Георгий Персиков

Дело о Золотом сердце

© Г. Персиков, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

Моему деду Георгию Ивановичу и бабушке Клавдии Васильевне, которые чуть-чуть не успели прочитать эту книгу

Пролог

В начале времен земля была бесплодна, а у мужчин не росла борода. Лишь позже начали появляться деревья. В начале времен пена на Амазонке была черного цвета. В начале времен не было ни еды, ни снадобий. В начале времен люди были с хвостами. В начале времен на месте болот была трава. В начале времен все убивали каждого, потому что у них не было сердца. Лишь когда мудрец Нофуетома, что пришел в племя карихона из-за высоких гор, сделал из золота сердце, люди узнали, что такое любовь. Но было то в начале времен.

Из сказаний индейского племени карихона

Болота постепенно окружали островок в сердце Амазонии, но были еще далеко. Река совсем недавно стала заболачиваться и покрываться ряской. Когда болота накроют землю племени карихона, народ будет печалиться. А пока можно веселиться.

Лик великого бога только-только вынырнул розовым краешком из вод реки. Восхода над зеленой стеной джунглей стоило ожидать еще нескоро. Но старуха Йомира еще затемно согнала всех незамужних девушек и молодых жен племени к длинному столу под навесом из листьев – работы предстояло очень много. «Проклятая Летучая Мышь, сама уже забыла про сон и нам спать не дает!» – ворчали сонные молодухи. Конечно, в глаза ее никто не осмелился бы так называть. Только Йомира-вос, Большая Мать, или же просто Старшая. Испокон веков в племени карихона, затерявшемся в бесконечных джунглях Амазонии, так именовали мать вождя.

Перед тем как стать главной женщиной племени, Йомира тридцать лет была женой могучего касика Тарири. Трое ее сыновей должны были получить красно-черное копье и плащ, украшенный перьями попугая-ара, – символы власти. Но отцовского долголетия не досталось никому из них – парни не успели даже жениться. Год назад вождем стал младший сын Йомиры – быстрый и отважный Шиботка, прозванный за мастерское владение копьем Слепнем. Сегодня был день его свадьбы. Именно поэтому Летучая Мышь спозаранку созвала девушек.

Пир должен был изумить изобилием всех карихона и приглашенных со стороны невесты. Юный вождь во главе лучших охотников племени добыл дюжину жирных поросят-пекари. Для старейшин и почетных гостей еще с вечера на угли положили, не снимая панциря, двух крупных броненосцев-армадилло. Великий жабий колдун, что жил на заброшенном озере и давал советы всем соседним племенам, прислал со своим учеником жирную жабу, покрытую сочащимися слизью бородавками. По словам мальчишки, стоит ее лизнуть – и будешь танцевать более суток.

Бранясь в полутьме и то и дело поминая подводного Ариму, одни женщины разделывали тушки откормленных койи – морских свинок, другие месили тесто из свежемолотого маниока – Йомира распорядилась, чтобы на свадьбе было вдоволь пирожков с тыквой, сладкой курубой и фейхоа. Дожидались своего часа только что срезанные початки молочной кукурузы – их должны были запечь. А в ее нежные листья ловкие девушки заворачивали традиционные тамалес с десятком разнообразных начинок.

Две женщины среднего возраста фаршировали огромную панцирную щуку растертыми кремовыми орехами с кислицей и тамарилло. В трех больших горшках булькала лимская фасоль с картофелем, томатами и острыми перчиками – через несколько часов варево превратится в ароматную пасту, которую мужчины будут мазать на лепешки и заедать этим фруктовую брагу-пульке. Гигантский чан хорошенько перебродившего напитка из папайи, ананаса, наранхиллы и сладкого огурца стоял под крышкой. Но мухи и осы так и вились рядом, жаждая утонуть в хмельном море, которого с избытком хватило бы для утопления пятерых взрослых мужчин. Но юноши, старики и воины в расцвете лет спали, набираясь сил перед празднеством. Ибо оно сулило не только семейное счастье юному вождю, но и долгожданный мир для всего племени.

Юная тонкая Пиипи – невеста Шиботки-Слепня – была дочерью Хитари-Камня, вождя племени болотных людоедов.

Карихона испокон веков недолюбливали своих соседей из заболоченной чащи – за обычай поедать поверженных врагов и полнейшее отрицание даже намека на ведение сельского хозяйства. Большеголовые, низкорослые, кривоногие, с огромными мускулистыми руками, касающимися земли, людоеды, в свою очередь, презирали приречных соседей, называя их землероями и бабьими подхалимами. Женщины всегда пользовались большим уважением у карихона, чем у болотных жителей, потому оскорбление их чести не раз вызывало кровопролитие между двумя народами. К несчастью для речных обитателей, людоеды были свирепыми и умелыми бойцами.

Последняя война унесла жизни двоих сыновей Йомиры и Тарири – предшественников Шиботки в плетеном красном кресле касика племени. Мудрая Йомира решила навсегда положить конец кровавому безумию. Через шамана людоедов Мать внедрила в голову их вождя мысль, что его единственная дочь несомненно будет счастливее в браке в том племени, где женщины имеют больше власти. И обмен даров полей на болотную дичь сулит куда большую сытость, нежели обгладывание жестких мослов речников. А первенец в этом равном браке по праву крови сможет возглавить и болотный, и речной народы. То, что у такого могучего воина обязательно родится мальчик, сомневаться не приходится. Да и кроме того, колдун карихона хранит могущественный талисман – Золотое сердце, – несправедливо, конечно, а что поделаешь?

Дипломатический яд достиг своей цели. Ибо иных наследников, кроме Пиипи, у кровожадного каннибала не было. Он ее обожал и ласково называл Червячком – за гибкий стан и точеные ножки, но власть над своим народом передать ей не имел права. По этой причине болотные воины не вспарывали животы ротозеям-разведчикам из речников в предрассветных сумерках, а несли невесту на носилках из лиан по узким тропкам. Ее отец возглавлял процессию и незаметно для остальных улыбался, радуясь тому, как ловко он пристроил дочку…

Счастье одних порой означает убытки, печаль и даже беду для других. Брачный союз карихона и каннибалов шел вразрез с планами еще одного могучего племени, занимавшего обширные земли на востоке. Речные и болотные люди крайне редко пересекались с воинственным народом амазонок – чибча-муиски.

Однако легенд и преданий о бесстрашных воительницах хватало и у тех, и у других. «Они никогда не берут в плен!» – зловеще подвывая, пугали смуглых детишек с широко распахнутыми глазенками старухи-рассказчицы. «Никто в бою не видел их спины», – с серьезными лицами рассказывали отцы своим сыновьям. «Но мужчин они убивают, лишь те наполнят их лона своим семенем», – с осуждением ворчали старики в своем кругу.

Ну а поскольку слово старейшин весило больше, чем чье-либо еще, включая даже Йомиру, переговоры с амазонками так и не состоялись. Между тем глава чибча-муисков Патобчи предлагала старшую дочь – редкую красавицу, по мнению всех, кто ее видел, – выдать за Шиботку. Ради политических целей женщины-воины были готовы отступить от своей вековечной традиции похищать и казнить женихов, а к самому юному вождю обещали относиться даже с почтением, невзирая на его принадлежность к «слабому» полу. Но старики предпочли союз с болотниками – пусть они и едят человечину, но в остальном жизнь у них устроена правильно.

Впрочем, не мужская стать Шиботки и не сила стоящего за ним племени соблазнили чибча-муисков на неслыханные уступки. У карихона уже много поколений хранился могущественный талисман. И по слухам, нельзя его было ни украсть, ни завоевать.

Тысячи лун тому назад одно благородное и мудрое племя из тех краев, о котором не слышали даже самые старые, нашло однажды приют у карихона. Бежали они от великой войны с жестокими завоевателями, именовавшими себя ацтеками. Те пришли с мечом и огнем в земли мудрых майя и уничтожили то, что создавалось веками. Не щадили они ни старых, ни малых – об этом поведали вождю и старейшинам меднолицые странники. Пришли они не с пустыми руками – принесли семена многих растений, научили лесовиков обтесывать черный и зеленый обсидиан, ковать медь и ткать из травяных волокон одежду. Жизнь карихона словно окрасилась лучами доброго Солнца, а их самих стало больше во столько раз, сколько пальцев на руках без одного.

Но главное чудо сотворил старый колдун Нофуетома. Увидев с горечью и болью, что даже в этом затерянном болотном краю ненависть и жестокость уничтожают жизнь и любовь, он выковал Золотое сердце, оберегавшее племя от болезней и голода, дарившее долголетие и плодовитость супругам и хранившее детей от всевозможных напастей. Шаманы племени с той поры были потомками Нофуетомы и с обязанностями справлялись неплохо. Ведь не напрасно соседи частенько называли карихона счастливым племенем и даже племенем любви.

Вот и амазонки хотели мирным путем получить частичку благословения – в последнее время племя стало болеть и вырождаться, похищенные мужчины давали плохой приплод. Отказ первой красавице чибча-муисков оскорбил племя донельзя. И ее мать, грозная Матушка-Скала, вместе с самым опытными воительницами решили на совете – раз нельзя заполучить Золотое сердце по-хорошему, отнимем его силой. Глупые карихона еще не раз покаются за свой неправильный выбор.

Разведчицы прокрадутся вдоль берега реки. Их задача – внезапный и бесшумный бросок на часовых, наблюдающих за желтыми водами могучего потока. После этого вверх по течению должны будут подняться тяжелые боевые пироги со штурмовым отрядом, ведомым неустрашимой Патобчи. Неожиданная атака в разгар празднества сулит успех. Перепившиеся речники и болотники, еще не ставшие настоящими союзниками, с высокой долей вероятности сочтут происходящее вероломством друг друга.

– Тупые мужики, они так и не успеют сообразить, кто именно их поубивал. А жаль! – презрительно подытожила военный совет Матушка-Скала.

Тогда-то и попросилась Баниика-Мошка, отвергнутая невеста, возглавить вылазку разведчиц.

– Мать, я должна проложить дорогу для воинов. Никто не издаст ни звука, никто не уцелеет! – Получив одобрительный кивок родительницы, дочь добавила: – Ты заберешь Золотое сердце, а мне оставь сердце Шиботки – я сама его вырежу и съем сырым!

Она сжимала в руках кинжал из сварции – железного дерева, представляя, как будет кромсать тело речника, избравшего другую. Упоение предстоящей местью было сладостным. Хотя девушка не ела уже вторые сутки, тонкие ароматы свадебного стола не кружили ей голову. А вот ее подруги с нетерпением ждали нападения и разграбления богатой деревни. Пиршество после победы обещало быть запоминающимся…

Когда отряд Пачакутека выходил из Куско, в нем насчитывалось более тысячи воинов. Вьючные ламы и молчаливые рабы несли пищу и оружие. В пяти паланкинах передвигались жрецы Инти – бога Солнца, прародителя императора. Вместе с ними сидели чиновники, прикрепленные от канцелярии его величества Инки Уайна Капака. Даже летописцев-кипукамайоки послали, дабы те прилежно вязали узелки на нитях, фиксируя все детали похода. Они были жуткой обузой, худшей, чем атлатли-копьеметалки. Против кого применять это грозное, но громоздкое оружие? Против лесных дикарей, которые бегут в атаку с деревянными кольями и духовыми трубками? До них еще нужно добраться, а дорога не из близких. Седовласый Пачакутек сжимал копье, словно хотел раздавить древко, и скрежетал зубами, но возразить против откровенной глупости снарядившего экспедицию младшего брата Великого Инки не посмел.

– На востоке нет дорог, айлью, – почтительно пробормотал военачальник.

– Высокочтимый Инка айлью – так ты должен ко мне обращаться, деревенщина! – раздраженно бросил девятнадцатилетний брат Солнцеликого.

Досадную ошибку можно было трактовать как проявление неуважения к монаршьей крови, что каралось в империи различными изобретательными способами, весьма мучительным образом приводившими к неизбежной смерти. Пачакутек счел разумным пасть ниц и покинуть зал, пятясь на четвереньках. Вот и поговорили о подготовке и тактике.

Спуск с Анд стоил жизни сотне воинов – лавины, оползни, чересчур узкие тропы. Путь через джунгли к истокам великой реки уменьшил отряд еще на полтораста воинов – свою лепту внесли хищники, коварные трясины и непривычные для горцев болезни. После гибели половины рабов-носильщиков и почти всех животных Пачакутек приказал вытряхнуть из паланкинов привилегированное сословие.

– Носильщиков не хватает для оружия и припасов. Идите своими ногами или сдохните, – бесстрастно объявил присмиревшим жирдяям свое решение суровый командир.

После столкновения с болотными духами из оставшегося безымянным племени уцелели только один жрец и один кипукамайоки со своим пучком нитей и узелков. А воинов осталось лишь три сотни. Деревянные доспехи прекрасно защищали от копий, палиц-макан и топоров, но проклятые дикари плевались ядовитыми шипами в открытые шеи, лица, запястья. Разведчики Пачакутека нашли их деревню, после чего воины раскололи черепа боевыми молотами всем – от мала до велика. Но даже жестокая месть не утешила командира – слишком высокую цену пришлось заплатить за бальсовые стволы для плотов, которые лесные духи, как оказалось, почитали священными.

«Идти нужно было налегке, небольшим отрядом – я это знал с самого начала», – неотступно терзала старого и опытного Пачакутека мрачная мысль на протяжении всего сплава вниз по течению.

Тупак Инка Юпанки, отец нынешнего императора, был грандиозным человеком. Пачакутек служил в его гвардии и пользовался расположением Великого Инки не только за то, что был тезкой покойного отца монарха. И не за одно воинское мастерство ценил его покоритель народов и собиратель земель. Молодой копьеносец отличался острым умом. Именно поэтому император частенько держал его при себе, когда слушал доклады разведчиков из дальних земель.

– Ты хорошо знаешь мои земли и то, что за их пределами. И тебе должно хватить разумения, чтобы понять, в какую сторону будет выгодно и мудро двинуть войска в следующем году и позже, – медленно говорил великий и ужасный Тупак, не отводя тяжелого взгляда от способного юноши.

О племени карихона, ночь их забери, и чудесном Золотом сердце, дарующем долголетие и урожаи и исцеляющем болезни, император узнал незадолго до своей смерти.

– Я бы сказал, что все это чушь и бабьи сказки, – в свойственной ему тягучей манере произнес Великий Инка. – Но майя… Если кто-то из них нашел приют в том племени… Да, они были великими мудрецами. И лучшим из них по силам было сотворить подобное.

Разведчик немного помялся и сообщил:

– О Сапай апу Капак Инка, прознали мы также и о пророчестве создателя того Золотого сердца, колдуна Нофуетомы. Он предсказал, что тех, кто попытается отнять талисман, ждет ужасное несчастье. Белые звери в сверкающих одеждах с двумя головами на четырех ногах с громами и молниями в руках придут в земли воров и падет их гнев на головы и старых, и малых. А сердце без любви поразит своей любовью то сердце, к которому оно прикоснется.

