очень важно, конечно, благодарные звонки после чая или после ужина людям, чтобы сказать «спасибо» за встречу. Очень важны поздравительные открытки на день рождения, Новый год. Очень важны письма. Очень важно поддерживать связь, не исчезать с горизонта. Многие люди сохранили со мной очень нежные, «любовные» отношения, хотя это никогда не было сопряжено с наследством. Я никогда не получил никакой суммы денег ни от кого. Никогда не получил чего-то большего, чем стопки старых фотографий от них, которые имеют ценность, но не сравнимы с фамильными драгоценностями или иконами, скажем. И все мои наследства были только покупками. Скажем, когда поэтесса Ирина Одоевцева уехала в Россию, я купил почти всю ее мебель – комод, витрины. Хотя я не считаю, что эта мебель представляет какую-то ценность, но она несет дух человека. Она была моей подругой. И она все время грозилась научить меня писать стихи. Это было очень смешно. Она сказала так: «Я вас научу за три часа. Вот, например, «любовь – кровь», вот видите, уже стихи. Или «привет – буфет». Потом она говорила: «Вот книга моих воспоминаний «На берегах Невы», я сейчас вам ее надпишу. «Дорогому Александру Васильеву на добрую память, с дружеским расположением – Ирина Одоевцева». Она брала артрозной рукой ручку, ставила точку и понимала, что писать ей было трудно. «Это очень долго, – говорила она. – Напишем покороче: дорогому Александру Васильеву на память от Ирины Одоевцевой». Потом: «Александру от Ирины Одоевцевой». Кончилось это так: «Саше от Иры».

Моя специальность театрального декоратора считалась в эмиграции, видимо, достаточно денежной. Хотя я вовсе не богатый человек, но по сравнению с другими эмигрантами я понимаю, что я гораздо состоятельнее их. У меня очень много картин, предметов старины, и все приходят и говорят, что у меня музей. А я живу и не думаю, что это музей. Я все время покупаю картины, какие-то вещи. Мне нравится. А подарки это были вещи, предназначенные для помойки. Они говорили: «Вот пакет книжек, мы их или выкинем, или возьмите себе».

Но сам выход книги очень мне помог в смысле моего престижа. Потому что, несмотря на хорошее ко мне отношение, меня считали человеком или странным, или, может быть, человеком, который не доведет свое дело до конца. Многие меня удручали или докучали мне письмами, в которых язвительно спрашивали: «Ну, когда же ваша книга выйдет?» А она лежала в издательстве два года. Два года ее не могли выпустить, потому что она стоила больших денег. Только типография этой книги стоила семьдесят тысяч долларов. Для России это очень большие деньги. Ее печатали в Болонье, в Италии, ее оттуда нужно было перевозить, этот макет. И даже моя научный редактор Елена Беспалова она очень разумный человек, но допустила много ошибок при редактировании. А что делать?

О.М.: У вас не было возможности вычитать книгу?

А.В.: Было! Но я же живу во Франции, каждый раз я вычитывал гранки, но потом делали корректуру и получались новые ошибки. А когда нужно было пересылать гранки, они экономили на почте. Хотя я из-за этой книги приезжал в Россию, не скрою, раз шесть. И это все на чистом энтузиазме. Потому что тот гонорар, который я получил, вовсе не покрыл моих расходов. Я это сделал, потому что я хочу, чтобы осталась память о тех людях, жизнь которых я описываю. Потому что я прекрасно понимаю, что если бы я этого не сделал, этого бы не сделал никто никогда.

О.М.: Когда вы слушали эти рассказы, вы их записывали?

А.В.: Все магнитофонные пленки сохранены. Всегда прослушивал потом, переписывал от руки, а потом перепечатывал. Все это было напечатано на машинке. У меня даже не было компьютера. Это все сделано руками на машинке «Ундервуд» из вранглеровской армии.

Но я это делал с удовольствием, я не жалею ни секунды, что столько труда было вложено. Если бы надо было это сделать заново, я бы сделал это заново. Хотя сейчас у меня проясняются факты, которые я не мог включить в книгу, но не такие значительные, я не могу сказать, что они революционные. И я ожидал, что их будет гораздо больше. В России их купили многие знающие люди, но ничего никто не добавил. Но я уверен, что в том архиве, который был взят советской армией в Праге, наверняка есть что-то новое. Я уверен также, что много информации скрыто в архиве КГБ. Потому что минимум два персонажа моей книги были двойными или тройными агентами. Эти биографии можно найти именно там. Но я туда не пойду. Это не по моей части.

Мой секретарь составил алфавитный указатель. И его задача была в том, чтобы выписать каждую фамилию по алфавиту, но он их внутри не расставил по алфавиту, но он не расставил внутри групп с буквенными подзаголовками, а также забыл номера страниц. Всю работу потом делала моя мама, на кухне. Потому что компьютер в издательстве «Слово» не справлялся.

О.М.: Когда мы начали интервью, вы заняли очень близкую позицию. Вы всегда находитесь в такой позиции по отношению к интервьюируемому?

А.В.: Ну нет, я так привык. Мне так удобней. Я стараюсь учитывать свет, я думаю о том, как будет выглядеть мой профиль. Потом приходится так сидеть, потому что микрофон не берет.

Вы очень обаятельный человек. У вас есть такая симпатичная аура. Располагаете к себе видом вашим. Вы одновременно имеете ученый вид из-за формы ваших очков, из-за вашего магнитофона, из-за вашего ключа на запястье. И одновременно вы очень женственны. У вас очень красивые ноги, вы хорошо двигаетесь. Это я рассказываю не в смысле пустого комплимента, а как человек, который связан со сценой. И научное и женственное одновременно, и это располагает к вам.

О.М.: Для меня важно, что вы отслеживаете физическое пространство интервью.

А.В.: О, что вы, я очень отслеживаю! И если бы у вас не было этих качеств, то разговор бы закончился через десять минут. Это все зависело от вас. У нас было много поводов прервать разговор: приходили Влади (солист «Мулен Руж» – О.М.), Стасик (один из секретарей А.В. – О.М.), звонил телефон. Я мог бы сказать: «Извините, но я очень занят». Так случилось с двумя-тремя журналистками. Одна из них сломала мой стул. Она стала качаться на задних ножках, как это делают дети, и сломала стул. И я ее выставил. Послушайте, что за манеры! Нет, не этот стул, не бойтесь! Она была очень расстроена.

О.М.: Вы очень рассердились?

А.В.: Очень! Но виду я не показал. Потом мне понравилось в вас, знаете что? Вы не сказали, как многие: «Можно я пока погуляю и посмотрю, что у вас есть?» Многие русские говорят: «А можно я к вам в ту комнатку схожу, а можно я посмотрю, какая у вас кухня?» Так делают, например, наши знаменитые примы-балерины. Они говорят: «До того, как я сяду есть, я хочу все разглядеть!» А вы пришли, взяли стул, скромно на краешек стола разместили диктофон: вы пришли сюда работать. И я был не пленен, но приятно удивлен. А не так, как некоторые русские стучат ногтем по холсту портрета и говорят: «Так это настоящая живопись?!»

О.М.: Так, ну я уже сейчас неловко начинаю себя чувствовать, хотя понимаю, что к этому нужно относиться, как к анекдоту. Я думаю, здесь много народу побывало… Поехали дальше?

А.В.: Нет! Это правда. Некоторые чуть ли ни чайные чашки переворачивают, чтобы разглядеть марку фарфора… Нет, тут не так уж много народу бывает, я все-таки стараюсь проводить селекцию…

О.М.: Так, поехали дальше…

А.В.: Я могу вам сделать замечание? Вы часто говорите: «Поехали дальше!» И это выглядит повторением. Я думаю, вам будет легче в других интервью, если вы скажете: «А сейчас перейдем к другому вопросу». Или: «Меня также интересует…». А так может возникнуть вопрос, а почему она, интеллигентный человек, обладает таким маленьким запасом слов.

О.М.: Может показаться, что так разговаривают извозчики? Хотя это скорее от гагаринского «Поехали!» и выдает мою понятную неуверенность. Я постараюсь расширить арсенал фраз, поддерживающих беседу. Надо подумать…

А.В.: Но вы не расстраивайтесь, я хочу только вам помочь. Например, я встречал одну даму в издательстве, которая все время говорила «как бы», это вообще очень популярно в России. «Я как бы работаю, как бы в журнале, как бы главным редактором». И я запомнил ее как мадам Как Бы. И я потом больше не хотел с ней встречаться. Следующий вопрос…

О.М.: Следующий вопрос, который меня заинтересовал, как долго вы проводите интервью?

А.В.: О, это все зависит от человека, от его расположения, от его здоровья. Иногда эти интервью были пятнадцать минут, иногда они длились три часа. Иногда они длились пять часов! Например, я почти довел до полусмерти леди Абди в старческом доме. Я сидел с ней три часа, и она потом сказала своей сиделке: «Он меня убил!» И действительно, она скончалась потом три месяца спустя. Я уверен, что был здесь ни при чем, потому что она была в возрасте 97 лет. Я просто понимал критическое состояние этого возраста, если бы я не взял этого интервью, поскольку я не всегда бывал в Каннах, где она жила, то я бы уже не смог включить эту беседу в книгу. И я отдавал себе отчет.

Но что нравилось всем людям, когда я брал у них интервью? Моя подготовленность вопросов, не общих, а конкретных. Я приходил с фамилиями тех персонажей, судьбу которых мне надо было выяснить. С определенными датами, с определенной схемой. И я не методически задавал свои вопросы, но пользовался ими как шпаргалкой. Потому что некоторые вопросы могли быть отвечены непроизвольно интервьюируемым человеком, он сам о них заговорил, а некоторые отпадали как ненужные, потому что многое вытекало из текста интервью. Но всегда приходил подготовленным. И это их больше всего прельщало. Они всегда говорили: «Как вы хорошо это знаете!» И никогда не говорили: «Что же вы ничего об этом не знаете?» То есть даже минимум знаний по такой теме необходим при таких встречах. И если человек приходит и говорит: «Я ничего об этом не знаю, но хочу все об этом узнать!», это никого не интересует и не приводит к нужному результату.

О.М.: Как потом развивались отношения с вашими корреспондентами? Всегда ли вы просили о возможности дальнейших встреч?

А.В.: Да, конечно! Другое дело, что это не всегда потом происходило. Иногда это было невозможно потому, что я не мог вернуться в страну, иногда их просто не было в живых. Самое длинное интервью я взял у дягилевской балериной Валентины Ивановны Кашубы, которое длилось семь дней кряду! Я приехал в Испанию, снял гостиницу и ходил к ней каждый день, потому что она сказала, что не сможет принять меня раньше четырнадцати часов, потому что она спит. И вот каждый день с четырнадцати до девяти вечера мы с ней имели беседу. Такое же огромное интервью я взял у любимой балерины Сталина, живущей в Лондоне Соломеи Михайловны Мессерер. В Японии в 1979 году она попросила политическое убежище, будучи уже в пожилом возрасте. Она хотела издать воспоминания, которые, я думаю, она никогда не издаст, потому что она менее интересна, чем я думал. И потом она человек, который не хотел сказать всей правды. Это неинтересные воспоминания, потому что если это книга, то мы хотим узнать все. А такие поверхностные – это неинтересно. И вот я брал у нее интервью с десяти утра до одиннадцати вечера, я думаю. Иногда я жил в доме у интервьюируемого.

О.М.: Это вам помогало?

А.В.: И да, и нет. Потому что я люблю выйти, пройтись. Не потому что я люблю смотреть на дома, а затем, чтобы сменить обстановку. Потом я почти всегда имею книги при проведении интервью для того, чтобы проверить факты, которые мне нужно. Или по журналу, или по какой-то газетной публикации. Я использую их тоже как шпаргалку.

О.М: С кем было легче проводить интервью – с женщинами или с мужчинами?

А.В.: Абсолютно одинаково! Женщины, конечно, более кокетливы и больше склонны к сплетням. И они любили рассказывать их. Мужчин, может быть, это меньше интересовало. Не могу сказать, что была какая-то разница фактологическая. И вообще, чем больше я живу на этом свете, хотя мне всего тридцать девять лет, я все меньше вижу разницу между этими двумя полами. Считается, что пол может сказываться на характере человека, на поступках, но я считаю, что это все-таки не так. Но это все-таки мое личное мнение.

О.М.: Для меня это так странно…

А.В.: Может быть, потому что вы – женщина. И потому, что у вас более предвзятое отношение к женщинам. Потому что женщины, я заметил, не любят женщин. Я не понимаю, с чем это связано. Для меня вопрос так никогда не стоял. Я всех мирю, всех стараюсь объединить. Чтобы все были в мире, в согласии, в любви.

Вы знаете, однажды ко мне обратились за данными по истории русской оперы, и я им сказал, что вот, жива хористка, нужно обратиться к ней пока она жива. Но они не стали даже звонить! Я их спросил, почему вы не сделали этого? Они мне сказали: «Но мы так не умеем! Мы привыкли работать с печатными источниками».

О.М.: Но это очень ограниченный подход. Историк, как и этнограф, должен воссоздавать реальность как можно более точно. В психологии есть такой принцип валидности – методы должны вычерпывать реальность.

А.В.: А вы знаете, что я ведь не научный человек! Мой отец – театральный художник, моя мать – актриса. Они ведь совсем не научные люди. С детства собирал спичечные коробки и раскладывал их в стопочки по странам и по годам. Я очень люблю систему. Вот видите, несмотря на то что здесь есть некоторый артистический беспорядок, я люблю все упорядочивать. Если вы придете в мое ателье, там нельзя пройти, такое количество книг!

Вы знаете, как мы делали макет? В моей жизни есть мало печатных изданий, которые я люблю. Но есть одно, которое я перечитываю постоянно. Оно называется «Столица и усадьба». Это моя настольная книга. У меня очень много номеров, и я их покупаю без конца. Это журнал красивой жизни. Это самый интересный для меня журнал о старой России. И этот журнал мне дал идею расположения картинок в моей книге. Я ему невольно подражал. Глаз приучен, знаете к чему? К балансу. Потом мой прием был в том, чтобы использовать круглые и овальные фотографии. Их не было, они почти все были квадратные. И это дает такой замечательный аромат прошлого. Как альбом, который хочется смотреть.

(Снова пришли гости. Разговор перешел в жанр салона. Любезный хозяин, потратив на меня четыре часа времени, успел сказать удивительную новость. Он говорил о том, что собирается издавать книгу «Сто пятьдесят лет русской моды». «Почему такое название? Потому что фотография была изобретена в 50-е годы прошлого столетия. Прошло сто пятьдесят лет. Я в такой ретроспективе совсем по-другому смотрю на русскую моду».)

Подтексты женского успеха в эмиграции

На презентацию книги «Красота в изгнании» в Париже были приглашены и героини, семидесяти – девяностолетние дамы. Гости поднимались по главной лестнице Русского Культурного Центра в Париже, украшенной свечами. При встрече автор книги каждой посетительнице галантно вручал белую розу с эмблемой книги. Так воздавалось неувядающей русской красоте.

На сцене сидели божественные дамы – все тот же перманент, изящные кисти рук, красивые, давно облюбованные позы, удачные ракурсы лиц, чеканные профили, выверенная посадка головы, выписанные, плавные, как будто немного замедленные жесты и – великолепные, не знающие времени ноги, обрамленные ниспадающими шикарными меховыми манто, ноги, обутые в классические, на высоком каблуке, туфли. Не память о стиле, а сам стиль. Не бывшие русские красавицы, а истинная красота, не знающая времени.

Вдруг мимо сцены стали сновать молодые русские танцовщицы, работающие, как кто-то мне шепнул, в кордебалете «Мулен Руж». В коротких юбках, нарочито ярких макияжах – так, что видно с последнего ряда. Угловатые, суетливые, что называется, не в контексте. Эти два плана, оказавшись волею случая совмещенными, обозначили дистанцию в развитии образа русской красавицы.

Прошло довольно времени с тех пор, как в Париже появились первые русские красавицы. Русские актрисы уже не говорят более на европейских языках; их манеры несут в себе печать другого культурного наследия – не аристократических салонов, а маленьких провинциальных городов постперестроечной России. Кто знал, что мне придется осознавать это неоднократно, столкнувшись с современной историей русской по происхождению актрисы Натальи Захаровой.

Вариация на тему книги «Цена красоты в изгнании» не обладает эстетической притягательностью, а переводит разговор в плоскость реальных отношений между людьми.

Один из планов мифа русских красавиц в эмиграции обязывал меня взглянуть на события биографий русских эмигранток во вполне определенном ракурсе: как сложилась судьба их детей? Как вообще могла сложиться личная жизнь художественной богемы в зарубежье? В своей уникальной коллекции женских жизнеописаний Александр Васильев не касался этой темы, но трудно было представить, чтобы сами женщины не упоминали некоторые факты, не коснулись тех сюжетов, в которые вовлекается всякая женщина.

Перечитывая книгу, я наткнулась на биографию великой княгини Марии Павловны, внучки императора Александра II. В 1906 году, восемнадцати лет от роду, она вышла замуж за кронпринца Швеции Вильгельма. В 1914 году брак распался, и сына пришлось оставить при шведском дворе. Вскоре она связала свою судьбу с князем Путятиным, с которым ей пришлось странствовать по Европе, пока она не остановилась в Париже, где и открыла свой вышивальный бизнес в тесном сотрудничестве со знаменитой Шанель. Мария Дмитриевна проявила невероятную настойчивость, силу духа, освоив вышивальную машину, как простая мотористка.

Но все эти успехи меркнут, если знать еще об одной жертве. В Румынии при дворе она оставила своего второго сына, который вскоре после этого скончался. С точки зрения современной женщины, такая жертва кажется слишком большой и неоправданной. И трагичной: у четы не было выбора, она боролась за выживание.

За внешней независимостью и успехом была разлука с детьми, как можно предположить, вполне принимаемая обществом[14]. Матери из высшего света не были привязаны к своим детям так сильно, как, возможно, женщины из более низких сословий[15]. Они смогли стать первыми, пусть насильственно, под гнетом эмиграции и нежеланной революции, эмансипированными женщинами, которым их воспитание и образование позволили реализоваться профессионально[16].

В книге приводились и факты, указывающие на то, что миф о русской красавице эксплуатировался женщинами в откровенно корыстных целях уже в эпоху первой волны эмиграции. Свидетельства указывали, например, что в эвакуировавшейся армии барона Врангеля в Константинополе оказалось много девушек из домов терпимости Петрограда, Москвы, Киева, Одессы и Ростова, которые часто выдавали себя за жен офицеров, то есть дам из благородного сословия. Это позволяло им назначать более высокую цену за свои услуги. Но вместе с тем подобная практика порочила всех остальных русских женщин, многие из которых пытались зарабатывать не такими способами.

Была написана даже «Петиция стамбульских дам» «против этих сеятелей греха и супружеских измен, которые гораздо страшнее, чем сифилис и алкоголь». Они призывали «выгнать их (русских проституток) прочь с нашей земли». Турецкие одалиски настаивали на том, что русские женщины «обобрали турецкого мужчину и отняли у него последнее имущество, они разрушили наши семьи, развратили наших сыновей и стали дурным примером для наших дочерей – короче говоря, за один-два года им удалось и сейчас удается принести больше вреда, чем всем русским армиям вместе взятым»[17].

Вместе с тем за границей, в той же Франции, со временем возникла мода не только на русский стиль, но и на русских жен.

К «русским музам европейской культуры» можно причислить Елену Дмитриевну Дьяконову, знаменитую Галу, сыгравшую далеко не последнюю роль в творческой судьбе Поля Элюара и особенно Сальвадора Дали; Лелю Саломе (Лу Андреас-Саломе), родившуюся и прожившую 20 лет в Петербурге, а впоследствии на долгие годы обосновавшуюся за границей. Она была близким другом Ницше, Рильке, Фрейда. Русские жены были у Пабло Пикассо, у Ромена Роллана, де Кирико, Луи Арагона, Анри Матисса, Герберта Уэллса.

Женская предприимчивость в эмиграции с самого начала оценивалась с точки зрения удачного замужества. Личная жизнь вынужденно выступала для многих эмигранток своего рода предприятием, бизнесом, когда за элегантными манерами и томными взглядами могли прятаться «оловянные» сердца[18].

Но нельзя было не отметить: нет каких-либо указаний на то, что эти золотые союзы, союзы мастеров и маргарит, гениев и муз, являются идеальной моделью для современной эмигрантки, которая видит свое счастье в рамках традиционной, или если точнее, нормальной модели поведения, где есть место и детям, и взрослым, и старикам. Поменялись технологии успеха. Женщины-музы, женщины-чаровницы, женщины-наслаждения, красавицы, разрушительницы и вдохновительницы, роковые, демонические женщины. Это женщины, чья жизнь всецело посвящена мужчине, или требующие такой же отдачи, но по сути своей эти женщины бездетны. В таких отношениях нет места больше никому.

Как сказала одна гениальная русская актриса в своем откровенном интервью, дети вытесняются или публикой или мужчиной, для которого хочется играть. У этого типажа должно быть свое место в многообразии типов русских женщин.

Семейная сторона жизни русских манекенщиц, русской богемы, не описана как несущественная. Богема на то и богема, чтобы окутывать себя мифами, не прояснять, а затуманивать, завораживать внимание публики красотой жеста и изяществом позы. Замечание маэстро «Нужно или детей воспитывать, или карьеру делать!» – не кажется мне теперь простым назиданием, сделанным мимоходом.

Социальный портрет русских в Париже: до и после

В литературе выделялось четыре волны русской эмиграции во Франции, по историческим периодам и мотивам выезда из страны. Первая, политическая, послереволюционная волна эмиграции была связана с выдворением или бегством из России, охваченной революционной лихорадкой, представителей высших сословий и интеллигенции[19]. Это была вынужденная эмиграция, свершившаяся по политическим мотивам, то есть под давлением внешних обстоятельств. По сведениям Лиги наций, которые приводит Е. Ковалевский, только в сентябре 1926 года из России выехало 1 160 000 человек, около ста тысяч из них в конце концов осело в Париже[20]. Их жизнь, пожалуй, наиболее подробно описана. Русские в эмиграции жили надеждой на скорое возвращение, не верили в долговечность советского режима. Считалось особой доблестью сохранить идеалы прошлого, высокие культурные и духовные традиции, прежде всего язык. «В деле сохранения национального облика и качеств русского человека на чужбине сыграли очень большую, если не решающую роль русская культура, которая высоко ценилась и ценится во всем мире, и русский язык, за чистоту которого боролись лучшие сыны рассеяния. Со стороны самого русского зарубежья шла неустанная и упорная борьба за сохранение русской культуры как в русских школах, так и организациях молодежи»[21].

Для самой российской эмиграции первой волны, насколько можно судить по многочисленным мемуарам, книгам самих эмигрантов, Россия была и остается «основной точкой отсчета» в оценке их собственной биографии, биографии своего поколения, как бы ни рассматривался разрыв с родиной – как трагедия, или как долгожданное освобождение[22].

В значительной мере это мешало их органичному включению во французское общество.

Вторая политическая волна была не столь многочисленной, насчитывала несколько сотен человек, которые остались во Франции, не желая или опасаясь вернуться в Советскую Россию после Второй мировой войны.

Еще один прилив эмиграции совершился в семидесятые-восьми-десятые годы. Их было уже совсем мало – писатели-диссиденты, молодые люди крайних левых взглядов, сбежавшие во время командировок или гастролей артисты и ученые.

Наконец, четвертая волна хлынула после падения железного занавеса в конце восьмидесятых – начале девяностых и получила позорное название «колбасной». Считалось, что эти люди остались на постоянное проживание или попросили политического убежища исключительно по меркантильным мотивам, в погоне за западным комфортом и уровнем жизни. От этой волны поспешили отгородиться диссиденты, акцентируя особое внимание на том, что они представляют интеллектуальный цвет нации, ее самую свободолюбивую часть. Вопрос о самоопределении эмигрантов, их принадлежности к той или иной волне – это вечный повод для внутриэмигрантских дискуссий и скрытого противостояния.

Культурное лицо русской эмиграции во Франции определяла первая, самая многочисленная волна эмигрантов.

У российской эмиграции во Франции хорошая репутация – она считается высокообразованной, одаренной и беспроблемной. Такую репутацию поддерживали сами эмигранты, настаивая на высокой культурной миссии, которую несут русские в изгнании, даже если это связано с определенными психологическими издержками.

На фоне алжирской эмиграции, представляющей настоящую головную боль для Франции и выступающей предметом постоянных общественных обсуждений, исследований, разработки специальных программ помощи и протекции на государственном уровне, русская эмиграция не заметна. Она малочисленна[23], как правило, хорошо образована. Русские рассредоточены в престижных районах города Парижа, подростки не группируются в банды, не хулиганят на улицах. Напротив, русские по происхождению дети, как правило, хорошо учатся и нацелены на высокие социальные позиции.

Текущая эмиграция еще не получила своей устоявшейся оценки. Здесь я привожу данные из одного из первых интервью в Париже, взятое мною у известного журналиста, эмигранта четвертой волны. Он вводит понятие пятой, челночной, лояльной эмиграции, понимая под этим термином мигрантов, которые используют исключительно легальные способы проживания на территории Франции, в пределах сроков, установленных визовым режимом.

Интервью с Сарниковым Никитой, корреспондентом Русской студии Радио Франции. Париж, 1999 год

Н.С.: Когда эмигрант прибывает, он начинает сближаться с французом. Причем интерес взаимный, французов интересует, какая волна идет? И первый год я себя чувствовал человеком, которого приглашали в разные круги, вплоть до масонской ложи, чтобы я рассказал о том, как проходил путч 91-го года, потому что я был непосредственным его участником. Все нормальные люди тогда собрались возле Белого дома. Их интересовал этот мой опыт, потом их занимали мотивы моей эмиграции.

О.М.: Был какой-то ожидаемый ответ?

Н.С.: Как раз у них было больше старого предубеждения. Историю сделала диссидентско-колбасная волна. Как говорит Наташа Горбаневская, их было всего пять человек на Красной площади, когда танки вошли. Как ни странно, они остались диссидентами и здесь. Может, потому что они ожидали чего-то другого, их и здесь мало что устраивало. Может, это такая психология, может, люди рождаются диссидентами. Есть такое выражение: «Люди не меняются, а усугубляются». Получилось, что для них собственно строй не имеет особого значения. Когда я наблюдаю людей, которые приехали по колбасным мотивам, они требуют колбасы точно так, как они требовали ее там.

Когда человек только приезжает сюда, он получает ненастоящий опыт французского общения. Это опыт общения француза с эмигрантом. Его держат за такое любопытное создание, на которое смотрят с интересом, чтобы понять, где оно и как оно собирается двигаться дальше. Очень быстро начинает это понимать. У него складывается ложное впечатление о том, как общаются французы. И он думает про себя: «Нет, я в такие игры играть не хочу, я лучше буду с русскими». В русских клубах в Париже, я уверен, принято ругать французов. Эмигрантов очень неохотно допускают в свою среду сами французы. Может создаться впечатление, что французы холодные. На самом деле все это не так. Они так же дружат, как русские, так же любят, как русские, и так же привязаны друг к другу, как мы.

А в русской среде все считается буквально по годам. Один из первых вопросов, которые тебе зададут: «А когда ты попал?». И тут же начинается особый отсчет, выстраивается своя иерархия. Вот эта актриса, которую мы видели в театре (интервью взято после спектакля в рамках русского театрального фестиваля в Париже), первое, что она спросила: сколько лет вы уже здесь? Я сказал, что восемь. Это огромный срок для нее, потому что я знаю, что она всего два-три года. И потом мне было очень интересно наблюдать, как она поведет себя по отношению ко мне. Она вела себя как младшая по званию.

Я бы сказал, что сейчас пошла другая эмиграция. Сейчас появляются люди, у которых срок визы на три месяца. Они появляются на три месяца, и как только виза заканчивается, они уезжают, а потом добывают себе новую визу, и снова сюда. Это – лояльная эмиграция.

О.М.: В смысле законопослушная?

Н.С.: Да, законопослушная. Челночная эмиграция. Хороший термин, между прочим.

О.М.: Да, хороший термин. Она мне кажется более органичной, потому что движение фрикциями кажется мне более органичным, чем только вперед и дальше.

Н.С.: В психологии этой эмиграции есть то, чего не было у диссидентско-колбасной. Это чувство лояльности. Те шли ва-банк, до конца. Они приезжали и оставались. У них и не было другого выбора, возврат был чреват всякими последствиями. Они приезжали по трех-шестимесячной визе и тут начинали вести политику: вот я сидел, мои родители сидели. Объявляли себя диссидентами или хоть и гомосексуалистами. Челночная эмиграция одержима идеей найти легальные пути, чтобы здесь остаться. Теперь, после перестройки, себя не объявишь голубым или диссидентом. Теперь один из способов получить визу – это получить разрешение на учебу. Они приезжают сюда в тайной надежде встретить человека, который мог бы по любви или по расчету сделать ему визу. Через брак.

О.М.: То есть на сегодняшний день брак оказывается самым надежным и принимаемым законом способом эмиграции во Франции?

Н.С.: Все эти брачные агентства переполнены всякими заявлениями, какими угодно предложениями. Но у этих браков есть уже определенная репутация. В эти браки вступают вполне определенные французы. Чего хочет традиционный француз? Он хочет традиционную французскую жену. Но ее он получить не может. Потому что француженка стала независимой, свободной. И тогда он думает, а вот если я возьму жену из России, Таиланда или Венгрии, то она будет от меня зависеть и слушаться. Но среди французов есть уже и другие. Не случайно, здесь обсуждается закон о принятии пакта гражданской солидарности. Люди заключают между собой контракт, по которому после смерти одного из партнеров он получает право наследования. Так например, если у тебя есть миллион, ты говоришь мне: «Я хочу, чтобы ты был спокоен за свое будущее, и хочу заключить с тобой пакт». Ты, между прочим, можешь быть мужчиной, а можешь быть женщиной.

«В конце концов большинство из них сваливается в поиски партнеров по браку», – таково было заключение моего собеседника. Никита передал мне часть своего архива – статьи, книги об эмиграции, а также любезно отвечал на те вопросы, которые касались психологической жизни в эмиграции, что помогло обрисовать проблему будущего проекта, за что я ему чрезвычайно благодарна.

Парадокс русской эмиграции первой волны

«Эмигрант уносит с собой свою родину, и велик соблазн остановиться на обособленном и раз и навсегда затвердевшем представлении о ней».

«Эмиграция, чей смысл в верности высшим ценностям, высшим ценностям, затоптанным на родине, не может позволить своим детям пойти по пути непосредственной ассимиляции, утери языка и связи с отчизной».

Никита Струве

Был один парадокс, на который невозможно было не обратить внимание, когда погружаешься в чтение русскоязычных мемуаров эмигрантов. С одной стороны, огромная работа по воспитанию русских детей в эмиграции, с другой стороны, проблема второго, «потерянного» поколения русских, которые выросли в изгнании, но не нашли себя.

Действительно, ни одна волна русских эмигрантов во Франции не отличалась таким стремлением воспитать своих детей в религиозно-патриотическом духе, и ни одна волна не заплатила за свое патриотическое рвение именно детьми.

По сути своей эмиграция всегда вторична, в культурном и психологическом отношении зависима от страны исхода. Результатами поисков путей разрешения этого напряженного и неестественного отрыва от истоков являются попытки мысленного и физического возврата на родину[24].

В среде русской послереволюционной эмиграции было немало сподвижников сохранения и умножения русских образовательных традиций. Чтобы поддержать в детях интерес к русской культуре, в эмигрантских учебных заведениях предпочтение отдавалось изучению гуманитарных дисциплин и религиозному воспитанию.

Ориентированные на русскую культуру семьи искали дополнительные способы обучения: организовывали индивидуальные занятия с преподавателем, посещение лекций и клубов при штабе Русского Христианского студенческого движения и при Народном университете. При французских школах было организовано обучение на русском языке. В большинстве православных приходов во всей Франции, а их было около ста, были организованы церковно-приходские школы.

В эмиграции довольно широкое распространение получили религиозно-патриотические клубы, прежде всего Русское христианское студенческое движение («Action chrétienne des étudiants russes – ACER»), «Русские скауты во Франции» («Scouts russes de France»), «Витязи» («Vitiaz»), «Русские соколы» («Sokol russe»), а также движение скаутов и чешское спортивное движение «соколов» – гимнастическое движение, в котором преобладали панславянские настроения.

YMCA (ИМКА), Всемирный альянс ассоциаций молодых христиан, помогал организовывать работу Русского студенческого христианского движения. Возникли такие организации как «Витязи РСХД», «Соколы», после войны, НОРР (Национальная организация русских разведчиков). В 1941–42 годах в Париже шла подготовка к созданию Национального объединения молодежи в среде русской эмиграции с целью религиозного воспитания[25]. Среди принципов скаутского движения были: долг перед Богом (приверженность духовным принципам, верность религии, которая их выражает, принятие вытекающих из этого обязанностей), долг перед другими (верность своей стране в гармонии с развитием мира, взаимопонимание и сотрудничество на местном, национальном и международном уровнях; участие в развитии общества с признанием и уважением достоинства соотечественников и целостности природного мира), долг по отношению к себе (ответственность за свое собственное развитие).

Интеллектуальные и церковные лидеры имели возможность для более тесного общения с молодым поколением эмигрантов и влияния на их умственное и духовное развитие[26].

Издавались книги и журналы для детей. Меценаты не жалели денег на издание детских книг, в числе которых были «Избранные рассказы для детей» А. И. Куприна, «Азбука» Л. Н. Толстого, журнал «Зеленая палочка». В журнале существовал постоянный отдел – «Крепко помни о России», проводились конкурсы – географические, исторические, литературные. Здесь печатались воспоминания и рисунки, посвященные исчезавшему быту старой России, произведения классиков и современников (И. Бунина, А. Толстого, А. Куприна). Русские гимназии курировались известными общественными деятелями и учеными – Лосским, Ельчаниновым, Зеньковским[27].

Особое внимание уделялось всегда сохранению русских праздников – Пасхи, Рождества, Нового года, и, конечно, языка. Старики сетовали, что часть молодежи, говорящая по-русски, грассирует, «уснащая русскую речь французскими словечками и фразами»[28].

Реакция на настойчивое желание родителей передать язык детям появилась во втором поколении эмигрантов. В. Варшавский писал, что они говорили «как-то даже более по-французски, чем настоящие французы»[29].

Менялась политика государств проживания, особенно в годы обострения международной обстановки, прежде всего в военный и послевоенный периоды. В некоторых странах скаутское движение было запрещено или взято под контроль. Каждый инструктор НОРС во Франции должен был дать подписку следующего содержания: «Зная национальное направление и внепартийность организации, пропагандировать свои политические убеждения среди членов НОРС. Даю честное слово в том, что не состою советским гражданином, осуждаю советский «патриотизм» и отрицаю коммунистическое учение, как несовместимое с состоянием в рядах русского скаутизма»[30].

Эта цитата указывала на то, что клубы не только выполняли определенную роль в воспитании, но и на то, что само воспитание очень долго было направлено на поддержку антисоветских настроений.

Но при всей монолитности и согласованности первой волны эмиграции ей не удалось решить вопрос социализации, то есть грамотного включения своих детей во французское общество. Решившись на консервацию национальных традиций, русские в изгнании заплатили за них поколением изгоев. «У этого старшего поколения была своя «биография», а мы жили без всякой ответственности, как бы сбоку мира и истории. Нам уже веял ветерок несуществования. Даже для наших отцов мы были чужие. Поколение выкидышей»[31]. Они прошли в изгнании «страшную школу одиночества, нищеты и отверженности, и все-таки в условиях необычайно трудных пытались быть русскими интеллигентами».

Считалось, что эта плата за «русскую идею», национальную и религиозную традицию была оправданна. Это тот самый случай, когда русские либералы за рубежом выражали фактически националистическую позицию, согласно которой боль и интересы отдельного человека, частная жизнь всегда покрывалась более сильной картой национальной идеи[32]. Во всяком случае, к этой проблеме потерянного поколения эмигранты возвращаться не любят. Другая идея, идея возврата на родину культурного наследия, сохраненного в годы изгнания, стала сквозной и конституирующей для идеологии русской эмиграции во Франции.

Этот мотив, мотив потерянного поколения, или проблема «Generation-2» зазвучал в тех немногочисленных исследованиях социально-психологических феноменов адаптации современных русских эмигрантов «экономической» волны в других странах – США, Германии, Израиле. Данные исследований и свидетельства наблюдателей, изучающих психологический аспект проблемы эмиграции, указывают на то, что русскоговорящие переселенцы из бывшего Советского Союза очень привязаны к отечественной культуре, гордятся достижениями бывшего СССР. Они менее удовлетворены культурой принимающей страны и отношениями между людьми[33]. Нежелание родителей отказываться от прошлого, их настойчивое стремление передать детям любовь к своей культуре и родному языку вызывает неприятие у младшего поколения, приводит к разрыву в аккультурации между детьми и родителями[34]. Данные показывают, что в течение первых лет проживания в эмиграции происходит разрыв в аккультурации, то есть в уровнях адаптации к стране прибытия детей и родителей[35]. При том, что проблема «отцов и детей» всегда была важной для русской культуры как проблема старого и нового, в эмиграции они оказываются еще и в разных культурных и языковых полях[36].