Вряд ли черные слова давно сгинувшего шамана произвели хоть какое-то впечатление на императора. Известно, что колдуны плохо держат мечи в руках, а потому все, что им остается для устрашения врагов, – это витиеватые угрозы. Но снарядить экспедицию собрался только сын Тупака – через много лет после восшествия на престол. Жуткая эпидемия, косящая народ тысячами, не разбирая бедных и богатых, пришла с севера. Поговаривали что-то про белых дьяволов на огромных каноэ с белыми крыльями, которые наслали болезнь, но Великий Инка отнес слухи к пророчеству о Золотом сердце. Уайна Капак был прагматичным государем, а потому и поручил младшему брату доставить в столицу чудодейственный талисман. Желательно до того, как город Куско вымрет…

Полуденное солнце заливало своими лучами деревню, обширные поля и сады, золотило реку и играло на листьях зеленой стены джунглей. Карихона в нарядных одеждах и болотное племя в доспехах из гибких прутьев стояли вокруг каменной пирамиды – все безоружные. Построенная под руководством мудреца, она была единственным подобным сооружением на сотни миль вокруг. Потомок легендарного колдуна, действующий шаман племени Соби Нофуетома вел по ступеням жениха и невесту. Завораживающее зрелище, казалось, заставило замолкнуть даже неугомонных птиц. Статный старец, плечистый высокий юноша и изящная гибкая девушка медленно поднимались. Для Пиипи свекровь припасла яркое зеленое платье. Ощущение ткани на теле было непривычным юной людоедочке, от щекотки она время от времени подхихикивала. Шиботка в черном плаще поверх красной туники, напротив, был предельно серьезен. Уж он-то сызмальства знал, что свадебного обряда на пирамиде удостаивается не каждый вождь, ибо к великому богу обращаться можно очень редко и лишь ради общего блага. Соби пел торжественный гимн на не известном никому из присутствующих языке. Многочисленные золотые амулеты на толстых цепочках покрывали его обнаженный торс, словно броня. Они слепили непривыкших гостей яркими бликами, убеждая их в том, что шаман речников и впрямь силен. Отец невесты сжимал и разжимал кулаки – Червячок покидала его навсегда, и глаза свирепого каннибала предательски щипало. А Йомира Летучая Мышь молилась про себя за сына, за свою будущую невестку, за их детей, которым суждено народиться, и за все большое племя карихона.

Когда троица оказалась на вершине пирамиды, солнце достигло зенита. Шаман высоко воздел руки и начал речь:

– Пред ликом великого бога любви я свидетельствую, что два народа, как и два чада этих народов, готовы заключить вечный союз ради общего блага, счастья и процветания. Шиботка, касик карихона, берет в жены Пиипи, дочь могучего Хитари. Они будут единым целым, как и два наших народа отныне будут одной семьей.

Соби поднял высоко Золотое сердце. На вершине пирамиды оно было бы едва заметным, но солнечные лучи пускали от него во все стороны веселых зайчиков.

– Частичка силы Великого Солнца заключена в этом сердце. И я прошу его прародителя наделить своим благословением этих юношу и девушку и всех людей их племен. Пусть же дети родятся часто и растут здоровыми. Пусть на полях созревают богатые урожаи. Пусть река и лес щедро награждают охотников, а их хозяева – Черный Кайман, Исари-Анаконда и Ковитсама-Ягуар – не забирают взамен человеческие жизни. Пусть болота отойдут и даруют нам сушу. Пусть мир и согласие царят в наших землях. О Великий бог, узри нас и услышь через свое Золотое сердце! Мы верны тебе и не просим многого. Мы дарим тебе нашу любовь и лишь любви просим в ответ!

Шаман начал обходить жениха и невесту, держа на вытянутых руках Золотое сердце. Это был кульминационный момент всего обряда. Сотни людей, обступивших пирамиду, затаили дыхание.

В воздухе что-то звонко тренькнуло и свистнуло. Бывалые охотники, не сообразив даже, что происходит, присели, судорожно ища оружие за спинами и на бедрах, но его не было. Стрела пронзила грудь Хитари, и могучий вождь болотников рухнул как подкошенный.

– Предательство! – крикнул кто-то из гостей. – Они подло застрелили Камня. К оружию!

Свист повторился. В этот раз целью стала Йомира. Стрела прошила ее сердце.

– Старшая, о нет! – разнесся стон женщин из ее свиты. – Людоеды убили Большую Мать. Чего же вы ждете, мужчины?

Толкаясь, ругаясь и вступая в скоротечные драки, воины обоих племен кинулись к пристани, где было сложено их оружие. Из леса выскакивали зеленые тени и пускали стрелы вдогонку убегающим. Азарт преследования заставлял их идти на риск, обнаруживая себя. Стрелков было очень мало. Если бы паника среди жертв прекратилась, нападавшим грозила бы неминуемая гибель…

Баниика и ее разведчицы успешно расправились с часовыми и ждали подхода основных сил. Но Патобчи задерживалась.

– Матушке-Скале нелегко преодолевать течение! – тихонько шутили девушки, наблюдая за церемонией. А красавица Мошка смотрела, забыв обо всем. Слова и действия жреца были так торжественны и прекрасны, что холодная жажда мести вдруг обернулась жгучей обидой. Ее лишили такого события! Интриганка Летучая Мышь и тупой людоед Хитари.

– Золотое сердце, любовь – это все вранье, придуманное мужчинами, чтобы подчинить нас, женщин! – яростно пробормотала она, берясь за лук. Бормоча проклятия, девушка послала одну за другой меткие стрелы. После этого разведчицам не оставалась ничего иного, как кинуться в атаку, уповая, что Патобчи и ее воительницы вот-вот пристанут к берегу. И впрямь, подбегая к реке, сквозь зелень прибрежных деревьев девушки видели, как по воде движутся крупные объекты. Флот прибыл! Победа!

Однако к берегу приставали не каноэ амазонок, а плоты императорского отряда. Пачакутек отрывистыми командами подгонял подразделения. Прекрасно обученные солдаты строились в плотные шеренги и в ногу бежали к деревне, держа наизготовку маканы и молоты.

У связок с оружием одновременно оказались воины карихона и болотного племени, а также лучницы чибча-муисков. На эту хаотичную толпу и обрушил свой страшный натиск экспедиционный отряд. Над деревней стоял громоподобный рев, отовсюду доносились стоны умирающих и мольбы о пощаде. Пиршественные ароматы были погребены под железистым запахом крови.

Все завершилось очень быстро. Пачакутек одержал убедительную победу. Тяжелой походкой триумфатора он шел в сторону пирамиды, волоча за собой оглушенную Баниику, намотав ее длинные черные волосы на кулак. В другой руке он держал кинжал из железного дерева, отобранный у девушки. Женщины, дети, старики, теснимые солдатами, отступали. У подножия стояли Соби Нофуетома, Шиботка и Пиипи. Юный касик рвался в бой, но шаман удерживал его.

– Ты уже ничем не сможешь помочь им, постарайся сберечь жену! – шептал ему мудрый старец.

Пачакутек остановился перед ними в десяти шагах.

– Великий Инка объявляет эти земли своими, а всех вас его подданными, – произнес он громко, чтобы слышали все, но адресуя слова троице у пирамиды. – Эта девица подстрелила троих моих воинов, прежде чем я сбил ее с ног. Кто она тебе? – Этот вопрос был обращен Шиботке.

– Я не знаю ни Великого Инку, ни ее, – ответил вождь Слепень, жалея, что рядом нет его верного красно-черного копья. – Судя по внешности, она из чибча-муисков, женщин-воительниц.

– Вот как? Воительница? – насмешливо воскликнул седовласый командир. – Великий Инка не терпит, когда в его землях женщины берутся за лук и копье, вместо того чтобы растить детей и готовить еду мужу. Ваши жизни отныне принадлежат Великому Инке! – громко выкрикнул Пачакутек, поднимая слабо сопротивляющуюся девушку за волосы. – И ее жизнь тоже!

С этими словами он вогнал Баниике ее собственный кинжал в солнечное сплетение и резко дернул его до самого низа. Душераздирающий крик рванулся к небу. Кровь обильным потоком хлынула убийце на ноги. Толпа отшатнулась.

– Великий Инка безжалостен к бунтовщикам. Вы его подданные, советую не забывать об этом, – спокойно сказал Пачакутек, обтирая руку о волосы бездыханной девушки. – А теперь отдайте мне то, за чем я сюда пришел. Вашему высокому господину нужно Золотое сердце. В любовь я перестал верить в семь лет, когда убил свою первую наложницу, но говорят, оно позволяет наливаться огнем даже старческой плоти и рожать даже немощным женским недрам. А это нам и нужно.

– Сердце не должно покидать пределов этого храма, – раздался звучный голос шамана. – Мой предок Нофуетома использовал великие знания народа майя. Золотое сердце и священная пирамида связаны неразрывно. Они даруют счастье, здоровье и долголетие. Но если их разлучить, Золотое сердце будет приносить одни лишь несчастья. Великий Инка и его люди могут приехать к нам и получить все, что они пожелают, здесь.

– Ха-ха-ха! Вы держите в мудрецах полнейшего глупца! – пробирающим до костей смехом проскрежетал военачальник. – Великий Инка получит талисман в своей столице, в Куско. И твои сказочки не смогут помешать.

– Белые звери с громами и молниями придут в ваши земли, если вы отнимите Золотое сердце. Таково было слово Нофуетомы! – торжественно пообещал Соби.

– Я тебя освежую, как пекари, если ты будешь продолжать дурить мне голову и тратить мое время, – Пачакутек поудобнее перехватил кинжал и стал медленно приближаться к жрецу.

Соби обернулся к молодоженам, неожиданно тепло им улыбнулся и прошептал:

– Жадные, глупые люди не понимают, какие беды они навлекают на всех нас. Но вы двое можете и должны быть счастливы. Пусть же Золотое сердце совершит последнее чудо! А потом золото обернется чернотой!

Шаман поднял над парой талисман, что-то пробормотал, желтый металл вдруг ослепительно вспыхнул и… Шиботка и Пиипи исчезли.

Потрясенный Пачакутек озирался по сторонам.

– Молокососы пропали! Да, шаман, похоже, я недооценил тебя. Но что-то мне подсказывает, что повторить этот трюк у тебя уже не получится…

Императорский отряд быстрым маршем двигался в сторону далеких Анд. Взятые в плен речные и болотные охотники пообещали провести их надежными тропами взамен на сохранение жизни. Золотое сердце покоилось в шкатулке красного дерева, которую Пачакутек примотал к собственному животу. Спасение многих тысяч людей теперь зависело только от скорости, с какой отряд достигнет великолепного Куско.

Выжившие карихона и каннибалы укрылись в лесу. Люди не до конца поняли смысл разыгравшейся на их глазах драмы. Одно они осознавали четко – никакого союза между болотным и речным народами отныне не будет. Для всех речников настали тяжелые времена, ведь род вождей прервался, шаман убит, а благословение Великого бога отобрано у них навсегда.

Прибывшая с опозданием в деревню Патобчи обнаружила только следы кровопролитной битвы и больше сотни убитых. Ее дочка, прелестная Мошка, лежала у пирамиды выпотрошенная. Проклятого Шиботки и его невесты след простыл. Ясное дело – скрылись от возмездия. Но чибча-муиски отныне не успокоятся, пока не отомстят убийцам. Кровь за кровь…

Слова великого мудреца Нофуетомы на самом деле оказались пророческими. Золотое сердце не спасло перуанцев от страшной эпидемии оспы, занесенной европейцами в Панаму, и сам Инка Уайна Капак умер от неведомой доселе жителям Южной Америки болезни. А вскоре испанские корабли причалили к западному побережью. И белые демоны, закованные в сталь, верхом на лошадях, приводивших индейцев в состояние ужаса, с мечами и мушкетами в руках отправились в путь к сердцу страны.

Сын Уайна Капака – Инка Атаульпа – попытался было откупиться от алчных испанцев.

– Оро, мучо оро! – кричали бородатые чужеземцы.

Золота и впрямь было очень много – из Куско выгребли его подчистую. Вот только императору оно жизнь не спасло – Атаульпу удавили по приказу жестокого Франсиско Писарро. А Золотое сердце отправилось в долгий путь на борту одного из галеонов в далекую Кастилию. О том, что это не простое украшение, никто из завоевателей не подозревал…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

19** г.

Старокузнецк

Аптека, что досталась частному врачу Георгию Родину от отца, приносила приличный доход, однако следить за тем, чтобы микстуры смешивались в правильных пропорциях, а мази и растирки приобретали нужную консистенцию, было слишком обыденно и скучно для такого живого и свободолюбивого человека, как Георгий. Поэтому на предложение своего приятеля Андрея Юсупова, заведующего губернской больницей, каждый вторник наведываться в больницу и осматривать самых сложных и спорных пациентов Родин ответил благодушным согласием и с тех пор ни разу об этом не пожалел, ведь когда трудишься не ради жалованья, а по велению души, да еще и не отвлекаясь на всякую бюрократию вроде заполнения историй болезни и муштры младшего медицинского персонала, все получается само собой, по вдохновению.

Сегодня, правда, с вдохновением не заладилось с самого утра. Родину предстояло навестить Полиньку и Юленьку Савостьяновых, молодых дочерей профессора ботаники, с которыми у Родина недавно приключилась любопытная, но истрепавшая ему все нервы история. Пережив подряд (хотя, чего греха таить, почти одновременно) две пылкие влюбленности, череду моральных и физических потрясений, едва не погибнув и не сгубив сестер, Родин нынче испытывал нечто вроде эмоционального похмелья. На душе было тяжко и неуютно, будто на грудь наступил сказочный великан, но долг благородного человека обязывал Георгия справиться о здоровье девушек. Поэтому он, вооружившись двумя букетиками из полевых цветов, решительно зашагал в сторону палаты для особых пациентов.

Больные высыпали в коридор поглазеть на знаменитого доктора, способного поставить правильный диагноз за считаные секунды. Все знали, что Родин бывает здесь нечасто, но каждый его приход воспринимался как праздник. Любому пациенту, будь то чопорная дама с фурункулом на лебединой шее или пропахший пасекой и ветошью дед с радикулитом, был по душе этот открытый и простой крепыш. Впрочем, опрятно одетый и гладко выбритый доктор был не так-то прост: его взгляд, походка и даже непослушный русый вихор выдавали настоящего авантюриста-бродягу, лишь замаскированного под врача, а на самом деле готового в любой момент выбить стекло своим рельефным телом, сигануть из окна прямиком в седло такого же крепыша-скакуна и унестись навстречу приключениям, прихватив с собой пару красоток.

На подходе к палате сестер Савостьяновых Родина перехватил Юсупов и попытался увлечь его на кружку чая со свежими кренделями, только что доставленными от самого известного в городе пекаря Фадеева, но Георгий был непреклонен:

– Ты же опять, дорогой мой Андрюша, начнешь вещать про этого назойливого Бицке, а мне сейчас ну совершенно не до него, уж прости! Ежели врачебный инспектор затеет козни, касаемые моей аптеки или пациентов, я с превеликим удовольствием помогу его охолонуть! Ну а пока он тут пропажу больничных уток расследует да дырявые клистиры пересчитывает, уволь…

– Да нет, что ты, я вовсе не насчет Бицке. Этот гриб трухлявый как раз пока притих, нас не трогает. У него обострение подагры, валяется на оттоманке, ноги в тазике, укроп жует. Я по поводу сестер Савостьяновых…

– Все в порядке? – напрягся Родин, вопросительно взглянув на коллегу.

– Ну, если это можно назвать «в порядке»… Состояние стабильно тяжелое. Сильнейшее посттравматическое расстройство с частичными нарушениями памяти. Почти ничего не помнят, так, отдельные моменты, вспышки воспоминаний… Но все это больше похоже на дурной сон.

– Если бы… – Георгий вздохнул, и перед его глазами болезненными зарницами пронеслись некоторые подробности того «сна».

– Так вот, хотел попросить кое о чем… Они тебя начнут расспрашивать, что да как, почему мы в больнице, и так далее. Ты с ними, пожалуйста, помягче. Не нужно пока всю правду вываливать. Расскажи общо, не вдаваясь в детали.

– Ах, ну разумеется, мог бы даже и не заикаться. Что ж я, не понимаю…

Родин дружески похлопал Юсупова по плечу и распахнул скрипучую дверь.