Знаменитая топ-модель, выросшая в США, Мила Йовович говорила в интервью «Женскому журналу» об этой проблеме: «После переезда я быстро приспособилась к западной жизни, а она все оставалась украинской мамой, обожающей свое дитя, но считающей, что я ее собственность и поэтому она вправе говорить мне, что хочет, и принимать за меня решения. Порой очень неприятно было слышать от нее фразы «Ты ничего в этой жизни не понимаешь», «Я тебя родила и лучше знаю, как нужно жить.» Я очень люблю маму, но раньше мы с ней часто ругались»[37].

Наконец, по приезде во Францию, я услышала несколько историй убийств и самоубийств, которые потрясли и своей неожиданностью, и своей жестокостью не только русскую эмиграцию, но и всю Францию. Это наводило на мысль, что психологические проблемы русских скорее не внешнего, а внутреннего характера. Они прорываются вовне громкими суицидами или затяжными депрессиями, которые, как мы можем предположить, являются отстроченными последствиями непростроенных, дефицитных отношений между ребенком и взрослыми, которые не отвечают на насущные вопросы становящейся личности ребенка.

Согласно единственной к началу исследования концепции адаптации русских[38], можно говорить о следующих фазах адаптации: «медовый месяц» (характеризуется оптимизмом, идеализированием страны пребывания); стадия враждебности к новой культуре по причине невозможности решать проблемы привычным образом; «выздоровление» и, наконец, стадия завершенной адаптации. Она вполне согласовывалась с особенностями динамики процессов адаптации у иммигрантов в других странах[39]. Анализ процессов ассимиляции во Франции показывал, что ассимиляция русских во Франции уже завершена[40].

Речь шла прежде всего о первой волне русской эмиграции. И, таким образом, единственная работа, сделанная на письменных русскоязычных источниках, закрывала тему психологической и культурной адаптации русских, едва ее обозначив.

Русские глазами французов

Несмотря на большое количество русскоязычных мемуаров и свидетельств тяжелой, порой трагической жизни вдали от родины[41], не удалось найти свидетельств или попыток психологического анализа феноменов российской эмиграции ни французскими, ни российскими исследователями. Российская диаспора никогда не заявляла о своих проблемах вовне, являясь самой терпеливой, молчаливой и достойной за всю историю Франции.

Складывалось впечатление, что и для самих французов русская эмиграция была непонятной. Мне не удалось найти ни одного источника на французском языке, где бы русская эмиграция упоминалась как современный социальный феномен наряду, например, с польской.

Вот фрагменты из устных выступлений французских коллег в рамках одного из многочисленных семинаров, проходящих в Доме наук о человеке. Я специально спровоцировала обсуждение, чтобы актуализировать хотя бы интуитивный образ русских в Париже.

«На фоне других массовых эмиграций (китайской, алжирской, турецкой) русская эмиграция, к которой на Западе причисляют всех выходцев из бывшего СССР, относится к наименее интегрируемым эмиграциям, живет своим замкнутым кругом. Можно предположить, что они стараются воспроизводить быт, обычаи, нравы, тип отношений, знакомые им по родным местам, как это делают многие эмигранты».

«Русские разговаривают на своем языке, иронично, критически и с недоверием относятся к местному населению. Общественная и культурная жизнь русских вращается вокруг церкви. На самом деле все, что мы знаем про русских, это то, что они ходят в православную церковь». Среди внешних признаков русской эмиграции помимо ее религиозности называли и высокую образованность, очевидные успехи русских в области интеллектуальных и творческих профессий – ученые, журналисты, писатели, музыканты. «Русские или танцуют, или играют на музыкальных инструментах, или рисуют».

В одном из французских телевизионных шоу, посвященном проблемам иммигрантов этой страны, было высказано предположение, что проблема адаптации русских является скорее проблемой применения их талантов.

Таким образом, во французском научном и публичном дискурсе проблема адаптации русских не была представлена. Единственным источником данных в такой ситуации были устные высказывания и рассказы.

Из первых интервью с русскими эмигрантками:

«Мы уехали из страны, где нас все любили, а приехали в общество, где мы оказались никому не нужны».

«Я не пожелаю врагу того, что с нами происходило».

«Припертая обстоятельствами к стенке, вытесненная на задворки жизни в постперестроечной России, нерусская, но с русским сыном, я вынуждена была искать радикальный выход. Я была всего лишь одной из тысяч женщин, которые чувствовали себя неприкрытыми со своими детьми – войны, нищета, бесправие, безработица, дикие отношения в семье не давали передохнуть. Мы постоянно проваливались, ситуации требовали неженской воли, агрессивности, изобретательности и расчетливости».

«Трясясь в продуваемой всеми ветрами и вьюгами электричке, мотаясь между плохо обустроенной семьей и работой, я с отчаянием понимала, как уходят силы, и завтра их не хватит уже и на это».

«При моем комплексе везения и уверенности, что жизнь бывает по отношению ко мне несказанно щедра, веря в это, как Золушка в счастливую перемену, я ужасалась: а как же другие, с печатью многолетней усталости и неизбывной тоски, те, у которых ничего не происходит особенного, кроме Нового года и Пасхи, да дежурного дня рождения. Угасшие лица матерей, прозрачные лица детей. Потом я встретила их и в эмиграции, которая сама по себе ничего не решает. Только на фоне феерического города, с опытом разочарований за плечами они казались еще более потерянными».

«Я всегда старалась их обойти стороной. Не хочу быть с ними. Мне неприятно думать, что я такая же несчастная, как они».

«Самое страшное это то, что мы не могли дать своим детям даже половины тех социальных благ, которые с таким трудом дали нам наши родители, прорвавшись из необразованных рабоче-крестьянских слоев в интеллигентскую прослойку».

«Я уехала из России, чтобы иметь возможность что-то сделать. Пить чай в конторе – вот и весь удел в совке».

«Я так нуждалась в опеке. Мне надоела нищета, придирки, измены мужа. После его ухода мы с сыном остались одни. Нам уже не хватало денег даже на лекарство. Когда я встретила Жиля, я подумала, что это избавление от всех наших несчастий. Я ему бесконечно верила, потому что верить было некому. В Красноярске у меня остались больные родители и брат. Когда я хочу вернуться, они меня уговаривают терпеть. Я думаю, они боятся потерять те деньги, которые я передаю им со знакомыми».

«Я не понимаю, о какой проблеме выживания здесь говорят. Мне кажется, многим женщинам, просто не хватает последовательности. Я родила своих девочек уже после того, как выучила язык. Потом нашла работу. Пришлось забыть о работе редактора. Здесь я менеджер, и очень довольна».

«Даже если война в Чечне закончится, я не верю в счастливую перемену, в то, что воцарится мир. Мой брат погиб в Афгане. Сын моей хорошей знакомой пришел инвалидом из Чечни, контуженный мальчик, который раньше выступал на эстраде. Нам-то это за что?»

Я ехала в Париж, чтобы поговорить со взрослыми, ответственными людьми, которые пережили опыт ухода, с женщинами, которых уводил в зону большей выживаемости материнский инстинкт или мечтания о счастливой семье.

Часть 2

Выбор ракурса наблюдения и жанра работы в эмиграции

Камертон для прослушивания полифонии русской эмиграции

Всякий объект требует выбора ракурса наблюдения, а персонажи – жанра взаимодействия. Русская эмиграция как культурный и психологический феномен может быть понята только изнутри, с точки зрения внутренней, не ею созданной драматургии и в категориях тех интуиций, на почве которых она произросла. При описании событий автор неизбежно становится точкой отсчета, а его опыт и способность к интерпретации задает ограничения в кругозоре и точности формулировок.

В глубине этих эссе – тоска по норме, в том числе норме научного подхода, эпицентром которого когда-то была эстетическая ценность человека и его отношений с миром, недостижимый, но путеводный идеал. Миф о русской красавице в Париже – это почти музыкальная аранжировка идеального существования женщины, защищенной миром красоты и гармонии.

Выбирая версию событий среди бесчисленного множества возможных интерпретаций, автор старался оставаться преданным российской гуманитарной традиции.

Для нее всегда была характерна ориентация на классический канон, эстетизация материала, любование и бережность, остранение как говорил Виктор Шкловский. А также чувствительность к человеческому несчастью, к самому слабому голосу, прежде всего женскому или детскому. «Все несчастья человечества не стоят слезинки даже одного замученного ребенка». Глубинное отношение к объекту – сострадание и внутреннее обязательство помочь. Культура воспринималась как сложное мировоззрение, в принципе неограниченное, отражающее многомерность и многоголосие мира.

Стремление заставить говорить культуру своим голосом, признавая право на звучание даже и единичного отзвука.

В этом смысле российская традиция в исследовании была высоко моральной. Российская эмиграция оказывается самой непроговоренной, молчаливой и сдержанной. Эти эссе – попытка озвучить, интерпретировать молчание, которым окутана наша эмиграция. Интервью, беседы, истории жизни, рассказанные автору в ответ на его просьбу, – попытка заставить саму культуру заговорить о себе.

Российская гуманитарная традиция испытывала сильный интерес к обыденному сознанию. Не уверенность в его правоте, а уверенность в его праве на звучание, в ценности любого голоса. И вместе с тем диссонанс в полифонии этих голосов, их трагическую несовместимость.

Если западная традиция пытается игнорировать эмоциональную часть жизни, переходя в плоскость функциональных построений, то российская, напротив, делает ее центральной, все время напоминает о важности и многогранности, и в этом смысле бесконечности внутреннего космоса человека, который не подчиняется законам формальной логики, а напротив, алогичен.

Тем более женский космос.

Особая задача – услышать и увидеть неартикулированную, подспудную, теневую часть культуры, которая только проговаривается, является мимолетно, ненавязчиво, но которая, как коллективное бессознательное оказывается очень влиятельной. Эмигрантская мемуаристка собирала артикулированные, пронзительные, громкие события и в этом смысле сбивает с толку, заглушает фоновый звук эмиграции. Так очень долго я пыталась общаться со всеми эмигрантами «без разбору», пока не осознала факт женскости эмиграции[42], ее беспомощности, зависимости, растерянности.

Есть и внешние причины для этого. Это связано не только с тем, что детская проблематика традиционно больше задевает женщин, чем мужчин, но и с тем, что за последнее время элементарно выехало больше женщин. О чем вы не найдете никакой статистики. Эмиграция – это субкультура, которая в принципе построена на уловках и сокрытиях.

Русская традиция, наиболее воплощенная в произведениях Достоевского, была заинтересована во внутренней биографии человека, внутреннем искании людей (назовем это феноменом внутренней миграции человека).

Интерес к пластике внутреннего опыта человека, мечущегося в поисках себя, пытающегося совместить личные интуиции и моральные парадигмы времени, бьющегося над фактически неразрешимой задачей, вечные недолюди. Построенная на болезненных противоречиях, которые сами рассматриваются как коллективная норма, освященная православной традицией, предлагающей только жертву (мучение, терпение, погибель) как способ разрешения духовных противостояний личности и окружения. И самый сильный выход этого напряжения, вечного душевного надрыва в попытке высказаться, озвучить, изобразить эту боль. Русская литература, музыка, балет, с которыми ассоциируется наша культура за рубежом, пронизана этой немой, непосильной для человека изобразительностью, воплощенной в женских телах актрис, балерин, муз.

Эти эссе – поиск ответа на вопрос, почему мы такие талантливые и по сути такие неприкаянные? И возможен ли в этом дурном наследовании разрыв, остановка, после которой можно будет увидеть счастливыми хотя бы своих детей? Это, пожалуй, один из самых тягостных вопросов зрелой женщины эпохи нескончаемых биографических разрывов, к которым относится эмиграция как запредельная попытка внести радикальные исправления и божественный порядок в свою жизнь.

Что нужно, чтобы произошла эта перемена в интонации, переход от душевного диссонанса к свободной, не обремененной комплексом вины перед окружением реализации человека, предполагающей его самотождественность и гармонию.

Российская гуманитарная традиция отличалась чуткостью к своеобразию голоса, его оригинальности и была великолепно оформлена стилистически. «Культура как текст», «жизнь как жанр», «человек как стиль».

«Сюжет представляет мощное средство осмысления жизни. Только в результате возникновения повествовательных форм искусства человек научился различать сюжетный аспект реальности, то есть расчленять недискретный поток событий на некоторые дискретные единицы, соединять их с какими-либо значениями (то есть истолковывать семантически) и организовывать их в упорядоченные цепочки (истолковывать синтагматически). Выделение событий – дискретных единиц сюжета – и наделение их определенным смыслом, с одной стороны, а также определенной временной, причинно-следственной или какой-либо иной упорядоченностью, с другой, составляет сущность сюжета. …Создавая сюжетные тексты, человек научился различать сюжеты в жизни и, таким образом, истолковывать себе эту жизнь»[43].

Анализ социума как эпохального эпического произведения, вбирающего в себя многоликость времени, разные «точки зрения» был задан именно российской традицией гуманитарного мышления, оформленной в литературные шедевры девятнадцатого, и осмысленные школой русского формализма начала двадцатого[44]. В условиях отсутствия отечественной социологии и наличия культурной специфики, которая не может быть описана только западными теориями[45], отечественное литературоведение, формализм, а позже структурализм и антропология, а также базовые отечественные психологические теории дают повод для интерпретаций.

Для российской интуиции важно понимание разорванности между реальностью и ее осмыслением. «В романах Достоевского легко вычленяются, это уже неоднократно отмечалось исследователями, две противоположные сферы: область бытового действия и мир идеологических конфликтов»[46].

В русской культуре, а российская гуманитарная традиция только ее и чувствует, всегда было два уровня культуры – идеологический, официальный, и бытовой, неформальный. Осознание культуры проходило в тесных для нее, нелепых, неудобных категориях. Ее истинная, телесная жизнь замалчивалась.

Женские судьбы, типажи здесь представляют бессознательное культуры.

Понять характер и последствия женского (материнского) поведения в эмиграции, артикулировать ходы в женских биографиях, оценить их в рамках рациональных (мужских) критериев означало бы расширить представление о нас самих, дать культуре артикулироваться, «продышаться».

«Болевые точки» эмиграции

Одна из гипотез исследования состояла в том, что успех социализации и аккультурации детей в эмиграции во многом определяется методами и техниками воспитания, которые используются в семье или школе. За разнообразными феноменами и фактами жизни российских эмигрантов во Франции скрываются различные практики воспитания и связанные с ними стратегии аккультурации детей, сознательно или интуитивно выбираемые родителями.

1. Все экзистенциальные вопросы, с которыми сталкивается от дельный человек, преломляются через разные культурные традиции. Россия нынешняя, как и прошлая, вместе со своим советским прошлым относится к коллективистским странам. Противопоставление коллективизма и индивидуализма – это основная, наиболее продуктивная теория в современной кросс-культурной психологии (Г. Триандис).

Культура советского периода, безусловно, относится к первым, ее представители, даже выехав из страны, продолжают оставаться носителями соответствующих норм и установок.

2. Согласно Дж. Берри[47] существует четыре формально возможные стратегии аккультурации эмигрантов, не зависящие от национальных менталитетов. Они связаны с переопределением позиции человека по отношению к старой и новой культуре, своему (в нашем случае российскому) или чужому (в нашем случае французскому) окружению: ассимиляция (отказ от своего прошлого культурного опыта, принципиальная ориентация на культуру страны въезда: «Все совковое – кошмар, нужно учиться у французов»), сепаратизм (сохранение своих норм и ценностей как более превосходных по отношению к культуре страны въезда: «Самое лучшее – русское, все остальное – примитив»), интеграция (желание совместить в своем поведении преимущества своей культуры и культуры страны въезда: «Нужно комбинировать все лучшее из своего и чужого»), маргинализация (отказ как от одной, так и от другой культуры: «Все, что связано с обществом, несет в себе угрозу свободе личности, нужно искать что-то свое»).

Грубо говоря, у эмигранта есть четыре точки самоопределения: или стать «настоящим» французом (американцем, немцем, шведом и т. д.), или сохранить национальные традиции, или найти что-то среднее, некоторые синтетические формы, или стать маргиналом.

3. Стратегия интеграции считается более продуктивной и перспективной, органичной с точки зрения преемственности и развития человеческого опыта; она сопровождается меньшими личностными потерями. И, как любая жизненная стратегия, не является результатом простого суммирования опыта двух культурных групп, а во многом формируется в результате индивидуального поиска самого человека, благодаря его активности и инициативе[48].

Идентичность человека на самом деле не выстраивается столь жестко, в рамках только четырех намеченных вариантов. Теория Берри схватывает основные тенденции в становлении этнической идентичности. Однако опыт человека является пластическим образованием и жестко конституируется в сложных, травмирующих ситуациях или ситуациях неопределенности[49]. Формирование этнической идентичности или этничности рассматривается как процесс социального конструирования. «В современных обществах, в которых индивиды должны справляться с большим количеством социальных ролевых ожиданий, это предполагает формирование множественной идентичности. В зависимости от контекста определенные частичные идентичности становятся значимыми или уходят на задний план, что следует понимать не только как пассивную реакцию на окружающую среду или на требования группы, но и как осознанное индивидуальное распределение приоритетов. Современное общество может способствовать, например, высокой оценке профессии в ущерб семье или полному вытеснению религиозной ориентации, но точно так же в другой жизненной фазе может, напротив, акцентировать важность поставленных под сомнение ценностей»[50].

На самом деле нужно признать, что есть люди с очень высокой выраженностью стремления к индивидуализации. Среди эмигрантов их больше, чем в «нормальной выборке». «Быть, как все, поступать, как все, прожить такую же жизнь, как все» означало для них не найти себя в этом мире, не выполнить свою миссию, не реализоваться. И если мы признаем, что эмиграция мотивируется стремлением к индивидуализации, то должны будем признать, что существуют более тонкие рисунки выстраивания идентичности, которые не вырастают прямо из группового опыта. Они черпаются из биографического опыта, который может не проходить по стандартному пути.

4. Стратегии аккультурации реализуются в рамках известных человеку по опыту культурных сценариев и связанных с ними «амплуа»[51]. Основным проводником воспитания русского ребенка в эмиграции является мать.

5. С точки зрения психолога, работающего с опорой на качественный анализ психологических феноменов, важным оказывается не статистическая представленность той или иной стратегии аккультурации в диаспоре, а поиск уникальных жизнеописаний, открывающих новую перспективу в развитии ментальности и реализации всей группы, общества в целом. Они продуцируются так называемым «активным меньшинством»[52]. Московичи, на работы которого повлияла русская школа, вводит понятие активного меньшинства, утверждая, что передовые, важные для общества идеи и интерпретации продуцируются группами, которые находятся в маргинальном положении, невостребованными и поэтому вынужденными формировать свой собственный голос и позицию в эпическом пространстве эпохи. Женские образы переживают сейчас мучительную фазу артикуляции и несут самую существенную информацию о российской культуре. Среди них нас наиболее интересуют те, кто в своих интерпретациях событий производит представления, которые отличаются от общераспространенных. Как правило, их биографии в рассказах предстают как более подробные, невероятные и увлекательные[53].

Эти положения задают «каркас» и критерии оценок траектории движения эмигрантской семьи с учетом психологических последствий родительских выборов. Коллективистская культура составляет начальную точку движения, четыре стратегии – возможные его варианты, интегративная тенденция маркирует наиболее продуктивный путь движения в эмиграции. Две культуры – французская (западная, индивидуалистская) и российская (советская, коллективистская) предлагают субъекту типологически разные арсеналы форм и методов воспитания детей.

Истории жизни как основной источник сведений о способах адаптации в эмиграции

«Истории жизни» – основной метод работы в области исследований, которая формируется в разных сферах человеческой деятельности как отклик на острую необходимость выявить быстрые изменения в спонтанно протекающих социальных процессах с долгосрочными последствиями. Речь идет об оперативной этнографии. В отличие от классического этнографа, описывающего и анализирующего новые культурные ареалы в течение года-двух, оперативный этнограф должен провести исследование и экспертизу самыми экономными средствами и в сжатые сроки – 1–2 месяца.

«Истории жизни» («life stories», «recits de vie») можно рассматривать уже не как частный метод, а как формирующийся междисциплинарный подход, позволяющий сделать объектом исследования и обсуждения жизненный поток отдельного человека в конкретных социокультурных условиях. По степени богатства и контекстуализации данных «истории жизни» относятся к качественным методам высочайшего класса[54].

Рассказ о себе – хороший способ получения социальных кредитов, возможности переоценить резервы своей личности и ситуации, произвести реконструкцию и поиск своего «Я»[55]. В условиях прерывности эмигрантского опыта этот способ позволяет детям и самим родителями прояснить или переосмыслить взаимоотношения в семье, их перспективы[56].

Есть достаточное количество сведений о том, что система социальной и психологической помощи российским детям даже в развитых странах только формируется[57].

Центральный момент исследования – рассказ об опыте эмиграции, о тех проблемах, с которыми сталкиваются наши собеседники или их знакомые при перемещении. Вопросы направляли рассказ таким образом, чтобы можно было получить ответы на основные вопросы исследования: какова была личная история эмигранта; как складывались отношения в семье и с детьми; какие из учебных или воспитательных учреждений наиболее популярны в эмиграции и почему; каким родитель видит будущее своего ребенка, что считает самым главным в воспитании, чем отличается французская система воспитания от российской, каковы наиболее сложные стороны и, напротив, преимущества воспитания российского ребенка за рубежом.

Самой большой сложностью поначалу было установление контактов в эмиграции. Психолог оказался новой фигурой не только для родителей, но и для представителей образовательных и воспитательных институтов. Не сложилась практика общения православного священника, работающего во Франции, и психолога из современной России. Первый из них представляет коллективистские ценности, второй – тенденцию к нарастающей индивидуализации, право личности на независимое от группы поведение и принятие решений.

Достоинство историй жизни при работе в российских диаспорах состоит и в том, что они близки к доверительной дружеской беседе «на кухне», понятной всякому русскому.

Было проведено более ста интервью с воспитателями, директорами школ, священниками, родителями, представителями в основном третьей («диссидентской») и четвертой («экономической») волн российской эмиграции во Франции. Встречи с мамами и детьми проходили в православных приходах Парижа, на площадках возле школ, которые посещали родители, в самих школах, после детских праздников, дома у эмигрантов.

Надо сказать, что эмигрантки не любят рассказывать, как они попали в эмиграцию, или рассказывают романтическую версию своих историй. Любовь, вынужденный отъезд, насильственный выезд. Очень трудно проследить логику развития событий от начала, собственно инициации эмиграции, до текущего момента. «А что вы хотите, – резонно заметила мне одна из эмигранток, – у каждой из нас за спиной хотя бы один сговор с дьяволом, когда пришлось поступиться репутацией или принципами в надежде на хорошее положение здесь. Сама эмиграция – это такого рода сделка». Из другого интервью: «Для эмигранта важно сохранить миф о своем успехе здесь, тот миф, на который он сам купился. Здесь не любят говорить о своих проблемах, а также выслушивать проблемы других. Здесь вами поспешат воспользоваться, но не бросятся помогать».

Для родителей важно сохранить свой позитивный статус воспитателя в глазах общественности и они склонны к педагогической демагогии. Нет другого способа проверить информацию из интервью с родителями, как получить ее из разных источников. Хорошими «экспертами» в этом смысле являются и директора школ, учителя, библиотекари или руководители детских кружков, каждый из которых со своих позиций готов выносить оценки существующей системе социализации детей, в которой они работают.

Эти истории рассказаны не в экспериментальных условиях, а в обычных жизненных контекстах, на площадке перед школой, в ожидании пока идут занятия, во время чаепития после воскресной литургии, по телефону и во время совместных прогулок с детьми, дома, за обеденным столом и в ресторанчиках, за чашечкой кофе.

Чем в большее количество контекстов может быть вписано событие, чем с большего количества точек зрения оно может быть «увидено», тем более характерно оно для описываемого культурного ареала. Я использую понятие сильной версии события в том случае, если оно типично или отражает формирующиеся тенденции в эмиграции. Этот интерпретативный прием хорошо известен в феноменологии, семиотике, герменевтике, в литературоведении, криминологии, словом, везде, где анализ строится на восстановлении события по его элементам, по, скажем так, намекам[58].

Нужно использовать опыт анализа реальных ситуаций или прочитанных, услышанных историй, то есть фактов культуры в привязке к ситуациям, их порождающим. Например, ошибка интерпретации событий в эмигрантской среде состояла бы в том, чтобы на основании знания об успехе русских аристократок в амплуа манекенщиц, а также случаев успешной работы наших девушек-современниц в элитных модельных агентствах считать, что единственным залогом профессиональной реализации женщины в Париже могут быть хорошая фигура, длинные ноги и томный взгляд. Париж, конечно, столица моды, но это еще и крупнейшая интеллектуальная европейская столица. Я могу привести сходу фамилии двух женщин-исследователей из России, которые работают во Французской академии наук – Ольга Медведкова, специалист по русской архитектуре, сотрудница Центра по русским, советским и постсоветским исследованиям, и Вера Дорофеева, специалист по истории китайской математики. Я уверена, что этот список может быть продолжен. Я встречала в Париже женщин-журналисток, женщин-архитекторов, женщин-системных аналитиков, адвокатов, конечно, художниц и т. д.

Точно так из факта хорошей профессиональной социализации женщины не вытекает факт ее успешной реализации как матери. Тут работает другой принцип – относительной независимости модусов поведения, функций реализации субъекта в отношении разных социальных объектов. Этот принцип отражает степень пластичности поведения людей в сложных культурных контекстах, к которым относится и проживание в эмиграции. «В любой гуманитарной науке, количественное, «суммарное» наращивание анализируемого материала – это хотя и необходимое, но в какой-то мере иллюзорное правило»[59].

Эмигранты не всегда дружелюбно ведут себя в интервью. Один из американских профессоров, который давно занимается изучением миграций, ответил на мое замечание об особой агрессивности эмигрантов в ответ на просьбу дать интервью: «Они не злые. Им просто трудно. Представьте себе человека, который везет тяжелую повозку. Жара, ноги подгибаются, конца края всему этому не видно. А вы хотите, чтобы этот человек на ходу отвечал вам на ваши вопросы, вежливо выслушивая ваши предположения? Будьте снисходительны. К тому же это люди, которые привыкли полагаться на себя».

Психологи и социологи, которые занимаются «историями жизни» как методом, хорошо знают и не перестают удивляться той деперсонализации, на которую обрекают себя люди. Около семидесяти процентов интервьюируемых вместо своей истории жизни рассказывают «коллективный миф», цепь событий, которые постоянно циркулируют на уровне бытовых разговоров – «родился, учился, женился». И не только в интервью с психологом, но и на самом деле большинство людей не напрягаются, чтобы осмыслить свою биографию, выстроить ее по оригинальному сценарию.

Также известно, какими фантазиями и подробностями насыщен рассказ людей социально мобильных, людей с хорошей экстраполяцией, социальной креативностью, для которых биография есть предмет творчества и трансформаций.

Самой большой трудностью в анализе историй жизни и интерпретаций является почти полное отсутствие теорий, описывающих закономерности поведения и особенности ментальности граждан из советской и постсоветской России. Большинство работ, посвященных российской ментальности или национальному характеру[60], затрагивают философские, социологические, теологические аспекты, касаются уже готовых продуктов социальных практик; в целом они трудно сопоставимы с результатами этнографических исследований, которых проводится на удивление мало. Необходимый для изучения новой субкультуры этап исследования, глубокий качественный анализ опускается, видимо, в целях экономии. В результате российская эмиграция меряется «чужой меркой», в категориях «чужих феноменов».

В психологии понятие национального характера (типичного в культуре) исторически было связано с категорией базовой (модальной) личности и строилось на этнографических описаниях. В этих же работах ставилась проблема влияния практик воспитания, институтов социализации детей на тип формирующейся личности[61]. За рубежом интерес к данной проблематике возродился под влиянием французского социолога П. Бурдье. Предметом анализа становится категория «практика», известная ранее по ортодоксальному марксизму. П. Бурдье ввел понятие «habitus» – скрытые диспозиции, структурированные, но неочевидные культурные знания, включающие комплекс представлений человека о себе и других, который оказывается более действенным по сравнению с передаваемым в формальном обучении и образовании. Эти диспозиции усваиваются в процессе человеческого опыта. «Habitus» содержит богатую возможность производства мыслей, восприятия, выражений и действий, границы которых задаются конкретными социальными и историческими условиями. Эта концепция позволяет избежать редукционистского подхода к культурным практикам или как к процессу механического воспроизводства уже существующих культурных форм, или как к результату произвольной активности автономного субъекта, свободного от социальных и культурных ограничений. Она нацелена на поиск новых теории и практик обучения[62].

Проблема выбора культурных орудий, поднятая в свое время Л. С. Выготским[63], вытесняется проблемой личной инициативы в производстве новых культурных форм поведения самими участниками событий на базе старого, но не очевидного культурного опыта. По моему мнению, такой подход созвучен тому, как ставится проблема активности субъекта в работах С. Л. Рубинштейна и его учеников[64]. Вопрос о соотношении личностных вкладов и культурных детерминант поднимается в статьях, посвященных известной проблеме «культура и личность»[65]. Еще одна дискуссия представляется в этой связи особо продуктивной: о роли культурно-заданных сценариев в формировании и развитии эмоциональной, наиболее субъективной и драматичной стороны человеческой биографии[66]. Выявить неочевидные, латентные и действенные формы поведения – задача интерпретативного, качественного анализа.

Вопрос о методологии качественных исследований, наиболее представленных в современной этнографии и социологии, стал предметом острых дискуссий относительно недавно. Чаще всего собранные данные отличаются эклектикой в описаниях и релятивизмом в анализе, исходят из фрагментарности, разорванности, эпизодичности происходящих в мире событий. Существенное влияние на формирование методологии оказали постмодернистские теории, прежде всего Ж. Деррида и М. Фуко. Человек рассматривается здесь как элемент описания устойчивого фрагмента реальности, его поведение – как зависимое от сложившихся обстоятельств[67].

Однако в случае изменяющейся реальности фокус внимания исследователей переносится на самих участников событий, их инициативу и активность. Наиболее интересные работы и концепты сейчас вырастают из опыта анализа обыденной жизни и опыта психотерапии с представителями традиционной культуры, выходцами из Африки[68]. Усиление общения и циркуляции между континентами приводят к разрушению привычных социальных контекстов проживания людей, сформированных иногда в радикально противоположных обществах[69]. Психологов волнуют культурно-заданные сценарии, мотивы и паттерны поведения, которые ограничивают успешную реализацию отдельных людей в изменяющейся жизни.

В качестве принципа увеличивающих валидность всегда субъективных данных мы называем принцип многократной контекстуализации: вероятность и правдивость событий зависит от того, во сколько устойчивых смысловых систем отсчета «вписывается» событие. Такими интерпретативными системами могут быть участники событий, различные наблюдатели, более глобальные социальные процессы, система представлений эпохи, историческая логика и т. д. В любом случае исследователю предстоит выбирать и двигаться в сложной, многомерной системе координат.

В эмиграции социализация (включение ребенка в мир взрослых) сопровождается процессами аккультурации (вживание в новое культурное пространство). Основные критерии успешности социализации и аккультурации совпадают. Это позитивная самоидентичность и выраженная толерантность по отношению к своему окружению (более сложному в случае аккультурации), за которыми стоит уверенная в себе, самосозидающая личность с адекватным социальным признанием и поддержкой[70]. Интегративная позиция родителя обеспечивает большее количество отношений поддержки ребенка со стороны взрослых. Как правило, биографии интегративно настроенных родителей предстают как более подробные, невероятные и увлекательные[71].

«Эмигранты – люди ортодоксальные: кто не с нами, тот против нас»[72].

Будучи людьми честолюбивыми, эмигранты умеют сыграть на новичка, пустить пыль в глаза. Они ищут подтверждения своих успехов в чужой зависти и не спешат рассказать правду. Вопрос, а не жалеют ли они о том, что уехали, бессмыслен: мало у кого хватит духу вернуться, то есть проделать такой же вояж обратно. Если бросок туда воспринимался как рисковый, но неизвестный шаг, то, уже зная по опыту тяжесть перехода, накопив телесную усталость, эмигрант не станет бросаться назад сломя голову.

Часть 3

Эмиграция: в поисках потерянной нормы

«С тех пор, как я перешагнул порог, я ни разу не слышал нормального смеха».

Кен Кизи, «Над кукушкиным гнездом»

«Если бы нашелся такой чудак, который устроил бы выставку русских улыбок, – произведения наших губ были бы по очень высокой цене раскуплены матерями капризных детей: этими судорожными гримасами они пугали бы шалунов так, как нас пугают Чекой»…

Иван Санин, «Моему внуку»

(Прим. к заголовку) [73]

Мотивы эмиграции («Ради детей»)

Позитивный образ русской эмиграции во Франции, сформированный не одним поколением русских в Париже, – один из основных мотивов выбора Франции в качестве страны эмиграции.

Вслед за первой волной эмиграции все остальные пользовались и этим авторитетом и реальной помощью, которая предоставлялась в русских православных приходах, гимназиях и школах, а также в религиозно-патриотических клубах. Активность диссидентского круга была закономерно успешной на фоне огромного культурного наследия, уже накопившегося к 70-м годам.

На фоне всех без исключения волн эмиграций брачные союзы между французами и русскими, в основном женщинами, оказывались постоянным, легальным источником эмиграции. В период потепления отношений между Францией и Россией и позже, в период перестройки были созданы Советский культурный центр и множество культурных ассоциаций, организующих туры во Францию и гастроли советских, а позже российских артистов. К последним институтам, работающим на эмиграцию, можно отнести и многочисленные интернет-салоны, брачные агентства.

В сленге эмигрантов последних волн есть выражение «выехать на муже» или «выехать на жене», то есть воспользоваться браком как способом эмиграции, прорывом на свободу, как многие считали. Для некоторых такой прорыв обернулся трагической несвободой, тяжелой зависимостью от супруга, единственного гаранта благополучного включения в общество, устроенное по другим законам и нормативам, порой более жестким, чем то, из которого хотелось бежать.

Уже первое знакомство с эмигрантской средой при всем многообразии декларируемых мотивов и сложности различения волн показало, что последняя волна эмиграции – преимущественно женская по составу. Женщины являются если не основными инициаторами, то основными исполнителями эмигрантских намерений. Они легче расстаются с социальным статусом, быстрее находят работу, решаются переучиваться, несмотря на возраст и уже полученное образование. Похоже, что возросшая социальная активность женщин в России неизбежно обнаруживается и в эмиграции. Эмиграция становится способом гиперсоциализации молодых женщин до сорока лет[74].

Более того, молодые мамы вывозят преимущественно мальчиков. В качестве основного аргумента в пользу эмиграции они называли спасение ребят от войны в Чечне. «Чеченский мотив» эмиграции – особенность русского исхода последних лет. Фигура женщины, уводящей ребенка с родного культурного поля в поисках безопасности, сменяет эмигрантов, которые под мотивом «ради детей» подразумевали хорошее образование, так называемую свободу, материальное благосостояние.

В женской мотивации эмигрировать чувствуется еще и кризис мифа справедливой очереди на получение социальных благ[75]. Им или надоело ждать хорошей, нормальной жизни, или они знают, что ждать бессмысленно. Выезжают женщины, чьи родители занимают довольно высокие, уверенные позиции в Москве или Санкт-Петербурге, гарантирующие и детям, и внукам минимум социальных благ, кроме того, родители которых выезжали за границу и благословляют своих чад на выезд, наконец, родители дочек, понимающие, что их замужество может укрепить социальный статус, то есть: «Лучше неудачно выйти замуж за француза, чем за русского». И конечно, выезжают те, кому «ничего не светит», кто понимает, что лучше миновать какой-то отрезок пути здесь, дома, и начать эту борьбу в западном, более цивилизованном обществе.

В психологии этот феномен называется «эффектом края»: стимулы, расположенные в конце и начале предъявляемого, обладают преимуществом в восприятии и запоминании. В социологии я бы сформулировала этот феномен как эффект большей свободы социальных агентов, принадлежащих к самой высокой и самой низкой социальным стратам. Первым уже не интересно, вторым еще неинтересно, в силу сомнительности перспектив, стояние в очереди. Однако степень свободы не определяет успех аккультурации. Есть еще и аксиологический аспект: иждивенческая позиция. Преимущества при этом получают женщины «высшего света» уже в силу того, что они несут больший культурный капитал – лучше образованны, а также обладают социальными навыками светского поведения и в принципе нацелены на более высокие социальные позиции.

«Социально-психологическая эмансипация женщин и все более широкое их вовлечение в общественно-производственную деятельность делают их семейные роли, включая материнство, не столь всеобъемлющими и, возможно, менее значимыми для некоторых из них. Современная женщина уже не может и не хочет быть только «верной супругой и добродетельной матерью». Ее самоуважение имеет кроме материнства много других оснований – профессиональные достижения, социальную независимость, самостоятельно достигнутое, а не приобретенное благодаря замужеству общественное положение. Некоторые традиционно материнские (хотя и в прошлом их нередко выполняли другие женщины) функции по уходу и воспитанию детей ныне берут на себя профессионалы – детские врачи, сестры, воспитательницы, специализированные общественные учреждения – ясли, детские сады и т. д. Это не отменяет ценности материнской любви и потребности в ней, но существенно изменяет характер материнского поведения»[76]. Однако эта картина отражает общую, на вид спокойную тенденцию к женской эмансипации. На самом деле речь идет о гиперэмансипации, стремлении выйти за пределы всех социальных предписаний своей культуры, ни одно из которых до сих пор не предполагает истинной свободы и эмансипации женщины. У феминисток потому образ мужененавистниц и скрытых лесбиянок, потому что они в своем негативизме перечеркнули все нормативно устоявшиеся сценарии отношений между мужчиной и женщиной, но еще не успели написать новые.

Женская эмансипация переживает свой подростковый возраст, период ухода, преувеличенного и не всегда осмысленного протеста. Но и она есть только чрезмерный порыв с тем, чтобы освободиться от пут и получить необходимую для жизни всякой женщины дозу социального признания и уважения. Эмиграция в этом смысле – это такое же проявление гиперэмансипации. И здесь и там только женщины, достигшие заветного уровня реализации, называют себя счастливыми, а эмиграцию – оправданным шагом.

«Очень долго я ничего не делала. На это ушли годы. Только на третьем году я спохватилась, что почти не говорю по-французски и не имею никакой профессии», – из исповеди женщины, которая, прожив десять лет во Франции, раскаивается в своем решении уехать.

В этом смысле эмиграция – это не норма, а порыв в сторону нормы, она – транзит к нормальному будущему. Так у нас массовые разводы периода перестройки, инициированные на восемьдесят процентов женщинами, совершались в поиске более нормальных отношений, совместимых с жизнью самой женщины, на которую выпало столько невзгод, и с жизнью детей, попавших в зависимость от безвольных или растерявшихся отцов.

Помимо чувственной, эмоциональной стороны отношений между мужчиной и женщиной есть еще и отношения ответственности. Эмиграция, как и волна разводов (по сути, эмиграция из семейного круга), показала, на мой взгляд, что отношения между мужчиной и женщиной не должны измеряться в отношении друг к другу, как это предлагается в классическом феминизме, а через отношения ответственности перед другими, более слабыми членами семьи – детьми и стариками. Истинная демократия измеряется не абсолютным равенством позиций всех членов общества (это вариант социальной уравниловки), а повышенным вниманием, привилегией для тех, кто не может пока претендовать на это равенство.

Апологию эмиграции выстроить довольно сложно, учитывая, что нормой российской ментальности является безоговорочная преданность народу, своим. Что касается внешнего толчка эмиграции, социальных условий, которые мешают людям нормально жить и работать и вынуждают их пересекать границы государств, то они не устранены.

Портрет эмиграции становится все более динамичным и разнообразным. В этом смысле ее нужно мерить уже не волнами, а течениями и вариациями, в том числе индивидуальными. В целом, как показало исследование, началась пятая волна эмигрантов. Она включает не только ориентированных на брак молодых женщин, но и учащихся во французских университетах русских студентов, которых больше, чем легальных эмигрантов, а также профессионалов, которые просто перемещаются из страны в страну для работы по контракту, но без твердого намерения эмигрировать, так называемая профессиональная миграция[77].

Молодая поросль, пираньи, оказываются наиболее успешными в плане аккультурации, так как вооружены хорошим образованием, полученным дома, и не сопровождаются родителями, которые, как известно, ведут себя более инертно и консервативно, создавая балласт для настроенных ассимилятивно молодых людей.

Понятие «эмиграция» я бы заменила «миграцией», имея в виду выросшую циркуляцию между Россией и ее диаспорами и саму возможность возвратного движения. Это имеет смысл и потому, что россияне за рубежом предпочитают не заявлять о своих эмигрантских намерениях. Многие из них действительно живут с «открытым» сценарием и спустя годы возвращаются.

Эмиграция всегда вторична, зависима от страны исхода. Выезжая, эмигранты не разрывают со своей страной, они экспортируют ментальность периода отъезда. И именно ментальность, то есть представления о жизни, о способах установления контактов с людьми, об играх между мужчиной и женщиной, о том, как должно воспитывать детей, и образует тот основной багаж, или, скажем вслед за Бурдье, культурный капитал, которым пользуется выехавший. В каком-то смысле к эмиграции применимо известное русское выражение: как аукнется (в России), так и откликнется (в свежей волне эмиграции).

Среди социальных стимуляторов женской эмиграции, которые называют женщины-эмигрантки, на первом месте – резкое снижение безопасности проживания в России. («Здесь я, по крайней мере, спокойна, что с ребенком ничего не случится»)

Следующие – неудовлетворенность семейными отношениями, пессимистическая оценка перспектив выстроить нормальные отношения с партнерами, а также удорожание образования для детей при стремительном падении его уровня.

Но, несмотря на то что эмиграция кажется групповым феноменом, решение об отъезде или перемещении принимает каждый в отдельности.

Есть теория: глубинным мотивом поведения личности, который проявляется в периоды разломов, полной потери крова, социального статуса, является его стремление к самореализации. «В условиях нашей цивилизации надо склонить чашу весов в сторону спонтанности, способности к экспрессии, незапланированности, непроизвольности, доверия, непредсказуемости, творчества и т. д.»[78]. Истинным мотивом любой эмиграции оказывается стремление людей к большей востребованности и реализации – личностной, профессиональной, а также к социальному признанию этого своего права. Уезжают те, кто не может смириться с деперсонализацией – своей и своих детей, с их социальной смертью. Другое дело, что, выехав, выживают далеко не все. Концепция самореализации уточняется ведущим специалистом современной российской миграции Гриценко В. Н., которая считает, что если человек действительно ведом мотивом реализации себя и своих детей, что, видимо, не всегда так, то его адаптация происходит более успешно, социально и психологически[79]. Признать, что в основании решения эмигрировать лежат мотивы реализации человека, такие же, как и в обычной жизни человека, означало бы, наконец, посмотреть на эмиграцию спокойными глазами.

Замечу, что концепция гуманизма выглядит ограниченной, когда сталкиваются хотя бы две свободные реализующиеся личности. С рождением детей свобода родителей становится в принципе проблемной – возникают права другого человека, который должен иметь такую же возможность на самореализацию, как и его родители, но не в состоянии их выразить. Семья, в том числе эмигрантская семья, являет собой драматическую модель человеческих отношений, которые построены уже не на принципах абстрактной свободы, а на принципах вполне конкретных ограничений. Как верно постулировал В. Н. Дружинин, «не может быть института общества более несвободного (в смысле навязывания определенных правил жизни человеку), более жесткого, чем семья»[80].

По данным Н. С. Хрусталевой, наши эмигранты в Германии в своих ответах, почему они оставили страну, в 71 проценте случаев утверждают, что они уехали из-за будущего своих детей. «Они подчеркивают и другие мотивы – нестабильность политического и экономического положения, криминогенная ситуация в стране, но доминирующий, почти всеми отмечаемый мотив – это будущее детей. Только потом выясняется, что будущее детей – это закамуфлированная, оправдательная позиция. Когда родители приезжают с детьми неважно куда – в Испанию, в Грецию, в Германию, в Австралию – начинаются конфликты между детьми и родителями. Дети резко уходят в другую культуру, они уходят в другой язык, они совершенно по-другому начинают себя оформлять. Родители отстают от детей, они становятся невостребованными и компенсируют свою невостребованность властью, они начинают цепляться к детям по пустякам, вести авторитарную линию, что на Западе не практикуется в целом. Кроме того, у детей возникает очень много проблем, связанных с их идентификацией – кто они? Русские или немцы? Русские или американцы?»[81] Семья являет собой и первый институт, предъявляющий требования ответственности к людям. Женская эмиграция обслуживается уже не десятками, а сотнями брачных интернет-салонов. С владельцами некоторых из тех, кто работает и на «французском направлении», я общалась по Сети[82]. По их мнению, все участники игры счастливы и благодарны. Но по моим данным, эти скороспелые браки имеют тенденцию распадаться в течение уже первого года. Другое дело, что наши девушки пытаются вести себя тихо и не предъявляют излишних претензий ни своим «свахам», ни бывшим мужьям, у которых есть возможность отыграться на следующей кандидатке.

Сложности возникают тогда, когда в брак вступает женщина с ребенком или детьми от предыдущего брака и у мамы, даже если она знает французский вопрос, ограничены возможности для маневров.

Два разных сценария просматриваются за поведением наших женщин в эмиграции – «эмиграция как бегство» и «эмиграция как преодоление». За первым из них стоит уход от проблем, желание спрятаться, ничего не видеть, перепоручить свою жизнь и жизнь ребенка другому, мужчине. За вторым – надежда на профессиональную реализацию, получение образования, интерес и доверие к другой культуре, готовность к личностным затратам.

Около двух третей женщин в качестве мотива эмиграции называли мотив «ради детей». Но и за этим мотивом скрываются разные тактики женского поведения. Выносит ли женщина себе оправдательный приговор в глазах общественности, скрывая за этим другие мотивы – пусть неосознанные, тем хуже. Или воспитание детей становится полем предельного осознания для матери, ежедневного личностного вклада в контакты с детьми и взрослыми, которые поддерживают развитие ребенка.

Существенным недостатком сценария «ради детей» является то, что он ограничен во времени: дети когда-нибудь вырастают. Продлить его можно, только без конца рожая детей. Поэтому и среди женщин, которые реально включены в заботы о детях с утра до вечера, есть те, кто занят своей собственной социализацией в эмиграции, они налаживают отношения с французами, начинают усваивать нормы и обычаи страны, где живет их семья, понимая, что все это потребуется в перспективе для социализации детей. А есть те, кто, попав в неизбежную в самом начале изоляцию в эмиграции, не выходят из нее и через пять-семь лет, а позже, когда дети проходят с горем пополам социализацию, выучивают язык, матери начинают «подсаживаться» на них, паразитируя на собственных детях. «Ради детей» оборачивается приговором для детей же.

Женские культурные типы в эмиграции: несчастная женщина против emancipe (интеллектуалки)

«При постоянном отречении соблазн только возрастает, а получая время от времени удовлетворение, хотя бы временно ослабевает».

З. Фрейд

Средствами передачи коллективного опыта являются культурные типажи. При рассмотрении устойчивых, ригидных элементов практик воспитания детей эмигрантов особое внимание привлекают те типы женского поведения, которые с завидной устойчивостью воспроизводятся в новых условиях и могут мешать адаптации самих женщин и их детей.

Центральную роль в воспитании российских детей выполняет мать. Ей принадлежит преимущественное право на принятие связанных с воспитанием детей решений. В историях жизни легко узнать два типа женщин, с которыми связаны две приведенные выше стратегии воспитания детей за рубежом: стратегия на сепарацию и стратегия на ассимиляцию.

Тип «несчастной женщины» (зависимой от обстоятельств, инфантильной) изолирует ребенка от всего нового и интересного. В условиях эмиграции «несчастная женщина» получает «красивейшее» оправдание своему пессимизму: «Я пожертвовала собой ради ребенка, я вывезла его из ужасной страны». Дома, у себя на родине, такая мать говорит: «Я его кормлю-пою, несмотря на то что жизнь невыносимо трудна». Тип «несчастной женщины», женщины-жертвы культивировался и поддерживался и в классической русской литературе, и в рамках православной традиции. В каком-то смысле быть несчастной стало высоконравственным и престижным. Как ни странно, именно мать может оказаться персонажем, обеспечивающим снижение шансов ребенка на успешное будущее, сообщая ему импульс пессимизма и неуверенности в себе.

Второй тип – это эмансипированная женщина-интеллектуалка, которая нацелена на высокие социальные позиции, очень категорична в своих оценках и в поведении. В эмиграции такие женщины с порога отметают саму возможность общения детей с «совками», людьми из прошлого. Негативное последствие такой изоляции – лишение ребенка психологической поддержки со стороны окружающих, а также снижение его личной инициативности, поскольку все выстраивается по указанию и по усмотрению мамы.

Эриксон[83] указывал на то, что в структуре женского образа есть две стороны, одна из которых задается общением с мужчиной (в нашем случае – эмансипированное поведение женщин «в мужских одеждах»), другая – с ребенком (инфантильное поведение «несчастной» женщины). Похоже, что в условиях резких перемен баланс этих двух сторон нарушается и конфликт принимает внешнюю форму. Женщины разных типов в эмиграции не любят друг друга, между ними нет дружбы. Так ограничивается круг общения детей с соотечественниками. Можно также вспомнить вслед за Фрейдом, что в условиях строгого воспитания девочек в консервативных семьях с властными отцами, в структуре личности неизбежно формируется садомазохистский комплекс; две личины, насильника и жертвы, составляют неизбежный психологический выбор женщины[84]. Она или принимает роль несчастной агницы, или компенсируется через мужскую роль насильника и диктатора, становясь так называемой «железной женщиной».

В отечественной культурологии есть типология женских характеров, которая наиболее коррелирует с моими наблюдениями. Ю. М. Лотман выделяет три стереотипа женских образов в русской литературе, которые «вошли в девичьи идеалы и реальные женские биографии»[85]. Первый – это образ «нежно любящей женщины, жизнь, чувства которой разбиты», второй – «демонический характер, смело разрушающий все условности созданного мужчинами мира», «третий типический литературно-бытовой образ – женщина-героиня». Характерная черта – «включенность в ситуацию противопоставления героизма женщины и духовной слабости мужчины». Как считает В. Н. Кардапольцева, хотя Ю. М. Лотман рассматривает русскую культуру XIII – начала XIX веков, эти три основных стереотипа в целом отражают особенности женских типов и в культуре последующих исторических отрезков времени[86].

Демоническая женщина – самый непонятный (по рациональным мужским критериям), самый непредсказуемый и поэтому опасный тип женщин, который включает в себя целую гамму стимуляторов мужского поведения (женщина-приз, женщина-муза, женщина-стерва и т. д.) – чаще всего упоминается в биографиях творцов. Он наиболее соответствует жизни русской богемы в Париже. Но, повторяю, он не имеет никакого отношения к реальной, самой драматической стороне жизни женщины, которая стремится создать нормальную семью, женщине-традиционалистке[87].

С точки зрения выбранных нами ориентиров для оценки продуктивности того или иного типа женского поведения в эмиграции важно, какую стратегию аккультурации поддерживает поведение женщины.

Тип несчастной женщины, как мы видим, ограничивает круг общения ребенка, привязывает его к традиции, и фактически мешает нормальному включению во французское сообщество, поддерживая стратегию сепарации[88]. Эти женщины склонны винить судьбу («Мне просто не везло в жизни»), мужа («Он меня разочаровал, во время нашего знакомства в Москве он был таким симпатичным», «Он так ухаживал за мной, что я не могла устоять и не разглядела, что скрывается за этой показной галантностью»), обстоятельства («Мы очень нуждались, и нужно было решаться на какую-то перемену», «Мой сын болел, и я подумала, что новый брак поможет снять этот груз»).

Эмансипированные женщины нацелены на ассимиляцию. Они принципиально изолируют своих чад от детей соотечественников. Крайнее выражение это позиции звучит примерно так: «Я ненавижу все совковое и хочу забыть все, как страшный сон. Я хочу, чтобы мой ребенок во всем походил на настоящего француза. Я сделаю все, чтобы он учился в самом престижном районе Парижа, в самой лучшей школе, носил одежду из самых дорогих магазинов. Я счастлива от того, что, когда мой мальчик просыпается по ночам, он зовет меня по-французски».

Это ставка на ускоренное внедрение в иную среду с полным отказом от предшествующего опыта. В качестве продукта вы получаете мальчика Кая из «Снежной королевы» – холодного, циничного ребенка, который кривится, когда звонит бабушка из Москвы, игнорирует всякого, кто приезжает «оттуда», но превращается в активного, послушного ребенка, когда рядом появляется кто-то из французов. Общение на русском для него неприятно. Разговор будет исчерпан в две минуты. Вам никогда не посмотрят в глаза, и какие бы вопросы или истории ни прозвучали из ваших уст, они не вызовут ни перемены в голосе, ни улыбки, ни даже вялого интереса.

Ценность семьи как таковой не подвергается сомнению и женщинами другого типа. Среди эмансипированных и инфантильных женщин, которые, как можно предположить, становятся артикулированными в невероятно тяжелых условиях эмиграции и которым не удалось быть полноценно счастливыми в семье у себя на родине, несомненно встречаются женщины, ориентированные на семью и нашедшие себя в условиях семьи[89]. Но успех сопровождает тех, кто понимает, что в условиях эмиграции нормальная семья становится сложной семьей, то есть представляет комбинацию разных, порой противоречивых культурных норм.

Все, что происходит в доме, в ближайшем окружении семьи, становится предметом их интересов и рассуждений. Я помню, как подсела на лавочку во дворике школы при посольстве России к Алине Гладилиной, дочери нашего писателя-диссидента. Мы проговорили по меньшей мере час, и у меня было впечатление, что я встретилась со специалистом по воспитанию детей в эмиграции – настолько подробными и квалифицированными казались ее описания. Так или иначе, это женщины, чей ум, талант и изобретательность в полной мере достались семьям, которые, по счастью, возглавляли отцы, реализующиеся социально и профессионально. Так или иначе, это были женщины, которые интуитивно почувствовали необходимость поддерживать широкие и дружелюбные отношения с окружением. И что самое важное – не только с французским, но и с русским. В этом смысле они являются принципиальными носителями интегративной, самой продуктивной для детей стратегии социализации, установки на возможность сочетания разных культурных норм, на принципиальную пластику в поведении.

Это не всегда получается, и, как я покажу ниже, иногда гармоничное сочетание норм и стереотипов поведения русской и французской культуры в принципе невозможно. Но это только означает, что во внутреннем пространстве психики эмигрантов они не подавляют и разрушают друг друга, а находятся в драматическом единстве, которое ждет своего часа для разрешения. Я уверена, что это творческая напряженность социально-креативных женщин, женщин-придумщиц, женщин-затейниц, неустанно ищущих способы преодоления объективных несоответствий, в которых живут их семьи. Собственно, интегративный путь проявляется не в том, что эмигрант выучивает два и более языков[90], а в том, что он начинает переживать свою особость (я – и русский, и француз) как благо, как радость внутреннего богатства[91].

Установка на принципиальную совместимость разных космосов вообще есть залог становления и развития нормальной семьи. Она всегда сочетается с особой терпимостью друг к другу, или, как теперь говорят, с толерантностью, но не только в отношении к национальной или религиозной принадлежности, а в смысле психологического своеобразия.

Более того, толерантная атмосфера, направленность на новые комбинации может послужить хорошей почвой для воспитания творческих детей. Несовпадение мировоззрений супругов для одних оборачивается неразрешимой трагедией, полной потерей инициативы и отказом от ответственности за свои поступки (несчастная женщина), для других – вытеснением мужчины из зоны ответственности и семейных интересов, вынужденной или желаемой узурпацией власти в семье, в конце концов отказом от семейных отношений как таковых (эмансипированная женщина), а для третьих – поводом для мобильности, компромиссов, инициативы. Проживание в эмиграции всегда связано с невротизацией личности, но для одних это дорога в болезнь, депрессию, деморализацию, для других – повод для удвоенной работы, для третьих – выход на новый уровень отношений с самим собой и с окружением[92].

В рассказах ориентированных на сложную семью женщин можно найти много оригинального, попытки поиска неортодоксальных решений, удачных синтезов между французской и российской практиками воспитания.

В семье – несколько, от двух до пяти, детей. Сами семьи как монокультурные (русские мамы выехавшие вслед за своими мужьями, работающими во Франции по контракту), так и поликультурные (женщины, вышедшие замуж за французов). Они признавали, что материнство является важной частью их женской самореализации, но не сводится к пассивному ухаживанию за членами семьи. Они инициативны и готовы к сотрудничеству с любой организацией, которая заявляет о своей готовности помогать их детям. После создания «средовой» (работающей по средам) школы при Посольстве РФ они перевели детей туда из отмирающей церковно-приходской. А после падения «железного занавеса» они первые стали пристраивать своих детей в различные российские детские программы. Некоторые из них приняли довольно активное участие в открытии первой школы для российских интеллектуалов со всего мира под Москвой, которая состоялась в июле 2000 года при поддержке Фонда педагогических инноваций «Пушкинский институт»[93].

Интегративно[94] настроенные женщины ищут выходы за пределы устойчивых культурных предписаний, беря на себя ответственность за своих детей. Но было бы наивно полагать, что сама по себе высокая мотивация матери и интуитивная установка на согласие снимает все проблемы по воспитанию детей в ситуации, адской по своей тяжести.

Проблема, однако, в том, что в обществе продолжает культивироваться тип несчастной, инфантильной женщины. С этим постоянно сталкиваешься, когда анализируешь трагические истории наших мам-эмигранток.

В этой связи вспоминается принципиальная позиция классика психоанализа Карен Хорни: «Мнение о том, что женщины – инфантильные создания, живущие эмоциями, и поэтому не способны к ответственности и не вынесут независимости, – результат работы маскулинного стремления снизить самоуважение женщин. Когда мужчины приводят в оправдание этой установки довод, что множество женщин на самом деле соответствуют такому описанию, мы должны задуматься, не культивируется ли именно такой тип женщины проводимой мужчинами систематической селекцией. Еще не самое худшее, что величайшие умы от Аристотеля до Мебиуса затратили немало энергии и интеллектуальных усилий на доказательство принципиального превосходства маскулинности. Что действительно плохо – это тот факт, что хлипкое самоуважение «среднего человека» заставляет его снова и снова выбирать в качестве «женственного» типа именно инфантильность, незрелость и истеричность и тем самым подвергать каждое новое поколение влиянию таких женщин»[95].

Объективные условия для развития российских детей в Париже

Похоже, что российская диаспора в Париже, несмотря на свою немногочисленность, не является монотонным образованием. Она устроена в виде децентрализованной сети. Эмигранты живут замкнутыми кругами, встречаясь в основном по воскресеньям – в своих приходах[96] или клубах[97] или просто приходя друг к другу в гости.

Люди осваивают определенную нишу и в дальнейшем не развивают свои контакты. Один из удивительных феноменов – эмигранты не только не знают друг друга, они не знают, какие реально возможности предоставляются для воспитания и образования их детей в Париже. Почти в самом начале своей экспедиции я встретила маму одиннадцатилетнего мальчика, работающую няней в семье более состоятельных русских эмигрантов. Эта красивая зеленоглазая женщина пребывала в убеждении, что стоит ей объявить о том, что ее сыну нужно ходить в школу, их тут же выдворят из страны. Реальный инициатор эмиграции, друг-бизнесмен, сам жил в Москве и уже в течение года обещал, что бизнес завершится и он приедет к ним. Чтобы уехать со своим другом во Францию, «взявшись за руки», женщина развелась с мужем и продала свою квартиру. Я не знаю, как сложились их личные взаимоотношения с потенциальным мужем, но я была искренне рада спустя год в очередной экспедиции встретить парня в школе при посольстве, куда принимали всех русских детей, невзирая на статус[98], и куда я настоятельно советовала обратиться моей собеседнице.

На самом деле не было никаких проблем отправить ребенка в обычную французскую школу. Для этого нужно было только поручительство кого-то из французов или командировочные документы. Конечно, органы правопорядка должны препятствовать нелегальной эмиграции, но в целом политика государства, в котором каждый пятый житель – свежий эмигрант, довольно лояльна по отношению к ним. Она направлена на ускоренную ассимиляцию[99].

Во Франции существует система так называемых CLAD-классов для детей-эмигрантов. Ребенок в начале обучается языку в специальных дополнительных классах, а потом постепенно переводится в обычную школу. В самом начале проводится тестирование общих познавательных способностей ребенка, а также уровня и потенциала в усвоении языка. Вот и все. Никакой особой платы или других требований. Наши люди часто слишком хорошо помнят суровый контроль, который царил в ортодоксальной советской школе, и, кажется, до сих пор сохранили ужас перед строгими учителями.

Преподавание на русском языке реально ведется в трех школах – двух церковно-приходских и школе при посольстве России. За последние годы основной состав учеников перетекает в школу при посольстве, которая была открыта в 1998 году. В 1999-м из-за отсутствия учеников году была закрыта воскресная школа при Церкви Введения во храм Пресвятой Богородицы. Наиболее посещаемой русскими по происхождению детьми является церковно-приходская школа при Церкви Трех Святых[100]. При ней же существует лагерь в Нормандии, поддерживаемый, как и сама школа, Московским патриархатом[101]. Занятия в школе при посольстве России ведутся по средам, где дети в заочной форме могут освоить программу средней школы, как если бы они учились в Москве. Такая форма обучения весьма напряженна, поскольку ребенку приходится осваивать программу французской школы и российской одновременно. К старшим классам только 10 % детей, которые намереваются остаться во Франции, продолжают занятия по средам.

Существуют и привлекают до сих пор незначительную часть молодежи кружки, клубы, движения типа «Витязь», «Сокол», «Русские скауты во Франции». Однако общение среди подростков происходит в основном на французском языке, который более удобен и понятен для детей. Наиболее активным оказывается движение скаутов, которое, как известно, вернулось в Россию (его организации существуют в крупных городах – Москве, Петербурге, Нижнем Новгороде, Самаре и др.), было поддержано М. Горбачевым и оказалось единственной молодежной организацией, противостоящей национал-патриотическим военизированным бригадам. Однако в самой Франции религиозные и патриотические движения наряду с православными приходами направлены на поддержание российской групповой идентичности и не определяют формирование у молодежи социальных навыков. Многие дети, участвующие в ритуальных событиях эмиграции (Рождество, Масленица, Пасха), с уверенностью говорят, что они – французы, но православного исповедания – как их родители. В Париже я познакомилась с двумя семьями, в которых французские отцы приняли православие и ставшие активными прихожанами.

В последние годы во Франции открылись сотни культурных ассоциаций. Их деятельность носит в основном коммерческий характер. На 31 августа 1994 года было зарегистрировано 532 ассоциации, чья деятельность имеет отношение к бывшим гражданам Советского Союза. Причем три четверти этих ассоциаций были открыты в течение 1991–1994 года. Активность этих ассоциаций мало отвечала тем целям, которые ими декларировались. Часть ассоциаций возникла в результате распада известной ассоциации «Франция – СССР» в 1992 году, они работают теперь под новыми названиями.

Из организаций такого рода ни одна не выдвинула в качестве своей цели психологическую помощь семьям-эмигрантам. Их можно считать поэтому несущественными и психологически незначимыми институтами социализации.

Разница между российской и французской системами воспитания и образования

Родители отслеживают разницу в воспитательных подходах, но оценивают ее по-разному. Об этом свидетельствуют и данные интервью.

Интервью 1: «Французский ребенок постоянно находится под присмотром взрослых – мамы, няни, отца. Вы их никогда не увидите на улице. Если на улице гуляют дети без взрослых – это скорее русские. Детей сопровождают по дороге в школу, из школы, на другие занятия. У них нет таких кружков, как у нас, да еще бесплатных. Здесь вообще трудно найти хорошего преподавателя. Большинство занятий проводится для проформы, лишь бы дети были чем-то заняты».

Интервью 2: «Я ни за что не поведу ребенка в русскую школу – там такое убожество. Разит «совком». Мой мальчик участвует во всех школьных мероприятиях во французской школе, на каникулах они будут играть Мольера. Я рада. Я всегда спокойна, когда он в школе. По-моему, он получает блестящее образование, широкий кругозор».

Интервью 3: «Меня смущает то, что мои дети хорошо учатся, но очень скромно держатся во французской школе. Первое время это было большой проблемой, и мы думали уже переводить младшего ребенка в школу при посольстве. Он все отдавал французам, не мог себя вести так раскрепощенно, как они. Они же там на голове ходят с утра до вечера. У нас же – дисциплина».

По мнению родителей, дети которых посещают школу при Посольстве РФ французскую школу, уровень и систематичность преподавания гораздо выше именно в российских классах. Кроме того, считают они, здесь дети получают навыки коллективного решения учебных задач, которые родители относят к безусловным преимуществам советской системы образования. «В наших школах давали систематические знания по основным предметам, учили навыкам коллективистского поведения, работы в команде». «Для нас, кто уже довольно редко попадает в нормальную языковую среду, потому что там уже нет родственников, эта школа – единственная возможность сохранить язык на уровне его реального владения, понимания, а не на бытовом уровне».

В целом анализ отзывов о тактиках воспитания и образования в русских и французских школа, полученных из рассказов мам-эмигранток, а также мое собственное участие в образовательных мероприятиях в рамках международных мероприятий[102] показывает, что задача сочетания двух систем воспитания не является легкой. Западная, более либеральная система воспитания направлена на формирование более самостоятельной и независимой личности, которой предстоит сделать свои выборы позже, после школы и которой предстоит потом отвечать за свои поступки самой. Российская (советская) система воспитания стимулирует усвоение знаний, умений, навыков в ущерб личностному развитию ребенка.

Таблица 1

Различия советской и французской (западной) систем воспитания, мешающие активному включению российских детей во французское общество

* Вслед за Ф. М. Достоевским можно сказать, что русский человек вынужден жить в состоянии постоянного надрыва, крайнего напряжения в условиях недостижимых целей и идеалов. Практика воспитания детей, задаваемая высокими, практически не достижимыми и не принадлежащими человеку результатами, имеет свои истоки в православии. Об этом напомнил специалист по русской культуре Жорж Нива. См.: Nivat G. (1999) Russie an IX, Le debat: histoire, politique, société, N107, Paris.

Если сравнивать результаты двух систем воспитания, то первая из них дает на выходе хорошо тренированный, дисциплинированный интеллект[103], но зависимую от групповых норм личность[104]; вторая – независимую личность, но более низкие в формальном отношении показатели познавательного развития при оценке их с точки зрения суровой и жесткой критериальности привычной для нас системы воспитания (функция воспитания и образования в рамках советской системы были совмещены). Российские по происхождению дети хорошо учатся в школе, но отличаются низкой самооценкой, подчиняемостью, неумением за себя постоять. Они пребывают в дезориентации, когда возникает необходимость в самостоятельной постановке и решении задач.

Так воспитание в условиях суровой дисциплины может привести к падению мотивации достижения ребенка, сужению его интересов и контактов. Высокая дисциплина может мотивироваться страхом нарушения запретов.

Обучение детей в советской системе мотивируется не столько интересами самого ребенка, сколько давлением со стороны взрослых и довольно жесткими стандартами оценок. Если западному ребенку стараются привить навыки работы по предметам, максимально операционализировать обучение, то в условиях нашей системы обучения демонстрируется конечная цель, а не меньшей задачей являются все-таки хорошие отношения с преподавателями и сверстниками. Задача психолога в каждом отдельном случае – провести своего рода инвентаризацию воспитательной и образовательной ситуации, в которой находится ребенок, имея в виду ближайшие и отсроченные последствия выбираемых взрослыми приемов воспитания, сложившихся в рамках семьи амплуа каждого из членов семьи, задатков и способностей самого ребенка.

В контексте анализа историй жизни людей важны более долгосрочные последствия воспитания детей. Российская эмиграция, не представляя особой угрозы французскому культурному ландшафту подростковыми правонарушениями, известна громкими случаями суицидов и преступлений, совершаемых бывшими российскими гражданами уже в пору зрелости, в районе тридцати лет.

Драматургический нерв жизни российского по происхождению ребенка в эмиграции состоит в том, что он растет в условиях замалчивания обстоятельств, в которых находится он и его семья. Это связано не только с тем, что родители часто и сами не в состоянии оценить свои силы, возможности и перспективы, но и с тем, что замалчивание, разного типа уловки и отвлечения детей от неувязок в жизни близких им людей составляют норму воспитания в советский и постсоветский периоды. Эта практика кажется опасной именно в условиях эмиграции, когда дети лишены возможности понимания, что происходит с ними и их родителями. Такой была еще недавно советская семья, готовящая своих детей к жизни в стандартных, не требующих личной инициативы условиях.

В западной традиции принято доводить отношения до высокой степени рационализации, четких обозначений в отношении к своим собственным интересам.

В условиях резких социальных изменений, ломки складывающихся годами и поддерживаемых государственной идеологией сценариев социализации детей, тем более в условиях смены культурного ареала, такое умолчание оставляет ребенка в одиночестве, в условиях болезненной для него неопределенности, безоружным, беззащитным, снижает шансы на успешную адаптацию. Самая большая и традиционная ошибка бывших советских граждан состоит в том, что в условиях эмиграции они не считают нужным сообщить детям, почему, как надолго семья переезжает в другую страну и какие варианты развития событий их ожидают.

То, что русская культура является коллективистской, а странами эмиграции – индустриальные страны с доминирующей индивидуалисткой культурой, только усугубляет ситуацию. Коллективистская культура предполагает доминирование групповых интересов над частными, индивидуалисткая поддерживает независимость и самостоятельность своих членов, обозначает коллективные формы взаимодействия как проявление конформизма. Если мы считаем, что культура воспитания вооружает ребенка техниками взаимодействия с миром, то, безусловно, она его ими и ограничивает. Коллективистская культура дает навыки работы в группе, устроенной по принципу жесткой иерархии, и соответственно несет в себе табу на индивидуализацию, поощряет преданность групповым интересам. Повторю, российские по происхождению дети хорошо учатся в школе, но отличаются низкой самооценкой, подчиняемостью, неумением за себя постоять и пребывают в дезориентации, когда возникает необходимость в самостоятельной постановке и решении задач.

Стратегии аккультурации и сценарии образования, выбираемые родителями

В условиях интервью и разговора об истории жизни несложно выяснить, какой стратегии аккультурации придерживается рассказчик. Родители – сторонники ассимиляции говорят о том, что хотели бы забыть прошлое, как страшный сон, избегают общения с соотечественниками, ограждают своих детей от общения с русскими детьми (как сказала одна мать: «Я счастлива от того, что мой ребенок, просыпаясь по ночам, зовет меня по-французски»). По нашим данным, большинство (около 70 процентов) русских эмигрантов пытаются адаптироваться во французском обществе по типу ассимиляции. Их трудно привлечь к интервью, поскольку это, как правило, самодостаточные и избирательные в контактах люди, привыкшие полагаться на свои силы, отвечать за свои поступки сами, не прибегая к помощи психолога, тем более из страны, из которой они так стремились уехать.

Интегративно настроенные матери, напротив, активно ищут контактов с российским психологом, понимая, что при такой резкой перемене, как эмиграция, в воспитании детей лучше полагаться на мнение специалиста. «Лучше предупредить возникновение проблем, на которые обречены эмигранты». Основная их позиция отчетливо прочитывается в следующем высказывании: «Российское прошлое наших детей – это их капитал, который дорогого стоит и должен усилить их позиции во французском обществе».

Маргиналов можно найти среди одиноких и бездетных интеллектуалов, чья позиция в принципе является антиобщественной («Общество по своей природе направлено на подавление личности»). Что касается стратегии сепаратизма, то сравнение данных, полученных из библиографических источников, анализа эмигрантской литературы и данных интервью, показывает: от первой к четвертой волне эмиграции произошла ее резкая переориентация на ассимиляцию. То есть если первые эмигранты «стояли за все русское», гордились своим происхождением, то представители последней, четвертой волны хотели бы забыть прошлое, избегают общения со своими соотечественниками (см. таблицу 2).

Хотя интегративно настроенных родителей насчитывается не более 15 процентов, но именно они являются источником новых взглядов и необычных решений.

Попытка сравнительного анализа методов и техник советской и западной (американской) систем воспитания представлена в ставшей классической работе У. Бронфенбреннера «Два мира детства. США и СССР»[105]. Он показал, что в отличие от своих американских сверстников российские дети воспитываются в духе коллективизма, уважительного отношения к взрослым, послушания и скромности.

Таблица 2

Стратегии аккультурации и схемы, которые выбирают родители для образования своих детей

* Чаще всего маргиналы не создают семьи, не видя для нее перспективы.

Родители видят смысл воспитания в том, чтобы вырастить достойного представителя общества, делегируют полномочия и ответственность своих детей советским образовательным и воспитательным учреждениям (детским садам, школам, кружкам). Основную роль в воспитании играют матери, которые стараются на ярких примерах показать, как должны вести себя «хорошие мальчики и девочки». В американской системе воспитания основную роль играет семья, а в школах отношения между учениками и учителями строятся в более независимой манере. В результате американские дети вырастают более независимыми в оценках и поведении, русские более дисциплинированные, устремленные, социально-позитивны и продуктивны. У. Бронфенбреннер высоко оценил советскую систему воспитания, отмечая незначительные среди советских детей уровень преступности, конфликтов между детьми и взрослыми, а также степень их реализованности.