Яркие лучи солнца заливали просторную палату земской больницы, прорываясь через стучавшуюся в окно яблоневую крону. Не в пример погожему светлому деньку в палате, где восстанавливали здоровье сестры Савостьяновы, атмосфера царила безрадостная и гнетущая. Смотреть на Полиньку и Юленьку было мучительно. Девушки с исхудавшими, измученными лицами и запавшими глазами напоминали сахалинских каторжанок. Полиньке, судя по всему, было совсем нехорошо – она даже не заметила, что в палату кто-то вошел, а лишь сосредоточенно жевала уголок одеяла, стиснув его крохотными кулачками.

– Фенрир пожрет солнце, я слышу его вой, от него не скрыться! Этот кошмар приходит и приходит вновь! – жарко шептала она, дико вращая глазами.

Юленька, одетая в полосатую больничную рубашку, со странной смесью брезгливости и злости на лице таращилась в стену. Сама она, благодаря упорному и решительному духу, заряжавшему очаровательную непоседу, и крепкому, закаленному упражнениями организму, значительно легче переносила последствия длительного приема зелья викингов. Черты ее по-девичьи свежего, выразительного лица заострились, в уголках губ залегла горечь, но горячечного безумия на лице не наблюдалось. Услышав звук закрываемой двери, она повернулась и посмотрела на Родина.

«Узнала, но не повеселела», – констатировал Георгий про себя и уселся на стул возле койки Полины.

Его слегка сгорбленная, могучая фигура, покрытая ниспадающим белым халатом, и взгляд пронзительных зеленых глаз, излучавших спокойствие и уверенность, делали Родина похожим на восточного мудреца. Он молча и внимательно слушал сбивчивый шепот Полиньки. Когда больная наконец в изнеможении откинулась на подушку и прикрыла глаза, Родин тихонько встал, медленно подошел к окну и, распахнув оконную раму, сделал глубокий вдох. В палату пролился душистый свежий воздух, а от близстоящей церкви донесся радостный перезвон колоколов.

– Отрава выводится из организма крайне медленно, внутренние органы накапливают вредное вещество и периодически выбрасывают его в кровь, вызывая слуховые галлюцинации, бред и общее подавленное состояние. Все это, безусловно, пройдет при должном уходе, который непременно будет оказан под контролем доктора Юсупова… И при моральной поддержке, а это уж по нашей с вами части, – обратился он к Юленьке, и лицо ее вдруг потеплело и ожило.

– О, я готова не отходить от нее ни днем, ни ночью! – со слезами в голосе проговорила девушка, вскочив с койки. Склонившись над постелью сестры, она с нежностью поправляла русые локоны, разбросанные по подушке.

– Ну-ну, стоит поубавить рвение, – мягко прикоснулся к ее плечу Родин. – Ты ведь и сама весьма нездорова, твой молодой организм, конечно, одолеет яд. Сама природа поможет, но нужно отдыхать, иначе отрава возьмет свое.

Юленька поджала чувственные, слегка побледневшие губы и оборотила серьезный, пронзительный взгляд на Георгия.

– По правде сказать, я чувствую иногда, как она пытается взять верх надо мной. И тогда из волн тумана, которые застилают мою память, возникают великие и чудовищные силуэты. Но ваше лицо, Георгий, я вспомнила сразу, ваши глаза, ваш взгляд. Но почему он тревожит меня? Вы врач, да… но иногда память играет со мной странную шутку… будто бы вы… мы… Ох, простите, мне совсем плохо…

Родин слегка выпрямился и невероятным усилием совладал со своей мимикой. Юленька смотрела на него, и строгость ее взгляда сменилась болью и непониманием. Но те лукавые озорные искорки, которыми лучились ее глаза в тот вечер в Варшаве, исчезли. Она ничего не помнила, и попытка вспомнить доставляла ей страдание.

– Вы с сестрой многое пережили, – Родин старался говорить со всей уверенностью, на которую был способен, но мысли в голове крутились отнюдь не радостные. – Думаю, вам известно о похищении Полины…

Услышав свое имя, произнесенное Георгием, Полинька открыла глаза, и сквозь пелену дурмана в ее взгляде проступила осознанность.

– …неким безумным фанатиком, с философией очень, так сказать, оригинальной, но от этого не менее ужасной. – Воспоминания о несчастных безумцах на острове, заселенном призраками древних скандинавских преданий, заставили Родина нахмуриться. – К сожалению, он смог соблазнить ею многих замечательных и чистых душой людей. С помощью наркотического зелья и своей энергии он вовлек их в осуществление древнего пророчества о Сумерках богов.

Сестры мгновенно переглянулись, мучимые призраком воспоминания.

– Благодаря невероятной удаче и с небольшой помощью… некоторых храбрецов вам удалось счастливо спастись.

Георгий невольно ухмыльнулся, перед его глазами вновь предстала Юленька – с растрепанными волосами, отбивающаяся мечом от здоровенного викинга и выкрикивающая при этом что-то грозное через грохот взрывов… Настоящая валькирия.

– Про все это доктор Юсупов вам уже вкратце рассказывал, но вряд ли он успел поведать вам о Юленькином поступке…

Родин убрал руки в карманы халата и, сделав несколько пружинистых шагов по палате, развернулся и пристально посмотрел на младшую из сестер – юную валькирию, теперь исхудавшую, ставшую почти прозрачной, только измученные глаза горели на лице. Противоречивые чувства боролись в Родине: он почти обрел любимую и тут же потерял. Воспоминания исчезли, чувства превратились в туман, и в этом тумане бродили, потеряв друг друга, Георгий, Юленька и Полинька.

Родин вздохнул и тяжело опустился на стул. Да-с, пусть и не сразу, но сестер из тумана нужно было выводить.

– Пытаясь спасти сестру, вы, Юленька, не побоялись рискнуть даже собственной жизнью и попали в плен.

Услышав это, Полина привстала с подушек и посмотрела на младшую сестру с таким восхищением и любовью, что эти чувства заставили морок отступить, и Георгий снова увидел прежнюю Полюшку, нежную и любящую.

Юленька, напротив, казалась смущенной.

– Бросьте, Георгий, наверняка вы поступили бы так же, если бы речь шла, скажем, о спасении вашего брата.

При этих словах молодой врач неожиданно вздрогнул, словно ему напомнили нечто давно забытое. Нервным движением сцепив руки, он уставился куда-то в сторону, сосредоточенно высматривая что-то в прошлом. Про брата девушек, мичмана Максима, было решено до поры до времени не говорить.

– Ну вот видите, вы помните, что у меня есть старший брат, – стараясь изобразить шутливый тон проговорил Георгий. – Значит, память понемногу возвращается.

– Да, я помню, что у вас есть брат, но совершенно не помню, чтобы вы о нем рассказывали.

– Ну-с и сейчас для этого не время… Юсупов строго запретил мне утомлять вас. – Родин замялся, что было совершенно несвойственно его решительной натуре, и, неуклюже встав со стула, ринулся вон из палаты.

Его ждали другие пациенты. По крайней мере, именно это Георгий твердил про себя, позорно сбегая от вопросов о братьях.

Родину предстояло осмотреть работника писчебумажной фабрики, явившегося с жалобами на непроходящую болезненную эрекцию. Причем сделать это надо было как можно скорее, поскольку слух о несчастной жертве бога Приапа уже пошел гулять по больнице и возле палаты пациента беспрестанно возникало то одно, то другое любопытное женское личико. Одно из этих личиков было Родину хорошо знакомо. Беззаветно влюбленная в Георгия медсестра Анюта, румяная бойкая девчушка из деревенских, мгновенно накинулась на него с расспросами, но Родин сделал строгое лицо и сурово сказал:

– Нельзя медлить ни секунды! Если допустить гангрену, орган придется ампутировать. Вы же не хотите стать причиной того, что мужчина в расцвете сил лишится мужской сущности? А ну бегом за ледяными грелками и шприцем для пункции!

Анюта в ужасе распахнула ясные голубые глазки и унеслась в процедурную, а Родин зашел в мужскую палату и, плотно притворив дверь, принялся осматривать пациента.

Худой жилистый мужчина с очень серьезным лицом без тени смущения откинул простыню и обратился к доктору:

– Резать будете?

– Только если вы настаиваете, – приветливо улыбнулся Георгий, но тут же осекся: – Нет, резать не будем. Как долго это у вас продолжается?

– Да вот как ночью восстал, так и топорщится. Мочи нет, боль такая, будто у меня там раскаленная кочерга заместо достоинства. Часа четыре уже, наверно…

– Хм… Да, пиявками тут не обойтись. Ну ничего, сейчас снимем отек, откачаем лишнюю жидкость, и будет как новенький. Такое с вами впервые?

– Чтобы так надолго – да. – Мужчина вымученно усмехнулся и по-свойски подмигнул Георгию: – Да и так-то обычно я знаю, чем «лечиться». А тут лечусь-лечусь, а он только крепчает…

– В общем, если сия напасть вернется, придется вам лечь на обследование. Но будем надеяться, что это единичный эпизод.

Георгий вышел в коридор, чтобы перехватить Анюту с грелками, и наткнулся на Елизавету Сечину-Ледянскую, еще одну свою воздыхательницу, старую деву, мнящую себя поэтессой. Время от времени она придумывала какие-нибудь бестолковые болячки, чтобы лишний раз заглянуть к Родину на прием. Несмотря на то что никаких авансов и намеков Георгий ей не давал, неугомонная Елизавета не теряла надежды завоевать его сердце или, на худой конец, провести с ним ночь.

«Да что же за день сегодня такой…» – расстроился Родин, а вслух сказал:

– На сегодня прием окончен, приходите завтра!

– Да я ничего, я так, – засуетилась Ледянская, пытаясь незаметно заглянуть Родину за плечо. – Я и не к вам даже…

– А коли не к нам, тогда не мешайте, пожалуйста, проводить сложную процедуру.

Тут как раз подоспела Анюта, но Родин и ее попросил подождать в коридоре, а сам схватил грелки и поднос со шприцем и скрылся в палате, строго-настрого наказав дамам не входить. Дамы посмотрели друг на друга с плохо скрываемой ненавистью и, фыркнув, разошлись в разные стороны.

* * *

Братья у Родина действительно были, и он действительно не любил о них говорить. Всего у отца с матерью родилось трое мальчиков: старший Сева, средний Борис и младший Женя (по ошибке его записали в приходской книге Георгием, но дома все равно все называли Женей или Еней, Енюшей).

Давая жизнь Георгию, Татьяна Дмитриевна Родина скончалась. Это привело к тому, что маленького Енюшу, белокурого ангелочка, хоть и любили, но от любви этой веяло холодом. В этой холодной любви Георгий вырос и пронес ее через всю жизнь. Сейчас, после разговора с сестрами Савостьяновыми, он снова чувствовал, как его сердце, которое совсем недавно заходилось от одного лишь присутствия Полиньки, а потом Юленьки, снова леденеет. В душе было холоднее, чем на улице, а зима-то выдалась в этом году суровая. Лед на речке получился такой толщины, что жители Старокузнецка устроили там ярмарку: торговали свежевыловленной рыбой, баранками, горячим сбитнем, бились на кулачках и плясали под гармонь. Георгий смотрел на это веселье без всякой эмоции.

«Уныние – самый страшный грех, – подумал он грустно. – Надо бы исповедаться и причаститься».

Вера в Бога часто спасала Родина не только от моральных страданий, но и от самых разных неприятностей. Так, однажды ему приснилось, как ангел-хранитель позвал его во двор разгребать снег, а Георгий еще отмахнулся, мол, не его это забота, и вообще ему руки надо беречь, завтра операция сложная… Но ангел не уходил, и Родину пришлось продрать глаза и посреди ночи оставить теплую постель, чтобы выйти на холод и подышать свежим морозным воздухом. Понятно, снег разгребать он вовсе не собирался, поскольку навалило его по самые окна, а снегопад и не думал прекращаться.

Однако в ту ночь Георгий до двора так и не добрался. Выйдя в сени, он увидел, что забыл с вечера потушить свечку. Свечка полностью обгорела и огонь с нее уже готовился перекинуться на стоящий рядом веник, а там пиши пропало… Уже потом, лежа в своей постели, Георгий долго пытался вспомнить лицо ангела-хранителя, но никак не получалось. Отчего-то ему казалось, что ангел этот говорил женским голосом. Может, даже маминым… При этом Родин не был истовым христианином, скорее «захожанином», чем прихожанином. Он не ходил в храм каждую заутреню, но если уж молился, то всем своим существом, самозабвенно и с открытым сердцем.

И сейчас он ощутил острую необходимость облегчить душу, потому и направился на исповедь к отцу Феликсу – своему старому духовнику, который знал его с младых ногтей.

Народу в храме было немного: будний день, перерыв между праздниками, да и в минус тридцать нашлось мало желающих пообщаться с Богом. Георгий по уже сложившейся привычке пропустил вперед всех, кто пришел на исповедь, и добрался до батюшки последним. Преклонив голову, он тихо, смиренно заговорил:

– Каюсь, грешен… Обидел человека. Даже двух. Двух невинных девушек, родных сестричек. На одной обещал жениться, да влюбился в другую. Потом чуть не сгубил обеих, и теперь они в больнице с сильнейшим нервным истощением, полной потерей памяти, а я… А я ничего не чувствую. Понятно, что свадьбы никакой не будет, да я, наверное, и не достоин любви. – Родин шумно выдохнул, поднял глаза и продолжил: – Я тоже словно потерял память. Прав был дед Пётра, нет знака – не женись. И Полиньке с Юленькой до свадьбы ли сейчас, когда им надо свой рассудок заново по крупицам собирать… Может, потому я и не уберег этих ангелочков, что полюбил обеих, но что же мне с этим делать? Мать моя умерла родами, да вы знаете, сами отпевали… Выходит, с первой же минуты, проведенной на этом свете, я был лишен всей полноты любви. В детстве мне ласки недодали, вот она из меня и фонтанирует теперь…

Родин говорил и говорил, и с каждым словом ему легчало, будто вместе с этими словами он вытаскивал ядовитые иглы из своей нарывающей души.

Когда он выговорился, отец Феликс немного помолчал, оглаживая свою густую черную с проседью бороду, а затем спокойно произнес:

– Ты, Георгий, не забывай: с тобой всегда рядом находится тот, кто любит тебя, несмотря ни на что, – Бог. Господь любит тебя таким, какой ты есть, всего без остатка. А любовь к женщине надо в себе воспитывать, как и прощение. Прости себя и всех, кто желал или делал тебе зло, и любовь не заставит себя ждать. Наклони голову.

Отец Феликс отпустил Родину грехи, а потом повел его в церковный двор.

– Идем. Ты должен это увидеть, чтобы все понять.

Обновленный и вдохновленный словами батюшки Георгий шел за ним, вспоминая, как в этом самом храме он стоял службу со своими братьями. Вспоминал, как они строго шикали на него, когда он, маленький сорванец, баловался с выданной ему свечечкой, приставляя ее к носу, как хоботок муравьеда…

Да, много воды утекло с тех пор, уже и сам храм не кажется ему таким большим и торжественным, и лики святых с икон больше не смотрят на него с укоризной, и батюшка постарел…

А тогда, помнится, его отец, Иван Григорьевич, скучающий в своей аптеке, все твердил о хорошем образовании для детей, о ярком, интересном будущем. Здоровяк Сева стал путешественником, объездившим весь земной шар, а Боря – аналитиком Генерального штаба военного министерства. Сам же Георгий не хотел бросать отца и, закончив медицинский факультет, вернулся в Старокузнецк практикующим врачом, разместив свою практику рядом с аптекой Родина-старшего.

Через несколько лет отец умер от чахотки, на смертном одре испросив у сына прощения за свою холодную любовь и благословив его на путешествия и приключения. Но то папенька, братья же у него прощения никогда не просили – ни за свою холодную любовь и постоянные тычки, ни за то, что их не было рядом, когда умирал отец. И эта заноза не давала Родину жить в мире с собой и Богом.

Выйдя во двор, Георгий с наслаждением вдохнул полной грудью тягучий студеный воздух, да так и замер, забыв выдохнуть: перед ним стоял могучий косматый брюнет с обветренным лицом и растрепанной бородой. Брюнет смотрел на Родина папиными глазами.

«Так вот они какие, виднейшие ученые-исследователи, – по привычке едко подумал Родин, но сразу взял себя в руки. – Прощение и покаяние, прощение и покаяние…»

– Ну, поцелуй же брата, – отец Феликс легонько подтолкнул Родина в сторону бородача, но у Георгия ноги будто в клей попали. Не мог он сделать первый шаг, никак не мог.

Брат что-то хрюкнул в бороду, улыбнулся, и возле глаз его появились звездочки морщинок. Он шагнул Григорию навстречу, сгреб своего Енюшу в охапку и троекратно расцеловал.

Отец Феликс удовлетворенно хмыкнул и зашагал по снегу обратно в храм.

Глава 2

Георгий и рад был оставить брата у церковных ворот как призрак прошлого, навеянный ароматом ладана и речами духовного наставника, но этот призрак никак не хотел рассеиваться. Более того, Всеволод смотрел выжидающе и даже немного с обидой: он-то ожидал от меньшого теплого приема в студеный день, а тут от родича веяло таким холодом, что впору поверх пальто тулуп надевать.

Да, Георгий не мог скрыть: не рад он внезапному визитеру. Слишком много обид и недомолвок было погребено в толще лет, что их разделяли, чтобы теперь забыть о них. Скелеты рвались из шкафов, колотя костяшками в двери, расшатывая душевное спокойствие. Был бы Георгий малодушнее, так и вовсе сбежал бы, отмахнулся от брата, как от назойливого видения, кинулся бы очертя голову в дела и новые приключения, но не таков был Родин-младший. Он привык встречать трудности с высоко поднятой головой, привык смотреть в лицо страхам и не сгибаться под тяжестью обстоятельств, поэтому скрепя сердце пригласил Всеволода в их когда-то общий дом как дорогого гостя.

На повозке, в которой был размещен нехитрый скарб путешественника, ехали молча. Улицы Старокузнецка проплывали мимо них, рождая в каждом воспоминания о детстве. Однако у каждого брата они были свои. При воспоминании о детских забавах Енюши суровое лицо Всеволода светлело, морщины на лбу разглаживались, а из-под густой бороды нет-нет да и мелькала украдкой нежная улыбка. А вот Георгий, напротив, мрачнел с каждым переулком, будто фонарные столбы нашептывали ему нечто весьма неприятное. И когда повозка наконец остановилась у крыльца, Родин-младший спрыгнул с нее так стремительно, будто матрос, готовый ринуться на абордаж, покидал корабль. Брат не поспел за ним и едва не оказался нос к носу с захлопнувшейся входной дверью, но в последний момент Георгий взял себя в руки, остановился и учтиво отворил дверь гостю.

Возможно, Георгий и смог бы в конце концов смягчиться по отношению к старшему родственнику, но уже в сенях на них буквально налетела старая нянюшка Клавдия Васильевна. Она-то мальчиков с колыбели воспитывала и относилась к ним как к родным, так что радости от вида Всеволода не скрывала. И ее слезы счастья и нежное воркование еще больше раздражали Георгия, прежде всего потому, что он, как ни силился, не мог разделить ее чувств. Он слышал, как старушка дрожащим от волнения голосом все приговаривает о родной кровиночке, а сам вспоминал лишь, что кровь никак не мешала братьям быть с ним жестокими в детстве.

Нет, разумеется, ничего ужасного старшие Родины с младшим не проделывали, их издевки были лишь частью детской, а потом и юношеской грубости. Они шутили над Георгием, как шутят все братья: иногда зло, иногда и по-доброму, но они не находили в себе сил и желания извиняться за свои подтрунивания. Братья, суровые и строгие, не видели нужды демонстрировать маленькому непоседе свою любовь. Не хотели возиться с ним, уделять внимание, участвовать в его играх, лишь иногда снисходили до тех важных проблем ребенка, которые им казались пустяками.

Они не пытались понять или принять тот особый мир, в котором живет каждая растущая душа, он казался им глупостью, несуразностью, недостойной существования. Они смеялись над «открытиями» маленького братишки, не стесняясь, указывали на его промахи и никогда не замечали маленьких побед. Они не видели, каким восхищенным взглядом он смотрит на них, не брали на себя труд быть достойным примером. Наверное, старшие Родины были хорошими людьми, но они были плохими старшими братьями. И вот это Георгий не мог забыть, как ни старался. «Если бы не ты, мама была бы жива!» Этого он тоже не мог им простить. Ведь они видели маму, а он нет. Даже отец, ругая братьев, тяжело вздыхал и отводил глаза.

Братья расположились в гостиной. Родин-младший устроился в своем любимом кресле, словно случайно отодвинув его от диванчика, на котором восседал старший и прильнувшая к нему нянечка, да еще и подтолкнул ногой разделяющий их кофейный столик ближе к середине, чтобы барьер стал явственнее.

Разговор не клеился. Тишина укутала собравшихся свинцовым покрывалом. Она давила на плечи, иссушала губы, как самый жуткий зной, сковывала пудовыми цепями. Казалось, этот плен разорвать невозможно! Но Всеволод все же попробовал пробиться сквозь невидимую стену, которую Георгий воздвиг между ними, как древний каменщик воздвигал стены неприступной цитадели, способной простоять многие и многие века, не рухнув ни под напором таранов, ни под все стирающим молотом времени.

– Вырос ты, братишка, возмужал, именитым лекарем стал в нашем уезде: как приехал, так только о тебе и слышу, – хохотнул Всеволод густым басом, сделав громадный глоток анисовой настойки. Пил он много, но не пьянел. – И вот сейчас гляжу я на тебя, и не верится, что когда-то ты был мелким сорванцом! Помнишь, как, бывало, забирался к Иванычу-лавочнику на голубятню да птиц его породистых, отовсюду выписанных, распугивал? Ох и гневался старик! Как припомню, как он тебя подкараулил да метлой со своего двора гнал, так до сих пор не могу сдержать смех. Хорошее было время: как ни пошалишь, а все наказание – крики да угрозы, – с этими словами Всеволод улыбнулся и незлобиво хмыкнул в бороду, отчего его суровая наружность смягчилась.

Георгий же, напротив, свел брови. Он хорошо помнил эту историю, обидную и унизительную: полгорода видело, как неуклюжий Иваныч гнал его по улицам, словно шелудивого пса. Помнил он и то, как братья с месяц над ним потешались. Правда, пару раз нащелкали по носу другим ребятам, которые вздумали повторять их шутки, но легче не становилось.

Да, братья его частенько защищали, только заступничество это было скорее, чтобы фамилию не уронить в глазах других. Георгий и мальчишкой понимал, что до его шишек на лбу и душе им дела не было. И ничего ведь не поменялось! Снова брат смотрит на него сверху вниз.

– Эх, чего ж ты хмуришься?! Неужто все еще злобу в сердце держишь на старика? Он уже сколько лет как к Богу отошел, – Всеволод покачал головой. – Да и сам ты не одному мальчугану бока-то намял. Изволь припомнить случай с Савелием конопатым… Где он нынче служит, кстати? Я дознавался у его сестрицы, да она все никак ведомство припомнить не могла. А впрочем, пустое, едва ли с ним свижусь. Ну, так помнишь ли?

Георгий кивнул. Ему и эта история была не по душе. Рыжий Савелий Фадеев по прозвищу Фингал был бойким мальчишкой года на три старше. История не сохранила причины их конфликта, но сцепились они будто рыцари на поединке чести – бились до крови. Георгий хоть и был ловкий малый, однако и Фингал сражался как лев, в атаки кидался так самозабвенно, что умудрился расквасить противнику нос и разбить бровь. На поле брани хлынули алые капли, кровь заливала глаз. Георгий предпринял тактическое отступление, которое только на первый взгляд напоминало бегство. Он бы непременно одолел врага, как только восстановил обзор, но тут в дело вмешались братья. Они драку разняли, не только лишив Родина-младшего лавров победителя, но и выставив его перед соперником трусом и мямлей, который прячется за спинами старших.

Георгий видел, что Всеволоду до сих пор невдомек, как часто он попадал впросак, когда дело касалось чувств деликатных. Может, и не хотел Сева этого понимать, ведь тогда бы оказалось, что все его счастливые воспоминания о юных годах и семейном очаге – воздушный замок, который он так тщательно возводил и оберегал в годы странствий.

– Эх, брат, совсем ты молчаливым да угрюмым стал. Наверное, заплесневел ты здесь, в провинции. Надо бы и тебе мир повидать, а то сидишь в аптеке да киснешь. Хоть батюшка наш, царствие ему небесное, и поучал, что где родился, там и пригодился, я тебе вот что скажу: мужчине надобно путешествовать. Необходимо, чтобы кровь бурлила в жилах, чтобы каждый день новое приключение! Пороху понюхать да гулы медных труб послушать – первое дело в воспитании души.

Георгий поморщился, глядя, с какой назидательной теплотой и любовью произносит эту речь брат. И ведь правда хочет заботу проявить, а снова мимо! Даже и не знает, что Георгий и на Англо-бурской войне побывал, и за греков сражался, и по миру поколесил. А уж о его последних похождениях к берегам Дании и вовсе книгу можно написать! А то и не одну!

– Хотя боев-то и у нас было предостаточно. Помнишь, как с деревенскими стенка на стенку ходили? Уж как по мне, задатки бойца в тебе уже в ту пору просматривались. Славно ты бился, бестолково порой, но смело.

Путешественник хотел еще что-то добавить, но понял, что не стоит пускаться в воспоминания и ворошить прошлое: кажется, и эта история чем-то потревожила его брата. Стараясь исправить положение, Всеволод ударил себя по лбу ладонью.

– Совсем я вас заговорил, все о прошлом да о прошлом, а подарки-то и забыл показать!

Он притянул свой саквояж, открыл тяжелый медный замок и начал извлекать из внушительных глубин разные диковины: деревянную статуэтку – по виду какой-то оберег дикого племени, несколько чудных морских раковин, раскрашенных удивительными переливами перламутра, связку холщовых мешочков и небольшую папку.

– Это тебе, брат. Оберег индейского племени, используется ими для лечения больных. Я в шаманство не верю, но занятный сувенир для тебя получился. К тому же он по виду не одну сотню лет просуществовал. А в мешочках всякие травы лекарственные, собирал специально для тебя. Может, и сгодится чего в современной медицине, я-то в этом не шибко разбираюсь, а ты, как я помню, любишь необычные вещицы. И вот еще, – здоровяк протянул Георгию папку, – здесь несколько гравюр с разными медицинскими методиками амазонских индейцев. Цены большой они не имеют, как и исторической ценности. Но изучить их чрезвычайно интересно. Может, и вдохновят они тебя на странствия к дальним берегам.

Впервые за всю их встречу Георгий смог улыбнуться. Может, брат все-таки и знал его немного, если помнил про любовь к древностям. А может, просто так совпало. Все же сувениры из путешествий по свету редко бывают совсем уж неинтересны.

Между тем Всеволод повернулся к любимой нянюшке, она смотрела на него сияющими от восторга глазами. Еще бы, она-то видела перед собой знатного путешественника, прошедшего огонь и воду и вернувшегося на родину овеянным славой и с несметными сокровищами.

– Клавдия Васильевна, а вам я отыскал чудесный талисман, – он протянул женщине небольшое, с кулачок младенца, золотое сердечко на кожаном шнурке. Подвеска была старая, немного потемневшая, несущая на себе «пыль веков».

Старая няня расплакалась и крепко обняла Всеволода. Георгий наблюдал за этой сценой с явной досадой: он был чужим на этом празднике в своем же собственном доме, и ему было немного печально, что он не имел с родным человеком такой связи, какую имела Клавдия Васильевна с воспитанником.

Наконец, отстранившись, Всеволод проговорил низким зычным голосом:

– Это, конечно, не все, что я привез. Основные экспонаты отправятся в столицу, даже ящики распаковывать не буду, боюсь повредить ценные для науки предметы, но кое-что достанется и старокузнецкому музею. Завтра устрою официальную встречу, приглашаю и тебя, – обратился он к брату. – Оценишь плоды моих трудов вместе с профессором Смородиновым. Как он, кстати, поживает? Я сразу к тебе отправился, не успел справиться о его здоровье, не говоря уж о личном визите. Он же твоим учителем был, да?

Георгий замялся: несколько месяцев назад профессор пропал в горах Крыма при весьма примечательных обстоятельствах. Ну не рассказывать же сейчас все перипетии той загадочной истории с поиском секретного оружия крымских ханов, в которой, кроме местных авантюристов, фигурировали международные шпионы и английские аристократы?! Георгий также участвовал в том деле, которое будто активировало череду чрезвычайных происшествий в его жизни…

– Он не работает больше, ушел на пенсию и уехал… в Крым. Поближе к морю. Вроде в горах живет, – дипломатично ответил Родин-младший.

– Как жаль… А что же Иван Гусев, сынишка его приемный, с ним отправился? Или в городе еще? Вы же не разлей вода были! Я порой думал, что он тебе больше брат, чем я…

– Он в Америку уехал, – быстро ответил Георгий, чтобы не ляпнуть, что собеседник прав: Иван, что бы ни было между ними во взрослой жизни, в детстве был ему как брат.

Всеволод покачал головой.

– Вот оно как… Многие, я смотрю, разлетелись кто куда. Да и я не задержусь: только экспонаты передам, и снова в путь. Столица ждет! А там и новая экспедиция соберется. Я, дорогой мой брат, люблю нашу малую родину, но столько дорог еще не хожено… Не могу я на месте усидеть. Вот только что из Бразилии и собираюсь сделать доклад о своих приключениях и находках.

Глава 3

– Ну вот, Енюшка, сейчас оценишь мой улов, – сказал Родин-старший, когда они с братом подходили к старокузнецкому музею. – Некоторые артефакты представляют большой научный интерес, ты же все детство не вылезал из экспедиций с профессором Смородиновым, должен понимать, что иногда один глиняный черепок во много раз ценнее золотых монет и украшений.

Вспомнив профессора, Георгий покачал головой и раздраженно посмотрел на брата. Да, старик привил ему мысль, что археология – это не только авантюры и поиск сокровищ, а еще и кропотливая научная работа. Но слышать слова своего старого учителя от Всеволода показалось ему неправильным и неприятным.

– Все экспонаты распакованы, и с ними с самого утра работает эксперт из академии наук, из самого Петербурга. – Всеволод почему-то произнес слово «эксперт» с особой интонацией, и в глазах его заиграла усмешка.

Георгий вопросительно поднял бровь. Какие еще шутки его ждут?

– О, сейчас ты сам все увидишь, не переживай, разочарованным не останешься.

Они как раз подошли к дверям музея, и Всеволод толкнул тяжелую створку, украшенную гербом Старокузнецка.

В холле музея, у подножия широкой мраморной лестницы, директор Погорельцев почтительно беседовал с молодой женщиной – высокой, тонкой, почти на голову возвышавшейся над почтенной лысиной Саввы Лукича. Одета она была в строгий, но изящный, коричневой шерсти дорожный костюм, довершала образ буйная копна огненно-рыжих волос.

«Вот так эксперт!» – успел подумать Георгий. Он ожидал увидеть важного академика в роговых очках или обветренного загорелого бородача-путешественника наподобие брата, но никак не женщину. Весьма красивую женщину, со странным смущением отметил молодой врач.

Погорельцев и его собеседница обернулись на стук двери. Братья Родины отряхивали снег с воротников и топали ногами у входа.

– А вот и Всеволод Иванович, и Георгий, сердечно рад, – Погорельцев заспешил через холл, чтобы пожать им руки.

– Рад представить, Жернакова Ирина Николаевна, прибыла в наш скромный музей из столицы, с утра уже здесь занимается инвентаризацией.