На то, что воспитание детей русских эмигрантов и наших детей в период советского прошлого носит коллективистский характер, указывает удивительное совпадение фотографий, которые поместил в своем альбоме один из историков русской эммиграции, а также фотографий, отобранных Урио Бронфенбреннером для своей книги. На них изображены группы детей, расчищающих снег вокруг школы. Пример трудового воспитания, совместного решения бытовых вопросов, пример коллективистской сплоченности и согласованности.

Спустя тридцать лет израильская исследовательница Ф. Маркович[106] следует примеру У. Бронфенбреннера и описывает ситуацию развития наших детей в России. Но ее книга уже не содержит сравнительных данных. В ней также предусмотрительно опущен очень щекотливый вопрос о семье как институте социализации детей, по сути, основном в условиях социального и экономического хаоса, в который погрузилась наша страна. По-моему, наиболее существенные сдвиги произошли именно в сфере личных отношений между людьми. Опытный этнограф Фран Маркович не спрашивает у своих респондентов, живут они в полной семье или воспитываются бабушками, не замечая, что выбор образовательных учреждений для российских детей сегодня определяется не на основании их общих способностей, а на основе возможностей семьи.

Негативные психологические последствия эмиграции для детей: культивированные аутизм и депрессия

При самой благоприятной ситуации в новой семье дети тяжело переживают разрыв с родственниками, которые остались на родине.

Ускользающее прошлое, и для взрослого окрашивается в яркие тона. Детская ностальгия еще ярче. Если же отношения с отчимом-иностранцем не складываются, ребенок несет непомерный груз. Вначале ему хочется вернуться с мамой домой, потом, когда становится ясно, что вояж затягивается и, будучи привязан к маме, он должен провести здесь несколько лет, если не всю жизнь, в планы ребенка начинают входить фантастические побеги, нереальные ситуации, в результате которых он и его мама наконец освободятся от тяжелой зависимости. Стоит ли говорить о том, какие это бывают фантазии? И, наконец, наступает момент, когда по ту сторону баррикады оказывается и самый родной человек на свете – мама, которая так и не признала невозможность такой жизни, не смогла сопротивляться.

Дети, как и взрослые, уходят в себя, когда окружение не оказывает им достаточной эмоциональной поддержки, не учитывает их в своем психологическом пространстве как значимых персонажей, рассматривает их как помеху.

Чего больше всего боятся дети? Дети больше всего боятся, что их перестанут любить. Любовь воспринимается ими как некоторая энергетическая ткань, которой может хватить не на всех. Переключение внимания на членов новой семьи может восприниматься или с ревностью и тревогой или разделяться ребенком, если ему с детства привито чувство того, что и другие члены семьи нуждаются в опеке и внимании.

Мои наблюдения и общение с детьми указывают на тяжелые психологические последствия, которыми чревато неадекватное поведение родителей. Эмиграция – это как раз тот случай, когда многие нарушения или тяжелые состояния как бы культивируются, заданы с объективной неизбежностью, «нормальны» в данных условиях.

К последствиям разрыва с родными, потери существенных для человека связей относится тяжелое состояние депрессии (ностальгии, деморализации). Мои данные показывают, что у детей, родители которых настроены конструктивно и сразу по приезде начинают активно выстраивать отношения с окружением, депрессия, тоска по дому проявляется не так ярко, переломный момент наступает уже к четвертому месяцу. У самих взрослых все процессы протекают тяжелей и дольше. «Обострение» депрессии возникает на третьем году проживания в эмиграции, когда «все потеряли интерес к тебе, никто не помогает, а сам ты еще не встал на ноги». Как известно, депрессия сопровождается потерей интереса к жизни, нежеланием и невозможностью справляться с простыми операциями.

Женщины сильнее реагируют на потерю глубоких эмоциональных контактов и разрывы с близкими. В период обострения своих состояний они жалуются, что дети им в тягость. Ребенок может «выпасть» из зоны внимания матери. Внешне дети матерей, которые с трудом адаптируются, напоминают сирот и беспризорников (с настороженностью в глазах, большой дистанцией в общении, отсутствием интереса к происходящему вокруг, бедной мимикой). Рядом нет окружения, которое компенсирует или хотело бы компенсировать «отсутствие» матери (как это бывало в советском варианте, когда всем есть дело до воспитания детей).

Одни считают, что в условиях резких перемен женщины ведут себя более социабельно, более предприимчивы и успешны[107]. Другие – что женщины, как и дети, составляют наиболее уязвимую часть мигрантов[108].

Мне кажется, что эти противоречивые тенденции как раз отражают двойственность женского характера и типажи, в рамках которых они преимущественно реализуются. Зависимые, инфантильные женщины, видящие в замужестве решение своих проблем, выбирают прежде всего мужа. Для их чувства защищенности важен скорее вопрос, замужем она или нет, за кем именно замужем. В разговоре со мной директор последней работающей церковно-приходской школы госпожа Левандовская недоуменно спросила: «Я не понимаю, зачем нашим мамашам психолог, они и сами прекрасно знают, за кого выйти замуж». В известном смысле она права: психолог – хороший помощник для людей самостоятельных, для людей зависимых – это только очередная головная боль или временный допинг. Женщины эмансипированные в большей мере переживают и гордятся своими профессиональными успехами или успехами своих мужей. Женщины зависимые любят при случае щегольнуть статусом мужа, терпя любые отношения в семье, рассматривая их как ежедневный взнос за право его использовать. То есть для них важна формальная защищенность. Женщины самостоятельные в гораздо большей мере предъявляют претензии к качеству отношений, чем к статусу, понимая, что они являются такими же потенциальными носителями статуса, как и их супруги. Эти отношения, безусловно, транслируются и на детей.

Большая опасность, как считают этносоциологи и этнопсихологи, кроется в кризисе идентичности. Самой рисковой категорией считают подростков 14–18 лет. В этот период бурного физиологического и психологического развития у подростков-эмигрантов могут наблюдаться черты, которые обычно наблюдаются при тяжелом психическом недуге – шизофрении[109]. Происходит расщепление самосознания, подросток не может точно сказать, кто он, кем он будет, любит ли он своих родителей и т. д. В этот момент особо остро чувствуется потерянность и при определении своей этнической принадлежности. В группе юных скаутов я разговаривала с юношей восемнадцати лет, которого мать привезла из Киргизии, выйдя замуж за француза. Потом она развелась. «Я не знаю, кто я. Конечно, я не француз и не русский, я – черт знает кто».

Тяжесть становления личности молодого поколения – это классическая проблема эмиграции. Вспомним проблему «потерянного поколения», о котором писал Варшавский (смотрите первую главу). Тема поиска идентичности эмигрантов во Франции звучит в молодой магребенской литературе[110], а также в работах французских социальных психологов[111]. Исследования по аккультурации молодежи вообще выделились в отдельное направление, которое уже достаточно представлено и у нас, и за рубежом, и указывают на сходство в становлении идентичности молодых эмигрантов[112].

Если верить историям жизни, то формирование идентичности у подростка происходит следующим образом: какое-либо событие, поразившее воображение или оказавшееся значимым для ребенка, как бы заливает светом его представление о самом себе, своей биографии, кажется значимым, путеводным. Участник этого события выбирается в качестве идеального образца, объекта для подражания. Образец может быть также собирательным, абстрактным. Сравнивая себя и одновременно отличая, человек ищет свой собственный путь, пробираясь сквозь симпатичные и несимпатичные ему образы. Таким образом, формирование идентичности – не такой жесткий, а скорее пластичный и индивидуальный процесс, интенсифицирующийся в значимых для человека ситуациях, часто спонтанно, и потому не всегда осознанно[113]. Референтное поле для построения идентичности задано всей биографией человека, его предыдущим опытом[114]. Интересной кажется и попытка найти варианты, сценарии жизни, которые представлены в любой культуре, носят экзистенциальный характер и в этом смысле определяют самый глубокий уровень мотивации и идентичности человека[115].

Интерес к молодежи вызван особой перспективностью этой группы эмигрантов.

Неразрешенность вопроса, с кем родитель, помноженная на принятое в советской культуре и перенесенное в другую культуру замалчивание, может привести к тому, что отношения с людьми вообще будут интуитивно восприниматься ребенком как нечто враждебное, непонятное, нежелательное. Не умея общаться, не зная, чего ждать от общения, они избегают контактов (мы называем этот феномен «культивированным аутизмом»).

Одна из наших встреч с мальчиком была назначена в любимом детьми «Мак Доналдсе». Мальчишка принес с собой бумагу и карандаши, «чтобы не было скучно». Мама – обаятельное и инфантильное создание, вечная «девочка», с печальными глазами и измученным лицом. Три года назад приехала в Париж вслед за французским другом, который намного старше ее. Их объединяла любовь к театру и надежда на лучшее будущее в новом браке. Однако решено было не спешить с формальностями. Отношения, по словам мамы, ухудшились сразу по приезде. Ему нужна была девочка-подросток как компенсация предыдущего неудачного брака и отрада в жизни. Менеджер по профессии, он ориентировался на эмоциональную релаксацию; артистичная натура, он нуждался в обожании и восторгах; «сильный самец», он требовал только потакания его прихотям. Ей же хотелось учиться на режиссера, участвовать в театральных постановках, заниматься здоровьем – своим и сына, «как все француженки».

В новой семье ребенок стал скоро мешать, вызывать раздражение и получать оплеухи. Маме доставалось тоже – побои, выпихивание за дверь, оскорбления. При том что оба «ребенка» (а как их еще назвать – беззащитных, наивных и бестолковых) были целиком на содержании у французского «папы», а значит, в его власти. Наша встреча произошла на фоне потери работы папой и накануне так долго откладываемой свадьбы. Она еще раздумывала, нужна ли свадьба, то есть нужно ли еще более закреплять и без того тягостные отношения зависимости от психопата?

Мальчик, разукрашивая большую машинку, сказал сразу: «О, если они поженятся, я не выдержу. Да я его убью, когда вырасту!», потом: «Он постоянно кричит!», и наконец: «Я хочу к бабушке, там у меня тети, дяди, двоюродные сестры. Там много людей, а тут никого нет». – «Но у тебя же есть друзья?» – «Только два». – «А сколько тебе надо?» – «Сто двадцать пять!» Последняя цифра отражала величину эмоционального голода этого хорошо одетого, уже свободно говорящего по-французски мальчика. В рисунке семьи было получено визуальное подтверждение детской арифметики: после красивого и разноцветного лимузина на самом краю листа разместилось большое количество совершенно похожих друг на друга муравьев, которые находились в разных родственных отношениях с моим героем – сестры, дяди, тети. Где-то среди них была и мама. Французский папа не входил в эту замечательную коллекцию.

У детей, которые постоянно находятся в состоянии эмоционального голода, не развиваются механизмы эмпатии (сопереживания), отношения с людьми схематизируются и обесцвечиваются. Самые близкие люди превращаются в маленьких и просто устроенных букашек.

Нужен был психолог или событие, которое бы радикально поменяло ситуацию развития ребенка. Мама с ситуацией не справлялась. После многих разговоров по телефону, встреч, она приняла решение в своем духе: замуж все-таки выйти, но записаться на прием еще к двум специалистам – массажисту (для поддержания тонуса) и психоаналитику (для избавления от детских страхов).

Когда женщина наконец попадает в пространство, гораздо менее напряженное в смысле добычи денег, пищи и еды, она не знает, что делать с этой свалившейся на нее свободой и освободившейся энергией. Значительная часть из них может уйти на то, чтобы холить и лелеять свои комплексы, а также подстегивать комплексы своего партнера. То, что пытаются делать люди несвободные, попав на свободу, так это восстановить высокую степень негативной, но привычной для них напряженности в отношениях с окружением. Как верно утверждение, что львиная доля проблем привносится супругами в семью из их детства, так верно и утверждение, что неразрешенные в предыдущем браке проблемы всплывут в их новой супружеской жизни.

«Вавилонская башня» – это еще один, не самый страшный феномен, который вы можете встретить в эмиграции и который указывает на ту же распущенность и «на все наплевать», в которые впадают эмигранты, не справляясь с ситуацией адаптации. Вавилонское столпотворение возникает тогда, когда в семье нет единого языка общения. Например, женщина приехала из Центральной Украины, где все разговаривают на «суржике» – некоторой смеси украинского и русского. На этом же языке принято разговаривать с детьми от первого брака. С мужем-французом они общаются по-английски, которого не знают дети. Новый папа обожает своих маленьких ангелочков и через год они уже щебечут с ним по-французски, которого уже не понимает мама. Поэтому даже если вы полиглот, вам будет трудно понять элементарное «Ду ю кажэтэ франсэ?», которым вас встретят в этом замечательном семействе.

Нормальная французская семья против аномальной российской

Основной «технологией» получения гражданства для российских женщин является брак. Если брак удачен, то есть шанс, что через 2–4 года жена сама социализируется и будет чувствовать себя полноценно. Однако удачным браком я бы назвала союзы, в которых мужчина понимает, что его супруге предстоит тяжелый процесс вхождения в культуру, в которой он вырос, будет достаточно терпелив в своем стремлении помогать всем членам семьи. Мне посчастливилось познакомиться не с одной такой семьей, объединявшей, между прочим, детей из разных браков, в которой все (спокойствие членов семьи, образование и воспитание детей, материальное благополучие, общение с родственниками) держалось на отце. Удивительным было не то, как справляется с разношерстной командой русская мать, а то, как выдерживает это французский отец. Самое сильное впечатление произвели на меня французские отцы, перешедшие из католичества в православие. С их семьями я встретилась в одном из православных приходов. Несмотря на то, что такая межкультурная композиция является сложной и требует от взрослых членов семей ежедневных настойчивых усилий по формированию единого поля общения, согласованности в поступках, я напоминаю, что такая среда является хорошей почвой для развития гуманитарной одаренности у детей, предполагая их высокую эмпатию (способность к вживанию в образ другого человека) и эмоциональную переключаемость. Однако если взрослый не находит сил или средств для управления процессом, не оказывается достаточно влиятельным и предприимчивым, благоприятная среда превращается в хаос и почву для разрушительных конфликтов, психологических девиаций.

Когда пускаешься в столь опасное путешествие по психологии семейной жизни, лучшей путеводной звездой оказывается понятие «нормальная семья». Понятие нормальной семьи ввела выдающийся этнограф Маргарет Мид. Семья возникает там и тогда, когда двое соединяют свои судьбы и усилия в заботе о детях. Все остальные варианты, бездетной или неполной семьи, выходят за пределы представлений о норме.

Но не всякая полная семья является нормальной. В нормальной семье основную ответственность за жену и детей несет отец, как существо биологически более сильное и выносливое, а так же более принимаемое социально. Он же является фактическим лидером в семье. Принцип «кто распоряжается, тот и отвечает» вносит порядок в многогранную жизнь семьи.

Семья должна решать проблему социализации детей, то есть, обеспечивать включение ребенка в нормальную жизнь взрослых. Эта простая аксиома не так очевидна для российских мам, постсоветских женщин. В первую очередь потому, что система воспитания и образования детей в нашей стране была выстроена таким образом, что основную ответственность за будущее детей брало на себя государство, реализуя ее через систему пионерских лагерей, кружков, спортивных и иных специализированных школ. Всего этого вы не найдете в Париже. Во Франции (как и в любом другом западном, индустриальном, индивидуалистическом обществе) именно семья несет весь груз забот и ответственности за детей. «У них плохое образование!» на языке избалованных мам из России означает: «Мне придется самой заниматься детьми, вы представляете?» Одна из них признавалась: «У меня нет материнского инстинкта. Я готова кормить-поить детей, но не больше. А тут нужно все время проводить с детьми, провожать их в школу, учить уроки, рассказывать, как себя вести, и при этом – по-французски».

В этом смысле во французской семье отражены степени дарованных самой природой человеку силы и слабости, и соответственно, степени защиты – сначала мужчина, потом женщина, потом – ребенок.

Дети из межкультурных браков попадают в ситуацию конкуренции двух моделей семьи[116]. Во французской семье основную ответственность за ребенка несет отец, он активно участвует в жизни детей, хорошо осведомлен обо всех происходящих в семье делах. В российской семье все вопросы о воспитании решает мать, рассчитывая на материальное содержание семьи со стороны отца.

Российские эмигрантки жалуются на то, что французские мужья мешают им воспитывать детей, слишком ревниво относятся ко всему происходящему в доме. Дети в таких семьях порой не знают, кого слушать, кто – авторитет: мама (скрытый) или отец (формальный). Они пытаются дистанцироваться от обоих, вырастая маргиналами («я – ни русский, ни француз, а бог знает что»).

Нашим женщинам бывает трудно привыкнуть к тому, что все вопросы должны обсуждаться и согласовываться с мужем, с раннего утра до позднего вечера день жены забит обязанностями по дому, а время досуга строго ограничено и проводится по определенному сценарию. Постсоветская женщина, ориентированная на то, что роль мужа формальна, так как сводится к роли добытчика, привыкшая отводить душу в трепе с подругами, тяжело адаптируется к ситуации такого «насилия».

Если в нашей семье отец фактически выброшен за пределы семейного круга, дети эмоционально ближе к матери, то у французов дети любят и уважают отца не меньше матери. Отец берет на себя весь груз домашних забот – уборка, готовка, покупки часто ложатся на плечи мужчин. Мать должна заниматься детьми и создавать атмосферу в доме. Считается, что это не менее важно и трудно.

Французские папы жалуются на низкий прогресс в обсуждении взаимоотношений в семье, то есть после предъявления претензий российские мамы продолжают с завидным упрямством «гнуть свою линию», пытаясь тщательнее скрывать раздражающие мужа факторы. К таким требованиям относится, например, настоятельная просьба не общаться с российскими подругами, которые по факту оказываются более влиятельными при принятии семейных решений, чем сами отцы[117]. Российские же эмигрантки жалуются, что на Западе люди другие, «без души» (без эмоциональных контактов)[118].

Для того чтобы понять, в каком контексте приходится строить отношения нашим женщинам, стоит упомянуть некоторые сведения из французской социологии семьи. Среди наиболее распространенных форм семей называют полную семью, с обоими родителями, неполную, с одним родителем (monoparentale), составную (recompose), союз атомарных семей, то есть вариант, когда мужчина и женщина, имеющие детей, живут отдельно, но формально и реально находятся в супружеских отношениях[119]. Во время написания этих эссе во Франции обсуждался вопрос о возможности растить детей гомосексуальными парами. Литература по межкультурным бракам довольно ограниченна[120].

Термины, которыми описываются отношения между гражданами и государством, отражают философию индивидуалистского общества – «границы частного пространства»[121], «частная жизнь», «личная ответственность», «интервенция в семью»[122], «психологическое вмешательство», «солидарность членов семьи», «роль мужчин в семейных отношениях»[123], «место детей в супружеских отношениях»[124]. Отношения между членами семьи довольно подробно прописаны нормативно, что само по себе уменьшает почву для чрезмерной экзальтации и психологического давления членов семьи друг на друга. В общем, всем понятно, что делает каждый, или, во всяком случае, все к этому стремятся.

Традиционная французская семья – детоцентристская. В ней все выстроено вокруг воспитания детей. При наличии четырех детей государство оказывает финансовую помощь. Во Франции к детям приглашают няню, как правило, молодую женщину-эмигрантку, которая помогает неработающей жене ухаживать за детьми.

Вопросы воспитания чаще всего не обсуждаются между супругами, а решаются спонтанно, с опорой на известные всем российским читателям стереотипы («Слушай мать, она тебе плохого не пожелает», «главное – это не баловать детей», «вырастешь, потом все узнаешь», «не суй свой нос не в свое дело», «взрослым нужно уступать и слушаться») и прочие уловки, помогающие родителям избегать обременительных для них обсуждений и облегчающие управление детьми.

Одна эмигрантка, внимательно и неоднократно выслушивая мои описания особенностей детей, сказала со вздохом: «Ну, вы мне все про особенности говорите, а мне нужно понять, как ими быстро управлять. Двести раз на дню говорю сыну: сделай то, сделай это. Он может не почистить зубы, не собрать вещи в своей комнате. За столом будет ковыряться в тарелке тысячу лет. Что вы посоветуете сделать, чтобы он все делал быстро, вовремя и аккуратно?».

Со слов наших родителей дети предстают в образе монстров, безнадежных пациентов. Не удивлюсь, если наших родителей выдвинут в номинации самых пессимистичных родителей в книге рекордов Гиннесса. Они или не видят своих детей, то есть затрудняются ответить на самые простые вопросы психолога, или выдают негативную характеристику своего ребенка. На самом деле за этими феноменами «черно-белого» родительства маячит страх ответственности за своих детей, и следовательно, страх наказания со стороны общественности. Наши родители – это те же наши дети, к которым предъявляли жесткие требования, за невыполнение которых следовало сильное наказание.

Еще одна эмигрантка рассказывала мне историю развода со своим мужем-французом и перипетии их судебной истории в течение сорока минут. Интервью прерывалось возгласами с нажимом: «Ну, ты представляешь?!». Когда я спросила: «А у вас есть дети?!» – она отмахнулась: «Да есть, а куда ж они денутся?». Еще одна описала своего сына так, что впору было обращаться к психиатру, причем она особо настаивала на этой версии. На деле это оказался мальчишка с повышенным интеллектом, которому было просто неинтересно то, что предлагалось родителями, но стоило предъявить ему задание повышенной сложности, как он тут же уходил в работу, и справлялся с ним прекрасно!

Если во Франции родители не справляются с воспитанием ребенка (будь то мать или отец, которые несут равную ответственность за воспитание детей) – то это повод для интервенции государства в семью, для отнятия ребенка и передачи его органам опеки или в приемную семью.

Известно несколько случаев, когда французский отец и российская мать не договорились между собой, развелись. Предметом судебных тяжб и последующего отнятия стали дети.

Самый громкий случай с актрисой Н. З… Дочку четырех лет отобрали у матери, констатируя педагогическую запущенность (в 4,5 года ребенок едва разговаривал). В советской и постсоветской практике разрешения судебных споров вокруг детей вопрос автоматически решается в пользу биологической матери, если только она не законченная алкоголичка и не преступница. Разница в представлениях о роли и зоне ответственности матери в семье послужила одной из причин затянувшейся судебной тяжбы и реакции российской прессы на решения французского суда. В российской диаспоре к поведению матери, выбирающей публичные формы решения личных проблем, отношение сдержанно-отрицательное[125].

Представление о семейной норме во Франции довольно размыто, хотя и более вариативно, менее жестко, чем в России, где семейное законодательство не менялось со времен царя Гороха, а на деле судьи вынуждены руководствоваться принципом интуитивной справедливости. Безусловно, большие претензии во Франции предъявляются к ответственности родителей, которым при этом приходится соответствовать и более высокому социальному стандарту семейных отношений. Возможно, поэтому заключенные браки являются более устойчивыми. Только 15 % семей распадается со временем, что значительно ниже российских показателей (около 50 %). Одна из причин, конечно, это и стремление жить в гражданских браках. «Париж – это город одиноких сердец», «Париж – это полное собрание одиночеств», «Париж – это город, где все устали в ожидании любви» – можно услышать часто.

Другая во Франции и процедура развода, который в среднем длится два года и связан с большими финансовыми издержками. Законодательство построено по принципу «Назвался груздем, полезай в кузов!». Никто насильно никого не женит, но создавшие семью должны в полной мере осознавать меру ответственности за семью, отношения, в которые может вмешаться и государство. Особенно тщательно французское законодательство следит за соблюдением прав детей. Оба родителя могут в одинаковой мере заявлять о своих правах на ребенка в случае распада семьи. Воспитание детей отцом, хотя и редко встречается, не является нонсенсом. Нет и привычной для нас практики активного участия бабушек в воспитании. С бабушками и дедушками дети встречаются по праздникам и во время непродолжительных семейных встреч по выходным. Если родители не справляются с воспитанием детей, те могут быть перемещены в приюты, а потом в приемные семьи – совсем незнакомая для нас практика[126].

Приемы, которые используют русские мамы для того, чтобы ослабить напряженность в отношениях с мужем

Конечно, если женщина приехала по контракту или уже обладает работой, которая позволяет ей содержать себя самостоятельно, отношения в семье выстраиваются более гармонично. Я была знакома с женщиной-архитектором, которая выражала свою полную удовлетворенность браком: муж был в частых командировках, а она очень занята в бюро и встречи с мужем по выходным рассматривала как вполне нормальную семейную жизнь. Мы как-то пили кофе с сестрами-манекенщицами, которые просто не понимали, о каких проблемах адаптации может идти речь, если так много контрактов и совсем нет времени. Мне трудно приводить кокетство юных и пока бездетных красавиц в качестве образца проживания в объективно конфликтной среде. Но я бы назвала такой способ элементарным игнорированием проблем, избеганием неприятностей. Люди могут годами проживать вместе, не догадываясь о тайных предпочтениях и намерениях друг друга или догадываясь, но в конце концов боясь, что оправдаются самые неприятные догадки. Но когда появляются дети – это повод артикулировать свои предпочтения и начать договариваться. Еще раз: дети страдают не столько, во всяком случае, не только от конфликтных отношений, но и от того, что не понимают, что с ними происходит.

Один из основных приемов поведения в брачной жизни – скрывать от мужа свою внутреннюю жизнь, события, факты, реальные интересы. «Сделаю, а потом поставлю перед фактом. Он так ревностно отслеживает каждый франк, что приходится экономить на еде, чтобы потом купить какую-либо мелочь».

Нужно сказать, что индифферентность со стороны французских супругов – это большая редкость. Я слышала об одном французском папаше, который обожал своих ангелочков и красавицу жену. При более близком знакомстве оказалось, что дети – от предыдущего брака, жена давно изменяет с кем попало и мотается в Россию «к кузену» и «навестить бабушку». Вообще она не прочь была отвезти детей матери, как сделала бы, живи она у себя на родине[127]. Но муж настоял на том, чтобы дети остались во Франции как более благополучной стране. Он проводил с ними все свободное время. Такой российский вариант наоборот: вместо замотанной по хозяйству, разрывающейся между домом и работой жены – французский отец. А жена в роли психологически отсутствующего у нас главы семейства. Кто-то говорил, что дамы, выехавшие «на мужьях» во Францию, организовали свой клуб и встречались по пятницам вечером, чтобы «покуражиться», так сказать, провести время по-людски, то есть без семьи, за бутылочкой хорошего вина, ругая французов за то, что веселиться не могут, а мужей – за то, что мало зарабатывают. Не знаю, клубом этим не интересовалась, но его существование кажется вполне правдоподобным.

Другой, более распространенный персонаж, который провоцируется браком француза и русской, это муж-соглядатай. Взамен за французское гражданство и материальное содержание требуется полное подчинение и отчетность. Звонки домой каждый час, придирчивое знакомство с телефонными счетами, а также со счетами за свет и воду. «Люмьер!» (свет!) – слышится в доме такого хозяина, который пытается привить навыки экономности своей супруге, выросшей в девственном неведении по поводу расходуемых света и воды. Это, пожалуй, самая распространенная жалоба русских дам – на скаредность и суровый контроль. Кажется иногда, что «все хорошо, только денег мало». Это отношения в духе взаимных претензий. Потому что французские мужья жалуются на то же, но из-за зазеркалья – на расточительность и необузданность своих жен. «Я никогда не знаю, где она и чем занята. Она не планирует свое время и совсем не интересуется домом. Я знаю, что она часами может говорить по телефону (огромные счета), и иногда я не знаю, с кем».

Из интервью: «В начале девяностых я приехал в Петербург и был готов помогать бедным россиянам. Я привез целый ящик карандашей в школу, где работала моя будущая жена. Они говорили, что детям нечем писать. Но что я увидел?! В городе с утра до вечера работали фонтаны! Вечером друзья повели меня в баню, и там мы увидели целые реки воды. Огромные потоки деревьев, стульев, карандашей уходили прямо в землю!» «Русские думают, что люди будут помогать до бесконечности. Жена обижается, когда мы не можем принять родственников. Я тоже не могу ездить в Россию так часто, как она хочет. У нас другое воспитание, мы не общаемся с родными так часто, как вы. Когда человек вырастает, он должен поздравлять родителей с праздниками, иногда звонить, но вовсе не обязан сообщать о каждом своем шаге». Следовательно, другая крайность – это изводить мужа требованиями.

Здесь самое время поговорить о существенных различиях в семейном устройстве у нас и во Франции, рассматривая ее во многом как типичную западную страну.

То, о чем напоминает нам эмиграция, так это о потерянных нормах во взаимоотношениях между людьми, которые живут в суровом психологическом противоборстве друг с другом, манкируя хоть сколько-нибудь устойчивые правила, дистанцию по отношению к другому, дающую ему «продышаться», веру в силу другого и снисходительность к слабостям. Основная напряженность возникает между супругами, а детям как «младшим по званию» предлагается быть зрителями в этом театре.

Феномен еврейской мамочки

«Еврейская мамочка, Jewish (Idish) mom, – это мягкая, атласная подушечка, готовая подставить себя ребенку в любой момент. Она всегда поддержит и поможет, похвалит и прикроет. Это, безусловно, положительный персонаж».

Из интервью с еврейской мамой

«Вы знаете, какая разница между еврейской мамочкой и арабским террористом? С последним можно договориться».

Анекдот

Притом, что всех эмигрантов во Франции, выходцев из России и бывшего Советского Союза называют без разбору русскими, они представляют многонациональный состав своей Родины. Это очень интересная тема – национальные системы воспитания и их адаптация в западных сообществах; она практически не разработана[128]. Современные практики воспитания, национальные традиции нужно рассматривать скорее в постмодернистском духе: как живую смесь фрагментов реальности и интуиций воздействия на других, заимствованные из разных культурных ландшафтов. «Феномен еврейской мамочки» – это скорее иронический изобразительный прием, метафора, обозначающая определенные тенденции в воспитании детей, которые вобрал в себя этот анекдотический персонаж.

Я хотела было уже не включать эту главу, в основании которой лежит проблемная, негативно загруженная шкала сравнения «русских и евреев», если бы не письмо от одной еврейской мамочки-эмигрантки из США, полученное мною по электронной почте. Она писала: «Мы открыли здесь национальную школу и пришли к выводу, что современная мать должна быть всесторонне образованным человеком, знать, по меньшей мере пять иностранных языков, справляться с компьютером, водить машину и я не знаю, что еще». «…Чтобы заменить собою весь мир» – не удержалась я от язвительного замечания про себя. Абсолютно верный принцип еврейского воспитания «отношения ребенка с миром должны быть опосредованы взрослым»[129] перекашивался в том смысле, что этим взрослым должна быть одна только мать.

По факту большинство представителей российской диаспоры до недавнего времени составляли евреи и русские.

Поскольку я стала говорить о феномене «черно-белого» родительства, построенного или на попустительстве, или на гиперопеке, то нельзя было не обратить внимания на то, что первый вариант более характерен как раз для русской части последней эмиграции во Франции, а второй – для еврейской[130]. Еврейские дети, как известно, всегда выглядят более социализированно и, пожалуй, более успешно, чему способствуют и невидимые сети контактов, поддерживающие «своих». Можно предположить, что русские, будучи выше по своей креативности (общей способности к творчеству[131]), как раз из-за попустительства, которое дает талантливым детям заниматься, чем попало, проигрывают во многом потом, из-за отсутствия нормальной протекции на более поздних этапах становления личности ребенка[132]. Таково впечатление.

Еврейская культура предъявляет преувеличенные требования к внешним, фасадным проявлениям, к которым относятся манеры, умение говорить, вести светскую беседу, широкая осведомленность («образованность» ребенка). Безусловно, большое внимание уделяется усвоению языков. Короче говоря, еврейская культура готовит ребенка к жизни в коммуникациях («человек как ансамбль отношений с окружением», «человек как сеть коммуникаций»), уделяя большее внимание миру символическому, системе значений, а не реальным фактам и отношениям.

Детей отдают во всевозможные кружки по развитию речи, сценического мастерства, обучению игре на музыкальных инструментах. Детям стараются привить хорошие манеры, под которыми прежде всего подразумевается искусство формального общения. Ребенок всегда находится под гиперконтролем со стороны взрослого. Его осанка, речь, аккуратность находятся под пристальным вниманием, и вслед за каждой ошибкой немедленно будет следовать замечание. Дети вышколены, то, что называется «хорошо воспитаны», умеют вести светский разговор, поддержать тему беседы.

Недостатки такого внешне целесообразного и продуманного подхода проламываются тогда, когда такая система воспитания применяется без какой-либо коррекции, в неполной семье, например, в варианте «мама – дочка»[133]. Основной результат воспитания в условиях гиперопеки психологам известен – это или послушный, инфантильный человек, начисто лишенный самостоятельности в ситуациях нестандартных, требующих хорошей ориентации в ролевых отношениях, хотя внешне очень приятный, воспитанный, но зависимый (от распространенного мнения, от авторитета родителей, от текущей моды, от подруги или приятеля); или это, напротив, агрессивный, строптивый, не знающий меры в своих желаниях и неразборчивый в контактах человек. Собственно, это одно и то же, если выделить общий радикал – плохая ориентация в контактах, зависимость в принятии решений от родителя, привязанность к родителям как гарантам ситуации благополучия. (Даже если эта привязанность «отрицательная» – то есть, в рассказах постоянно фигурирует родитель в качестве отрицательного персонажа)[134].

«Еврейский» вариант советского разлива относится к разряду активно-формирующего, репрессивного воспитания. Основная функция в принятии решений принадлежит матери, которая стремится осуществлять непрерывный контроль над поведением ребенка, напичкивая его «новыми знаниями и умениями».

Вот вам картинка из бесед с эмигрантами. Маленькая, красивая девочка Аля сидит за столом с бесстрастным лицом перед тарелкой цветных макарон. Мама сидит напротив и руководит процессом: «Держи спину ровно! Ешь быстрее». Психолог, которого впервые видят и который едва ступил за порог, тут же привлекается в качестве свидетеля: «Вы не представляете, как я устала. Она – такой трудный ребенок. Ну посмотрите, какая она неряха». (Девочка – прелесть, скромница и молчунья). Воспитывать – это сообщать ежечасно, ежеминутно все известные императивы поведения.

Уничижительное отношение к ребенку – «дура», «неряха», «бестолковая» – призвано стимулировать его развитие, однако, что и говорить, губит все живое. У девочки должен быть отменный темперамент, чтобы с годами преодолеть напластования маминых предписаний и негативных номинаций.

Гиперконтроль проявляется и в том, что мама отслеживает передвижение дочки по мобильному телефону. Основной мотив обучения девочки в двух школах – российской и французской: «Нужно сохранить языки, она почти совсем не говорит по-русски. Вы обратили внимание, как плохо она говорит по-русски? Нет, ну вы видели, как она внимательно вслушивается в речь, как глухая. Для нее это уже иностранный язык».

Реакция на неуспеваемость в обеих школах, которая, очевидно, связана не с самыми большими способностями к обучению, – поиск дополнительного преподавателя; соответственно, ребенок будет больше тратить времени на обучение. Психолог из России также воспринимается как еще один взрослый, с которым должна позаниматься девочка. Но при этом навязываются не только расписание, но и приемы работы. То есть мама хотела бы управлять процессом воспитания ребенка по полной программе, подчинив себе и специалистов.

Сразу возникла проблема с расписанием: для этих занятий уже не было практически ни одной минуты. Вопрос, нужны ли такие занятия, вообще не обсуждался.

Но мама проговаривается: «Мы каждый год ездим в Россию. Дочка – русская девочка. Она там расцветает. Она заходит в нашу квартиру и видно, что здесь все – ее. Я водила ее в школу, где преподают мои друзья. Ей хорошо с русскими». Спонтанные признания, которые указывают на то, что ребенок растет в условиях тяжелой для него эмоциональной депривации (голода). И начинает расцветать, как только материнский контроль ослабевает, а окружение начинает испытывать истинный интерес и готовность помочь.

Во время довольно длинной беседы обсуждается и контролируется один вопрос – вопрос образованности и элементарных социальных навыков.

Моя попытка усомниться в целесообразности ежеминутной родительской опеки вызывает недоумение: «Но моя мама точно так себя вела!» Вопрос, который я не стала задавать: «А была ли она счастлива? И были ли счастливы вы, чтоб с такой уверенностью тиражировать судьбу?» Непрерывная цепь матерей-одиночек, которые, даже выехав на Запад, не меняют свой модус поведения.

На традиционный вопрос о том, кем Аля хочет стать, ответ: актрисой. Ответ с достоинством и с уверенностью, в которой трудно усомниться. Мама: «Только на сцене, однажды, я видела ее такой, как хотела – открытой, умной, собранной»[135].

Есть еще одна особенность еврейских тандемов «мать – дочь». Девочки в таких семьях стремятся стать актрисами, гитаристками, писательницами, то есть выбирают профессии, которые связаны с публичностью или довольно широким спектром публичных ролей. Публичность понятна: получая такой заряд акцентуации на отношении окружающих, привыкшие жить «на публику», они легче и органичнее чувствуют себя, как раз работая «на публику». «Публика» в их жизни заказывает музыку. А окружение рассматривается в этом утилитарном измерении – как потенциальный зритель или обожатель. В этом смысле все люди унифицированы, а отношения уплощены[136].