Ирина выступила вперед и с улыбкой протянула руку для приветствия, но ее слегка раскосые светло-карие глаза смотрели серьезно.

– Всеволод Иванович, здравствуйте, не знала, что вы родом из Старокузнецка. Прекрасный город, а музей и вовсе замечательный, Савва Лукич уже провел для меня экскурсию.

– Добро пожаловать! – улыбнулся Всеволод. – Разрешите представить вам моего брата – Георгий Родин, наш, можно сказать, коллега. Участвовал в раскопках курганов Ахмет-бея в Крыму, кроме того, прекрасный врач.

– Ну уж рядом с тобой я в археологии просто дитя, – язвительно ответил Георгий. – Первое дело для меня – это клятва Гиппократа. А прославлять отчизну научными открытиями отлично получается у тебя. – И он с вызовом обернулся к Всеволоду, тон Георгия был холоднее сосульки.

Жернакова с интересом оглядела Родина-младшего, фигурой больше напоминавшего спортсмена-гиревика, чем врача.

– Однако вы похожи на брата и не похожи одновременно. – Ирина внимательно посмотрела Георгию в глаза.

– Ну что же, пройдемте наконец наверх, – предложил Всеволод. – Еще успеете наговориться. Георгий в этих делах у нас мастер. Думаю, Савве Лукичу интересно будет узнать, что я собираюсь передать немалую часть моих находок родному музею.

В историческом зале старокузнецкого краеведческого музея обстановка была не обычная. Вдоль стен, а также у постамента, на котором располагался скелет мамонта (дар профессора Мерзляева и гордость экспозиции), стояли деревянные ящики разных форм и размеров, подписанные по-испански «suavemente» и «frágil». Директор музея Савва Лукич Погорельцев, потирая руки, прохаживался вдоль рядов в крайнем возбуждении. Через каждые несколько шагов он останавливался и, поправляя пенсне, вглядывался в очередную находку, неизменно восклицая:

– Удивительно! Удивительно!

Наконец покончив с восторгами, он обратился к старшему из братьев Родиных:

– Всеволод Иванович, да таким находкам позавидовал бы сам Александр Гумбольдт! Жаль, конечно, что большинство самых ценных экспонатов отправляются в столицу, но возможность хотя бы прикоснуться к этим удивительным реликвиям – уже огромная честь для меня.

И снова схватившись за пенсне, Погорельцев начал завороженно изучать сверкавшую из упаковочной стружки статуэтку инкского бога-громовержца Апокатекиля, держащего в руках золотые стрелы.

Всеволод Родин стоял поодаль и придирчиво осматривал шлем конкистадора, который вполне мог принадлежать одному из кабальерос Франсиско Писарро. В этом шлеме обветренный и загорелый Родин-старший и сам напоминал бы отчаянного конкистадора.

– Прошу простить, Савва Лукич, – лукаво улыбнулся Всеволод, – но кое с чем я расстаться пока не могу. На многое из представленного здесь с большим интересом посмотрят господа из Петербугской академии наук. Не честно было бы оставить их с носом. Не правда ли, Ирина Николаевна?

Всеволод выразительно посмотрел на Жернакову, совершенно поглощенную спором с Георгием. Предметом разногласия была похожая на русскую палицу дубинка-макана с шестигранным нефритовым набалдашником.

– А я вам говорю, что нет здесь никакого сакрального смысла, шипы имеют назначение прикладное – они должны ранить, но не убить, – Ирина тряхнула огненными волосами. – Инкам были нужны рабы, а не мертвецы.

– Тут не может быть никакой случайности, каждая мелочь о чем-то говорит. – Георгий смотрел на ее непокорно сведенные тонкие рыжие брови и чувствовал себя как на вершине горы, когда холодный ветер пьянит и будоражит. – Хотя, признаться, поражен вашими познаниями, несколько необычными для такой изящной и…

– И?.. – Ирина с веселой иронией взглянула на Родина. – Вас смущает, что женщина разбирается в оружии лучше вас? – Хотя она старалась держаться насмешливо, в блеске рысьих глаз и в движениях высокой тонкой фигуры чувствовалось влечение к этому коренастому ладному человеку с такими пронзительными зелеными глазами, которые заставляли незаметно для остальных ее сердце сжиматься всякий раз, когда они встречались взглядами. Но научный азарт будоражил кровь ничуть не меньше, чем нежданно вспыхнувшая любовь.

– Внешность способна обмануть. – Ирина, не спуская глаз с Родина, прошлась вдоль оружейной стойки. – Я тоже совершенно не ожидала такой просвещенности в области археологии от старокузнецкого аптекаря, да и осанка ваша только с первого взгляда медвежью напоминает. Фехтуете? – Жернакова сделала разворот, больше напоминающий балетное па, и повернулась к Родину, сжимая в руках испанскую казолету с серебряной гардой, покрытой тонким орнаментом. Время заставило клинок потемнеть, но прекрасная сталь была ему не подвластна. Такой шпаге позавидовал бы любой кастильский дворянин.

Родин невольно улыбнулся: знакомство едва состоялось, и уже столько сюрпризов. Определенно, близость Ирины и ее пусть и скрытое за холодной маской, но жаркое влечение к нему заставляло его сердце стучать в туземный тамтам.

– Случалось в студенческие годы. – Георгий мгновенно вспомнил лицо своего соперника Юсупова, и по нескольким тонким шрамам от тренировочной рапиры пробежал холодок. В долю секунды он подобрался и приготовился парировать неловкой с виду индейской дубинкой.

Ирина сделала шутливый выпад, как бы издеваясь над нелепым оружием противника, но ловкое ответное движение Георгия заставило ее гневно нахмуриться, и следующая атака была куда как более опасной. Родин скользнул по мраморному полу музея, отбил клинок один раз, другой и неожиданным движением корпуса прижал девушку к дощатому борту ящика. Теперь только скрещенное оружие разделяло их.

Ирина, порывисто дыша и сверкая карими глазами, глядела на Георгия, он же в ответ не спускал с нее своих зеленых и таких же пронзительных глаз.

– Па конте! Укол не присуждается никому! – Голос Всеволода прервал их поединок. – Енюша! Ирина Николаевна! Эдак вы ничего не оставите для экспозиции.

Георгий обернулся к нему с раздражением в пылающем взгляде.

Всеволод смотрел на младшего брата, которого привык считать квелым и миролюбивым, и видел, как разжигает его огонь волос Ирины, пробуждая в нем фамильные качества.

– Давайте перейдем к делу. Артефакты, означенные в списке, нужно подготовить к отправке до обеда. Савва Лукич?..

Погорельцев так и стоял с открытым ртом. Он давненько знал Георгия Родина, но таких выходок за ним раньше не замечал.

* * *

Вызванные с железнодорожной станции мужики, пачкая мраморный пол сапогами и крестясь при виде скелета мамонта, под неусыпным контролем Родина-старшего перетаскивали драгоценный груз. Оставив Погорельцева разбирать богатые дары, а Всеволода руководить отправкой артефактов в столицу, Георгий пригласил Ирину к себе домой. Красавица с радостью согласилась – ей не терпелось увидеть коллекцию ятаганов, собранную еще с профессором Смородиновым во время крымских раскопок.

Когда пришло время прощаться с братом, Георгий с натянутой вежливостью осведомился, собирается ли тот явиться к ужину, но Всеволод, целиком поглощенный сохранностью драгоценных находок, которые подвыпившие по случаю мороза мужички норовили угробить, сухо ответил:

– Извиняй, брат, загостился я у вас. Да и работать мне надо, а у тебя с утра шум-гам, пациенты болезные. Я лучше к Енгалычеву в гостиницу переберусь. Ты уж прости… Эй! Что ты творишь там, каторга! Это тебе не мешок с мукой!

Георгий, не дослушав, кивнул с непроницаемым лицом и, не удостоив брата рукопожатием, вышел из зала. В глубине души он, конечно, был рад избавиться от Севиных докучливых попыток примирения. Да и сегодня брат мешал бы вдвойне, подумал Родин, вспомнив про Ирину.

После недолгой прогулки по темнеющим улицам они расположились в гостиной у Георгия и отогревались с мороза горячим чаем, щедро приправленным крепким бальзамом.

Поглядывая украдкой на Ирину, Родин невольно сравнивал ее с Анютой, медсестрой из земской клиники. Конечно, юная румяная Анюта боготворила Георгия и наслаждалась, как праздником, каждой минутой, проведенной рядом с ним. Но куда ей было до изысканной и тонкой красавицы Ирины, которая наконец сняла холодную маску и сидела теперь рядом на тахте, поджав ноги, улыбаясь и поправляя огненную шевелюру.

– Я ведь тоже сирота, Георгий, – прошептала она, – и знаю, что такое вырасти одной. Моя мама была известной путешественницей, историком и археологом, чуть ли не первой женщиной в России, которая была знакома с Гумбольдтом. Я поклялась превзойти ее и училась стрелять, фехтовать, скакать охлюпкой у лучших учителей… Мама учила меня стрелять, и знаете, ее подарок, винтовочный патрон, я всегда ношу с собой. Это символ того, что надо уметь не только любить, но и стрелять, так говорила мама.

– Ирина… вы прекрасны…

– Георгий… мой милый Енюшка… я простая, совершенно обычная женщина… Могу ли я поверить в то, что вы меня любите… Сон… Мне это снится…

Нянюшка смотрела на прекрасную пару в приоткрытую дверь и утирала слезы. Клавдия Васильевна всю жизнь жалела вихрастого мальчонку, носившего на себе бремя смерти матушки. Все братья осиротели, но только его она любила больше всех, только ему тайком подкладывала в карманы штанишек леденцы и разные приятные мелочи вроде глиняных дудочек, обрезков цепей или красивых камушков. Всю свою жизнь Клавдия Васильевна мечтала понянчить деток своего Енюши, но ни одна из его зазнобушек в их доме почему-то не задерживалась.

Нянюшка не знала, надолго ли столичная красавица Ирина вошла в жизнь Георгия, но она видела, какими глазами тот смотрит на нее, и потому была готова поддерживать его во всем. А вот что оказалось – тоже сиротинушка. Может, найдут друг друга две бедовые головы, поддержат, и сплетется одно могучее дерево из двух подрубленных…

Клавдия Васильевна направилась в свою комнатушку, где в обшарпанной деревянной шкатулочке с резными узорами хранились милые ее сердцу безделушки: иконка-образок с изображением святой Клавдии, нательный крестик покойного мужа, прядки волос всех трех братьев и тот самый золотой кулончик в виде сердца, что подарил ей Сева.

Без колебаний выцепив огрубевшими, но все еще ловкими пальцами кулон из шкатулки, нянюшка вернулась в гостиную, где Георгий и Ирина с аппетитом поедали ее ватрушки, запивая их горячим чаем.

– Возьми, деточка, на добрую память, – сказала нянюшка, протягивая золотое сердце Ирине. – Мне такую красоту примерять не по возрасту уже, да и окромя крестика я никогда ничего не носила на груди…

– Что вы, Клавдия Васильевна! – Ирина всплеснула руками, покосилась на Георгия и зарделась. – Это очень дорогой подарок, я не могу его принять!

– Ну вот, опять заканителилась! – Няня добродушно засмеялась и решительно вложила кулон в изящные ладошки смущенной девушки, а про себя подумала: «Поди ж ты! Столичная девка, а краснеть не разучилась! Авось хоть в этот раз Енюше повезет…»

Георгий вскочил со своего места и принялся целовать нянюшкины руки, едва сдерживая слезы. Клавдия Васильевна, тихонько всхлипывая, хотела уже поскорей закончить с этими щемящими душу ритуалами и заняться своими обычными делами, но ей все равно была приятна эта редкая в ее возрасте и положении нежность.

– Ну что ты, что ты, касатик… Совет да любовь, совет да любовь.

Нянюшка погладила Родина по голове, подмигнула Ирине и выскочила из гостиной, чтобы позволить влюбленным побыть наедине.

Ирина еще некоторое время похлопала глазами в растерянности, да и нацепила кулончик на свою длинную золотую цепочку, так что заморское сердечко улеглось аккурат между двух прекрасных грудок. Родину при виде такого удачного размещения подарка, а может от нянюшкиного чая, стало жарко.

За интересной беседой время летело незаметно. На улице уже стемнело и, кажется, начиналась метель, но Ирина с Георгием старались не смотреть в окно, чтобы ненароком не впустить в свой только набирающий краски мирок суровую реальность. Девушка не торопилась уходить, а молодой врач не хотел с ней расставаться. Так сильно не хотел, что не заметил, как девушка начала позевывать и поглядывать в сторону оттоманки.

– Может быть, моя просьба покажется вам странной… – тихим голосом сказала Ирина. – Но… можно я прилягу ненадолго? День выдался тяжелый, и я как представлю, что мне сейчас ехать через эту метель, по холоду… Да и что-то в сон клонит, может, после чая…

– Что вы, не надо никуда ехать! По крайней мере, не сейчас. Вы полежите, я пока почитаю, а потом вместе отужинаем. Нянюшка сегодня запекает гуся, а это, скажу я вам, такое блюдо – просто пальчики оближешь. Я велю достать из погреба вина, ну и… В общем, ложитесь, я принесу вам плед.

Пока Георгий ходил за пледом, Ирина уснула так крепко, что хоть из пушки стреляй. Родин, укрывая возлюбленную, не удержался и дотронулся до ее волос. Они, как жидкий огонь, охватили ее плечи и прокрались за вырез декольте. И в этом пламени ослепительной искрой сверкнул нянюшкин кулон, будто предостерегая: «Руки прочь!»

Молодой доктор сделал шаг назад, посмотрел на свою Спящую красавицу и отправился в кабинет – коротать время до ужина.

Глава 4

Через пару часов Георгий счел, что пора бы Ирине проснуться. На закате, как говорится, лучше не спать: вместе с солнцем может сесть за горизонт и твоя душа. Но войдя в гостиную, Родин увидел престранную картину: рыжеволосая столичная красавица сидела на оттоманке не шевелясь и невидящим взглядом уставилась в одну точку. С нехорошим предчувствием Георгий наклонился к лицу гостьи и громко позвал:

– Ирина?!

Но девушка превратилась в истукан, точно кто-то заморозил или высосал из тела ее душу, оставив одну красивую оболочку. Родин тряс ее за плечи, сжимал узкие кисти, подносил спичку к лицу, чтобы посмотреть, реагируют ли зрачки на свет. Он даже ущипнул ее разок, но и это не помогло. Ирина Жернакова словно превратилась в восковую фигуру из музея мадам Тюссо.

– Кататонический ступор, – утвердился в своем диагнозе Георгий. – Может быть симптомом шизофрении или следствием депрессии. Что ж они там, в своем Петербурге, совсем научные кадры не берегут?!

Родин позвал няню и велел срочно послать за Юсуповым, чтобы как можно скорее доставить Ирину в больницу. Нянюшка переполошилась не на шутку и по дороге забежала еще и к отцу Феликсу, так что тот явился первым и, призвав Георгия не впадать в отчаяние, начал истово читать над несчастной молитву святого Киприана об исцелении одержимых нечистыми духами:

– …Вознеси к Господу благомощную Твою молитву, да оградит нас от падений наших греховных, да научит нас истинному покаянию, да избавит нас от пленения диавольскаго и всякаго действия духов нечистых, и избавит от обидящих нас. Буди нам крепкий поборник на вся враги видимыя и невидимыя, во искушении подаждь нам терпение и в час кончины нашей яви нам заступление от истязателей на воздушных мытарствах наших, да водимыя Тобою достигнем Горняго Иерусалима и сподобимся в Небесном Царствии со всеми святыми славити и воспевати Всесвятое имя Отца и Сына и Святаго Духа во веки веков. Аминь.

Раньше Родину доводилось несколько раз быть свидетелем обряда экзорцизма, а потому его вовсе не прельщала перспектива увидеть эту привлекательную и гордую девушку катающейся по полу в жутких конвульсиях. Но если ей это поможет, он готов был делать все, что от него потребуется.