Все они – зрители, вне зависимости от возраста и предпочтений. И все роли, которые приходится играть на сцене, равноправны – по своей значимости в жизни девушек. Если перенести эту схему дальше, то и все мужчины потом оказываются одинаковыми душками и негодяями, в зависимости от того, начало это пьесы или ее финал. Такое впечатление, что они проживают свою жизнь, так и не открыв для себя каких-либо других отношений, кроме «актер – публика», не увидев разнообразия лиц, истинной трагичности судеб, никого не полюбив и не оплакав по-настоящему.

При том, что автор не считает ни одну систему воспитания идеальной, нужно указать на очевидные проблемные точки в воспитании детей в «еврейской манере».

Личностные дефициты. Глубокое общение с окружением, с учетом состояний и запросов каждого из участников взаимодействия, особенно со сверстниками, заменяется обменом информацией и услугами. Цена отношений – не «жизнь и смерть» (как в русской культуре с ее психопатическими критериями, а совокупность услуг и информации).

«Профит общения» – количество выгод, которые может дать другой человек, но не в экзистенциальном смысле – как мотив для жизни, как любовь и очарование человеком, а в смысле полезной информации, денежных контрактов и разного рода услуг, включая бытовые. Технология адаптации здесь следующая – формирование сети знакомых, в рамках которой циркулируют информация и услуги.

Внешнего наблюдателя, который вырос в другой системе воспитания, может поразить до глубины души неразборчивость в контактах еврейских мальчиков и девочек. Для русского человека, который растет в условиях жестких критериев в отношениях не сколько к чужим, сколько к своим, такая всеядность может показаться странной, отношения – неискренними.

Из диалога еврейской мамочки с сыном: «Что тебе подарил отец?» – «Книгу». – «Я спрашиваю, сколько он дал тебе денег?!» Известно, сколько браков не состоялось из-за вмешательства еврейских мамочек, неустанно напоминающих о том, что «Любовь приходит и уходит», «Вы – не пара!» и т. д.

Познавательные дефициты вытекают из того, что у детей не формируется эмпатия (способность сопереживать другому), которая является глубочайшим основанием для истинного творчества. Репрессированное «Я», глухота к «Я» других, неспособность менять диспозицию как в своем внутреннем пространстве, так и во вне – психологические основания для сужения кругозора. Еврейская система воспитания дает в основном добротных исполнителей, что само по себе обеспечивает неплохую социализацию.

Если бы не было таких «отходов воспитательного производства», как чувство растерянности перед обстоятельствами, тяжелая зависимость от окружения, страх потерять благорасположение близких, за которым скрывается образ мамочки!

Если в православной культуре основным авторитетом, а следовательно, репрессором, является отец, который, будучи формальной контролирующей инстанцией, не вмешивается в текущие дела, то в еврейской роль основного дирижера принадлежит матери, которая не может применить физическую силу, но зато использует все регистры психологического давления, а главное, проявляет готовность вмешиваться в дела детей не «от порки до порки», а ежеминутно[137]. Что может называться, впрочем, «пожертвовать собой ради детей».

Как сказала одна эмигрантка, с которой мы обсуждали вопрос о разнице еврейской и русской систем воспитания, прагматизм, ориентированность на результат, а не на какие-то эфемерные сущности, выглядят лучше расхлябанности и широты «русской натуры»[138].

Таким образом, если русский вариант воспитания сопровождается попустительством, эпизодическим вниманием к формальным, внешним требованиям, прежде всего к учебе, то еврейский вариант воспитания построен на вышколенности, негативной (в случае с девочками) и позитивной (в случае с мальчиками) гиперопеке.

Исследования влияния нормальных, полных семей на развитие интеллекта показали: «отрицательное влияние на развитие детского интеллекта оказывают «эмоциональный симбиоз» матери и ребенка, доминирование в сочетании с неуверенностью в себе матери, а также чрезмерная подчиняемость и зависимость отца»[139].

Компенсаторные механизмы для культурно-заданных моделей воспитания детей в семье кроются в семейном климате в целом, общении с другими эмоционально-близкими родственниками. Закономерность здесь довольно очевидная – чем шире круг общения, тем больший простор для компенсации. Загвоздка как раз и состоит в том, что эмиграция объективно приводит к сужению круга общения. С самого начала родителям следует простроить контакты. Задача матери, грубо говоря, состоит не в том, чтобы выучить пять иностранных языков или написать книгу о воспитании, а в том, чтобы создать и поддерживать развивающую среду вокруг ребенка с учетом его взросления. Ситуация успешного обучения детей в эмиграции оказывается под угрозой именно потому, что мотивационный арсенал обучения снижен, а требования со стороны семьи и школы оказываются повышенными.

Феномен Натальи Захаровой – актрисы, у которой отняли девочку

«Соблазнять – значит, умирать как реальность и рождаться в виде приманки. При этом попадаются на собственную приманку – и попадают в зачарованный мир. Такова сила обольщающей женщины, которая попадает в западню собственного желания и сама себя очаровывает тем, что она приманка, на которую, в свою очередь, должны клюнуть другие».

Ж. Бодрийяр, «Соблазн»

Психологи никогда не дают консультации публично, если их не просят. Специалист моего профиля должен, как мало кто другой, соблюдать правила анонимности своих респондентов или клиентов. Случай, о котором пойдет речь, весь от начала до конца построен на нарушениях норм взаимоотношений между ангажированными в него людьми, в том числе профессионалов – судей, адвокатов, журналистов и психологов, как с французской стороны, так и с российской.

Мы возвращаемся здесь к образу демонической женщины, женщины-стервы, женщины-провокатора (по Ю. Лотману), поведение которой построено на нарушении норм и сложившихся сценариев поведения между людьми. Именно этот образ, облачаясь в одежды мифа о русской красавице в Париже, коварным образом притягивает наших женщин в эмиграцию.

Моя точка зрения, оформившаяся в период работы в эмиграции, состоит в том, что женщины этого типа бывают хорошими актрисами (часто и работают именно по этой специальности) или просто манекенщицами, бывают прекрасными музами и вдохновительницами, но реализоваться на материнском поприще при такой мотивации (желании нравиться и покорять, покорять и нравиться, то есть, подавлять окружение) им не удается. И надо сказать, многие из них это понимают.

«Надо или детей растить, или карьеру делать» – хочется переадресовать им высказывание, брошенное мне в телефонном разговоре известным историком моды Александром Васильевым, интервью с которым вы могли прочитать в первой главе.

Летом 2000 года «Московский комсомолец» в лице известной журналистки Натальи Дардыкиной дал материал с подробностями о глумлении французского суда над «русской матерью», у которой в результате бракоразводного процесса с мужем-французом отобрали четырехлетнюю девочку. Еще раньше инициировал кампанию по защите прав русских граждан во Франции корреспондент ТАСС Михаил Калмыков, сейчас активно пишущий для альманаха вин. История подавалась как проявление государственного геноцида по отношению к русским во Франции. Тема общественной защиты Натальи Захаровой стала любимой для программы ОРТ «Однако».

Журналисты отдела скандалов «Огонька» также получили задание сделать материал о нашей эмигрантке. Один из них обратился ко мне, но разговор у нас не получился. Меня интересовало освещение темы эмиграции в целом. Я искала корректный язык для описания в общем-то тяжелой реальности. Делать скандал из этой истории мне казалось неперспективным и даже вредным. Если Россия действительно имеет в виду интеграцию со своими диаспорами, нужно поддерживать и развивать контакты, интересные ей самой.

Российским официозом в этой истории делалась ставка на самую консервативную часть эмиграции, сепаратистски настроенных эмигрантов, которые ругали здесь своих, а выехав, ругают чужих. И при этом домой не возвращаются. Как только появилась возможность выезда, паразитически настроенные граждане первыми устремились всеми правдами и неправдами за рубеж «за бесплатным сыром». И при первой же возможности стали сдавать своих, теперь уже французов.

Ситуация, на мой взгляд, складывалась позорно и для нас здесь: довести дело до отнятия ребенка судом, сохранив при этом квартиру и машину, за два года так и не начав работать, живя на иждивении бывшего мужа, – в этом виделось мало достоинства. За время перестройки нашим женщинам довелось пройти через жестокие бракоразводные процессы, вырастить своих детей в условиях полного отсутствия государственной поддержки и защиты, заменяя собой растерявшихся мужчин (этот извечный, верно выделенный Ю. Лотманом образ женщины-матери, женщины-героини)[140]. Это была школа покруче той, которую прошли дамы, решившиеся на международные браки. Эмигрантские «мульки» шифровались быстрее и не так, как могли рассчитывать рассказчики[141].

В своих интерпретациях журналисты настаивали на дискриминации иммигрантов по национальному признаку. Из поля зрения совсем выпала история самой девочки и ее будущее. Маша фигурировала как некоторый абстрактный ребенок, которому, по словам ее матери, не давали говорить по-русски, срывали крест, пугали, а саму мать изолировали. Многочисленные факты (свидетельства одной из бывших нянь Маши о том, что мать практически не занималась ребенком, свидетельства знакомых о том, что девочка была нелюдима, неконтактна еще до отнятия у матери, а также тот факт, что ребенок вообще плохо разговаривал), указывающие на то, что девочка по меньшей мере педагогически запущена.

«Огонек» стал разрабатывать тему в официальном ключе[142].

Другой ракурс показала программа «Независимое расследование с Николаем Николаевым», тогда выходящая на НТВ. В экспедицию в эмиграцию съездила съемочная группа вместе с Еленой Горчаковой, которой удалось за три дня повстречаться даже с бывшим мужем мадам Захаровой, до сих пор отказывавшимся от интервью российской прессе. На программу были приглашены известные психологи Константин Сурнов, Александр Полеев, писательница Мария Арбатова.

Эксперты во время программы были единодушны в своих оценках. Я бы даже сказала, оценки были еще более жесткими, чем те, на которые я решилась в эфире: «Ситуация типичная для международной панели», «Вы бы (обращение к Наталье Захаровой), может, сначала на работу устроились, чтобы вам поверили, что вы можете за что-нибудь отвечать», «Девочка должна воспитываться в нормальной французской семье». Аудитория поляризовалась «за» и «против». Сценарий программы провоцировал такую оппозицию. Слово дали в телемосте Патрику Уари, который никак не тянул на злодея со своей субтильной внешностью и вялостью речи, но ему, впрочем, тоже досталось на орехи от публики. Зачем-то вытащили на свет божий детектор лжи, или полиграф, чтобы проверить правдивость высказываний и убеждений Натальи Захаровой (и он-таки показал ее 98-процентную правдивость. Что можно было сказать? «Правдивей Мюнхаузена нет»). Конечно, за всей это грязью и живодерней, в которую были включены все, кто пытался вмешаться в эту историю, стояли вполне человеческие амбиции: мужская – защитить женщину с ребенком, соотечественницу, женская – оградить от патовой ситуации ребенка. Психологи, которые видели всю сложность ситуации, пытались увести обсуждение из публичного поля в профессиональное. Но последнему препятствовали журналисты, подстрекаемые самой Захаровой. Наталья и во время программы показала себя невозмутимой, с хорошей психической устойчивостью дамой. На программу она пришла в сопровождении двух элегантного вида французов («мои друзья»), которые возглавляли фонд поддержки «русской матери».

Еще до выхода программы в эфир в «Огоньке», корреспондента которого не пустили на программу из-за того, что он был обыкновенно пьян, появилась заметка о плане «НТВ – Маховской». Публика предупреждалась о руке опытного психолога в предстоящей программе[143].

Мое высказывание во время программы было довольно мягким, корректным, и однозначным. Но поскольку оно было первым в записи, эффект произведен был довольно сильный. «Это поведение богемных женщин в эмиграции, тех, кто не знает ответственности за детей и не знает, как их воспитывать. Мадам Захарова относится к такому типу женщин, которые всегда алчут внимания и денег. Они психологически опасны для своих детей. И социально – для нас. Особый цинизм – открыть фонд в стране, где давние идеалы материнства, эксплуатировать их. Я не верю ни одному слову, которое здесь произносит мадам Захарова».

После программы какие-то театральные критики, кинулись писать о психологах-управдомах. По ночам звонили с вопросами типа «Когда прекратится геноцид русских во Франции?» На какое-то время жизнь была обезображена кошмарами, которые я в принципе ценю: они способствуют резкому осмыслению реальности. И понимаю: свободное волеизъявление раздражает людей несвободных. Не было ничего удивительного и в том, что представители двух самых древних публичных профессий испытывали друг к другу притяжение и симпатию[144]. Нужно было отвечать, и отвечать резко.

Эмиграция в этом смысле опасна. Так или иначе она втягивает в себя и мстит и за свою боль, и за свою неразобранность, и за свой надрыв. Психолог выступает здесь в роли онколога[145], которого потом и обвиняют в страшном диагнозе. Но ситуация с Натальей Захаровой, которая не разрешилась и до сих пор и которая не разрешится еще долго, пока Наталью, видимо, не выдворят из страны, куда она так рвалась, так вот, эта ситуация показала, что болезнь начинается здесь. Демаркационная линия проходит не по государственным границам, а по линии ответственности за своих детей. На программе мнения разделились, что называется, пятьдесят на пятьдесят. Я считаю это хорошим показателем трезвомыслия в современной России. Но очерчивать проблему нужно было довольно резко.

Громкий голос психолога, который чаще всего работает в режиме «поглаживаний» и поддержки, прием шоковой терапии содержит предупреждение об опасном нарушении нормы в поведении. Было страшно и от того, что вместо выстраивания новой нормы, нормы личной ответственности за детей, будет транслироваться и быстро тиражироваться через средства массовой информации, норма инфантильного родительского поведения, полагающегося на агрессивные настроения общественности[146].

Я написала в «Аргументы и факты», «Независимую газету».

Ниже приводится текст этой статьи, которая была размещена на сайте Маши Арбатовой[147].

«По «многочисленным просьбам трудящихся» восстанавливаем тему «Наталья Захарова», смытую волной злобного хакерства.

Возвращаю статью Ольги Маховской, на которую только что совершил наезд журнал «Огонек», обвинив ее в травле Натальи Захаровой с помощью НТВ.

Название: Эмиграция пробует нас на зуб, или Бедная Маша (Молчание ягнят, Последняя гастроль?)

Продолжаются всплески истерии вокруг Натальи Захаровой, гражданки Франции, русской по происхождению. Ее дочка Маша, после бракоразводного процесса с отцом-французом оставленная с матерью, воспитывается теперь в приемной семье, лишенная обоих родителей. Из вполне благоприятного послеразводного расклада, включавшего хороший пансион и квартиру в Париже, Наталья умудрилась потерять самое дорогое.

Некоторые отечественные издания перепечатывают друг у друга версию развития событий в изложении самой мадам Захаровой и ее российского адвоката. Они приправлены откровенными оскорблениями в адрес французского суда, политики Франции, президента, конечно, французского, мужа-негодяя. Центральный персонаж этой драмы, бедная Маша, вытеснена огромными, похожими на рекламные щиты портретами своей матери («биологической», как теперь говорят, ведь есть уже и приемная), а также реестром ее бомондных знакомств. Она представляет себя то как известную актрису, то как преуспевающего визажиста, теперь, видимо, ее можно назвать и общественным (а то и политическим!) деятелем: при такой-то красоте и силе духа…

Печальная повторяемость этих позорных историй с отнятием детей у некоторых наших бывших соотечественниц вытекает из мотивов и способов эмиграции. Они выезжают на Запад «на мужьях» (эмигрантский сленг) в расчете на полную защищенность и относительную безнаказанность. Свобода спутана с безответственностью и необязательностью, материнство рассматривается как выгодный социальный статус, дающий повод для шантажа и торга с французским окружением. Эти истории на 80 процентов вырастают из психологической неготовности наших девушек к жизни в условиях поденной и непрерывной обязательности, помноженной на разницу в культурах. Если эти факторы не учитывать, невозможно адекватно оценить вердикты французского суда. Политические интерпретации событий оказываются просто нелепыми.

Российская эмиграция во Франции имеет давнюю репутацию культурной и высокообразованной, верующей и сдержанной, достойной и терпеливой. Здесь пытаются сохранить идеалы высокой духовности. Случаи с необузданными дамами (femmes de sauvage) из постсоветской экономической волны эмиграции воспринимаются здесь как досадное недоразумение. У русских не принято выносить сор из избы, устраивать публичные обсуждения своей частной жизни. Исторически российская эмиграция вплоть до третьей диссидентской волны определяла свою позицию не через отношения со страной, принявшей ее в трудные годы изгнания, а через свое противостояние России советской. Российская диаспора никогда прежде не заявляла о дискриминации по национальному признаку и насилии со стороны французов.

Французская политика в отношении иммигрантов, пожалуй, самая лояльная в Европе. Иммигранты рассматриваются здесь как стратегический потенциал страны. На сегодняшний день каждый пятый житель Франции является иммигрантом в первом поколении. Для детей иммигрантов создана гибкая система промежуточных классов с экспресс-курсом французского языка и постепенным погружением в обычный школьный процесс. Есть программа и на русском языке.

Объективно совместная жизнь француза и бывшей советской гражданки сама собой благополучно сложиться не может. Дети из межкультурных браков растут в условиях конкуренции моделей семейного поведения. Французы – очень семейные люди, это касается, прежде всего, отцов. Нашим женщинам трудно привыкнуть к тому, что все вопросы должны обсуждаться и согласовываться с мужем, с раннего утра до позднего вечера день жены забит обязанностями по дому, а время досуга строго ограниченно и проводится по определенному сценарию. Постсоветская женщина, ориентированная на то, что роль мужа формальна, так как сводится к роли добытчика, привыкшая отводить душу в трепе с подругами, тяжело адаптируется к ситуации такого «насилия». Во французской семье основную тяжесть несет не мать, как сложилось за годы советской власти у нас, а отец. Есть случаи, когда папы-французы перешли из католичества в православие, чтобы сохранить духовное единство семьи.

Неожиданный звонок неизвестной мне мадам Захаровой произвел на меня сильное впечатление. Я была в Париже, изучая психологические и культурологические проблемы воспитания наших детей в эмиграции, и как раз пыталась помочь в аналогичном судебном разбирательстве. Решался вопрос об отнятии двух чудесных мальчишек у российской по происхождению мамы, вторым браком за французом, первым – за американцем российского происхождения (с ума сойдешь от таких эквилибров). Логику защиты выстраивать не удавалось, так как никто не мог угомонить чумную мамашу. Зарплата французского отчима – программиста почти вся уходила на оплату схватки французского суда с американским. Вместо рациональных аргументов в свою пользу она выкатывала весь этот набор ругательств нерадивой мамаши, известный теперь и по истории с Наташей Захаровой. За закрытой дверью мне пришлось отчитать ее резко и наотмашь, чтобы отрезвить: через несколько дней предстоял суд, в результате которого дети должны были переехать к отцу в страну, на территорию которой ей было запрещено въезжать (по совокупности проступков, на которые так щедры некоторые из наших бывших граждан, стремящиеся войти в чужую культуру любыми способами). Общими усилиями вопрос о передаче детей отцу удалось надолго отложить.

Монолог мадам Захаровой по телефону длился полтора часа (!). Медленно, как кошка, прощупывая территорию, она рассказывала… о себе. Тот привлекательный портрет, который потом растиражировали в прессе. О ребенке лишь мельком: я ращу девочку четырех с половиной лет, ну о ней говорить еще рано, маленькая, ничего не понимает. А Маша уже была в приюте. Она попала туда, потому что ее активная мама по собственному почину затеяла судебную свару с бывшим мужем, рассчитывая на новые дивиденды, и – проиграла («осталась старуха у разбитого корыта»). Тогда, во время телефонного перформанса (представления), у меня не возникло вопросов. Знакомый до боли типаж. Склонные к самодемонстрациям и позам женщины богемного или околобогемного круга здесь и там (а эмиграция – это только шаржированный образ нас самих) озабочены тем, как привлечь внимание (и средства) к себе; они достигают небывалого порой искусства в обольщении простаков, предпочитая мужчин. Если надо – тихие горлицы, томные сирены, если надо, фурии, они неизбежно занимают «детское место в семье». А дети отправляются к бабушкам или, если повезет, перевешиваются на покорных супругов. Дочки в таких семьях – падчерицы у родных мам, вечные Золушки. Хронические алкоголички бывают лучшими мамами.

Исключительность этой истории придает и неловкое вмешательство прессы и президента. Россия учится работать со своими бывшими гражданами из ближнего и дальнего зарубежья. Объединять нацию вокруг лозунга «Наших бьют!» – хороший способ нарушить наметившийся зыбкий контакт со своими диаспорами (не только русскими – российскими), а также с лояльными по отношению к ним странами. Стыдно за журналистов, которые опустились в вопросах защиты прав ребенка до светской хроники. Мы не там ищем кумиров. В прошлом году, одновременно с историей мадам Захаровой, по международному конкурсу во Французскую академию прошла москвичка Вера Дорофеева, специалист по истории Древнего Китая, мама девятнадцатилетнего сына, вырастившая его одна. Прошлым же летом под Москвой работала первая летняя школа для детей эмигрантов, куда мамы из той же российской эмиграции не побоялись отправить своих чад учиться по российским программам. Разные случаи – разные тенденции. Есть много реальных проблем. Во Франции, как и в большинстве стран выезда наших граждан, нет психологических служб, нет логопеда. Сосредоточиться на этом придется: вслед за четвертой, экономической, дикой волной эмиграции, катится пятая, профессиональная, собственно, просто миграция людей, перемещающихся вместе с семьями в поисках работы.

Прагматизм во внешней политике, который как нас уверяют, пришел на смену романтизму и народной дипломатии, обозначает прежде всего профессионализм с жестким выстраиванием стратегий в отношении с диаспорами. Работу не наладить без глубокой этнографической экспертизы.

Наташа Захарова сейчас в Москве, приехала собирать урожай. Особым цинизмом было открыть фонд «Спасите Машу!» в расчете на поступление взносов из страны, где столько материнского горя, где сотни матерей физически теряют своих детей, где полстраны держится на терпении женщин. На наших мамах. Ну не за салонными же дамами, доводящими жизнь свою и своих близких до абсурда, нам теперь волочиться в поисках новых идеалов материнства и женственности? Классик нашел бы что сказать: «Ты все пела, это дело, так поди же…».

И последнее замечание: за годы перестройки в Париже было открыто несколько сот культурных ассоциаций, основная цель которых – втюхать нашим гражданам что-нибудь этакое в упаковке «магического Парижа». Теперь, похоже, будут открываться фонды в защиту попранных прав российских детей. Граждане, западающие на мелодраматические сюжеты, готовьте свои денежки.

Апология эмиграции

* * *

Из этой истории вовсе не следует, что русские женщины в Париже или в другом городе мира не могут быть успешными. Такое предположение не соответствовало бы фактам. Нужно помнить только, что поменялась сама мода на женский стиль. Простота, ум, предприимчивость и независимость стали неизменными элементами букетов женских достоинств как в России, так и в Европе.

Эта история, эта книга вообще – об ответственности женщин за своих детей. О том, что в самых тяжелых условиях одни находят в себе силы и веру в детей, и это последнее, что они теряют, другие – торгуют, вначале собой, потом детьми.

* * *

Может, самое главное умение, которое должно прийти если не с годами, то с потерями – это умение отличать подарки судьбы от соблазнов. Подарки приходят в смущенные руки тех творцов, которые живут в уверенности, что каждый день упорного труда и внутреннего напряжения приближает их к некоторой идеальной форме, заданной им от рождения. Они не спутают свою судьбу даже во тьме кромешной и никогда не откажутся от нее, проводя жизнь в спокойной уверенности и сдержанности.

Соблазн – это вечно ускользающий мираж, предел, за которым, как кажется, должны перестать соблюдаться все христианские заповеди и каждому воздастся не за труды праведные, а за одну только силу детского желания быть счастливым.

По своей психологической конституции эмиграция, как внутренняя, так и внешняя, на мой взгляд, – выражает тоску по норме, которая была потеряна в почти биологическом сражении за жизнь в советский и постсоветский период. Это объединяет нас всех – здесь и там.

Мы все, там и тут, столкнулись с необходимостью эту норму восстанавливать или заимствовать.

* * *

Апологию эмиграции выстроить довольно сложно, учитывая, что нормой российской ментальности является безоговорочная преданность народу, своим.

Эмиграция, приобретающая все большие черты цивилизованности, требует переопределения нашей позиции по отношению к уехавшим. Политические мотивы казались до сих пор самыми очевидными и социально принимаемыми поводами для того, чтобы покинуть страну. Автор единственной диссертации по истории и демографии русской эмиграции на французском языке, Катрин Гусев считает, что Россия с ее тоталитарным режимом всегда была и будет источником эмиграции по политическим мотивам, вытесняя самую прогрессивную, интеллектуальную часть своих граждан[148]. В таком подходе есть свои резоны: творческая интеллигенция плохо сочетается с групповыми нормативами, а значит, с требованием усреднения результатов творческого труда или посвящения их группе.

Что касается материального благополучия в виде хорошей еды и приличной одежды, то здесь страсти, похоже, поутихли. По признанию самих иностранцев, русские женщины на улицах выглядели более стильно, чем европейки, даже в период талонного распределения товаров и полуголодного существования в начале 90-х. О нынешнем времени и говорить не приходится.

Опыт «колбасной» эмиграции показал, что после того, как они получают заветный минимум достатка в виде дома, машины и пожизненной страховки, их начинает «колбасить» совсем по другому поводу: резко ухудшаются отношения в семье, между супругами, детьми, а также с друзьями и коллегами. Эмиграция оказывается на поверку подлой штукой – за упаковкой благ кроются тяжелейшие психологические проблемы.

Еще одна тема, традиционная для анализа российской эмиграции, – тема роли и вины государства в исходе граждан — здесь тоже обходится. После отъезда, эмигранты становятся гражданами другой страны. Они, что называется, переходят в другое правовое и моральное поле и становятся неуязвимыми для наших понятий о должном.

Это важно для понимания эмиграции в России, стране, в которой эмигрант воспринимается как предатель и вся поэтика исхода омрачена презрением оставшихся. Предательство как основной интерпретативный ключ к оценке поведения членов группы используется группами или сообществами репрессивного типа, которые не могут ничего другого, кроме как запретить выход из своих рядов[149]. Даже в начале девяностых и даже на недолго выехавшие люди воспринимались как «чужаки», враждебно, злобно, с суровым недоверием и отчуждением[150]. Так реагируют несвободные люди на свободу, которая их обязывает что-то совершать, а что – неясно, и в этом смысле угрожает их пусть напряженному, но спокойному рабству.

Заключение

Без иллюзий

***

Российская диаспора во Франции является коллективным, во многом консервативным образованием. Во-первых, она опирается на опыт и практики воспитания и образования, которые сложились на разных этапах истории эмиграции и служили скорее поддержке религиозно-патриотических настроений в среде эмигрантов[151]. Во-вторых, советский период породил практику делегирования родителями прав воспитания учреждениям, государству. Сами новые эмигранты не внесли каких-либо существенных изменений в существующую систему воспитания. Стратегии аккультурации среди новых российских эмигрантов распределились в пользу ассимиляции, отказа от прошлого, от общения с соотечественниками. Как и другая крайность, стратегия сепарации, такое поведение родителей может привести к негативным психологическим последствиям: например, культивированным аутизму и депрессии.

Тем не менее есть группа родителей, нацеленная на удачное сочетание российского и французского культурных капиталов (терминология П. Бурдье), то есть уровней образования, культуры отношений в семье, языков. Для них очевидна эффективность краткосрочных «возвратов»[152] детей на родину: для сохранения близости с российскими по происхождению членами семьи, для формирования у ребенка чувства преемственности и уверенности в себе (вместо эмигрантского комплекса зависимости), для возрождения языка, навыков работы в группе. Основной успех проекта состоит в том, что созданы прецеденты новых отношений России с одной из своих диаспор – с хорошей перспективой на консолидацию молодых россиян.

Этнографическая экспертиза в изучении процессов аккультурации советских и постсоветских беженцев и мигрантов позволила бы прогнозировать развитие новой генерации эмигрантов, а также отобрать коллекцию успешных методов и тактик воспитания, которые можно было бы использовать в образовательных и развивающих программах, готовящихся в России и рассчитанных на детей из перемещенных российских семей[153].

***

Положение детей в российских диаспорах остается проблемой нарастающей важности в условиях усиливающихся миграционных процессов, в которые в полной мере теперь включена и Россия. В настоящее время около 100 млн. разных категорий мигрантов проживает вне пределов страны своего происхождения. По оценкам управления Верховного Комиссара ООН по делам беженцев, в результате распада СССР свыше 60 млн. человек оказались за границей. С начала 70-х российские эмигранты в США, главным образом евреи, получившие статус беженцев, составили 400 тыс. человек. Около трех миллионов выехало в Германию, 600 тыс. – в Израиль[154].

На момент написания этой книги Россия еще не сформулировала свою миграционную политику. Де факто, она продолжает оставаться антимиграционной, то есть иммигранты вне зависимости от характера, мотивов миграции рассматриваются как «чужаки». Пройдя через опыт многочисленных межэтнических конфликтов, Россия не нашла пока в себе силы справиться и со своими внутренними мигрантами и их детьми. Одна из причин столь малого прогресса в решении этого вопроса состоит в том, что к разработке мероприятий с мигрантами и беженцами не привлекаются профессионалы, исследователи и практики, которые работают непосредственно в российских диаспорах и которые знакомы с современными методами и подходами работы в среде мигрантов и беженцев.

В апреле 2000 года в стенах Государственной думы мы провели международный «круглый стол» по проблемам культурной и психологической адаптации детей российских мигрантов и беженцев. Впервые депутаты, чиновники и специалисты слушали друг друга. Этот опыт показал, что диалог вполне возможен, хотя и не всегда удобен[155]. Второй год проводится конгресс соотечественников, на который не приглашаются психологи. Такое впечатление, что общественники и специалисты встали по разные стороны баррикад, таким образом, еще раз обозначив неочевидный водораздел в обществе. Если проблемы человеческой индивидуальности будут решаться «на общественных началах», мы так и не выйдем из мрака коллективной безответственности.

Пока что выступления президента о новых отношениях с эмиграцией («Они – наши, они не враги») можно рассматривать как попытку создать новую моду в общественном мнении. Если бы только они не спровоцировали трагических возвратов, за которые будут расплачиваться семьи возвращенцев[156].

Особо печально писать в эпоху заката либерализма. Возможно, трагедия нашего либерализма в том, что он слишком занят борьбой за место доминирующей идеологии. Такая либеральная ценность, как семья – институт, в рамках которого воспроизводятся базовые для общества отношения, – регулярно выпадает из дискуссионного поля отечественных либералов. Если вспомнить наших либералов за рубежом, в той же Франции, то они и до сих пор борются между собой за право быть преемниками, носителями истинно русских культурных традиций. При этом ни одна из почти шестисот культурных ассоциаций не взяла на себя задачу социальной и психологической поддержки детей в драматических условиях эмиграции. Те же претензии можно предъявить либерализму постсоветскому: полная ангажированность в вопросах распределения власти и отсутствие реального интереса к частной жизни человека, его отношениям с близкими, к семье. Идея единства и величия нации, как показывают последние исследования[157] и подсказывает здравый смысл, вовсе не противоречит процессу формирования свободной, творческой личности.

Послесловие

Из Американских дневников

* * *

Чтобы понять Францию, нужно побывать в Америке.

Пока книга «Соблазн эмиграции, или Женщинам, отлетающим в Париж» готовилась к изданию, автор побывала на «Диком Западе», на западном побережье США все с той же целью – посмотреть, как живет постперестроечная эмиграция. Эта эмиграция не похожа на ту, которую мы знаем по видам с Брайтон Бич. Она включает в себя профессиональных мигрантов (главным образом программистов), религиозных беженцев, к которым относятся не только евреи из бывшего Советского Союза, но и баптисты, пятидесятники и греко-католики, выехавшие из западно-украинских провинций. А также все та же женская эмиграция, гораздо более массивная, поддерживаемая многочисленными брачными интернет-агентствами. Так называемая русская эмиграция в США отличается не только большим разнообразием, массивностью, а также технологичностью. Любая эмиграция со временем приобретает черты страны, в которой она проживает. У «русских» в Америке больше шансов на успех и занятие высоких (скажем так, выше среднего) позиций в обществе. Гораздо большее количество программ поддержки для иммигрантов, возможностей получить новую профессию и обзавестись новым бизнесом. Но французская эмиграция остается для нас особой – первой, горделивой, русской. Когда говорят об элитной русской эмиграции, то прежде всего имеют в виду послереволюционную благородную эмиграцию. Даст Бог, выйдет книга по материалам американской экспедиции, и, может быть не одна, но я счастлива оттого, что удалось удержаться в логике истории нашей эмиграции и начать исследование с ее истоков – с Франции.

Для того чтобы оттенить французские материалы, ниже читателю предлагаются статьи и интервью, опубликованные по ходу проведения многомесячной экспедиции в США в рамках программы Фулбрайт.

Тоска по норме:

Феномен постсоветской женской эмиграции

[158]

Маховская Ольга[159]

История Лолиты Гармин, шестилетняя дочь которой была выкрадена и вывезена в США отцом-американцем, сейчас у всех на слуху.

Российскому обывателю, может быть, недосуг, что эти истории с несчастными русскими эмигрантками – не результат коварной игры случая, банального невезения женщин, попавших в исключительные обстоятельства. На фоне по-прежнему полноводного потока наших невест в дальнее зарубежье ширится и скоро обрушится нам на головы поток растерянных, обезумевших от несправедливости и своей беспомощности что-то изменить россиянок с детьми от международных браков. Наталья Захарова, Маша Вайт, Лолита Гармин – три самых громких бракоразводных процесса, о которых нам сообщали в информационных выпусках наравне с событиями большой международной значимости.

По данным министерства юстиции США, за последнюю декаду с территории бывшего Советского Союза по визам невест выехало 75 тыс. женщин. Эту цифру можно смело удвоить, если учитывать, сколько девушек вывозят по туристическим, деловым или учебным визам, обещая на них жениться, а также если добавить сюда невест, выехавших в другие страны, прежде всего Германию, Англию, Францию, Италию. Америка оказывается наиболее интенсивным направлением среди западных стран: иммиграция сюда поддерживается многочисленными брачными интернет-агентствами. Сегодня их насчитывается порядка 400 в США и не менее 200 в России. Интернет переживает бум у нас в стране, россиянки становятся все более активными пользователями. Страшно подумать, сколько еще наивных девушек попадет в ловушку новомодных девичьих иллюзий.

Та же статистика показывает, что средний возраст претенденток на сердце заморского принца – 19,5 лет. Девушки к этому времени не успевают сложиться ни личностно, ни профессионально.

О каких бы высоких чувствах ни говорили новобрачные друг другу и иммиграционным службам, стаж международных браков колеблется в районе отметки 2,5 года: примерно столько требуется, чтобы пройти долгую юридическую процедуру получения гражданства в США. В течение этого контрольного срока муж должен регулярно предоставлять документы, подтверждающие совместное проживание и ведение общего хозяйства со своей новой супругой. Получив гражданство, наши принцессы, как правило, инициируют развод. Но иногда они не выдерживают и этого срока, пытаются разорвать брачные узы раньше.

Моя очередная экспедиция по изучению проблем адаптации бывших советских граждан в США проходила в штатах Вашингтон и Огайо, на «Диком Западе»; эти территории были освоены позже восточного побережья за счет прибытия самых отъявленных авантюристов, золотоискателей, которых не пугал ни суровый климат, ни нехоженые тропы, ни отсутствие каких-либо законов и гарантий. Последние десять лет сюда устремляется свежая эмиграция из России, те, кто надеется открыть что-то новое, подальше от насиженных эмигрантских анклавов в Нью-Йорке, Вашингтоне, Бостоне и Чикаго.

Именно в Огайо провела свою недолгую брачную жизнь и героиня последнего русского вестерна Лолита Гармин. Но позвольте, читатель, рассказать вам несколько других историй из своих экспедиционных дневников.

Накануне моего прибытия, осенью 2001 года, громкое убийство русской двадцатилетней девушки Анастасии Соловьевой всколыхнуло стотысячную русскоязычную диаспору в Сиэтле. За два года до этого юное создание было благословлено родителями на брак с 39-летним американцем. Прежде семья жила в Бишкеке, папа – инженер, мама – учитель музыки. Настя была поздним, долгожданным ребенком. Длинноногая красавица (фотографии из семейного альбома можно найти до сих пор на сайте russianseattle.com) могла рассчитывать только на счастливую судьбу. К моменту, когда девушка выросла и расцвела, семья оказалась в незавидном положении русских в странах бывшего СНГ. Возвращаться в Россию, где нет ни родных, ни знакомых, ни крова, ни работы, казалось куда более страшным, чем эмигрировать в благополучную Америку. И через брачное агентство невесте разыскали заморского жениха, богатого американца. Конечно, согласно семейной легенде, молодые полюбили друг друга, как только любят свою мечту и самих себя. Конечно, они уехали в Америку, и по сценарию о счастливом браке с заморским принцем должны были утопать в благополучии, бесконечном счастье и радости, да и родителей не забывать. Но…

За два года брака Настя успела стать студенткой, разочароваться в супруге и… полюбить другого человека – русского бизнесмена из Владивостока, наезжающего в Сиэтл по своим делам. Они встречались в Сиэтле, а потом Настя ездила во Владивосток, «в гости к родителям». Те знали, что происходит, прикрывали дочку, по-прежнему рассказывая соседям о счастливом замужестве и показывая подарки от детей. До заветного срока получения гражданства оставалось немного. Пренебрегать такими достижениями девушке не хотелось.

Когда Настя исчезла, американский муж объявил родителям, что она-де сказала, что улетела к ним в Бишкек. Те не обеспокоились сразу, будучи уверенными, что она, как обычно, под крылом возлюбленного. Тело девушки нашли в шельфе только через два месяца. Виновные в убийстве (удушение, к которому готовились заранее) – муж и его помощник по хозяйству – сознались. После многомесячного судебного марафона мужу дали максимально возможный за убийство в этом штате срок – 27 лет и 11 месяцев. По его словам, Настя его просто извела, вела совсем неуправляемо. Он тоже был единственным сыном из респектабельной семьи, в свое время закончил с отличием два университета, никакими криминальными наклонностями не отличался, кроме странной любви к русским девушкам: предыдущая супруга тоже была русской, но оставила его после получения гражданства.

Родители Насти, приехав на похороны за счет американской стороны, немедленно попросили убежище. Гражданство им было предоставлено. Кощунственно напоминать читателю о том, что план взрослых, зрелых, теперь уже несчастных людей переехать в США с помощью дочери, состоялся. Наши дети расплачиваются за наши фантазии.

Эта история страшна своим финалом. Но для многих «невест» она оборачивается кошмаром уже по прибытии в новый дом. Их используют как проституток, домработниц, кухарок. Проблема нелегального вывоза молодых, работоспособных, здоровых людей с целью их последующей эксплуатации получила название «human trafficking». Более 2 миллионов нелегалов со всего мира работают сейчас в США, не имея никаких прав и возможности собственной защиты.

Дети оказываются реальными жертвами даже во вполне благополучных международных парах. Они изначально попадают в группу психологического риска, поскольку даже у образованных, разумных, нежно любящих супругов разные представления о тактиках воспитания детей, вынесенные ими из детского опыта: американцы предоставляют гораздо больше свободы своим чадам, при этом активно участвуют на паритетных началах в детских делах (играх, парти, школьных мероприятиях), опека и готовность русских защищать своих детей от любых внешних претензий им непонятны; они готовы гордиться и поддерживать любые успехи детей, а не только академические достижения в математике и физике, и т. д. Русские мамы чаще всего не привыкли обсуждать вопросы воспитания детей ни с мужьями, ни с учителями, ни с самими детьми; американская традиция требует ежедневного согласования взрослыми и детьми того, что они собираются делать сегодня.

Сережа К. был симпатичным, одаренным, обожаемым в семье мальчиком, когда пришлось ехать вслед за мамой в США. В восемь лет он уже был первым учеником в одной из ведущих московских физико-математических школ. Его родители, молодые перспективные специалисты, физик и микробиолог, развелись, и мама уже год работала по контракту в США. Там она встретила своего Стивушку, тоже микробиолога, который только что развелся со своей сумасшедшей супругой-американкой. Сыновей от обоих распавшихся браков решено было оставить смешанной семье. Быть приемным родителем в США очень почетно. Мама Сережи была абсолютно уверена, что они справятся с новой ситуацией.

Но через год родители были поставлены в известность о том, что мальчику не будут присвоены кредиты ни по одному предмету: уроки он прогуливал, учителей доводил до белого каления, экзамены сдавать отказывался. Он не смог влиться в американскую систему образования, которая требует помимо всего прочего активного участия родителей – два-три раза в неделю родители учеников младшей школы должны «волонтирить», то есть работать бесплатно в школе, даже если они платят за обучение. Именно они несут ответственность за поведение и обучение детей в том смысле, что обеспечивают посещаемость, своевременное выполнение заданий и т. д. Если родители заняты карьерой или просто зарабатыванием денег и им недосуг следить за детьми, те почти обречены на неуспеваемость. Никаких бабушек, тетей, дядей, подруг и просто соседей, на которых можно перебросить своих детей, в Америке просто нет.

Я встретила Сережу, когда ему было 19. Красивый, с некоторым вызовом одетый юноша сидел дома. Ему не удалось получить «аттестата», хотя за десять лет было сменено много школ. Друзья были случайными и долго не задерживались. Хотелось стать режиссером, сценаристом, работать в Голливуде. Собственно об этом мечталось, когда Сергей смотрел в окно, в пустоту, пока все домашние были на работе или в школе, и можно было остаться наконец одному, без претензий и дерганий со стороны других домашних, которые по-прежнему любили друг друга и жили наполненной, творческой жизнью. Одному на всю Вселенную. Он живо откликнулся на мое приглашение к интервью, хотя говорить по-русски ему было уже трудно, но потом так и не приехал: какие-то срочные дела.

Еще одна, не самая страшная, история.

Катерина С. была вывезена из Свердловска пять лет назад под обещание благополучного брака. Действительно, у Джона был большой дом, две машины и достаточно обаяния для убедительности. Катя приступила к ведению домашнего хозяйства с большим энтузиазмом, спеша подтвердить репутацию русской женщины, которая и выглядит хорошо, и готовит отменно. Супруг настойчиво высказывал лестное для женщины желание иметь ребенка: «чтобы была настоящая семья». Это ли не подтверждение готовности жить долгой и счастливой семейной жизнью? Собственно, в дом покупалось все необходимое – еда, одежда, вещи. Можно было смотреть сквозь пальцы на мягкое требование не общаться с соотечественниками, не приглашать родственников и не морочить голову курсами английского языка, который был у Кати достаточным, чтобы произвести покупки в магазине. Было немного скучно, но вместе с тем нельзя было не насладиться отдыхом от нищей, напряженной жизни в России. Супруг уезжал в командировки, и можно было вообще не морочить голову с домашним хозяйством, порыться в старых вещах и альбомах. В общем-то с этого безобидного развлечения молодой беременной женщины и начался кошмар в ее жизни. На фотографиях одного из альбомов она увидела своего Джона с юной красавицей и малышом на руках. А потом был найден альбом фотографий со свадебного торжества, где основным героем был все тот же Джон. Но если бы это была единственная церемония, подробно запечатленная на фото. Судорожно перелистывая фотоархив, женщина нашла следы еще одной семейной истории.

Вернувшийся через неделю муж, собственно, ничего и не отрицал. Да, у него есть еще несколько семей, причем не в прошлом, а именно теперь, и бросать он их не намерен. Кроме того, все эти женщины – русские. Он вообще любит русских – они красивы, нежны, непритязательны, а дети, которых они рождают, здоровы и веселы. Короче с фактом многоженства придется смириться. Нужно беспокоиться о новом потомстве, а не устраивать истерики. Или ехать назад, в Россию, никто насильно никого не тянул.

Будущая двадцатилетняя мама решила бороться за свое право быть единственной. О том, чтобы возвращаться домой, не могло быть и речи. «Джон так любит детей, он просто будет таять от умиления при виде мальчиков и девочек, похожих на него», – подумала наша смекалистая соотечественница.

Когда я нашла следы этой истории на одном из многочисленных дамских сайтов (сайты, которые ведут русские эмигрантки, удачно вышедшие замуж за американцев, как они настойчиво напоминают: эти сайты, как догадывается читатель, очень быстро превращаются в интернет-свахи с приличным доходом), да, так вот, к этому времени Катя успела родить троих детей, и так и не получить гражданства. Все эти годы она не только живет нелегально в стране, но уже боится потерять не только мужа, но и своих детей. Даже если он разрешит вывезти крошек в Россию, как она будет их содержать? Женщина просила о помощи, готова была выслушать советы, но после первой же критики и высказанных в Сети соображений о том, как «разрулить ситуацию», она обиделась на негодующих соратниц. «Не такой он уж и плохой, мой муж. Он все-таки проводит некоторое время с нами, покупает детям все, а я могу и потерпеть». Все, чего ждут от подруг, как видно, так это сочувствия, чтобы перевести дыхание.

Советы, как реально изменить жизнь, а также консультации юристов и психологов скорее раздражают.

Вообще помогать русским дамам, попавшим в ловушки иноземных охотников за дичью, дело почти бесполезное. В случае с Анастасией Соловьевой социальные работники, друзья-американцы и русские подруги, наслушавшись страхов о жестоких отношениях в семье, предлагали девушке и хлеб, и кров, но каждый раз она отказывалась. Вообще в Америке, сеть организаций, которые могут предоставить ночлег домочадцам, которые боятся насилия со стороны членов семьи, сильно развита. За помощью можно обратиться в любую «скорую помощь», в местную женскую организацию. Ситуация с гражданством, которое так боятся потерять горе-невесты, тоже выглядит не так бесперспективно. В 1996 году американский Конгресс принял закон, согласно которому, если кто-то из молодоженов-иммигрантов страдает от насилия в семье и готов предоставить доказательства, он может претендовать на гражданство досрочно. На то, что этот закон работает, указывают цифры: более 6 тыс. иммигранток получили гражданство по новым правилам, что составляет более половины обратившихся. Мне не удалось найти никаких указаний на обращавшихся русских.

Вопрос, который я часто слышу от американцев: почему русские девушки, красивые, умные, предприимчивые, белокожие, ведут себя не лучше необразованных цветных – китайских, филиппинских или мексиканских невест? Почему они доводят свои истории до таких крайностей, почему они не устраиваются на работу, почему так небрежно относятся иногда к свои материнским обязанностям и чего они вообще хотят? Тему ментальности русской (постсоветской) женщины я, пожалуй, оставлю для следующего разговора, не такая это простая тема даже для специалистов. Отмечу только, что замуж за иностранца собираются не только беспомощные или, напротив, наглые подростки, но и дамы, которые занимают хорошие позиции у себя в стране, доход которых позволяет путешествовать по всему миру, покупать квартиры и машины. В глубине эмиграции за декларируемыми экономическими, политическими причинами лежит неизбывная тоска русской (постсоветской) женщины по нормальной супружеской жизни, исторически ей незнакомой. Интуитивно женщины стремятся найти среду, где уровень требований к ним был бы соизмерим и с их силами, и с их задавленной женственностью, и с неустойчивой женской эмоциональностью.

Вопрос, является ли Америка с ее идеей партнерского равенства этой средой или лучше с такими желаниями отправляться на Восток? И удастся ли уйти от ответственности и требовать к себе снисхождения окружения, когда ты уже не просто горе-невеста, а мать одного, а то и нескольких детей?

Случаи разводов, даже те, которые у нас на слуху, поражают своим сходством. В 2001 году из квартиры Маши Вайт выкрали шестилетнюю дочку. Кража произошла из московской квартиры, где Маша жила со своими родителями и девочкой после развода. Девочка потом была обнаружена в США. Похоже, что ее вывезли как груз, накачав снотворным. О том, в каком беззащитном положении находятся наши разведенные женщины и дети и как не торопятся наши правоохранительные органы заводить протоколы, советуя разобраться со своими бывшими супругами полюбовно, мы знаем не понаслышке. Пока заявление матери было принято, прошла неделя. Без этого запустить американскую судебную машину просто не удалось бы. Чем закончилась эта история, я не знаю. Пока ребенок жив и является несовершеннолетним, родители собачатся через океан. По российскому законодательству, возраст, когда ребенок может сам заявить, с кем он хочет жить, – двенадцать лет. У американцев эта отметка варьирует в зависимости от штата.

В телемосте, который устроила одна из известных женских программ вокруг истории Маши Вайт, супругу инкриминировались сексуальные домогательства к ребенку. Это очень сильный аргумент в пользу того, чтобы девочку оставили с мамой, и более того – снялся вопрос о встречах с отцом. Эти встречи технически трудно осуществимы, когда родители живут на разных континентах. К подобным претензиям в судах относятся равнодушно. Бракоразводные процессы с иммигрантками давно имеют репутацию скандальных. Чаще всего женщинам предписывается не вывозить детей с территории страны, или даже штата – требование, которое они, как правило, не соблюдают. А после нелегального вывоза детей домой они провоцируют ситуации, с которыми уже трудно справляться. Когда детей крадут отцы и вывозят обратно – не самой худший пассаж. Хуже, когда сами матери потом бросают детей на произвол судьбы или подбрасывают в провинцию своим мамам, то есть нашим знаменитым бабушкам.

Еще хуже, когда детей заказывают, чтобы досадить друг другу, и трудно понять, кто это сделал – мать или отец, потому что детские трупики находят как у нас, так и у них. Когда родители ведут себя невменяемо и дело может принять самый трагический оборот, судам ничего не остается, как изолировать детей, вывести их из зоны конфликта и поместить в приемную семью.

Российский читатель уже достаточно напуган приемными семьями после публичных разборок с неудачливой актрисой Натальей Захаровой. Помещение детей в приемную семью не обозначает лишение родительских прав. Приемным родителям не вменяется в обязанности сообщать, что родители умерли или что они плохие люди. Как правило – это семьи с хорошей репутацией, достатком. Быть приемными родителями – почетная и ответственная обязанность в западных обществах, уже переживших период сытости и давно предъявляющих требования к качеству отношений, а не к помесячному доходу. Быть приемными родителями – это еще и тяжелый труд, потому что им приходится буквально выхаживать приемышей, уделять им больше внимания, чем своим детям, а также налаживать и поддерживать регулярные контакты с настоящими родителями и органами опеки. В перспективе ребенок должен вернуться к одному из родителей для постоянного проживания, дайте только срок. Только при худшем развитии событий, на что приемные родители не могут повлиять, ребенок может оставаться в семье и дальше.

Защитить интересы соотечественниц нам не удастся, даже если мы возьмемся всем миром, объявим войну Америке, а вся наша Государственная Дума выедет на переговоры в официальный Вашингтон. Дело в том, что нет никакой правовой базы для подобного вмешательства. Во-первых, меняя гражданство, наши девушки переходят вместе со своими детьми в другое правовое пространство, и мы фактически лезем не в свои дела. Во-вторых, судебная власть в западных странах реально отделена от всех других ветвей власти. Законы работают, прописаны в деталях и содержат много поправок, то есть заточены под практику. Вмешательство не то что публики, но и давление со стороны своего собственного президента выглядят нелепо и бесполезно. В свое время в начале своего президентского срока Владимир Путин, видимо, под давлением окружения и благородного желания защитить жалобщицу, обратился к Жаку Шираку с просьбой повлиять на дело Наташи Захаровой. На что получил по-французски деликатный отказ.

Но этот урок так и не был усвоен российским истеблишментом. Наши депутаты до сих пор бьют себя в грудь, клянясь избирателям, что они не дадут женщин в обиду, а именно: будут ездить в международные суды, в Страсбург, например, с исковыми заявлениями и требованиями. Как налогоплательщик и как такая же женщина с ребенком, которая нуждается в не меньшей защите, чем зарвавшиеся красотки, я протестую и не хочу оплачивать гусарские набеги наших депутатов в Европу или Америку. Факс, электронная и экспресс-почта работают исправно, посольства в Москве есть, пусть сидят дома и работают.

К слову сказать, Америка не подписала Гаагскую конвенцию о правах детей, поэтому с них вообще взятки гладки. По моим сведениям, Международный Комитет ГД палец об палец не ударил, чтобы готовить правовые базу для международных супружеских споров. Министр социальной политики г-н Починок в ответ на запросы международных и правительственных организаций о том, что Россия намерена делать с массивной женской эмиграции, отвечает, что никакой такой эмиграции нет, а есть отдельные случаи, с которыми «проводится соответствующая работа».

Все, что мы здесь знали об этих историях вообще, – так называемые материнские версии, то есть те сюжеты, которые женщины выбирают для того, чтобы стимулировать общественное мнение в свою пользу и заставить журналистов, депутатов и юристов обслуживать их интересы. Для нас они – убитые горем матери. Но не надо забывать, что это еще и эмигрантки, которые оказались на чужбине не вынужденно, а добровольно. Это люди с экстремальными мозгами, привыкшие играть и не в такие затейливые игры. История с мадам Захаровой, невестой по заказу (mail-order bride – устоявшийся термин), которую мне пришлось изучить в деталях, окунула меня в такие глубины женского цинизма и готовности манипулировать ситуацией и людьми, торговать своим ребенком, что я еще нескоро начну обмирать от сочувствия слезливо жалующимся бывшим соотечественницам.

Пока нам рассказывали о том, что сумасшедшие французы срывали с девочки крест и не давали говорить по-русски, мало кто догадывался, что у малышки развивается аутизм. Она не разговаривала не только по-русски, но и по-французски. С ней вообще трудно было установить контакт. Как теперь ясно, это типичная для международных браков ситуация педагогической запущенности, о которой мать, конечно, предпочитала умалчивать.

Первый вопрос, который я задаю, когда сталкиваюсь со спорной семейной ситуацией: где и в каком состоянии ребенок? Испуганные и анемичные детские лица мы еще не видели по телевидению. Дети предпочитают прятаться от камер и избегать контактов с незнакомыми людьми. Погубленные собственными родителями дети.

Напомню: в России около трех миллионов беспризорных, так называемых социальных сирот, детей, которых бросили не только нерадивые отцы, но и матери. В конце концов любая эмиграция – это только отражение нас самих. Хватило бы духу всмотреться в этот образ!

Уж замуж за рубеж

[160]

Сейчас у всех на слуху история с похищением шестилетней девочки Эмилии ее отцом-американцем. Гражданин США Патрик Гармин выкрал дочку из московской квартиры ее родственников, и нелегально, через Украину, вывез девочку в Штаты. В городе Наполеон (штат Огайо) проходит суд, который решит, с кем останется Эмилия и как будут проходить ее встречи с другим родителем. До решения суда девочка живет в приемной семье. Эта история, какой бы дикой она ни казалась, далеко не редкость.

Ольга Маховская, кандидат психологических наук, исполнительный директор программы социальной и психологической помощи семьям российских мигрантов, восемь месяцев проводила исследования в США в рамках программы научных обменов Фулбрайт. Она только что вернулась из очередной командировки, и дает свой комментарий.

У браков с иностранцами двойственная репутация – с одной стороны, девушкам, вышедшим замуж за иностранцев, завидуют, с другой – к ним относятся с презрением: мол, это браки по расчету, а не по любви. Каково ваше отношение как специалиста к межкультурным бракам?

У межкультурных браков хорошая перспектива. Бороться с ними или осуждать – дело пустое. Сегодня – это реальность, которую у нас в стране начинают переоценивать в связи со скандальными случаями отнятия детей у наших эмигранток.

Заморские женихи берут не только деньгами, но и галантным обхождением, вниманием к женщине, готовностью участвовать в семейных делах наравне с супругой, поддерживать женщин в их карьере. Это привлекает. Но есть много нюансов во взаимоотношениях между супругами в американском варианте семьи, бытовых забот, которые вначале могут показаться нашей женщине дикими или странными: одних изумляет, когда их в магазине спрашивают, в какой пакет она хотела бы упаковать продукты – в целлофановый или пластиковый, другие не могут привыкнуть к регулярности приходящих счетов и инструкций, как лучше разместить деньги. Если люди действительно полюбили друг друга, встретившись, что называется лицом к лицу (на вечеринке, на официальном приеме или в студенческой аудитории), у них есть хороший шанс прожить вместе долго, если не всегда. К седьмому году проживания в чужой стране, как правило, наступает адаптация. Хотя и тогда женщины жалуются на то, что не хватает интимной эмоциональности, душевности, на которую нас так настраивают в детстве. Браки наших девушек с иностранцами распадаются в 50 процентах случаев. Это равно уровню разводов в Америке. Семья в этой стране недолговечна. Процент разводов у нас сейчас примерно такой же, но связано это не с борьбой супругов за паритетность, а с кризисом семьи в новых условиях, поддерживающей семью политики и т. д.

Есть ли какие-то глубокие различия между культурами, которые мешают людям быть вместе, мы ведь такие разные – русские и американцы?

Люди вообще разные, и любой брак по сути – межкультурный: соединяются устои и нормы, усвоенные людьми в родительских семьях. В начале перестройки мы восклицали: мы так похожи на американцев!

Америка – это индивидуалистическая страна, там важен индивидуальный успех, независимость, способность самому выстроить карьеру. Россия в большей мере страна коллективистская, мы больше зависим от окружения, нуждаемся друг в друге, полагаемся на друзей и родственников. В семейной жизни это проявляется и в активном участии бабушек и дедушек в воспитании детей, и в наличии подруг-советчиц, утешительниц. Мужья-американцы негодуют именно по этому поводу: почему друзья или родственники оказывают порой куда большее влияние на принятие семейных решений, чем они сами? Почему нужно отправлять детей к бабушкам-дедушкам на целое лето, это ведь безответственно?

Экономически семьи также устроены по-разному: американская семья живет в кредит, то есть в долг, русская – на накопления. «Как, он говорил, что миллионер, а у самого долг полмиллиона!», говорит русская новоиспеченная невеста. Но ее супруг не врал: чем стабильнее положение американца в обществе, тем больше ему дадут в долг. Наконец, американцы привыкли обсуждать семейные дела внутри семьи – как с супругами, так и с детьми. Наши супруги часто или молчат, или бьют горшки.

Значит, в том, что наши девушки выходят замуж за иностранцев, виноваты наши мужчины?

Кто виноват и кого будем наказывать – это по-русски. Американца волнуют вопросы, как стать счастливым, как стать богатым?

Но если серьезно, то мы страна, которая в результате войн и вооруженных конфликтов постоянно теряла огромные мужские популяции. Это привело к демографическим перекосам, а также к искажению модели нашей семьи. В ней основная тяжесть и ответственность за воспитание детей лежит на матери, роль отца риторическая, в лучшем случае обеспечивать семью. Если наш мужчина и воспитывается в просемейном духе, то в такой модели семьи, где нет места для отца, он вынужден занимать место ребенка, помощника по хозяйству, «подкаблучника».

С языческих времен сохранился и тип мужчины-деспота. Но сейчас импортируется и западный тип мягкого, внимательного, умного мужчины. В частной жизни россиян и россиянок сейчас происходит много благоприятных перемен.

Ну а Америка – рынок женихов, поскольку в качестве иммигрантов прибывают прежде всего мужчины. Кстати, на западном побережье, где проходила основная часть моей экспедиции и где живет Патрик Гармин, сейчас скопилось много и наших мужчин-иммигрантов, главным образом программистов. Соотношение женщин и мужчин в русском анклаве в районе Силиконовой долины 1:10!

Есть ли межкультурные браки с особым риском?

Да, это браки, заключенные по Интернету. Невест по почте называют «mail-order brides» (невесты по почте). Сейчас – это мощная и доходная индустрия. В США существует около 600 брачных интернет-агентств с русским ассортиментом, у нас на рынке около 200. В целом по визам невест из России за последнюю декаду выехало около 75 тысяч девушек. Еще один поток выехал по туристическим, гостевым или учебным визам. Проблема нелегальной переправки людей с целью их дальнейшей эксплуатации получила название «human trafficking» и сейчас обсуждается на президентском уровне. Речь идет и о многочисленных случаях вывоза наших девушек и женщин с детьми в качестве домашних работниц, секс-рабынь, а также о случаях изоляции и насилия женщин. И все это под обещание счастливой и обеспеченной супружеской жизни.

Какие еще страны можно назвать рынками невест?

Китай и Филиппины. С начала 70-х годов начался бум на невест-азиаток. Молодежь upper-medium (высшего среднего) класса, то есть из вполне обеспеченных слоев в западных обществах, стала открывать для себя Восток, восточные практики, философию, традиции, быт. В американском варианте с их фундаментальной психологией комфорта, поощрения телесности от этого остались лишь интерес к китайской кухне, боевым искусствам, а также произошла либерализация браков с китаянками. Вначале женихи-доброхоты казались чудаками и эксцентриками. Один американец, женатый в свое время на китаянке (последняя его супруга снова американка), говорил: «Мне нравились китаянки за их спокойный нрав, а также за то, что они ничего от тебя не ждут и не требуют». Согласитесь, что такая характеристика контрастирует с категоричностью и стремлением к карьере у белокожей американки. Я смею предположить, что распространение феминизма в США было не последним фактором, толкающим американских мужчин искать что-то более умеренное в других прериях.

Американцы – переселенцы и игроки по своей психологии и всегда были законодателями рыночной моды на заморские браки.

После китаянок, филиппинок и мексиканок в эту разблюдовку попали и девушки из Восточной Европы и стран СНГ – прежде всего как хороший и недорогой товар. Но шокирует количество криминальных случаев и сюжетов, которые порождают союзы «по почте».

Средний возраст наших интернет-невест – 19,5 лет. У них нет ни профессии, ни опыта. Довольно долгое время у них нет гражданства, а значит, и прав.

В том, что русские стали востребованы на брачном рынке, не последнюю роль сыграли конкурсы красоты. Победа нашей девушки-милиционера на конкурсе «Мисс Вселенная», безусловно, будет стимулировать спрос на русских. Новый русский стиль: ногастая красавица, вооруженная до зубов, секси, на службе то ли в КГБ, то ли у мафии. Отличный стимулятор для психопатов, любителей острого, а также неплохой утешительный приз для тех, кто не смог установить и поддержать нормальные супружеские отношения со своими соотечественницами, мазохистов и неудачников.

Именно эти категории мужчин-американцев (я их называю социальными маргиналами) оказываются основными потребителями услуг брачных интернет-агентств.

Основной мотив браков с иностранцами – получение американского гражданства?

Интернет-браки, как правило, распадаются в течение двух-трех лет. Именно столько требуется, чтобы пройти долгую процедуру легализации брака с иностранцем. Потом наши девушки инициируют развод почти в ста процентах случаев. Таким образом, мотив такого замужества становится очевидным.

Но есть причины не рыночного, а культурологического порядка. Сквозь многочисленные женские исповеди и истории жизней проступает также и пронзительная женская тоска по нормальной семье, социальной защищенности, психологической стабильности. На мой вопрос, почему они выходят замуж за партнеров старше их на 20–30 лет, многие женщины искренне заверяют, что такие браки особо ценны, потому что старый муж не бросит.

Каковы перспективы у судебных дел по краже и отнятию детей у наших гражданок?

Такие суды длятся годами. Цель этих судов – не отнять детей у наших гражданок, а защитить интересы детей в чрезвычайно конфликтной ситуации развода. Когда родители ведут себя как невменяемые, не находят ничего лучше, чем красть и нелегально вывозить детей то в одну сторону, то в другую, хамят друг другу, обвиняют в сексуальных домогательствах и плохом уходе за ребенком, у суда нет другого выхода, как выхватить ребенка из незатухающего пламени. Институт приемных семей – это что-то новое для российского обывателя, и ассоциируется он с приютами для бездомных. Помещение детей в приемную семью в западных обществах (такая же практика во Франции, Германии) не обозначает лишения родительских прав. Приемным родителям не вменяется в обязанности сообщать детям, что их родители умерли, или что они плохие люди. Как правило – это семьи с хорошей репутацией, достатком. Быть приемными родителями – почетная и ответственная обязанность в западных обществах, уже переживших период сытости и давно предъявляющих требования к качеству отношений, а не к помесячному доходу. Быть приемными родителями – это еще и тяжелый труд, потому что им приходится буквально выхаживать приемышей, уделять им больше внимания, чем своим детям, а также налаживать и поддерживать регулярные контакты с настоящими родителями и органами опеки. В перспективе ребенок должен вернуться к одному из родителей для постоянного проживания, дайте только срок. Только при худшем развитии событий, на что приемные родители не могут повлиять, ребенок может оставаться в семье и дальше.

Вы могли бы как психолог дать квалифицированную оценку этой конкретной брачной истории?

Пока я не увидела ребенка, я не возьмусь выносить вердикты. Ребенок – первая и самая тяжелая жертва таких конфликтов. Отец два раза похищал девочку. Но как она попадала обратно? Очевидно, что ее также вывозила и мать. После оптимистической волны браков с иностранцами, когда женщины и не всматривались в лица супругов, к нам возвращаются разведенные бывшие соотечественницы с детьми, практически по одному сценарию: суд предписывает им не вывозить детей с территории США, чтобы гарантировать права на встречи с обоими родителями, поэтому они выезжают с детьми нелегально. Все они нуждаются в психологической реабилитации и проходят сложный период реадаптации в стране, в которой так много изменилось за время их отсутствия.

Пока наша публика знакома только с материнскими версиями. На той стороне океана обсуждаются другие проблемы. Последний громкий случай убийства русской девушки из Бишкека Анастасии Соловьевой ее мужем-американцем показал, что американцы и в масс-медиа, и на уровне судебных разбирательств относятся со всей ответственностью и строгостью к криминальным выходкам своих граждан. Убийца получил высшую в этом штате меру наказания, родителям Анастасии было предоставлено гражданство и содержание. Хотя поводом для трагедии послужила супружеская измена.

Смотрите, три истории с нашими эмигрантками – Наталья Захарова, Мария Уайт и Лолита Гармин – и в каждой из них супругам инкриминировались сексуальные домогательства к девочкам. Это очень сильный аргумент в пользу того, чтобы снялся вопрос о встречах с отцом и чтобы получить официальное разрешение на вывоз ребенка.

Уже пять лет в США действует закон, по которому женщина-иммигрантка может получить гражданство даже в так называемый контрольный срок, если против нее совершается насилие. Многочисленные женские организации и даже просто «скорые помощи» обязаны предоставить убежище любой женщине, если ей угрожает опасность, или она только опасается этой угрозы. Беда в том, что наши женщины практически не прибегают к помощи внешних организаций. Еще недавно у нас считалось постыдным выносить сор из избы. Кроме того, женщинам с высокой самооценкой и амбициями стыдно просить о помощи, они пытаются выбираться из трудных ситуаций сами. Терпеть – это тоже удел женщин в нашей культуре. На развод они идут уже тогда, когда ситуация становится невыносимой и нет сил. Кроме того, опыт жизни в России показывает, что милиция и суды мало помогают, а часто и утяжеляют положение в семье. Иммигрантки вывозят ментальность из своих стран, и это – тот груз, от которого им приходится избавляться годами. На сегодняшний день ни в одной стране массового выезда наших граждан нет психологической службы. Нет и достаточных правовых основ, чтобы вести международные суды по случаям разводов наших граждан с американцами. По моим сведениям, Государственная Дума так и не приступила к нормальной законотворческой работе на этом поле. Меняя гражданство, наши семьи переходят в другое правовое пространство, и нам приходится лезть не в свои дела. Суды требуют немало средств: час работы американского адвоката стоит 200–300 долларов, а судебный процесс может обойтись и в пять тысяч. Американские мужья хорошо осознают, что их права обеспечены материально и пользуются этим в полной мере. Так что: выйти замуж за иностранца – не напасть, лишь бы замужем не пропасть.

Воспитание детей в экстремальных условиях: оптимистическая пассионата

[161]

Ольга Маховская

Перед взрослыми часто стоит сложнейшая задача – воспитывать нормальных детей в ненормальных условиях, к которым по тяжести относится вынужденное переселение внутри страны, эмиграция за пределы страны. Эта задача становится почти невыполнимой в условиях войн, вооруженных конфликтов и социальных революций. В экстремальных условиях перестают действовать социальные законы, социальная защищенность равна нулю. Ценным становится не интеллект, способности, достижения людей, а их психологическая выносливость, способность к маневрированию, и другие качества и поступки, не всегда совместимые с моралью. Но через весь этот хаос и несправедливость зрелый родитель пытается пронести память о норме, понимая, что, возможно, он один является ее гарантом и проводником для своих детей.

Я не хочу приводить здесь цифры о падении уровня жизни, статистику разводов, беспризорных детей и наркоманов. Потому что за этим аргументом стоит очень четкое указание на вину государства и правителей, которые допустили, что бедствие принимает такой масштаб. От этих цифр легко впасть в панику, то есть выключить голову, которую при воспитании детей выключать нельзя никогда. Не о государстве, а о нас сегодня разговор.

Изучая, чем отличается наша система воспитания от зарубежных, проехав много стран с сыном, который учился в разных школах, я могу сказать, что в советские времена у нас была уникальная система воспитания детей не столько по качеству, сколько по количеству бесплатных учебных и воспитательных учреждений. Ни одна так называемая развитая страна не может до сих пор позволить себе такую роскошь. Но эта система оказалась разрушенной и мутированной под давлением перестроечных процессов. Основная трагедия детей перестройки состоит в том, что они остались один на один с родителями, которые оказались не готовы к миссии основного ответственного лица и стали проваливать своих детей. Делегировать эту ответственность по сути некому.

То, чему учит эмиграция – так это личной ответственности за судьбы близких, детей, когда не на кого кивать, а плата за неудачные родительские решения или нехватку резервов в семье – это потерянные контакты с детьми и потерянные судьбы. «Потерянное поколение» – обозначение второй генерации русских, детей эмигрантов, которые не нашли себя на чужбине. Это определение дал Варшавский, описывая судьбу свою и своих сверстников в Париже, второму поколению русских на чужбине, родители которых оставили их на произвол судьбы с их русскостью, не объяснив, в каком мире они теперь живут. Депрессии, ощущение ненужности, попытка найти себя в бурных страстях, самоубийства. Это судьба многих в эмиграции и сейчас. Но это и судьба детей в современной России, где граждане оказались в эмиграции в собственной стране.

Но все-таки не об этом речь. Речь о том, что при любых обстоятельствах, когда статистически невозможно спасти детей ни психологически, ни физически, многим это все равно удается.

Мое исследование путей социализации наших детей в эмиграции с самого начала было заряжено положительной прагматикой – найти удачные примеры и открыть тему эмиграции как нормального жизненного сценария для семей наших граждан.

Примеры выживания наших за рубежом показывают, что наиболее успешными и реализованными оказались те из них, кто не отказался от своего прошлого, а попытался сохранить и использовать его во благо. Примеры эмиграции первой волны и нынешней, постперестроечной, показывают, что русская культура, язык по-прежнему рассматриваются в качестве богатства, потерять которое равносильно потере смысла жизни и своей идентичности.

Из французских дневников, 1998–2000:

Около четырехсот детей наших эмигрантов во Франции ходят в открытую специально для них школу при посольстве России. Занятия в школе ведутся по средам, где дети в заочной форме могут освоить программу средней школы как если бы они учились в Москве. Такая форма обучения весьма напряженна, поскольку ребенку приходится осваивать программу французской школы и российской одновременно. Но родители считают такие жертвы оправданными. По их мнению, уровень и систематичность преподавания гораздо выше именно в школе при посольстве, которую они по старой привычке называют «нашей». Кроме того, в российской школе дети получают навыки коллективного решения учебных задач, которые родители относят к безусловным преимуществам советской системы образования. «В наших школах давали систематические знания по основным предметам, учили навыкам коллективистского поведения, работе в команде». «Для нас, кто уже довольно редко попадает в нормальную языковую среду, эта школа – единственная возможность сохранить язык на уровне его реального владения, понимания, а не на бытовом уровне», – говорит Алина, дочь известного писателя-диссидента Анатолия Гладилина, мама пяти детей. Предыдущему директору школы при посольстве Анатолию Маратовичу Розову удалось создать в школе живую, напряженную образовательную атмосферу, а также разработать программу для детей эмигрантов. В школе действительно работает сильный коллектив преподавателей и воспитателей. Школа неплохо оснащена, хотя и не хватает учебников.

До сих пор существуют и привлекают незначительную часть эмигрантской молодежи национально-патриотические кружки, клубы, движения «Витязь», «Сокол», «Русские скауты во Франции», созданные еще эмигрантами послереволюционной волны. Однако общение среди подростков происходит в основном на французском языке, который более удобен и понятен для детей. Наиболее активным оказывается движение скаутов, которое, как известно, вернулось в Россию (его организации существуют в крупных городах – Москве, Петербурге, Нижнем Новгороде, Самаре и др.), в свое время было единственной молодежной организацией, противостоящей национал-патриотическим военизированным бригадам. Возглавляет это движение семья Ручковских. На сегодняшний день открыт сайт – www.arsf.ru. Организация объединяет около 60 человек и благодаря энтузиазму руководителей продолжает активно действовать, популяризируя идеи русского патриотизма и православия.