Однако действия отца Феликса не приводили ровным счетом ни к чему. Он читал молитвы все громче и громче, щедро окроплял девушку святой водой, размахивал кадилом, но нечистому духу все было нипочем. То ли дело было не в нем и у Ирины на самом деле имелось некое психическое заболевание, то ли бес был слишком силен для приходского священника…

Взмыленный батюшка заявил, что пойдет стоять всенощную за здравие рабы Божьей Ирины, и поспешно удалился. Тут как раз в гостиную вломился запыхавшийся Юсупов, успевший только разуться. Заснеженную шапку и тулуп он расшвырял по сторонам и кинулся к Ирине. Нянюшка стояла в сторонке, обеспокоенно причитая:

– Да что ж это такое-то, как же ж так! Она же вот только чайку с ватрушечками откушала и больше ничего… Никуда не выходила, ни с кем не разговаривали, кроме Енюши.

– Ватрушечки твои не виноваты, нянюшка, – поспешил успокоить старушку Георгий. – Ты иди, отдыхай, мы сами разберемся…

* * *

Пока Ирину, укутанную с ног до головы, везли в больницу на широких больничных санях, Родин пришел к неутешительным выводам: если не помогут медикаменты, придется применять экспериментальные методы лечения, о которых он только читал в научных журналах, но никогда не применял на практике. Думать о том, что излечить мозг столичной гостьи можно только путем его частичного повреждения, Георгию не хотелось.

В больнице на них тотчас налетела Анютка. Со слегка притворным от распирающей ее ревности сочувствием она засуетилась вокруг Ирины – больную требовалось переодеть в пижаму и уложить в койку.

– Ах, какой красивый у нее кулончик! У нас таких не купишь… А в столице-то вон какие ювелиры, волшебники прям!

Георгия не на шутку разозлило неуместное легкомыслие сестры милосердия, и он сделал ей внушение:

– Что вы, Анна, все о побрякушках, не видите, в каком состоянии пациентка? Не время цацки разглядывать. К тому же не из столицы это сердце, а из самых дебрей Амазонки. Такого нигде не купишь, даже в столице. Займитесь уже делом, в конце концов!

Но, к сожалению, как бы рьяно Юсупов и Родин не занимались делом, ни будоражащий душу нашатырь, ни разгоняющие кровь примочки, ни применение психоактивных препаратов не дали никакого эффекта. Столичный эксперт Ирина Жернакова так и осталась лежать на койке прекрасной куклой с фарфоровой кожей и пустыми, ничего не выражающими глазами.

– Чай с ватрушками и правда ни при чем, – кусал губы Георгий. – Что-то вызвало шок…

Мысли роились в голове Родина, ударялись друг о друга и разлетались в стороны, чтобы, оттолкнувшись от черепной коробки, встретиться вновь и причудливо переплестись. Перед внутренним взором мужчины мелькали впавшие в ступор конкистадоры с кровоточащими медальонами в руках; седые шаманы на фоне непролазных древних лесов, таящих в себе древнее зло; Ирина, будто горящая в огне собственных волос… И все эти образы сменяли друг друга так часто, что в висках застучало. Опытный эскулап сразу уловил первые признаки подступающей мигрени. Странно, такого с ним не случалось уже много лет…

Последний раз головные боли мучили его после возвращения с Греко-турецкой войны. Это была импульсивная поездка: Георгий бежал на войну от боли из-за смерти отца, от душевных метаний и неопределенности. Его семья в одночасье распалась: отец отошел в мир иной, братья разъехались, отчий дом, опустев, стал просто холодной избой…

А он остался на развалинах своей прежней жизни совершенно растерянный: Старокузнецк стал не мил, но и пускаться в приключения не было никакого желания. Чтобы окончательно не пасть духом и не начать жалеть себя, Георгий и отправился добровольцем на войну. Впрочем, он не любил рассказывать об этом периоде жизни: слишком много печальных воспоминаний рождалось в его душе. Родин так тщательно охранял свое спокойствие, что о его волонтерском труде под пулями янычар никто, кроме дотошных работников архива Главного управления Российского отделения Красного Креста, толком и не знал.

Но сейчас, видимо, пережитый стресс и полное смятение почему-то возвращали Георгия именно в те времена, когда маленькое Греческое королевство первым на Балканах отвоевало себе свободу от гнета Османской империи…

* * *

Война, как это часто бывает, не только разделила две стороны в непримиримой схватке, но и сплотила тех, кто верил в мир и гуманизм: со всего мира к театру боевых действий стягивались врачи.

Не остались в стороне и русские эскулапы (тем более речь шла о борьбе братьев по вере за свободу не только государственную, но и духовную). В 1897 году великий князь Сергей Александрович решил отправить санитарный отряд Иверской общины из двадцати человек не в греческую, а в турецкую армию. Поступок дальновидный: потомки султанов-завоевателей пленных лечить не стремились. Впрочем, к эллинам тоже выехали врачеватели из Российского отделения Красного Креста.

После молебна княгиня Елизавета Федоровна благословила всех отъезжающих образком Иверской Божией Матери и пожелала благополучного возвращения. Георгий не сомневался, что именно это благословение и спасло ему жизнь: не раз он оказывался под пулями, спасая раненых на самой линии фронта, но снаряды облетали его, будто вокруг был раскинут невидимый купол. Бог, верно, хранил Георгия для одной встречи.

Кроме русского врача на войну также отправился и греческий священник, немолодой уже отец Романос. На поле брани этот глубоко верующий человек пошел движимый истинным милосердием: он не брал в руки оружие, не прикрывал спины своих сограждан, он спасал их души, помогая встретить смерть, причащая, исповедуя и соборуя. Бесстрашие священника перед лицом смерти, мудрость его речей и способность даровать минуты просветления в самые мрачные часы сделали отца Романоса настоящим героем. Его почитали за чудотворца даже те, кто был далек от веры. Георгий, слышавший рассказы о необычном священнике, тоже проникся к нему уважением и искренним восхищением.

Больше всего молодого человека, не лишенного в те годы вольнодумства, которое многие сочли бы мыслями богоборческими, поражало то, что отец Романос проповедовал совсем не так, как было принято в храмах: его речь была лишена пафоса и торжественности, каждое слово было просто и понятно. Даже к туркам, которые веками угнетали его народ, а теперь без всякой жалости убивали на полях брани, он относился с любовью.

«Христос – это любовь, – говорил отец Романос тихим вкрадчивым голосом. – И только осознание этой простой и такой, казалось бы, по-детски наивной истины может остановить те ужасы, что происходят в мире. А ее непонимание делает людей эгоистичными, циничными, алчными и жестокими, превращая веру в фанатизм, который вкладывает в руки оружие. Любовь слепая превращается в дамоклов меч, что висит над миром и, срываясь, рубит все на своем пути, калеча жизни, сметая города и страны, оставляя лишь пепел и слезы… Но разве это оставил нам Христос?» – вопрошал отец Романос в записанных корявым почерком полуграмотных вояк проповедях, которые попадали в руки Родину в госпитале в Фарсале. Эти пожелтевшие, часто окропленные кровью листочки бойцы за свободу и независимость хранили у сердца, умоляя читать им перед смертью.

Георгий, который в тот момент искал ответы на многие вопросы, разумеется, страстно хотел лично встретиться с этим необычным священником. Однако, когда в разгар битвы под Домокосом отец Романос, тяжело раненный в живот, появился возле палаток с красными крестами, Георгий искренне пожалел о своих чаяниях: судьба сыграла с ним поистине злую шутку, превратив его сердечное рвение к просветлению в свидание со смертью.

Несломленный перед лицом бездны, не испугавшийся боли, не отрекшийся от своих убеждений, с ясным взглядом, отец Романос, будто не чувствуя свинец в своей плоти, шел к палаткам врагов с проповедью о любви и братстве, всеобщем благоденствии и прощении. Он будто весь сиял светом истинной веры, как старец с иконы. Маленький, окровавленный, великий.

Этот его поступок впечатлил даже янычар Османской империи: никто был не в силах поднять оружие. Все чувствовали в этом иноверце, святом дервише, нечто такое, что заставляло склонить голову перед истинным посланником небес.

Турки позволили Родину увести священника в палатку Красного Креста. И там, на дощатой жесткой койке, отказавшийся от морфина и уже умирающий отец Романос продолжал говорить, успокаивать, давать надежду тем, кто к нему обращался. Пришел и Георгий. Он не собирался испытывать старика, он хотел получить ответы на вопросы, которые искренне его волновали. Но их было так много, а время, будто песок, ускользало сквозь пальцы. Казалось, оно было осязаемо, и вместе с ним по крупицам жизнь покидала и священника.

– Говори, сын мой, говори все, что у тебя на душе. Вижу, мечется она и нет ей покоя. Мне осталось не так много в этом мире, и меня уже ждет суд Божий, но я не боюсь его, ибо знаю, что Господь милосерден. А что гнетет тебя?

Певучий, наполненный солнцем Греции голос отца Романоса звучал как прекрасная песня путника, который наконец-то нашел уголок для отдыха после долгого пути. Услышав эти слова, Георгий, будто помимо собственной воли, выпалил:

– Зачем нужны храмы и все это золото, роскошь, богатства, ведь верить в Бога можно и без них, дома, на площадях, в этой палатке? Христос в сердце, разве нет?

Старик лишь улыбнулся, как улыбается родитель неумному вопросу своего любимого дитя: без злой насмешки, без высокомерия и чувства превосходства, но лишь радуясь, что ребенок хочет познать мир вокруг. Хочет понять, а не заучить. Хочет разобраться и принять истину.

– Где двое соберутся во Имя Мое, там и Я среди них. Почему бы дому Бога не быть красивым… – Романос осторожно взял руку Георгия, будто это он был болен, и положил себе на грудь, туда, где под кожей и ребрами обычного человека билось сердце, которое, казалось, не могло принадлежать смертному. – Не о том ты думаешь, дитя. Оттого-то Господь не всегда в твоей душе. Оттого люди и стреляют друг друга, ибо перепутали любовь со страстью и похотью. Так белое станет черным, а полет превратится в падение. Ищи любовь. Найди любовь в своем сердце. В сердце мира. Любовь к этому миру. Сынок.

Георгий почувствовал невероятный подъем, ему стало тепло, будто в него влили солнечный свет, на секунду он ослеп, а потом и вовсе потерял сознание, не вынеся силы этого всепоглощающего чувства. Никогда – ни до, ни после – он не испытывал ничего подобного.

Когда Родин очнулся, вокруг уже суетились два санитара: один проверял его пульс, а второй укрывал простыней лицо отца Романоса который отправился на встречу с Создателем, со светлой радостной улыбкой, будто и не смерть он встретил, а новое рождение.

* * *

Сердце. Георгий как вкопанный остановился посреди больничного коридора, так внезапно, что сзади на него налетел санитар, несущий стерильные хирургические инструменты. Загрохотал по полу металлический поднос. Родин отчетливо вспомнил ощущение тщедушной груди святого старца под своей ладонью, затухающее биение его сердца. Георгий резко развернулся и поспешил в палату к Ирине, не удостоив взглядом ошарашенного санитара. Мысли роились и гудели у него в голове как разбуженные пчелы. Ну конечно же, любовь, обращенная во зло, сердце – символ любви, как же раньше ему не пришла на ум притча отца Романоса. Молодой врач несся по коридорам земской клиники, и его зеленые глаза метали молнии. Встречные пациенты и медсестры едва успевали убраться с дороги, недоуменно глядя вслед. У Родина зрел план – безумный, конечно, идущий вразрез медицинской науки, но чутье подсказывало, что попробовать стоит.

Глава 5

Отчаянно мела поземка, а низкие облака льнули все ближе к земле. В десяти шагах уже ничего нельзя было разглядеть. Колючее одеяло намеревалось укутать Старокузнецк и не открывать его белому свету в ближайшие пару-тройку дней.

Больничный возница с укоризной посмотрел на Георгия, когда тот велел закладывать сани, но ничего не ответил и отправился исполнять распоряжение. Но увидев, что Родин намеревается отправиться в путь в одной шинельке, заросший бородой до самых глаз здоровенный детина недовольно крякнул:

– Ей-богу, барин, не повезу вас – греха на душу не возьму. Наденьте тулуп, сделайте милость. С улицы выехать не успеем, как околеете!

Хоть Георгий и торопился – это было совершенно очевидно, – а ультиматуму подчинился. Пряча улыбку в густых кущах на лице, извозчик пробасил:

– Куда путь держать прикажете? Хорошо бы недалече – вон какая вьюга разыгрывается. Пропасть нынче – дело пустяшное.

– Да уж я и не рад, что заработал репутацию сорвиголовы, – усмехнулся Георгий. – Нет, в дальние путешествия я покуда не собираюсь. Правь к гостинице енгалычевской – небось с пути не собьемся.

Ехать было недалеко, но тщательно расчищаемые дороги уже основательно замело. Лошадка с трудом бежала по рыхлому снегу, порой проваливаясь по колено. Пару раз Георгию и вознице приходилось вылезать из саней и помогать савраске преодолевать глубокие сугробы.

«Лишь бы он до метели не выехал, а сейчас-то уж у него и не получится», – размышлял Родин.

К крыльцу гостиницы Георгий прибыл раскрасневшимся, в клубах пара, валящих из-под тулупа, но при этом с онемевшими от пронизывающего ветра пальцами и побелевшим кончиком носа.

– Господин Родин не съехал ли еще? – первым делом осведомился он у портье.

– Нет-с, он намеревался покинуть нас около обеда, но со станции сообщили, что все поезда из-за бурана отменяются. Господин Родин был в ярости, но ничего не попишешь, да-с. Он занимает нумер двенадцатый. Прикажете проводить?

Однако Георгий велел услужливому молодому человеку стрелой направиться в ресторан Будылина, что располагался через дорогу, и снабдил его длинным перечнем желаемого заказа. В довершение доктор сверкнул серебром и вложил монету в ловко подставленную ладонь. Глаза портье сверкнули умной преданностью, как у хорошего служебного пса, и он рысью помчал сквозь снег и ветер.

Родин медленно поднимался по ступеням, тщательно обдумывая, как бы выстроить беседу со старшим братом. Мириться ему претило. Восставала гордость, хоть он и признавался самому себе, что был несправедливо резок и холоден. К тому же не восстановление родственных отношений занимало Георгия более всего в данный момент, а странная кататония Ирины. Было ли ее первопричиной загадочное украшение?

Рациональный ум врача восставал против этого предположения. Но богатый жизненный опыт и годами воспитанная склонность к всестороннему анализу склоняли его к тому, чтобы собрать максимум информации и лишь затем строить версии и делать выводы. На душе у него бесновалась буря, ничуть не уступающая разгулу стихии за стенами. В смятенных чувствах Георгий постучал в тяжелую резную дверь.

– Не заперто, входите! – резко ответили из номера.

Родин переступил порог. Всеволод в тяжелом темном халате метался по просторной комнате, как большой сильный зверь в тесной клетке. В руке блестела серебряная фляжка. Увидев младшего брата, он резко остановился и изумленно надломил бровь:

– Вот уж кого я не ожидал увидеть! Признавайся, братец, это тебя вьюгой сюда замело, а?

Сарказм в голосе Всеволода был вполне заслуженным, и Георгий почувствовал, как к лицу приливает кровь стыда. «Хорошо, что щеки еще от мороза не отошли!» – мельком подумал он.

– Нет, я приехал нарочно.

– Полно, стоило ли стараться? Твоя любезность была такой ледяной, что питерская холодность теперь воспринимается, как испанская горячность.

Георгий вполне искренне склонил голову – это соответствовало его плану примирения, но упреки были совершенно справедливы и били, словно пощечины, по его совести.