Из американских дневников, 2001–2002

Клуб бывших научных сотрудников, который организовал свою работу через сайт www.Russianseattle.com, является одним из островов общения и обмена информацией для наших соотечественников в Сиэтле. Сегодня там проживает огромная, стотысячная популяция из бывшего Советского Союза. Наши бывшие доктора и кандидаты наук мне очень помогли в проведении исследования. И я здесь искренне благодарю Алика Гойхмана, Павла Бузыцкого, Игоря Криштафовича, Александра Клементьева, Аркадия Шварца. Более того, во время одного из заседаний клуба мы провели «круглый стол» по проблемам воспитания детей в эмиграции. В одну из городских библиотек приехало около 50 человек – родителей, бабушек и дедушек, молодых людей, которые выросли и повзрослели в США. Разговор длился около трех часов. Фрагменты из него публикую ниже. На мой взгляд, они выдают обеспокоенность и искренний интерес к теме, а также разброс мнений по этому поводу. Автор обозначен в стенограмме как Психолог.

«Вопрос к Психологу: Насколько язык влияет на нормальную адаптацию детей и взрослых?

Психолог: Влияет, но несущественно. Адаптация строится трехступенчато. На первом этапе – это освоение языка, пусть элементарного, но достаточное для общения. Второй уровень предполагает освоение социальных навыков – умения использовать определенные речевые клише, водить машину, улыбаться «как они». И третий уровень – самый тяжелый и самый глубокий – это психологически ощутить себя «как они». Я бы даже ставила задачу по-другому – ощутить себя психологически полноценным в другой стране. Этот этап приходит позже.

Молодой русский эмигрант, 22 года: Я приехал сюда, когда мне было четырнадцать лет. Моему брату было лет восемь, он даже еще и в школу в России не ходил. Я здесь пошел в Middle-School, потом я колледж закончил, потом еще раз я закончил колледж, теперь я в медицинской школе. Первое слово, которое я здесь выучил, это было «Shut up». Дальше произошло примерно следующее: я просто-напросто отказался от здешней культуры и развивался сам по себе. Многие из моих сверстников, или даже те, кто приехал позже, уже не говорят по-русски. Мой брат не находит никаких проблем в общении с американцами. Он в музыкальной группе. Он басист, а у него приятель – барабанщик, американец. Все у них в порядке. Но у него подружка – тоже русская девочка. И общается он в основном с ребятами из России. Ходит он в таких же штанах, как и все американцы – то ли юбка, то ли штаны. А мы с женой подумываем об отъезде – здесь нет никакой культуры, одна попса.

Эмигрантка из аудитории: Можно вопрос? На каком языке вы с братом общаетесь?

Молодой человек: На русском.

Эмигрантка: На меня очень сильное впечатление произвело то, что вы приехали в четырнадцать лет и так свободно говорите по-русски.

Молодой человек: Я знаю человека, который приехал сюда в шесть лет, ему сорок, и он говорит абсолютно без акцента.

Психолог: Скажите, вы предпринимали какие-то усилия, чтобы сохранить язык?

Молодой человек: Читал много. Круг общения был русским.

Мужчина, эмигрант из Питера: Вы знаете, моя дочь приехала сюда в двенадцать лет. Я могу рассказать вам шаг за шагом, как она входила в эту жизнь.

Психолог: Скажите, прежде всего, вы довольны тем, как она устроена?

Мужчина: Сейчас я больше доволен, чем недоволен. В четырнадцать она все время говорила «Don’t care!» Потом она заинтересовалась испаноговорящими людьми. Ей понравился язык. В шестнадцать она случайно оказалась в среде русских, и ее засосало. Ей уже сейчас двадцать лет, а она не принимает никакой другой культуры. Играет в КВН (движение КВН в США – это особая тема, здесь скажу только, что на сегодняшний день в этой стране существует 18 команд, в которых играет талантливая молодежь из бывшего СССР – О.М.). Она прекрасно закончила школу, сейчас учится в колледже. Но она не поддерживает контакт с американцами, говорит, что у них ограниченные взгляды и неинтересные разговоры. В русской компании она чувствует себя превосходно, и я думаю, она не порвет эти контакты.

Пенсионер, бывший научный работник: Эта общая стадия всех вновь прибывших, говорить, что американцы дураки. А кто создал эту страну? Дураки? Что-то не похоже. Я спрашивал у американского профессора, русского по происхождению, какой уровень образования у студентов, и она мне сказала, что уровень не хуже, чем в МГУ. А когда они успевают набираться знаний? Кто хочет, тот наберется.

Мужчина средних лет: Большинство детей, приехавших в возрасте пяти – пятнадцати лет, добиваются больших успехов, чем их американские сверстники. Они быстрее заканчивают школы, быстрее заканчивают университеты. Они находятся в более выгодном положении. Какое у них преимущество? Большинство американских семей уже имели дома, машины. Они живут в среднем темпе. А приехавшие родители вынуждены работать быстрее и много. И дети это видят, и начинают лучше учиться, больше работать. Языковой проблемы у детей нет, через четыре-пять месяцев они начинают говорить.

Работающий пенсионер, бывший научный сотрудник: У меня есть формула, которая как-то объясняет такого рода разговоры, которые периодически возникают в клубе. Когда мы говорим об Америке, то чаще всего имеется в виду некоторый идеал, который мы рассчитывали увидеть здесь. А когда мы говорим о России, то мы очень часто снисходительны. Если сравнивать Беллингем и Крыжополь, то вы получите в среднем результат не в пользу Крыжополя. Если вы будете сравнивать хорошую спецшколу в Москве, то вы знаете, что здесь тоже есть такие школы, о которых многие матери даже и не знают. Если вы начнете сравнивать сравнимые вещи, у вас не будет легких ответов.

Психолог: Кто может дать рекомендации, как вести себя в ситуации, если ребенок сопротивляется? Нужно ли насиловать ребенка в таких случаях?

Пенсионерка: Ни в коем случае! Я из-за этого мучаю свою четырнадцатилетнюю внучку русским языком. Она прекрасно говорит, потому что было поставлено условие, чтобы дома говорили только по-русски. Но писать-читать ей не хочется. У меня была знакомая девочка, которая очень хорошо читала, а когда я попросила ее подчеркнуть слова, которые она не понимает, то она подчеркнула почти все.

Психолог: Это феномен механического чтения. Когда ребенок научается воспроизводить звукоряды, не понимая смысла слов, которые он произносит. Одна из причин этого феномена состоит в том, что язык не обслуживает ни реальную жизнь ребенка, ни его интересы.

Молодая женщина-эмигрантка: У меня есть вопрос к ведущему. Это все было интересно слушать, когда я собиралась эмигрировать. Скажите, а есть какие-то различия между эмигрантами здесь и во Франции. Я вижу в вашей статье приведена схема, которая кажется просто шикарной. Вообще ваши впечатления об эмигрантах там и здесь?

Психолог: Мое общее впечатление, что эмиграция здесь более здоровая, чем та, которая во Франции. Тому есть простое объяснение: Франция не любит эмигрантов. Она предлагает более пластичную систему адаптации детей в школах, программу промежуточных классов, но она не дает шансов на выживание родителям. Очень трудно выстроить какую-то перспективу для семьи. И из-за этого так драматично происходящий разрыв между поколениями становится неизбежным. Дети начинают стесняться родителей, которые занимают низкие социальные и финансовые позиции.

Психолог: Последняя эмиграция во Франции немногочисленна. Всего четыре с половиной тысячи. Эмиграция во Франции в основном женская. Есть образ русской красавицы во Франции, миф о ее успехе, востребованности. Это привлекает наших девушек. Но там, как и здесь, так же много мам, которые вывозят своих сыновей в надежде спасти от войны в Чечне. Вторая особенность эмиграции во Франции в том, что она религиозна. Граждане всех национальностей бывшего Советского Союза стремятся в православные приходы, основанные еще эмигрантами первой волны. Там происходит общение с бывшими соотечественниками на русском языке. Клубы, приходы играют огромную роль в поддержании положительной идентичности человека, его причастности к некоему социально-признанному слою.

Во Франции также нет такого активного общения в Сети, через Интернет. Франция – это закрытое культурное пространство. Там есть система минителей (справочная система), но традиционный способ коммуникации – это факсы.

Что меня удивило, так это то, что мне не удалось найти никаких упоминаний о русских на французском языке. Для французов – русские приехали после революции, живут тихо-мирно, кучкуются вокруг православных приходов. Одна из причин – русские не любят говорить о проблемах. Они скрывают их.

Молодой мужчина-эмигрант: Есть бытовое мнение, что образование среднее за границей лучше, чем в России, а вот высшее образование – не лучше, а может быть, даже и хуже. Какое есть мнение в научных кругах?

Психолог: Наши дети в России растут в системе сильного образовательного тренажа. Все силы личности ребенка могут быть направлены на развитие интеллекта. И наши дети могут показывать блестящие академические результаты. У русских детей за рубежом репутация одаренных. На самом деле это – хорошо тренированный интеллект. И к определенному периоду взросления они не научаются принимать самостоятельные решения, иногда не знают, как себя вести, чувствуют себя неуверенно. По французскому материалу: мамы жалуются, что их дети, несмотря на то, что учатся блестяще, почему-то жмутся по углам, в то время как французы ходят по потолку. Западная система перекладывает основной груз ответственности на семью, а вместе с ним и право на выбор. И основная нагрузка выпадает на ребенка уже взрослого, когда он выбирает профессию, выбирает хобби и отвечает за этот выбор сам. Поэтому они и включаются в обучение позже, когда сформирован важный навык самостоятельного принятия решений и ответственности за него.

Мне кажется опасной советская практика замалчивания проблем в семье. Родители не говорят, на сколько они приехали, что будет завтра. Они и сами не знают иногда ответы на эти вопросы. И логика здесь может быть следующей: пусть пока дети поживут, порадуются, а вырастут, еще хлебнут горя.

В результате не выстроенных отношений между ребенком и окружением, расставания с близкими, теми же бабушками и дедушками, может сформироваться детский аутизм или депрессия – довольно тяжелые и глубокие состояния, из которых трудно выводить. Люди вокруг могут восприниматься как непонятные, чужие, враждебные и не вызывать интереса.

Эмигрант, бывший научный сотрудник: У вас нет каких-либо данных по семьям эмигрантов, как влияет религиозность семьи на успех адаптации детей?

Психолог: Данных таких нет. Есть такое общее наблюдение, что когда эмигранты приезжают, то этот фактор оказывается очень важным для поддержания позитивной идентичности человека: мы – русские, мы – православные. Но что-то при этом может быть закрыто. Моя позиция такова: психолог и священник должны не конкурировать, а сотрудничать. Чего пока не получается с православными священниками. Мои беседы с батюшками в Париже показали, что им просто не хватает времени на то, чтобы поговорить с прихожанами как следует. Есть также вещи, которые должен делать специалист – диагностика интеллектуального развития ребенка, например.

В среде русской эмиграции в Сиэтле развита сеть частных преподавателей русского языка и литературы, музыки, живописи, танца – предметов, которые мы всегда считали образовательным минимумом. На моих глазах родилась и буквально расцвела студия изобразительных искусств для детей российского художника Николая Самоукова. Около сорока детей свозили со всех концов Большого Сиэтла наши бывшие соотечественники. Пока дети корпели над рисунками, звучали песни и мелодии российских авторов. Между мольбертами сновал большой ньюфаундленд Бен, именем которого и была названа студия – Ben’s Art Studio. А в конце занятий Николай раздавал детям большие ломти свежеиспеченного хлеба. Зайдите на сайт artpapa.com и вы увидите, что там получилось у детей.

В любой родительской популяции, как показывает профессиональный опыт, не более 15 процентов так называемых родителей-креаторов. Когда одни не справляются со своими собственными детьми, не видя ни одного решения, и прощают себе это, пеняя на тяжелые условия, другие считают, что существует как минимум несколько решений, чтобы поддержать не только своих, но и чужих детей. Это всегда поражает.

Из Москвы в Сиэтл через Париж: в поисках новой иммиграционной политики для русских

В рамках программы «Российская диаспора: интеграция» меня интересует популяция российских эмигрантов в Сиэтле, штат Вашингтон. Одна из задач исследования – найти основание для новой иммиграционной политики для россиян с учетом более эффективной социальной и психологической помощи для перемещенных семей.

Хорошо известная в мире концепция «Зона ближайшего развития ребенка» (Л. С. Выготский) указывает на решающую роль взрослого в опосредовании отношений ребенка с миром. Задача – найти такие формы опосредования, которые способствовали бы успешной аккультурации, то есть включению ребенка не только в мир взрослых, но и в мир людей, культурная принадлежность которых не совпадает с культурной принадлежностью его родителей.

При интерпретации данных приходится черпать концепты из психологии, социологии, гендерных исследований. Такой синтез объясняется не только тем, что объект исследования сложен и многогранен, но и тем, что социология в России как наука проходит этап своего становления после десятилетий марксизма-ленинизма, и пока не созданы основания для описания и интерпретации феноменов постсоветских общества и ментальности.

Я надеюсь, нам удастся найти пути интеграции наших эмигрантов и поддержать наших соотечественников за рубежом. В отличие от ассимиляции или сепарации, интегрирующиеся иммигранты, то есть те, кто не отказывается от своего прошлого, а пытается использовать его позитивно в новой стране, по факту не только занимают высокие позиции, но и чувствуют себя в стране более полноценно, уверенно. Выбрав интеграцию в качестве стратегии, я, однако, понимаю, какая сложная задача стоит передо мной. Американская система воспитания и образования детей во многом объективно контрастирует с российской, и полного согласования здесь не достичь.

В качестве метода оценки ситуации развития наших детей в эмиграции будет использоваться метод историй жизни («life stories» в английской версии, «recits de vie» во французской). Этот метод позволяет собрать данные в аутентичной, органичной для эмигранта форме.

Одна из целей этого исследования – открыть новую перспективу для иммиграционной политики. Я представляю здесь в каком-то смысле научную оппозицию современной политике в России, а именно тех, кто считает, что разработать новую политику можно только на основании проведения глубокого качественного анализа на местах, в российских диаспорах. Отсутствие реальной миграционной политики в современной России автоматически ставит всех мигрантов внутри страны вне закона. В результате в одной только Москве около миллиона нелегалов борются за свое существование.

Первая часть моего исследования проходила во Франции. Три экспедиции было предпринято в течение 1998–2000 годов при поддержке французского научного фонда «Дом наук о человеке». Я очень стремилась попасть в Париж именно потому, что история нашей эмиграции начинается с послереволюционной «благородной» волны. Четыре волны эмиграции во Францию (после Второй мировой войны, диссидентская, экономическая) довольно хорошо описаны именно на французском материале, который также служил важным источником данных и наблюдений.

Российская эмиграция во Францию и США

Мое исследование так или иначе позволит сравнить сложившиеся практики воспитания и образования детей из постсоветских семей в двух демократиях. Первым делом меня будет интересовать, как иммиграционная политика государства сказывается на успешности аккультурации иммигрантов. По нескольким пунктам российская иммиграция в США отличается от французской. Публичная жизнь «русских» во Франции концентрируется вокруг православных приходов. Наши эмигранты в США «видны» в Интернете. Это разные духовные векторы. С точки зрения моего объекта исследования, кажется, можно ввести еще одно существенное различие: французская иммиграционная политика более детоцентристская, нежели американская, которую я бы назвала взрослоцентристской. То есть, система адаптации и поддержки детей из постсоветских семей во Франции кажется мне более совершенной и отвечающей требованиям и ожиданиям родителей и детей из России, чем американская. Но преимущество американской иммиграционной политики состоит в том, что она дает гораздо больше шансов для реализации взрослых, то есть родителей. Стоит ли говорить, насколько это важно для сохранения единства семьи в эмиграции, а также адаптации детей.

Некоторые практики воспитания русских детей во Франции, как показывает опыт, противоречат образовательным стандартам и социальным требованиям в этой стране. Речь идет, конечно, и о пресловутой дисциплине, которая удивительным образом сочетается с предоставленностью детей самим себе на улице. И о непререкаемом авторитете родителей, от которого не остается и следа в подростковом возрасте. И об отсутствии практики обсуждения в наших семьях. Наиболее драматичным оказывается именно опыт замалчивания проблем родителями. Как результат день за днем между детьми и родителями воздвигается стена непонимания. Самые близкие для детей и подростков взрослые оказываются по ту сторону баррикады – со своими дутыми авторитетами и неизменными правилами жизни в стране, которая, как видят дети, предъявляет другие требования к своим гражданам.

Последняя российская эмиграция во Францию преимущественно женская. В значительной мере этому способствует и миф об успехе русских красавиц в Париже, столице моды и красоты, сложившийся еще в эпоху первой, благородной волны эмиграции после революции. Этот феномен описан в моей книге «Соблазн эмиграции, или Женщинам, отлетающим в Париж». Франция привлекает и эмансипированных, успешных женщин, нацеленных на деловой успех. Еще один поток российских эмигранток – матери, которые пытаются спасти своих сыновей от службы в армии, от участия в чеченской войне.

Российская эмиграция в США

Я начала свое исследование в США именно с женской эмиграции, которая стимулируется многочисленными брачными интернет-агентствами. Согласно данным министерства юстиции США 75 000 россиянок выехали в США по визам невест за последнюю декаду. Почти 600 виртуальных брачных агентств в США, и не менее 200 в России обслуживают эту индустрию.

Причины, по которым происходит исход девушек и женщин из нашей страны, известны. Около 70 процентов безработных в нашей стране – женщины. Женщины также образуют большинство в бюджетном секторе экономики. Увеличилось количество преступлений, в том числе и преступлений против женщин. Но и ежедневная борьба за существование, основной груз которой выпал на плечи женщин, стимулирует желание женщин искать счастья в других странах. Для многих из них возможность получить университетскую степень в зарубежном университете «добиться свободного владения» английским языком также оказывается сильным мотивом к эмиграции.

Но решающим фактором женской эмиграции я бы назвала кризис семьи – последнее пристанище, которое могло бы дать молодой женщине защиту и поддержку в долговременной перспективе. Кризис семьи (кризис традиционной для России модели семьи) обозначает, что она не отвечает уже запросам воспитания детей и не служит гарантом для реализации взрослых. Отношения в современной российской семье переоцениваются. Но пока домашнее насилие против женщин и детей происходит сплошь и рядом. 15 000 женщин в год избиваются своими мужьями до смерти. Около 25 процентов россиянок оказываются жертвами домашнего насилия. Почти каждый четвертый ребенок рождается вне брака. На сегодняшний день около 50 процентов браков заканчиваются разводами, при этом только 4 процента разведенных отцов принимают участие в воспитании своих детей. По некоторым оценкам количество молодых наркоманов достигло пяти миллионов. Три миллиона беспризорных детей живут на улицах.

И хотя женская эмиграция по-прежнему оказывается скрытой и не признана как отдельный поток, она оказывается более влиятельной, чем это может показаться на первый взгляд, поскольку именно от позиции матери и тактик ее вживания в новое общество зависит успех социализации детей. Нужно иметь в виду российскую семейную норму материнского поведения брать всю ответственность за ребенка на себя даже тогда, когда это не всегда эффективно. Как это ни странно звучит, именно мать может снижать шансы ребенка на социализацию.

Российская эмиграция в Сиэтле

Одна из целей моего проекта в США – описать положение дел в российской диаспоре в Сиэтле и в целом в штате Вашингтон с тем, чтобы спрогнозировать ее дальнейшее развитие и возможные проблемы. Так называемая русская комьюнити в Сиэтле включает евреев из России, которые проживают в Белвью и Керкланде, затем христиан-евангелистов в Кенте и Такоме, а также семьи российских программистов в Редмонде и Керкланде. Сюда, конечно, нужно добавить женщин, которые вышли замуж за американцев и просто mail-order brides, невест по заказу. И все-таки хочется подчеркнуть, что наряду с политическими и религиозными беженцами быстро растет волна профессионалов, я их называю профессиональными мигрантами. В штате Вашингтон это не только служащие «Майкрософта», но и другой крупнейшей авиастроительной компании «Боинг», а также многих больших и маленьких фирм. Проект моей последней книги «Электронный роман с Америкой» объединяет под одной обложкой опыт как mail-order brides, так и жен наших программистов, их исповеди и быт. Своих героев я нахожу в клубе бывших научных сотрудников, через приходы и церкви, через сегодня уже многочисленную сеть знакомых, а также через ежедневную программу радиостанции «Аврора», которая вещает на русском языке.

Перспективы аккультурации в свете иммиграционной политики

Этнографическая экспертиза состояния дел в местах проживания эмигрантов позволяет произвести предварительный прогноз того, как будет проходить аккультурация свежих эмигрантов. Но прежде всего исследование позволяет произвести отбор воспитательных и образовательных методов, которые к тому же могут быть использованы в новых образовательных и развивающих программах для детей наших эмигрантов, которые уже появились в России. Результаты, безусловно, будут интересны российским, американским, французским политикам, воспитателям, учителям, собственно, всем, кто работает с семьями наших переселенцев. В марте 2000 года, первый международный «круглый стол» по проблемам социализации детей российских мигрантов прошел в Париже. Следующий «круглый стол» я провела уже в Государственной Думе, и, наконец, третий пройдет здесь, в Сиэтле.

Летняя школа для наших юных интеллектуалов со всего мира работает под Москвой вот уже третий год. Программы этой школы могут быть неплохим инструментом для обновления русского языка у детей и подростков, который важен не только сам по себе, но и потому что это язык, на котором поддерживается эмоциональный контакт с родителями.

Ольга Маховская – победитель программы международных академических обменов Фулбрайт, работала под руководством проф. Стефана Керра в Колледже образования, Университета штата Вашингтон в течение зимы-весны 2002 года. Она кандидат психол. наук, старший научный сотрудник Института психологии РАН, Российской академии наук, исполнительный директор программы «Российская диаспора: интеграция».

Примечания

1

Так называется уникальная книга известного у нас в стране и за рубежом историка моды, работающего и живущего в Париже Александра Васильева. Он является собирателем и обладателем уникальной коллекции историй жизни русских «манекенов» (как тогда называли манекенщиц) за рубежом и, думаю, одним из непревзойденных интерпретаторов мифа о русской красавице. Об это немного позже

.

2

В это трудно было поверить, имея в виду уровень цивилизованности французского общества, высокую культурную артикулированность первой волны эмиграции, глубину и пронзительность эмигрантских мемуаров, указывающих на высокую отрефлексированность переживаний и состояний человека в условиях вынужденного и внезапного разрыва с родиной. Единственная диссертация по русской эмиграции во Франции на французском языке Катрин Гусев никак не касается эмиграции современной. (Gouseff, C., Immigrés russes en France (1900–1950). Contribution à l’histoire politique et sociale des réfuges, Ecole des Haute Etudes en Sciences Sociales, Paris, 1996).

3

В категорию российских детей за рубежом попадают сейчас не только дети российских эмигрантов, но и дети сотрудников дипломатических ведомств, фирм, аккредитованных за рубежом, научных сотрудников, находящихся в длительных командировках.

4

Многочисленные мемуары, в том числе и женские, воспоминания, в которых все трагично и жертвенно, особое внимание к судьбе русской литературы и искусства и полный бардак в биографиях, жестокие изломы в отношениях между людьми, жизнь на грани нормы, демонстративное небрежение к нищете и реальным проблемам, за всем этим просматривается бездна между жизнью и языком ее описания, панический страх перед правдой, детский страх наказания за бездарно потраченные и заболтанные годы.

5

Эта метафора не является надуманной, поскольку помимо смерти физической есть еще и смерть эмоциональная – когда ребенок перестает адекватно реагировать на окружение. Депрессии, раздражение, суицидальные попытки, побеги из дому у детей – все это проявления затянувшейся асфиксии, нехватки любви, уважения, поддержки, которой мы недодаем друг другу. Добавим сюда еще и апатию – равнодушие ребенка к происходящему, покорность и управляемость, которые так часто путают с послушанием родителям.

6

Теме соблазна как философской категории посвящена работа: Бодрийяр Ж. Соблазн. – М.: Ad Marginem, 2000.

7

Воронков В., Чикадзе Е. Биографический метод в изучении постсоциалистических обществ. – СПб., 1997; Померанц, Г. С. Записки гадкого утенка. – М., 1998. Балабанова И. Говорит Дмитрий Александрович Пригов. – М.: О. Г. И., 2001.

8

Иванова Е. Ф. «Феномен внутренней эмиграции», рукопись любезно предоставлена автором. Впервые проблема психологии внутренней эмиграции была поставлена в неопубликованной статье Дж. Верча и Е. Ивановой «Reflection on «Internal Immigration»», 1998.

9

В кросс-культурной психологии этот феномен называется шоком возврата. Он описывает психологические переживания людей, которые по разным причинам вынуждены проживать вдалеке от родины в течении длительного времени, а потом возвращаются домой. См.: Ward C., Bochner S, and Furnham A. The Psychology of Culture Shock. Routledge, 2001

10

К досаде автора, ни одно из эмигрантских изданий не ведет рубрику о психологической жизни в эмиграции. Это своего рода табу. Нет даже детской страницы или страницы о воспитании детей в современной эмиграции.

11

Васильев А. Красота в изгнании, – М.: «Слово/Slovo», 1998. В настоящее время книга переведена на английский язык – «Beauty in exile».

12

В посвящении книги указано: «Посвящаю памяти Натальи Петровны Боговоловой, русской портнихи, первой принявшей меня в Париже и подсказавшей мне идею этой книги».

13

От «les puces» (фр.) – блошиный рынок.

14

Французская исследовательница Элизабет Бадинтер проследила историю материнских установок на протяжении четырех столетий и пришла к выводу, что в самой Франции материнская установка стала нормативной только во второй половине XVIII века. «Материнский инстинкт – это миф. …Все зависит от матери, от ее истории и от Истории…» (цит. по Кон И. С. Социологическая психология. Избранные психологические труды. Москва – Воронеж, 1999, С. 460–461).

15

Вспомним хотя бы Анну Каренину, которая оставила своего сына на попечении мужа и не испытывала потом никакого материнского чувства к дочке, рожденной от Вронского. Существовали две нормы материнства в России: женщины из низких сословий после рождения детей были привязаны к ним, выполняя роль и кормилец, и воспитателей. Женщины из высшего света не должны были проводить все свое время с детьми, и в этом смысле были более эмансипированными.

16

Эмансипация – это процесс не столько радостный, сколько вынужденный. Он связан с психологическим напряжением и ежедневной духовной работой. И меньше всего имеет отношение к произволу волеизъявления.

17

Васильев А. Красота в изгнании. – М.: «Слово/Slovo», 1998, С. 81–82.

18

«Оловянное сердце», сердце, не могущее любить», – образное выражение Александра Вертинского, сказанное им в адрес своей возлюбленной Валентины Саниной, тогда, во время встречи со знаменитым певцом, в 1918 году, начинающей актрисой, а впоследствии ставшей владелицей известного дома мод в Нью-Йорке. Благодаря связям мужа, известного театрального импресарио, ее клиентками стали Грета Гарбо, Марлен Дитрих, Пола Негри. Валентина Санина принадлежала, видимо, к роковым женщинам, которые пользовались своими поклонниками, в том числе и для развития бизнеса.

19

Реально ее представители были из разных сословий – купечества, казачества, мещан, как правило, были хорошо образованы, ценили и берегли все русское, прежде всего язык и обряды, и старались передать эту любовь детям.

20

Ковалевский П. Е. Зарубежная Россия. Дополнительный выпуск. – Paris, Librairie des Cinq Continents, 1971.

21

Ковалевский П. Е. Зарубежная Россия. Дополнительный выпуск. – Paris, Librairie des Cinq Continents, 1971.

22

Varshavsky V. The Lost Generation: New-York, Chekhov Publishing House, East European Fund, 1956; Полчанинов Р. Молодежные организации Российского Зарубежья. – Записки русской академической группы в США, New-York, 1994; Хитрова Е. В. Культурная адаптация русских эмигрантов во Франции в 20–30-е годы XX века (по мемуарным источникам). – Россия и Франция, N2, М., 1998.

23

По официальным данным только около ста россиян в год получают гражданство во Франции. В отечественной прессе промелькнуло: официальная эмиграция во Франции составляет всего около 4 500.

24

Старк Б. По страницам синодика, – Российский архив., М., 1994; Костиков В. Н. Не будем проклинать изгнанье… (Пути и судьбы русской эмиграции): М., 1990; Ковалевский П. Е.). Зарубежная Россия. – Librairie des Cinq Continents, Paris, 1971; Алой В. Записки аутсайдера. – Минувшее, т. 21, т. 22, 1978; Витенберг Е. В. Социально-психологические факторы адаптации к социальным и культурным изменениям, – Автореф. на соискание уч. ст. канд. психол. наук, Санкт-Петербург, 1994; Дон Аминадо. Поезд на третьем пути. – Москва, 1991.

25

Ковалевский П. Е. Зарубежная Россия. – Librairie des Cinq Continents, Paris, 1971; Полчанинов Р. Молодежные организации Российского Зарубежья, – Записки русской академической группы в США, New-York, 1994; Кудряшов Ю. Российское скаутское движение (Исторический очерк). – Архангельск. Изд-во Поморского государственного университета им. М. В. Ломоносова, 1997.

26

Старк Б. По страницам синодика. – Российский архив., М., 1994.

27

Дон Аминадо, Поезд на третьем пути. – Москва, 1991.

28

Костиков В. Н. Не будем проклинать изгнанье… (Пути и судьбы русской эмиграции). М., 1990.

29

Varsavsky V. The Lost Generation, – New-York: Chekhov Publishing House, East European Fund, 1956.

30

Кудряшов Ю. Российское скаутское движение (Исторический очерк). – Изд-во Поморского государственного университета им. М. В. Ломоносова, Архангельск, 1997.

31

Varsavsky V. The Lost Generation. – New-York: Chekhov Publishing House, East European Fund, 1956.

32

О причудливых переходах между национализмом и либерализмом см.: Малинова О. Либеральный национализм (середина XIX – начало XX века), – Москва: РИК Русанова, 2000.

33

Flaherty, J. A., Kohn, R., Golbin, A., Gaviria, M., & Birz, K. Demoralization and social support in Soviet-Jewish immigrants to the United States// Comprehensive Psychiatry, 27(2), 1986.

34

Szapocznik, J., Rio, A., Perez-Vidal, A., Kurtines, W. M., Hervis, O., Santisteban, D. Bicultural effectiveness training: An experimental test of an intervention modality for families experiencing intergenerational/intercultural conflict// Hispanic Journal of Behavioral Sciences, 8(4), 303–330, 1986; Taft, R. Intergenerational changes in ethnic identity among Jews in Australia // In J. W. Berry & W. J. Lonner (Eds.), Applied Cross-Cultural Psychology: Selected papers from the second international conference of the International Association for Cross-Cultural Psychology (pp. 69–74). Amsterdam, 1975; Buchanan, R. M. Intergenerational and gender differences in acculturation: Implications for adolescent-family adjustment// Unpublished master’s thesis, University of Maryland, College Park, MD., 1994.

35

Szapocznik, J., Rio, A., Perez-Vidal, A., Kurtines, W. M., Hervis, O., Santisteban, D. Bicultural effectiveness training: An experimental test of an intervention modality for families experiencing intergenerational/intercultural conflict. – Hispanic Journal of Behavioral Sciences, 8(4), 303–330, 1986.

36

Jasinskaya-Lahti, I., Lienkind, K. Predictors of the actual degree of acculturation of Russian-speaking immigrant adolescents in Finland// International Journal of Intercultural Relations, V. 24, N4, 2000; Flaherty, J. A., Kohn, R., Golbin, A., Gaviria, M., & Birz, K. Demoralization and social support in Soviet-Jewish immigrants to the United States//Comprehensive Psychiatry, 27(2), 1986; Birman, D., Tyler, F. B., Acculturation and adjustment of Soviet Jewish refugees in the United States// Genetic, Social and General Psychology Monographs, 120(1), 101–115., 1994.

37

«Женский журнал», Киев, февраль, 2001.

38

Витенберг, Е. В. Социально-психологические факторы адаптации к социальным и культурным изменениям. – Автореф. на соискание уч. ст. канд. психол. наук, Санкт-Петербург, 1994.

39

См.: Лебедева Н. М. Введение в этническую и кросс-культурную психологию. – М., 1999: Стефаненко Т. Г. Этнопсихология. – Москва, «Академический проект», 1999; C. Ward, S. Bochner and A. Furnham, The Psychology of Culture Shoc. – Routledge, 2001.

40

Хитрова Е. В., Культурная адаптация русских эмигрантов во Франции в 20–30-е годы XX века (по мемуарным источникам), – Россия и Франция, N2, М., 1998.

41

Костиков В. Н. Не будем проклинать изгнанье… (Пути и судьбы русской эмиграции), М., 1990. Сухачева В. А. Общественно-педагогическое движение российской эмиграции в странах Европы (1919–1939). – Автореф. на соискание уч. ст. канд. пед. наук, Нижний Новгород, 1995: Хитрова Е. В. Культурная адаптация русских эмигрантов во Франции в 20–30-е годы XX века (по мемуарным источникам). – Россия и Франция, N2, М., 1998.

42

Мужское оплывает в женское, женское – в детское, детское исчезает или норовит ускользнуть под давлением эмигрантского опыта. О потере мужской витальности у французских иммигрантов-магребенцев смотрите: Прожогина С. В. Иммигрантские истории. – Москва: ИВ РАН, 2001.

43

Лотман Ю. М. Структура художественного текста. – Москва: Изд-во «Искусство», 1970, С. 238.

44

Проблемы становления отечественной социологии активно обсуждаются сейчас на страницах известного аналитического журнала «Pro&Contra»: Богатуров, А. Десять лет парадигмы освоения, – Москва: Pro&Contra. T. 5, Зима, 2001 и др.

45

Идея культурной относительности представлена, например, в работах: Markus, H. R., Kitayama, S. Culture and the self: Implications for cognition, еmotions, – Psychological Review, 92, 1991; Rayan R. M., Deci, E. L., On happiness and human potentials: A Review of Research on Hedonic and Eudaimonic Well-Being, Annual Review of Psychology, 2001, in press.

46

Лотман Ю. М., там же.

47

Berry J. Introduction to methodology. – Boston, 1980.

48

Абульханова-Славская К. А. Стратегия жизни. – М., 1991.

49

Марченко (Маховская) О. И. Восприятие новых коммуникативных событий в условиях опосредованного общения//Дисс. канд. психол. наук, М., 1994.

50

Конструирование этничности, – под ред. В. Воронкова и И. Освальда, СПб.: Издательство «Дмитрий Буланин», 1998.

51

Марченко (Маховская) О. И. Восприятие новых коммуникативных событий в условиях опосредованного общения. – Дисс. канд. психол. наук. М., 1994; Menon, U. Analyzing Emotions as Culturally Constructed Scripts//Culture & Psychology, Vol. 6(1), 2000.

52

Leenhardt, J., Maj, M. La force des mots. Le role des intellectuals//Paris: Chemins d’aujourd’hui, 1982; Moscovici, S. Psychologie des minorites actives, Paris, 1996.

53

Бургос М. Истории жизни. Рассказывание и поиск себя. – Вопросы социологии, Том. 1, № 2, М., 1992.

54

Denzin, N., Lincoln Y. The Landscape of Qualitative Research. Theoretical Issues, Thousand Oaks– London– New Delphi, 1998.

55

Бургос М. Истории жизни. Рассказывание и поиск себя. – Вопросы социологии, Том. 1, № 2, М., 1992.

56

Carré O. Contes et récit de la vie quotidienne (Pratiques en groupe interculturel). Paris, 1987.

57

Ее пытаются строить по образцу западных психологических служб, главным образом, психоаналитических, но, как отмечают сами практикующие психологи, приемы психоанализа плохо работают в отношении к эмигрантам российского происхождения. Во Франции существует целая школа этнопсихотерапевтов под руководством Tobie Natahn, которые разрабатывают приемы поддержки эмигрантов из Африки на основе анализа местных архетипов сознания и поведения. В качестве особой задачи выделяется социализация детей эмигрантов. В психотерапии участвуют члены семьи, преподаватели школ или внешкольных заведений, то есть вокруг ребенка выстраивается продуктивный для его развития социальный контекст с учетом особенностей менталитета его родителей. Служба помощи российским эмигрантам в Германии создается ценой необыкновенного энтузиазма профессора Санкт-Петербургского университета Н. С. Хрусталевой и ее учеников.

58

Нужно помнить, что сколько бы мы ни задавали вопросов в интервью или в анкете, сколько бы томов дел ни хранило современное судопроизводство, преимущество будет на стороне частного детектива, который владеет искусством сильной интерпретации.

59

Богданов К. Повседневность и мифология. – СПб.: «Искусство-СПб», 2001, С. 7.

60

Общее заключение, пожалуй, состоит в том, что русскому национальному характеру присущи высокая поляризованность в проявлениях и оценках: анархизм и деспотизм, доброта и жестокость. Особенности русского характера принято связывать с православием. Смотрите подробнее: Стефаненко Т. Г. Этнопсихология. – Москва: Институт психологии РАН, 1999.

61

Обзор истории исследований хорошо представлен в: Стефаненко Т. Г. Этнопсихология. Москва, «Академический проект», 1999: Vinsonneau, G. Culture et comportement//Armin Colin, Paris, 1997.