– Прости, брат! – сказал он, словно бросившись в море с высокой скалы. – Слишком много всего было, слишком много крутилось в голове…

– Кхе-кхе… – откашлялся Всеволод, не ожидавший столь контрастирующего с недавним поведением Георгия откровения.

– Я так понимаю, что ты уже был готов отбыть, – Родин-младший обвел рукой аккуратно составленные в углу чемоданы, баулы, свертки и узлы.

– Ага. В столице скоро должно состояться заседание Русского географического общества, и мой доклад об обычаях народов Анд и Амазонии заявлен в качестве ключевого. Сам понимаешь, упустить миг славы, к которому шел годами, – смерти подобно. Знаешь, моя карьера очень зависит от ряда лиц, и мне надо к каждому подобрать ключик, а время не ждет… Но суровая зима родного края смешала все карты! – Родин-старший беспомощно развел руками и сокрушенно покачал головой.

– Скоро буря пройдет, отправишься в Петербург, и твой доклад признают блестящим! – проникновенно произнес Георгий. – Но в этой задержке есть, может быть, воля Господа.

– Мы с тобой с ранних лет знаем, что неисповедимы пути Его. В чем дело, что еще за мистика?

– А в том, что есть у нас теперь время по-братски сесть за стол и поговорить! – глядя в глаза Всеволоду, твердо сказал младший брат.

– Хо-хо, вот это дело! Но я же совершенно не готов, у меня только ром и сухари, – начал было заулыбавшийся путешественник, но тут в дверь постучали, и после приглашения войти лакеи принялись заносить в номер подносы с едой.

Чего там только не было… В супнице белого фарфора еще булькала только снятая с огня наваристая архиерейская уха. В многочисленных хрустальных розетках горками лежали закуски: белужья икра, налимья печень, говяжий студень с едким хреном да ядреной горчицей, сопливые грузди и хрустящие рыжики. На огромной посудине с соленьями в продуманном беспорядке располагались моченые яблоки, пупырчатые огурцы, пучки черемши и холмы квашеной капусты – и обычной белой с брусникой, и красной со свеклой, и крупно порубленной таежной с можжевеловыми ягодами да морошкой. На тарелках калибром помельче рябило от обилия нарезок: был там и бок кабаний копченый, и медвежатина, выдержанная на ветру, и белоснежное свиное сало, и рулеты по-господски да по-крестьянски, и селедка лозьвинская, и осетринка астраханская. Вмиг обширное помещение переполнилось дразнящими ароматами.

– А начнем мы с тобой с заветной нянюшкиной наливочки! – Георгий вытряхнул из бездонной меховой рукавицы штоф темного стекла и заговорщицки подмигнул брату.

– Как же, помню! – обрадованно воскликнул тот. – Вот уж угодил, чертяка!

– Кулебяки-с будут сей же момент! – сладко пропел портье. – Без них я рекомендую вам не начинать ушицу – букет-с не тот-с. А галантин-с да судачок-с поспеют попозже… – Кланяясь, он задом открыл дверь и вывалился наружу.

Приняв изрядно наливочки и разносортных водок из саквояжа Всеволода, отдав должное всему бесконечному перечню блюд из будылинской кухни, братья блаженствовали, на английский манер потягивая херес перед камином. Всеволод живописал невероятные приключения, которые ему довелось пережить в диких землях Южной Америки.

Георгий слушал вежливо и с искренней внимательностью, так что старший брат, вливая в себя наливку стакан за стаканом, разгорячился:

– Брось, это еще ерунда!

О Золотом сердце путешественник поведал вскользь, и Георгию пришлось вернуться к теме заморской загадки по окончании повествования.

– А откуда же взялось это Сердце? – с хитрым хмельным прищуром забросил он удочку.

– Видишь ли, я оперирую фактами. Это соль, самая суть Русского географического общества, – серьезно ответил Всеволод. – И весь мой опыт ученого свидетельствует о том, что большим количеством преданий окружены фальшивки и пустышки. А эта вещичка чересчур уж легендарна. Да и попала она ко мне из весьма подозрительных рук…

– Ну-ка, ну-ка! – заинтригованный Георгий подался вперед.

– Купил я ее в Картахене-де-Индиас, большом порту на Карибском побережье Колумбии. За сумму символическую – пару бутылок виски. Сбыл мне ее один ирландец, сгоравший от лихорадки. Он все твердил: «Я расплачиваюсь за страшный грех, за святотатство! И это виски успокоит мою душу, а если повезет, то и тело, навсегда». Звали его Фергюс. И он поведал, что несколько лет назад в этом самом городе вместе с дружками-янки ограбил древний бразильский монастырь Санту-Аледжандри. Я там как раз проводил раскопки неподалеку, и отец Лоренцо, настоятель монастыря, страстный историк… Впрочем, это неважно. Отчаянные душегубы эти янки, судя по словам Фергюса. Промышляли грабежом железных дорог на Диком Западе. Однако за их головы назначили такую награду, что пришлось банде уносить ноги из североамериканских штатов. Подались на юг, поверив россказням, что в бывших испанских колониях все в золоте купаются. Как в стихотворении Эдгара По… – Всеволод вдруг вскочил на ноги и сильным басом продекламировал:

Надев перевязь

И не боясь

Ни зноя, ни стужи, ни града,

Весел и смел,

Шел рыцарь и пел

В поисках Эльдорадо.

Но вот уж видна

В волосах седина,

Сердце песням больше не радо:

Хоть земля велика –

Нет на ней уголка,

Похожего на Эльдорадо[1].

– Так вышло и с нашими разбойниками. Прибыв в Венесуэлу и облазив все окрестные болота, они убедились, что местные племена нищие как лягушки, а золото только у важных кабальерос. Но они окружены такой охраной из головорезов, что северных гостей передушили бы, как хорьки курят. Вот и положили глаз разбойники на монастырь. Янки-то что – они все протестанты, для них католические священники все равно что еретики. А Фергюс, даром что католик, поддался греху алчности. Перебили злодеи монахов у ворот и немало добра церковного прихватили. А среди прочего – и индейское украшение золотое в виде сердца. Очевидно, один из обращенных к Христу индейцев либо исцеленный силой молитвы от недуга принес эту безделушку в дар святому. Знаешь, эти двоеверцы даже у нас, в России, иногда вешают золотые украшения на иконы – то ли как жертву, то ли как плату за работу… А что взять с неграмотного индейца?

Всеволод с сожалением уставился на опустевшую бутылку из-под наливки, даже поглядел в горлышко, как астроном, – действительно, ни капли. Пришлось снова лезть в саквояж и извлекать неизвестно какую по счету фляжку.

– Текила! Индейская самогонка из агавы. Не желаешь?

Слегка спьяневший Георгий отказался, и Всеволод, сделав пару добрых глотков, продолжил:

– И с той поры на головорезов обрушилась череда несчастий. Кого в кабаке зарезали, кто в море утонул, кого змея ужалила – остался от них один лишь Фергюс, да и тот одной ногой в могиле. Говорил, что поскитался он немало по Южной Америке, а в Картахену вернулся грехи замаливать. Говорил также, что от бабки своей, ирландской колдуньи, черпавшей силу из озер Килларни, получил он дар чутья. И мол, почуял он, якобы это сердечко не простое, а заговоренное. А как услышал, что я собираюсь в Амазонию, так закричал: «Вас сам Создатель направил ко мне, сэр!» После чего выложил мне байку о том, что побрякушка принадлежала неким речным индейцам, а потом ее отняли силой. Рассказал он мне и о том, как эта вещь стала известна европейцам. Признаться, именно этот отрывок легенды и заставил меня увериться в ее полном несоответствии реалиям. Железными людьми были конкистадоры. Эта вещица, пусть она и изящна, и украшена странными письменами, не могла так влиять на судьбы великих завоевателей. Просто та кровавая эпоха обросла легендами. И история о Золотом сердце – лишь одна из прочих. К тому же ювелиры Картахены, а потом Венеции и Москвы в один голос уверяли меня, что вещь эта современная. Время не оставило на золоте свой след, хотя и должно было. В общем, я не выполнил просьбы ирландца – найти в Амазонии тех самых индейцев и вернуть им сердце. Не было в том ни малейшего смысла. Умирающий человек нуждался в выпивке и ради нее сочинил красивую историю. Кельты этим умением с давних времен славятся, знаешь ли.

– Да уж… – задумчиво протянул Георгий. – Как бы там ни было, по всем признакам, ты совершил удачную мену – пару бутылок горячительного на ценный золотой предмет и дивную сказку вдобавок. Однако ж поделись ею со мною. Ибо Сердце мне уже знакомо, а легенда, его сопровождающая, еще нет.

– С удовольствием. Сна у меня до сих пор ни в одном глазу, а буря все не стихает. Так слушай же… – И Всеволод начал рассказ.

Перед Георгием, словно живое полотно, разворачивалась история почти четырехсотлетней давности…

* * *

Прибытия золотого каравана с нетерпением ожидал весь Кадис. Через главные морские ворота Испанской империи уже прибыл вестник от величайшего первопроходца-аделантадо со времен великого генуэзца Колумба. Франсиско Писарро, затмивший славу Нуньеса де Бальбоа и Фернана Магеллана, на легком скоростном корабле отправил своего младшего брата Эрнандо.

Тот домчался за одну ночь из порта в столичную Севилью, пал к ногам величайшего властителя Европы императора Карлоса Пятого и произнес:

– Ваше величество, Новая Кастилия, или же царство Инков, завоевана для вас моим братом. Он прибудет вскоре с великой добычей!

Карлос милостиво выслушал молодого конкистадора, наградил его по-королевски и отправил в Кадис встречать удачливого брата. О внимании, которое монарх уделил покорителю новых земель, говорил тот факт, что главой комиссии по встрече Писарро он назначил самого Эрнана Кортеса – знаменитого завоевателя Мексики.

Жители Кадиса издревле были мореходами. Этот порт основали в незапамятные времена финикийцы – ловкие купцы и непревзойденные моряки. Предания гласили, что нет в Европе города более древнего и столь обласканного вниманием богов и духов соленых пучин. Горожане фамильярно именовали Средиземное море Mare Nostrum, что в переводе с латыни значит «Наше море». И кому, как не жителям Кадиса, было знать обо всех опасностях, которые таит дальний переход. Жестокие штормы Атлантики ежегодно собирали свою дань со смельчаков, бросавших вызов океану. Кровожадный правитель Алжира Хайр эд-Дин Барбаросса со своими пиратами грабил, убивал и угонял в рабство как одиночные корабли, так и целые флотилии. Надо было быть невероятно везучим сукиным сыном, чтобы провести караван без потерь. И удачливее дона Франсиско Писарро, пожалуй, не нашлось бы человека во всем Старом и Новом Свете.

На востоке еще только разливался нежно-розовый рассвет, когда от маяка, выбивая из булыжной мостовой искры, промчался на горячем жеребце племянник алькальда – главы города.

– Паруса на горизонте! – истошно вопил он. – Это плывет золото! Золото прибывает в Кадис!

Обыватели распахивали ставни и перекрикивались друг с другом: «Что, сарацинские пираты?» – встревоженно охали кумушки. «Нет, это галеоны с великой добычей из Нового Света!» – уверенно басили бородатые лавочники и ремесленники. Сотни людей высыпали на улицы, голосили и восклицали. Солдаты городской стражи, кузнецы, зеленщики, рыбаки, воры-карманники, попрошайки – все они ощущали себя причастными к великим завоеваниям, совершенным за океаном. «Оро! Мучо оро!» – город гудел, словно растревоженный улей.

На пристани собрался цвет города. Суровый алькальд – ветеран Итальянского похода и битвы при Павии, пленивший самого Франциска, короля Франции, – стоял рука об руку с Кортесом. Грозный завоеватель, только что награжденный громким титулом маркиза де Оахака за истребление ацтеков, поджав губы, покачивался на каблуках. Его, губернатора Мексики и идальго из почтенного рода, отрядили встречать какого-то незаконнорожденного головореза – унизительно оказывать почести ничтожному выскочке!

А тот молча взирал с капитанского мостика флагманского корабля на почтенных сеньоров и сеньор, выстроившихся в его честь. Это была минута триумфа Писарро, ради которой он шел на смертельный риск во главе кучки авантюристов. Ради этого момента он убивал, пытал и предавал. Эта картина вставала перед глазами, когда он долгие полгода терял верных товарищей из-за голода и укусов ядовитых змей на необитаемом острове. Все лишения были не напрасны. И сладостную победную чашу конкистадор намеревался испить до последней капли.

Рядом с Писарро стояла его пленница и наложница – прекрасная принцесса инков Инес Вайлас Юпанки. Людям, хорошо знакомым с безжалостным командиром, сложно было даже предположить, что его черствое сердце способно кого-нибудь любить. Однако царственная индианка, очевидно, сумела пробить толстую броню цинизма и жестокости. Дон Франсиско холил и лелеял свою принцессу. Ради нее он остановил на сутки караван в Гибралтаре, чтобы тамошние швеи успели нарядить девушку в платья по последней кастильской моде.

Говорили, что именно Инес стала камнем преткновения между Писарро и его правой рукой – покорителем Чили Диего Альмагро. Суровый одноглазый вояка впервые ослушался приказа аделантадо Франсиско, когда тот приказал доставить ему дочь императора Атаульпы, скрывшуюся в хорошо укрепленном убежище в южных горах. Альмагро собирался жениться на юной красавице. Королевским именем Писарро заставил отступиться своего мятежного помощника и теперь с королевского благословения намеревался взять Инес в жены.

Высшее общество Кадиса и простолюдины с жадностью разглядывали заморскую гостью. Парчовая ткань плотно облегала ее тонкий стан и свободно сбегала вниз с бедер. Тяжелые густые волосы блестели в лучах восходящего солнца, словно цельный кусок обсидиана. Безупречно гладкая, медного цвета кожа заставляла юных кабальеро восхищенно присвистывать и щелкать языками. Но взгляды большинства состоятельных людей, понимающих толк в драгоценностях, были прикованы к декольте индианки. В ложбинке между высоких округлых грудей покоилось золотое сердце очень тонкой работы. Возникало ощущение, что оно вбирало в себя все солнечные лучи, а затем выплескивало их щедрыми порциями в такт ленивому прибою.

Настоятельница монастыря Святой Паулы, стоявшая во втором ряду, осенила себя крестным знамением и опустила очи, шепча молитву. А седобородый Эрнан Кортес, маркиз де Оахака, алчно пожирал глазами юную красавицу. И никто, даже он сам, не смог бы сказать определенно – пленен он редкостной красотой девушки или его заворожило магическое сияние Золотого сердца…

Спустя год Франсиско Писарро отплывал из Кадиса в обратном направлении. На сей раз караван был не золотым, а железным. Сотни закованных в латы бесстрашных идальго отправлялись к далеким берегам – огнем и мечом добывать новые земли для короны. Их аделантадо был мрачен, как самые темные морские пучины.

– Нам будет приятно, если донья Инес останется при дворе, пока вы приводите к повиновению наших новых подданных и помогаете нести свет истинной веры, – так сказал король во время их единственной встречи. А Карлос Пятый был не из тех монархов, что терпят даже намек на возражение. Писарро осталось лишь склонить голову и повиноваться.

– Подлый лис, интриган, чванливый мерзавец – он завидовал мне с момента нашей встречи! – клеймил яростным шепотом дон Франсиско своего соперника Кортеса. Не было никаких сомнений, что он, облеченный доверием короля, успел напеть ему в уши – мол, принцессу инков лучше оставить в Испании, ибо мятежные индейцы могут похитить и сплотиться вокруг нее.

– Не о пресечении возможного восстания думал ты, сладкоязыкий змей, а о своей проклятой похоти! – обличал Писарро своего недоброжелателя в воображаемых диалогах.