62

Bourdieu, P. The logic of practice. – Palo Alto, 1990.

63

Идея Выготского очень проста – культура это только набор возможных, но недостаточных инструментов для присвоения человеком значимой части мира, воссоздания его в своей жизни. Таким образом, культура имеет утилитарный смысл, ею нужно пользоваться.

64

См.: Абульханова-Славская К. А. Стратегия жизни. М.,1991; Брушлинский А. В. Андеграунд диамата. – Проблема субъекта психологической науке, М., 2000.

65

Kashima, Y. Conceptions of culture and person for psychology, – Journal of Cross-Cultural psychology, vol. 31, N1, 2000; Yahoda, G. The Shifting Sands of «Culture»// Paper presented at the XV International Congress for Cross-Cultural Psychology, Pultusk, Poland, 2000.

66

Menon, U. Analyzing Emotions as Culturally Constructed Scripts. – Culture & Psychology, Vol. 6(1), 2000; Ratner C. Cultural-Psychological Analysis of Emotions, Culture & Psychology, Vol. 6(1), 2000.

67

Denzin, N., Lincoln Y. The Landscape of Qualitative Research. Theoretical Issues, Thousand Oaks – London – New Delphi, 1998.

68

Peltzer, K. Kultur, Persönlichkeit und Psychotherapie in Afrika (Culture, personality and psychotherapy in Africa). – Ethnopsychologische Mitteilungen, 8, 77–91, 1999.

69

Стефаненко Т. Г. Этнопсихология. Москва, «Академический проект», 1999.

70

Erikson E. Enfance et société. – Neuchatel, Delachaux et Niestlé, 1963.

71

Бургос М. Истории жизни. Рассказывание и поиск себя. – Вопросы социологии, Том. 1, № 2, М., 1992.

72

Арбатова М. «По дороге к себе», Пьесы. – Москва: Подкова, 1999.

73

Данные материалы частично были опубликованы в статьях: Маховская О. И., Бургос М. Пути социализации детей российских эмигрантов во Франции: сквозь призму историй жизни. – Психологический журнал, N 4, 2001; Маховская О. И. Психология юных эмигрантов. – Независимая газета, декабрь, 22, 2000; Маховская О. И. Женщинам, отлетающим в Париж. – Крестьянка, приложение «Он и она», N5, 2001.

74

Способом компенсаторной социализации женщин после сорока лет становится участие в женских организациях у себя дома. Они тоже связаны с выходом за привычные сценарии, но не сопровождаются выездом из страны.

75

Богданов К. Советская очередь: Социология и фольклор. – Повседневность и мифология, Санкт-Петербург: «Искусство-СПб», 2001.

76

Кон И. С. Социологическая психология. Избранные психологические труды, – Москва – Воронеж, 1999.

77

Мне кажется, стоит различать эмиграцию трудовую и эмиграцию профессиональную. Первая связана с готовностью на тяжелую, грязную работу за любые деньги. Вторая нацелена на профессиональную реализацию, готова вкладываться в свое образование и терпеть временные, иногда продолжительные трудности, связанные со становлением карьеры на западе. Профессиональная эмиграция нацелена на высокие социальные позиции и не готова продавать свой статус за любые деньги.

78

Маслоу А. Дальние пределы человеческой психики. СПб., 1997.

79

Концепция самоактуализации предполагает и вполне определенные последствия для миграционной политики государства: если государство не может или не хочет востребовать своих граждан, оно должно бы, по крайней мере, признать право граждан на выезд. Но это выбор демократичного государства, сильного своей адекватностью.

80

Дружинин В. Н. Психология семьи. – Деловая книга, Екатеринбург, 2000, с. 3–4. Автор психологического бестселлера напоминает нам высказывание Н. А. Бердяева: «Элементы рабства всегда были сильны в семье, и они не исчезли и до настоящего времени. Семья есть иерархическое учреждение, основанное на господстве и подчинении», – Там же.

81

Социализация детей российских мигрантов (Материалы Второго международного круглого стола. «Проблемы культурной и психологической адаптации детей мигрантов и беженцев»). М.: Институт психологии РАН, 2001.

82

Не успела я открыть электронный адрес в Париже, как он попал в список рассылки некоего Патрика из Нанта, который стал «ухаживать» за мной по Сети, утверждая, что видел «случайно» мою фотографию на документах, и хотел бы получить ее. Электронный пижон не стеснялся в лестных выражениях, грубо маневрируя в пределах слабого английского языка. (Русские дамы, претендующие на брак с иностранцем, в основном не говорят по-французски, поэтому со своими партнерами по Сети общаются по-английски). Если вы попадаете в реестр электронного донжуана, к вам с известной периодичностью начинают приходить письма с приглашением куда-то там приехать.

83

Erikson E. Enfance et société. Neuchatel, Delachaux et Niestlé, 1963.

84

Фрейд, З. Неудовлетворенность культурой. – Москва: Московский рабочий, 1990.

85

Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре: быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). СПб, 1994.

86

Кардапольцева В. Н. Несколько вариантов женской самореализации (Материалы к спецкурсу) – материалы размещены в Интернете.

87

Таких женщин статистически всегда больше, но по степени «влиятельности» на групповое сознание, по внешнему эффекту они уступают и эмансипированным женщинам и представителям художественной богемы.

88

Это особо важно подчеркнуть, потому что в последнее время слышится призыв вернуться назад, к традиционному устройству семьи, к истиной женственности. См.: Щеголев А. Ложная женщина. Невроз как внутренний театр личности – СПб., Речь, 2001. Сексуальная, гиперсоциальная и интеллектуальная женщины рассматриваются как варианты искаженной, ложной женственности, сопровождающиеся невротизацией личности. Привязанность к семье, как видно, может иметь разный характер. Автор прав, внешне декларируемая норма, произносимая вслух готовность строить новые отношения далеко не всегда приводит к успеху. С точки зрения семейного строительства важны не психофизические данные женщины (мягкость, красота, сентиментальность, домовитость), а то, готова ли женщина разделить с мужчиной ответственность за семью или интуитивно ищет способ, чтобы переложить эту ответственность на него, обвиняя потом во всех тяжких.

89

Ниже я покажу, что нормальная русская семья отличается от нормальной французской по характеру распределения обязанностей и ответственности между взрослыми. Здесь важно пока только то, что отношения между мужем и женой, точнее матерью и отцом, выясняются не напрямую, как это предлагает, например, классический феминизм, а через отношение к более слабому и зависимому члену семьи – ребенку.

90

Уже показано, что языковая аккультурация является только первым этапом психологической адаптации людей к чужой культуре. Более глубокий слой аккультурации – это поведенческая аккультурация, тогда, когда эмигрант начинает вести себя так, как принято в стране прибытия. Но и это еще не все. Полная аккультурация происходит тогда, когда человек начинает себя чувствовать полноценным участником происходящих вокруг него событий. См.: Birman D., Tyler F. B. Acculturation and adjustment of Soviet Jewish refugees in the United States// Genetic, Social and General Psychology Monographs, 120(1), 101–115., 1994; Gold S. J. Refugee communities: A comparative field study. – Newbury Park, CA: Sage Publications, 1992. Вопрос о глубине идентичности, по-моему, совершенно упускается в современных отечественных исследованиях.

91

Родители часто ошибочно склонны сводить проблему вживания в другую культуру к проблеме усвоения языка. На самом деле дети гораздо быстрее усваивают язык страны эмиграции, чем сами родители, но в гораздо меньшей мере в силу отсутствия опыта могут решать социальные задачи, планировать будущее, договариваться со сверстниками, предъявлять претензии окружению или осуществлять выбор. Консервативно настроенные родители предлагают или демонстрируют своим детям приемы общения и рассуждений, экспортируемые ими из прошлого, вместо того чтобы освоить новые, более адекватные. См.: Маховская О. И. Психология юных эмигрантов. – Независимая газета, 22 декабря, 2000.

92

Семейная жизнь не только в эмиграции, но и в монокультурной среде не может протекать тотально гармонично. Точно так становление личности самых благополучных детей в нормальных семьях не проходит гладко в том случае, если мы имеем дело с одаренными детьми. Их развитие проходит асинхронно, неравномерно, иногда очень дисгармонично. О невротизации одаренных детей см.: Дружинин В. Н. Когнитивные способности: структура, диагностика, развитие, – М.: ПЕР СЭ, ИМАТОН-М, 2001. Одаренные дети в эмиграции – это особая тема. Помимо известной «утечки умов» вывозится генофонд. Кроме того, экспортируются высокие нормы воспитания и образования детей.

93

Внуки бывших диссидентов приглашались на бывшие правительственные дачи. Таково было одно из практических последствий данного исследования.

94

Интеграция, конечно, не входит в их жизненную программу, речь идет скорее о гармонии, к которой стремится часть матерей.

95

Хорни К. Женская психология. – Санкт-Петербург: Восточно-Европейский Институт психоанализа, 1993.

96

В Париже четыре православных прихода – два (в том числе знаменитый храм Александра Невского на рю Дарю) под юрисдикцией Константинополя, один принадлежит Московскому Патриархату, один – католикам восточного обряда.

97

В Париже несколько русских клубов. Эмигранты собираются для общения в ресторанчиках или кафе. Есть ассоциация или клуб женщин, вышедших замуж за французов, под названием «Влада».

98

Во время проведения моих экспедиций директором школы был молодой, энергичный, талантливый педагог и открытый человек, который создал прекрасную атмосферу в школе, Анатолий Маратович Розов. Я надеюсь только, что ситуация с обучением детей не переменилась после смены руководства школы. Ко времени третьей экспедиции я обнаружила, что дворик в школе при Посольстве был закрыт в целях безопасности после известных взрывов домов в Москве, а родители ждали своих детей за решеткой посольства, как в старые советские времена.

99

Эмигранты первой волны жаловались как раз на то, что французская политика провоцировала отказ детей от национальных традиций, была направлена на ассимиляцию.

100

В период проведения интервью (весна 1999) школу посещал и один маленький француз. В православных приходах в Париже вы можете встретить даже темнокожих прихожан. Служба ведется на двух языках – старославянском и французском.

101

Все реально работающие русскоязычные школы подпитываются из Москвы – или по линии МИДа, или по линии Московского Патриархата.

102

Вопрос о совместимости разных культур образования возник с самых первых попыток создания совместных образовательных программ. Мне пришлось участвовать в адаптации и организации на московских компьютерных площадках программы «Пятое измерение», разработанной группой американских исследователей. Программа с 1985-го по 1994 год поддерживалась американским Фондом Карнеги. // История развития проекта «Пятое измерение», сценарий взаимодействия внутри детской сети, психологические принципы и критерии оценки познавательного и коммуникативного развития детей, членов компьютерного клуба, достаточно подробно отражены в русскоязычных публикация взрослых участников проекта, исследователей и педагогов. См.: Беляева А. В., Кошелюк М. Е., Солдатова Г. У. Телекоммуникация и компьютерные среды. – Информатика и образование. 1989, № 2; Беляева А. В., Коул М. Компьютерно-опосредованная деятельность и проблема психического развития. – Психологический журнал. 1991, Т. 12, № 2; Беляева А. В., Вереникина И. М., Марченко (Маховская) О. И., Узыханова Б. Н. Опыт включения ученых, педагогов и детей в новую телекоммуникационную среду. – Тезисы докладов. Международная конференция «Телекоммуникации в системе образования». М. 1993; Узыханова Б. Н. Особенности когнитивного и коммуникативного развития детей в телекоммуникационной среде, опосредованной компьютером. Дисс. канд. психол. наук, 1994; Коул М. Культурно-историческая психология: наука будущего. – М., 1997; Маховская О. И. Российские ученые и Интернет: flashback and look forward. Pro&Contra, осень, 2000. Параллельно опосредованному компьютером международному общению детей развивались образовательные программы, связанные с краткосрочными поездками детей за границу. Начиная с 1994 года автор работал координатором региональных программ российского отделения «Евроталант» – негосударственного консультативного органа при Совете Европы, объединяющего усилия ученых и практиков в направлении социализации одаренных детей, проживающих в Европе. Результатом экспедиций в международные детские центры во Франции, Шотландии и США стала существенная корректировка развивающих программ с учетом сложившейся в России образовательной практики, предполагающей большую корпоративность учеников во время занятий, более жесткую систему оценок и интенсивность усвоения знаний. (Марченко (Маховская) О. И. Психологические и педагогические проблемы проведения летних смен для одаренных детей. – Обдарована дитина, Киев, № 4, 1996.) Наиболее сложно складывались ежегодные поездки детей во французский Центр для одаренных детей в Авиньоне, поскольку на различия в образовательных подходах накладывались еще и различия в культурных стереотипах общения. Как следствие, возникали конфликты между детьми и к концу смен так и не наступало смешивания национальных групп – феномен, всегда наблюдаемый к концу второй – началу третьей недели пребывания детей в других международных лагерях. Сходное поведение и проблемы адаптации отмечались и у детей русских эмигрантов последней волны, независимым образом приезжающих во французский центр и легко сливающихся с российской группой.

103

Это служит поводом говорить о российских детях как о высокоодаренных. Они послушны в школе и, как правило, хорошо учатся.

104

Коллективизм французами рассматривается как конформизм и оценивается отрицательно. Они используют другую характеристику в отношении поведения личности, защищающей ясные, принимаемые на определенный период членами временной группы цели – солидарность (solidarité).

105

Bronfenbrenner, U. Two words of Childhood, The USA and USSR., N. Y.,1977. Сейчас не вспоминают историю возникновения интереса американцев к системе образования и воспитания советских детей. Началась она гораздо раньше публикации классического труда Урио Бронфенбреннера. Толчком для волнения и подозрения, что американская система образования дает худшие результаты, чем система вражеского тогда государства, послужили успехи Советского Союза в освоении космоса, запуск первого спутника. Более половины американцев посчитали, что запуск спутника ударил по престижу и величию Штатов. Популярный журнал «Лайф» установил наблюдение за двумя школьниками шестнадцати лет – советским Алексеем Куцковым и американским Стивеном Лапекасом. За ребятами буквально следовали по пятам, сравнивая набор изучаемых в школе предметов, отношение к занятиям учеников, книги, которые они читают в свободное время. Результаты потрясли Америку – советский мальчик опережал своего сверстника по образованности на два года! Интересно, что и потом жизнь участников эксперимента, запущенного вместе со спутником, была связана со службой в отечественной авиации, а Алексей даже был как-то отобран в отряд космонавтов (См. подробнее: Калашникова Н., Воскобойникова В. Великая советская мечта. – Итоги, 15 мая, 2000). Мода на тему о совершенствовании системы образования в США, а также советских загадках воспитания была установлена на целое десятилетие. Еще до работы Бронфенбреннера появилась оригинальная теория Дж. Горера о влиянии практики тугого пеленания русских детей на формирование у них психопатического характера. (Gorer G. The psychology of great Russians. – In G. Gorer and J. Rickman (Eds.). The people of Great Russia: A psychological study. – New-York: Norton, 1962.

106

Marcowitz F. Coming of Age in Post-Soviet Russia. – Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 2000. Название – парафраз на классический труд М. Мид «Coming Age in Samoa. A Psychological Study of Primitive Youth for Western Civilization», что само по себе кажется не столько оскорбительным, сколько неточным: российское образование никогда не рассматривалось как примитивное. Тот факт, что оно и до сих пор представляет интерес для западных исследователей, не позволяет говорить о нем неуважительно.

107

См., например, выступления Н. Г. Рахмаил и А. В. Махнача в Материалах Второго международного «круглого стола»: Социализация детей российских мигрантов. – М.: Издательство Института психологии РАН, 2001.

108

Гриценко В. Н. Русские среди русских. – 2001.

109

На эту особенность обратил внимание Л. С. Выготский в своей «Педологии подростка».

110

Смотрите об этом блистательные анализы и переводы С. В. Прожогиной: Прожогина С. В. Иммигрантские истории, – Москва: Наука, 2001; Прожогина С. В. Между мистралем и сирокко (литература магребенской диаспоры в конце двадцатого века). – Москва: Наука, 1998.

111

Malewska-Peyre, H. La socialisation en situation de changement culturel, – Paris: PUF, 1991; Coslin, P. Déviances et culture à l’adolescence, Bulletin de psychologie, Tom XLIII, N419, 1995; Vinsonneau, G. Culture et comportement, – Paris: Armin Colin, 1997; Vinsonneau, G. Identitaire des Jeunes Magrebaines en France, – Paris: Armin Colin, 2000.

112

См.: Белинская Е. П., Стефаненко Т. Г. Этническая социализация подростка. – М., 2000; Jasinskaya-Lahti, I., Lienkind, K. Predictors of the actual degree of acculturation of Russian-speaking immigrant adolescents in Finland. – International Journal of Intercultural Relations, V. 24, N4, 2000; Развитие национальной, этнолингвистической и религиозной идентичности у детей и подростков, – М.: Институт психологии РАН, 2001. // Следует однако заметить, что все они так или иначе касаются проблемы потерянности в мире взрослых, диссоциативных процессов, которые потом оборачиваются проблемой молодежной наркомании, суицидами и т. д. Как удается все-таки преодолеть кризис идентичности в подростковой среде эмигрантов?

113

Жесткость, с которой представляется процесс формирования идентичности, связана с методами оценки, статистическими, то есть, по сути, «групповыми». Истории жизни в этом смысле – метод гибкий, индивидуальный.

114

Проблеме влияния предыдущего опыта общения человека на ситуативную идентичность было посвящено диссертационное исследование: Марченко (Маховская) О. И. Влияние коммуникативного опыта на восприятие новых коммуникативных событий в условиях опосредованного общения, – Автореферат дисс. на соиск. ст. канд. психол. наук, Москва, Институт психологии, 1994.

115

Дружинин В. Н. Варианты жизни. Очерки экзистенциальной психологии, – Москва: ПЕР СЭ, 2001.

116

О культурно-заданных моделях семьи см.: Дружинин В. Н. Психология семьи. Екатеринбург, Деловая книга, 2000. По мнению автора, советские семьи представляют смесь языческой семьи с элементами психологического противостояния между родителями, принимающего самые дикие формы, и православной модели. Анормальность семьи состоит в том, что основную ответственность за детей и семью несет женщина. Автор рассматривает такую деформацию в семейных отношениях как результат люмпенизации общества и социальной стимуляции матери-героини.

117

По сути любая функция в коллективистских культурах является коллективно-распределенной, в том числе и материнство, и, как это ни странно, супружество. Институт подруг или близких друзей семьи как раз и поддерживает этот способ реализации семейных отношений. Подруги играют подчас роль второго «Я» женщины, фактически определяя ее выборы. Этот феномен двойничества чреват многими последствиями, наиболее плачевным из которых я бы назвала ритуальный отказ от личной ответственности за свою семью. Он проявляется в нежелании выстраивать, планировать отношения семейного окружения в процессе воспитания ребенка, в нежелании и неумении обсуждать семейные проблемы с другими членами семьи, наконец, в психологии двойного стандарта: одна правда – для людей, для авторитетов, во имя морали, другая, вечно скрываемая, – для себя и подруги. Наиболее интимная, существенная часть жизни россиянки проходит за пределами формального семейного круга.

118

Доминирование неформальной структуры, построенной на эмоциональных контактах, над формальной, построенной на отношениях ответственности и распределения власти, я считаю основной отличительной особенностью российской (советской и постсоветской) семьи.

119

F. De Singly, La famille malgre tout. – Le mode/le de la famille contemporaine, Panoramiques, N25, 1996.

120

Streiff-Fenart J. Les Couples franco-maghrebins en France. – Paris: L’Harmattan, 1989.

121

Commaile J. Miseres de la famille, question d’etat, – Paris: Presses de Sciences-Po, 1996; Dossier «Sphere privele, sphere publique» (N. Lefaucheur, O. Scwartz, dir.) in Ephesia, La place des femmes. Les enjeux de l’identitelet de l’egalite au regard des sciences sociales, – Paris: 1995.

122

Familles et politiques sociales, – Paris: L’Harmattan, 1996.

123

Kauffman J. -K. La Traume Conjugale. – Paris: Nathan, 1992; Welzer-Lang D., Filiod J. – P. Les Hommes a la Conquete de l’espace domestique. – Montreal, 1993.

124

Taulemon L. La place des enfants dans l’histoire des couples, – Population, numero speciale «L’enfant dans la famille», 49, N6, 1994.

125

Этой истории будет посвящена последняя подглава этой книги. Я откладывала ее изложение на потом, в наивной надежде, что этого делать не придется. Но не я являюсь мотором этой истории, которая показала, что в ожесточенном поиске своего собственного благополучия люди могут представлять угрозу для нормального существования других, самих близких людей, даже своих детей. Как ни парадоксально это звучит, в условиях эмиграции мать может снижать шансы на выживание детей. Если внутреннее пространство человека а вытеснено силой огромного, честолюбивого, не терпящего возражения, самодовольного и самовлюбленного «Я», не знающего труда заботы о слабом, другом.

126

О французской семье см.: F. De Singly, Sociology de la famille contemporaine. – Paris: Edition Nathan, 1996.

127

По статистке 25 % российских детей воспитываются бабушками!

128

Kornadt, H. – J., Tashibana, Y., Early Child-Rearing and Social Motives After Nine Years: A Cross-Cultural Longitudinal Study//Merging Past, Present, and Future in Cross-Cultural Psychology. – Selected Papers from the Fourteenth international Congress of the International Association for Cross-Cultural Psychology. The Netherlands, Lisse: Swets&Zeitlinger Publishers, 1999.

129

Этот принцип воспитания лежит в основании теории культурного опосредования и ее основного понятия «зона ближайшего развития», которые были предложены классиком отечественной психологии Л. С. Выготским, а потом развиты в работах американских психологов М. Коула, Дж. Верча, П. Гриффин и др.

130

Поскольку системы воспитания не связаны однозначно с фактом этнической принадлежности, то говорить приходится о некоторых доминирующих принципах в воспитании, о манере воспитания, которая складывается по факту.

131

О влиянии структуры семьи и стилей родительского воспитания на развитие творческой способности см.: Дружинин В. Н. Когнитивные способности: структура, диагностика, развитие. – М.: Per Se, ИМАТОН – М, 2001. В частности, отмечается, что креативность в большей мере зависит от семейной среды, уровень вербального интеллекта – от широты круга общения и наличия в семье демократического стиля воспитания.

132

О влиянии стиля воспитания на тип формирующегося характера см.: Личко А. Е. Психопатии и акцентуации характера у подростков, – Л.: Медицина, 1977; Леонгард К. Акцентуированные личности. – Киев: Вища школа, 1981; Эйдемиллер Э. Г., Юстицкис В., Психология и психотерапия семьи. – СПб.: Питер-пресс, 2000;

133

Тема транзитных вариантов семьи оказывается также мало обозначенной. К транзитным вариантам семьи относятся неполные семьи, когда воспитанием занимается только один из родителей, опекун, бабушка. Семья называется транзитной потому, что предполагается, что это – переходный вариант к нормальной семье, полной семье. Хотя этот переход может осуществиться только через генерацию: мальчики, воспитывающиеся без отца, потом становятся прекрасными семьянинами. Бытует мнение, что неполная семья хуже полной при любом раскладе, хотя практические психологи говорят о том, что нет данных, которые бы указывали на то, что это действительно так. (См., например: Кон И. С. Социологическая психология, Избранные психологические труды, – Москва – Воронеж: Академия педагогических и социальных наук, Московский психолого-социальный институт, 1999). Есть два подхода к рассмотрению семейных проблем. Один – структурно-функциональный, его интересуют вопросы о составе семьи, распределении функций и обязанностей. В неполной семье такой подход видит нарушение традиционной схемы распределения ресурсов в семье и связанные с этим дефициты воспитания ребенка – правонарушения, плохая учеба, трудности установления контактов со сверстниками. Другой подход, отношенческий (relationel), предъявляет претензии к качеству отношений, настаивая на том, что транзитные модели семьи вполне могут обеспечить нормальное развитие и социализацию детей, если взрослые, берущие на себя ответственность за воспитание детей, могут организовать нормальное окружение вокруг ребенка, ту среду, которую он должен был получить от рождения. Я бы сказала, второй подход кроет в себе большую перспективу, поскольку ставит вопрос о механизмах компенсации традиционной семьи, а главное, оказывается более актуальным в эпоху модернизаций и массовых миграций. Он позволяет также с бо́льшим оптимизмом смотреть на эмиграцию.

134

Культура проговаривается через своих мыслителей. Маркс: «Личность – это ансамбль человеческих отношений», Клифорд Гирц: «Культура как система значений», Лев Выготский видел в знаке основной инструмент управления своим собственным поведением и поведением других. Таким образом, и сама психология ставила вопрос о социальном научении в большей мере, чем о творческой реализации человека. Основная проблема, на которой акцентирует внимание обывателя такая психология, – это как быстро усвоить разнообразные социальные навыки, чтобы приспособиться и начать по максимуму эксплуатировать ресурсы общества. Вопросы экзистенциальные (место человека в космосе, его отношение к жизни и смерти, к близким и любимым), относящиеся к разряду вечных, пронизывающие русскую классическую литературу, выпадают из сферы такой психологии. Мне кажется, это понимал безвременно ушедший от нас летом 2001 года гениальный русский психолог Владимир Николаевич Дружинин, автор многочисленных фундаментальных работ по теории творчества. Одна из его последних работ: Дружинин В. Н. Варианты жизни (очерки экзистенциальной психологии), – Москва: Per Se, 2000.

135

Театр с его делением на актеров и публику, условностью всех человеческих чувств (боли, сострадания, любви и разочарований), принципиальной заменой партнеров, похоже, наиболее соответствует идеальному мироустройству людей, не готовых к ответственности за свою судьбу. Эти люди – не режиссеры и сценаристы, они – актеры, предел мечтаний которых – выйти на авансцену.

136

Как раз эта особенность затрудняет установление глубокого психологического контакта во время психотерапевтических сеансов. Воспитанный в такой манере пациент находится все время в статусе, в позе артистического воздействия на аудиторию. Но артистам такого плана не очень свойственно чувство эмпатии, сопереживания, они склонны игнорировать других людей и проблемы, не включаясь в них ни на секунду.

137

В любой культуре есть приемы давления на ребенка, от тяжелых физических наказаний до иронического отвержения. Воспитание включает как специальные приемы воздействия и принуждения (этом смысле это всегда процесс насилия), так и спонтанные, неспециальные, неартикулированные, подчас более действенные.

138

Загадка русской души тоже должна расшифровываться через систему ценностей и приемов, которые используются при воспитании детей. На сегодняшний день известны некоторые теории происхождения русского характера. Это знаменитая «пеленочная теория» британского культурантрополога Дж. Горера, согласно которой практика тугого пеленания детей существенно повлияла на формирование маниакально-депрессивной базовой личности русского народа (Gorer G. The psychology of great Russians, – In: G. Gorer and J. Rickman (Eds.), The people of great Russia: A psychological study, New-York: Norton). На поляризацию в русском характере указывал Николай Бердяев. См. об этом подробнее: Стефаненко Т. Г. Этнопсихология. – Москва: Институт психологии РАН, «Академический проект», 1999.

139

Дружинин В. Н. Когнитивные способности: структура, диагностика, развитие. – М.: Per Se, ИМАТОН-М, 2001, С. 180.

140

Я думаю, еще будут исследования, показывающие, что существует аналогия между послевоенным поколением женщин и женщин постперестроечных. Так уж получилось, что нам довелось во многом повторить судьбу своих бабушек.

141

Запомним для истории, что в 1998–99 годах исключительно популярной была авангардная программа «Я сама» с участием Марии Арбатовой – своего рода школа психологического взросления женщин. Хотя самым суровым учителем была сама жизнь. Образ несчастной женщины перестал быть востребованным и на государственном уровне. Стране нужны были активные и продуктивные люди, на которых можно было бы положиться.

142

Маша боится говорить по-русски. – Огонек, январь 2001.

143

Цензура на НТВ? – Огонек, февраль, 2000.

144

Психологи знают, что наибольшую агрессию выдают как раз остро нуждающиеся. Поразительно, что до сих пор никому из старателей пера как-то и дела не было до детских или семейных проблем, которые редко освещаются в нашей прессе. Это при всей-то остроте проблем и интересе у публики, которая состоит из людей семейных или тех, кто ими готов стать.

145

«Эмиграция – это рак. Человек или выздоравливает, или метастазы его съедают». (М. Арбатова, «По дороге к себе», Пьесы. – Москва: Подкова, 1999).

146

Хочется спросить, например, Михаила Леонтьева, ведущего программы «Однако», почему он не возьмет на воспитание кого-нибудь из наших детей-сирот, которых в стране два миллиона. Все это позиция незрелых людей, не знающих ответственности и непрерывной заботы о детях.

147

За этот акт женской солидарности и за письма эмигранток потом я благодарна Маше. Каждый яростный звонок «журналистов» (всегда – мужской голос), вполне покрылся письмами поддержки. Один из зрителей прислал по электронной почте огромное письмо с моими фотографиями с передачи.

148

Gouseff C. Immigrés russes en France (1900–1950). Contribution à l’histoire politique et sociale des réfugies, Ecole des Haute Etudes en Sciences Sociales, Paris, 1996.

149

Как заметил в свое время В. А. Лефевр, советские люди в отличие от западных, психологически более предрасположены к такой модели поведения, которая заставляет видеть в окружающих врагов, а в качестве основного способа разрешения конфликтов выбирается конфронтация, а не поиск взаимных компромиссов. См.: Lefevre V. А. The Fundamental Structures of Human Reflextion. New York, 1990.

150

Это было настоящим бедствием в среде научных сотрудников, которые стали выезжать в кратковременные зарубежные командировки, а потом не могли «вернуться» домой – и дома и на работе их встречали с отчуждением: мол, вы там мед пили, а мы тут в нищете прозябали.

151

Здесь важно предупредить, что надежда на то, что институты в диаспорах, которые декларируют свою ответственность за разрешение проблем становления и управления идентичностью в ситуациях социальных разломов, на самом деле оказываются маловлиятельными. В стране очень мало специалистов-психологов или социологов, которые реально работали бы «в поле». «Не существует никакой гомогенной «этнической жизни» в городе и членов этнических ассоциаций в общей численности соответствующей этнической группы сравнительно немного. Работа над коллективной этнической идентичностью, осуществляемая в этих организациях, в более широких масштабах не происходит. Хотя на фоне подогреваемой в масс-медиа дискуссии о национализме и этнических отношениях можно было бы легко аргументировать, что начинается всеобщая этнификация населения крупных городов России, однако до сих пор нет никаких признаков этого, так как соответствующие организации остаются небольшими и нестабильными. До сих пор они представляют собой маленькие этнические острова в океане большого города, для описания которого этнические описания почти неприменимы». Воронков В., Чикадзе Е. Биографический метод в изучении постсоциалистических обществ. – СПб, 1997.

152

Между Россией и ее диаспорами увеличивается нерегулируемая государством, спонтанная циркуляция. Задача виделась бы в том, чтобы встраиваться в эти процессы.

153

По материалам нашего исследования было проведено несколько просветительских радиопрограмм (через канал «Радио России», «Radio – France», «Радио Голос России» и публикаций в прессе, рассчитанных на родителей и воспитателей. В марте 2000 года в Париже состоялся Первый международный «круглый стол» по проблемам социализации детей российских мигрантов и беженцев, где обсуждались результаты нашего проекта. Второй «круглый стол» состоялся в Москве, в апреле 2001 года под патронажем Государственной Думы. Цель подобных акций – инициировать открытое обсуждение проблем воспитания детей в эмиграции, внести изменения в существующую, во многом устаревшую систему социализации российских детей и идеологию их воспитания.

154

Существует объективная невозможность точного учета эмигрантов. Понятно, что официальные данные значительно занижены, так как отражают количество репатриантов, которые до конца прошли процедуру легализации. Количество нелегальных эмигрантов или эмигрантов, которые подолгу пребывают на территории США по различным визам (рабочим, студенческим, гостевым), гораздо больше. Наконец, есть эмигранты со статусом гражданства в одной стране, но проживающие реально в другой или осуществляющие свой бизнес на родине. // Доктор психологических наук Н. С. Хрусталева в своем докладе в Госдуме приводит такие цифры: «В одной Германии только – 3 миллиона, в Европе – 5 миллионов, в Америке – еще 3 миллиона, в Израиле – 1 миллион. И это только последняя, четвертая волна эмигрантов. Таким образом, эта цифра колеблется от 8 до 9 миллионов самых «свеженьких» эмигрантов, которые покинули страну за последние 10 лет.»

155

Материалы «круглого стола» были опубликованы. См.: Социализация детей российских мигрантов/ под. ред. Маховской О. И. и др., М.: Институт психологии РАН, 2001.

156

Русская эмиграция пережила три волны возвращенцев, которые следовали хронологически каждый раз за волнами эмиграции. Все они были спровоцированы официальными заверениями из России в том, что Россия простила своих детей и ждет их домой. То, как жестоко складывались судьбы возвращенцев из послевоенной, второй волны эмигрантов из Франции, показано в фильме Режиса Варнье «Восток – Запад». Некоторые из интервью с возвращенцами из Франции, обосновавшимися в Харькове, приведены в диссертации Катрин Гусев (Gouseff C. Immigrés russes en France (1900–1950). Contribution à l’histoire politique et sociale des réfugies, Ecole des Haute Etudes en Sciences Sociales, Paris, 1996). // Призывы вернуться оказались провокациями, позой в глазах международной общественности, за которые расплачивались семьи эмигрантов. Внутренние мигранты и беженцы знают, что творится в миграционных службах страны. Бывшие академики, доктора наук, поэты, учителя, цвет нации трамбуются в одну безликую массу, в один поток. На легализацию, получение документа беженца уходит в лучшем случае два года. Многие рады получить работу хотя бы пекаря или дворника. // Призывы возвращаться домой прозвучали из уст президента и в Казахстане, где два с половиной миллиона бывших наших соотечественников сидят на чемоданах, веря, что их ждут тут. Самое честное, что могла бы сделать власть на сегодняшний день, – это признать свою неспособность решить проблему, обозначив ее как стратегическую.

157

Малинова О. Ю. Либеральный национализм (середина XIX – начало XX века), – Москва: РИК Русанова, 2000; Либеральные интерпретации проблемы наций и национальных прав в прошлом и настоящем, – Москва, РОО «Содействие сотрудничеству Института им. Дж. Кеннана с учеными в области социальных и гуманитарных наук», 2001.

158

Полная версия статьи, опубликованной в «Независимой газете», 28 августа 2002 года.

159

Версия интервью для еженедельного журнала «Итоги», подготовленная совместно с Натальей Филатовой.

160

Полная версия статьи для «Русского проекта», «Независимая газета».

161

Авторский перевод с английского «From Moscow to Seattle via Paris: Looking for a New Immigration Policy for Russians»; Russian and Eastern European Center for Advantage Studies. Newsletter, May, 2002.

Content

Ольга Маховская
Соблазн эмиграции, или Женщинам, отлетающим в Париж
Психологическое эссе

Признательность

Вступление

Женская эмиграция

О красоте, бесполезности и вреде мифов

Личные и исследовательские мотивы экспедиции в Париж

Часть 1 Предчувствие эмиграции

Миф о русской красавице в Париже Интервью с Александром Васильевым, историком моды, проживающим в Париже

Интервью с известным историком моды Александром Васильевым о специфике работы в русской эмиграции. Париж, 17 ноября 1998 года

Подтексты женского успеха в эмиграции

Социальный портрет русских в Париже: до и после

Интервью с Сарниковым Никитой, корреспондентом Русской студии Радио Франции. Париж, 1999 год

Парадокс русской эмиграции первой волны

Русские глазами французов

Из первых интервью с русскими эмигрантками:

Часть 2 Выбор ракурса наблюдения и жанра работы в эмиграции

Камертон для прослушивания полифонии русской эмиграции

«Болевые точки» эмиграции

Истории жизни как основной источник сведений о способах адаптации в эмиграции

Часть 3 Эмиграция: в поисках потерянной нормы

Мотивы эмиграции («Ради детей»)

Женские культурные типы в эмиграции: несчастная женщина против emancipe (интеллектуалки)

Объективные условия для развития российских детей в Париже

Разница между российской и французской системами воспитания и образования

Стратегии аккультурации и сценарии образования, выбираемые родителями

Негативные психологические последствия эмиграции для детей: культивированные аутизм и депрессия

Нормальная французская семья против аномальной российской

Приемы, которые используют русские мамы для того, чтобы ослабить напряженность в отношениях с мужем

Феномен еврейской мамочки

Феномен Натальи Захаровой – актрисы, у которой отняли девочку

Апология эмиграции

Заключение Без иллюзий

Послесловие Из Американских дневников

Тоска по норме: Феномен постсоветской женской эмиграции

Уж замуж за рубеж

Воспитание детей в экстремальных условиях: оптимистическая пассионата

Из Москвы в Сиэтл через Париж: в поисках новой иммиграционной политики для русских

Примечания