Кортес вожделел прекрасную индианку – этого ему не удавалось скрыть, несмотря на придворную закалку. Завоеватель Перу намеревался вызвать на дуэль покорителя Мексики, но об этом прознали младшие братья Франсиско и взмолились:

– Брат, нет никаких сомнений, что ты орудуешь мечом куда проворнее проклятого Кортеса. Ты убьешь его, конечно же. И после этого Карлос обрушит свой гнев на тебя и твое семейство. Все лишения, которые мы терпели, окажутся напрасными! Твой триумф будет предан забвению! А род Писарро прервется… Молим тебя, отступись. Оставь донью Инес ее судьбе!

Семеро гордых мужчин смиренно просили Франсиско одуматься. В ярости он избил до потери сознания Эрнандо и Хуана, чуть не свернул шею Гонсало и сломал нос самому младшему – Педро. Но чуть позже, остыв, нехотя признал их правоту. Право враждовать и объявлять войну Карлос Пятый признавал только за собой, требуя от своих солдат железной дисциплины.

С Инес Писарро удалось увидеться после этого лишь однажды. Прощание вышло невероятно тяжелым. Бесстрашный воин и безжалостный завоеватель не мог найти слов. Он краснел, потел, мычал, но не мог признаться в своей капитуляции любимой женщине.

– Я дочь короля, ты верный слуга короля, мы оба знаем, что повиноваться слову властителя необходимо беспрекословно, – печально молвила Инес. – Сначала я ненавидела тебя. Видела лишь твою свирепость и жестокость. Но потом узнала, каков ты на самом деле – смелый, верный и нежный. – Принцесса ладонями коснулась лица возлюбленного и продолжила: – Наше с тобой счастье было обречено с самого начала… – она взяла длинными тонкими пальцами увесистый амулет. – Этот волшебный талисман добыли по приказу моего деда. Говорят, что с того времени, как он оказался в Куско, все пошло не так. Умерло много людей, войны начали раздирать наше государство. Сердце это имеет большую власть, но поскольку отняли его силой у племени любви, получив проклятия от старого колдуна, оно не приносит счастья. Забери же его с собой. Быть может, однажды сей амулет вернется законным владельцам. И помни, что я любила тебя всем сердцем!

Вскоре после этого к Писарро примчался гонец. За день до свадьбы с Кортесом принцесса Инес выбросилась из башни на камни замкового двора. Неделю военачальник, запершись в отдельной комнате портового кабака, вдрызг упивался крепчайшим агвардиенте. Хозяина заведения, чрезмерно тревожившегося об оплате и имевшего глупость намекнуть об этом, конкистадор отмутузил так, что тот перестал узнавать родных и начал сильно заикаться. Кузен пострадавшего, который служил в городской добровольческой полиции, явился с четырьмя вооруженными дружками, дабы проучить дебошира. Писарро зарубил двоих, не вставая из-за стола. Оставшиеся трое так и не смогли покинуть комнату, хотя изо всех сил стремились спастись.

История об этой бойне через полчаса стала известна алькальду. Градоначальник приказал оставить все как есть и следить, чтобы у дона Франсиско всегда была под рукой бутыль доброй виноградной водки и поднос с отменной закуской – до той поры, пока он сам не захочет протрезветь. Останавливаться великий завоеватель не собирался. Он опрокидывал один стакан за другим, не отводя пылающего взора от Золотого сердца, лежащего на столе.

«Это мое проклятие за то, что ограбил инков, за убийство Атаульпы, за пленение его дочери!» – безостановочно билась мысль в голове. Из запоя его вывел офицер с распоряжением короля – возвращаться в Вест-Индию и приводить ее к покорности…

Королевский флот причалил в хорошо укрытой бухте на берегу Карибского моря. Проводники-индейцы уверяли, что отсюда получится провести войско – через джунгли и высокие горы к самому Куско. Писарро долго стоял на палубе, озирая раскинувшуюся панораму.

– Здесь будет построен новый Карфаген, который станет владычествовать над этой частью света, – тоном пророка произнес он. – Первым делом постройте гавань, крепость и монастырь – на этих трех опорах укрепится здесь власть его величества Карлоса.

Пока происходила выгрузка солдат, животных и грузов, плотники споро стучали молотками. Добротные деревянные строения вырастали на глазах. Индейцы из прибрежных племен, привлеченные большой стройкой, постоянно прибывали. Их нанимали на самую тяжелую работу за сущие пустяки – стальной нож или топор, маленькое зеркало или стеклянные бусы.

Однако насильно принуждать к труду испанцы отныне не имели права. Карлос Пятый нуждался в послушных подданных, а не в готовых взбунтоваться при первом же удобном случае рабах. Над укреплением лояльности денно и нощно трудился отец Хуан Хосе – монах из святого города Сантьяго-де-Компостелла. Он обращал в христианство десятками, и вскоре численность населения карибского Карфагена – или, как его прозвали моряки королевского флота, Картахены-де-Индиас – была сопоставима с численностью небольшого европейского порта.

Через три месяца после высадки Писарро и его армия были полностью готовы к дальнему переходу. Перед отправлением аделантадо заехал на монастырский двор. У Хуана Хосе уже было с десяток послушников из солдат-инвалидов и особо продвинувшихся в постижении Христовой истины индейцев.

– Падре, я хочу сделать дар вашему монастырю, – без лишних предисловий начал дон Франсиско.

– Сеньор, вы привезли меня сюда и дали возможность нести слово Божье – что может быть большим даром! – воскликнул настоятель.

– Вот это, – ответил Писарро, протягивая Золотое сердце. – Этот амулет принадлежал донье Инес, дочери покойного Великого Инки. Она завещала мне вернуть сей предмет в родные края. И поскольку Инес была убежденной христианкой, я не смогу найти лучшего места для сохранения реликвии, чем ваш монастырь!

Священник посмотрел в глаза военачальнику и серьезно произнес:

– Обещаю вам, дон Франсиско, что эта подвеска, как и память о первой индейской принцессе-христианке, будет храниться в этих стенах, покуда они стоят.

Писарро благодарно поклонился, перекрестился, глядя на большое распятие на месте будущего храма, и чеканным шагом отправился прочь со двора.

С той поры не было ни счастья, ни удачи в жизни Франсиско Писарро. С превеликим трудом и большими потерями достигнув Куско, он сцепился с Диего Альмагро – своим бывшим заместителем. Теперь у Альмагро был титул аделантадо – равный титулу Писарро. И старые счеты за похищение прекрасной принцессы-индианки. В развязавшейся междоусобице наместник Чили был пленен и казнен наместником Перу. Однако родственники Альмагро отомстили Писарро, зарубив его в собственных покоях. Лишь немногие посвященные связывали гибель трех человек с Золотым сердцем. И никто, кроме настоятеля католического монастыря, не знал, где оно находится…

* * *

Георгий вышел от брата в еще более подавленном состоянии: ответов он не получил, а вот вопросов прибавилось. Только некому их было адресовать. Те, кто слагал древние легенды, давно скрылись в сумраке столетий, их образы похоронены под обломками древних цивилизаций и надежно укрыты пылью веков от посторонних глаз. А в современном мире волшебные сердца – всего лишь сказка для легковерных, однако же…

Глава 6

Ирина Жернакова, по прежнему прекрасная и неподвижная, как статуя богини, лежала на больничной койке, вперив взгляд в свежепобеленный потолок. Костер рыжих волос обрамлял восковое лицо. Георгий закрыл глаза, глубоко вздохнул и, осторожно ступая, подошел к своей Спящей красавице. Золотой медальон он держал теперь за цепочку, не желая без нужды прикасаться к нему лишний раз. Подчиняясь наитию, молодой доктор вынул из-под одеяла тонкую руку возлюбленной и, раскрыв узкую изящную ладонь, вложил в нее индейский амулет. Золотое сердечко внезапно стало странно тяжелым. Родин заглянул в замершие карие глаза, накрыл ладонь Ирины своей крепкой пятерней и…

Страшный хлопок сотряс стекла больницы, вспугнув галок с окрестных деревьев. Георгию показалось, что дощатый пол поднялся и крепко стукнул его по затылку, свет погас, и он ухнул в бездну забытья.

– Сердце, сердце, ищи в своем сердце, – шептал в его голове знакомый и в то же время незнакомый женский голос. – Слишком много вопросов, слишком мало ответов. Слишком мало любви, слишком мало света. Пусть сердце вернется. Тогда и душа вернется. Твоя. Ирины. Всеволода. Мира.

Через несколько секунд врач пришел в себя и сквозь пелену осмотрел палату. Увы, Ирина по-прежнему лежала без движения. Ее рука безжизненно свешивалась с кровати, а рядом на полу валялся злосчастный амулет.

Родин потряс головой и вскочил на ноги, бормоча странные слова, которые уже ускользали из памяти:

– Пусть сердце вернется – тогда и душа вернется…

Золотое украшение оказалось медальоном. Хитрый механизм неведомым образом сработал, явив покрытую узором внутреннюю часть. Доктор схватил медальон и попытался сфокусировать зрение, правая ладонь онемела и слушалась плохо. Сложный узор явно складывался в буквы и слова. Георгий был неплохо знаком с мертвыми языками; благодаря своему увлечению историей и археологией ему довелось видеть множество древних надписей, от шумерских табличек до онежских петроглифов, он прекрасно знал латынь и свободно говорил по-гречески, но эти письмена были ему незнакомы.

Родин сунул медальон в карман халата и поспешил из палаты прочь, пробираясь через суматоху, поднятую загадочным взрывом. Ну вот, вместо спасения появилась новая загадка, но с ней и новая надежда. Только один человек в Старокузнецке мог расшифровать таинственную надпись. Хочется или нет, а все-таки придется обратиться за помощью к старшему брату. С такими противоречивыми мыслями младший Родин накинул тулуп и, забыв шапку, бросился искать извозчика.

* * *

Всеволод открыл дверь и, едва взглянув на брата, понял, что случай его привел исключительный.

– Енюша? Что стряслось? Уши не отморозил? Проходи скорее, чаю горячего попей. Может, текилки налить?

Через пять минут братья уже сидели в креслах гостиничного номера с рюмками ароматного ямайского рома в руках. Рассказав в двух словах о происшествии в больнице, Георгий извлек из кармана Золотое сердечко, осторожно держа его за цепочку на расстоянии, как ядовитое насекомое. Всеволод нахмурился и пристально вгляделся в мельчайший узор закорючек.

– Так не разобрать. Лупа нужна. – Он запустил руку в дорожный саквояж. – Значит, говоришь, бабахнуло сильно? Странно, следов пороха не видно.

Путешественник склонился над столом и попытался настроить свет лампы, вглядываясь в загадочные узоры. Он нахмурился еще больше, лицо его постепенно начало выражать досаду. Отложив лупу, Всеволод выбрал один из фолиантов, лежащих рядом, и, уверенно раскрыв его на середине, стал, шевеля губами, водить пальцем по желтым страницам. «Сообщение о делах в Юкатане» Де Ланды, успел отметить Георгий. Он только слышал об этой книге, а у брата, по-видимому, она была настольной. Тень зависти скользнула по лицу Родина, и он поджал губы.

Всеволод просмотрел еще несколько книг, заглянул в собственные записи и наконец раздраженно швырнул лупу обратно в саквояж.

– Черт-те что! Это точно не письменность майя и на ацтекское письмо не похоже. Я поначалу подумал, что это токапу – узоры, которыми инки одежду и посуду покрывали, а в узоре письмена зашифрованы. Да только ни один ключ к этому шифру не подходит, бессмыслица одна. Может, это попросту орнамент, а мы тут голову ломаем над дикарской безделушкой, тайный смысл ищем. – Всеволод подвинул амулет младшему брату: – Извиняй, Енюша, не могу тебе помочь.

Внутри у Георгия все оборвалось. Как же так? Уж если такой матерый первопроходец и ученый, как Всеволод, не может найти разгадку, то к кому же тогда идти за помощью? Не может или не хочет? Родин внимательно посмотрел на брата, вся эта история с амулетом явно заставляла Всеволода нервничать. Однако выбора не было, Георгий чувствовал, что появилась надежда на спасение возлюбленной и отступать нельзя. Что ж, придется переступить через гордость и обиду. Перед внутренним взором возник образ Ирины, и, собравшись с духом, Родин-младший обратился к брату:

– Сева, выручай, на тебя одного у меня надежда. Ты же все научное сообщество знаешь – историков, криптографов… К кому обратиться можно? В этом амулете разгадка Ирининой болезни, в этих письменах, сердцем чувствую. – Георгий взял брата за руку и с мольбой заглянул ему в глаза. – Ради моей любви к Ирине, ради нашей братской любви, выручи.

Всеволод отвел взгляд, но руки не убрал.

– Братской любви? – после краткого раздумья ухмыльнулся он и внимательно посмотрел на брата. – Хорошо же ты показал мне братскую любовь эту. Ну да ладно… – Голос Всеволода вновь обрел свою зычность. – Помогу я тебе, родное сердце, что же поделать. Сходи вниз, попроси у прислуги еще пару ламп. Надобно фотографию сделать.

Через несколько минут, когда Георгий вернулся с двумя керосиновыми лампами, Всеволод уже разложил компактный дорожный фотоаппарат и колдовал над крошечным объективом. Родин-младший восхищенно цокнул языком: «Картридж кодак» с целлулоидной пленкой!

Да, такой машинке под силу запечатлеть мелкие закорючки индейского письма. В детстве у братьев Родиных был фотоаппарат «Дружок» мастерских Акимова, отцовский подарок. Много часов они проводили над настройкой освещения и проявкой капризных фотопластин. Фотографировали нянюшку, отца, друг друга, оторопевшую прислугу и даже дворового щенка. До сих пор у Родина дома хранились пожелтевшие карточки. Георгий, вскоре погрузившись с головой в медицину, увлечение детства забросил, а Всеволод, напротив, с фототехникой был явно на «ты».

Когда снимок был наконец сделан, Всеволод аккуратно передал брату по-прежнему раскрытый медальон.

– Все, это больше не нужно. Забери себе, может, еще что в голову придет, раз уж ты так уверен, что это причина болезни. А я пока займусь проявкой. У вас на телеграфе машина Казелли вроде есть?

На старокузнецком телеграфе и вправду несколько лет назад установили хитроумную итальянскую машинку, которая могла передавать изображения с помощью электрических разрядов, – гордость старокузнецкого почтового ведомства. Подобные аппараты были только в Петербурге и Москве.

– Есть. А куда телеграфировать будешь? В Петербург в академию? Или в Географическое общество?

– Да нет, – замялся Всеволод и уж очень сосредоточенно стал складывать фотоаппарат в деревянный чемоданчик, повернувшись к брату спиной. – Там вряд ли помогут. Я буду телеграфировать в Белен, одному священнику монастыря Санту-Аледжандри, отцу Лоренцо. Он занимался миссионерской деятельностью в Бразилии и Венесуэле, нес слово Божие дикарям в амазонских джунглях и хорошо знает письменность и языки некоторых индейских племен, о существовании которых наши важные петербургские академики и слыхом не слыхивали.

Георгий подозрительно посмотрел на брата. Что-то нечисто было с этим отцом Лоренцо. Больно нервно звучал обычно густой и уверенный голос Всеволода.

– Почему же ты, брат, так уверен, что бразильский миссионер разгадает зашифрованные письмена лучше русского исследователя?

– Дело в том, что отец Лоренцо, видимо, был когда-то э-э-э… одним из предыдущих владельцев этого амулета. Должен, должен помочь священник. Ты же сам помощи просил, Енюша, так доверься мне, я не обману.

Всеволод обернулся к брату и посмотрел на него с улыбкой, но сощуренные глаза были внимательны и осторожны. Георгий слегка нахмурился. Так вот оно что! Старый миссионер, выходит, и есть тот, кого обокрали те самые янки под предводительством пропойцы-ирландца.

И Всеволод знал об этом. Знал и все равно купил Золотое сердечко и прочие безделушки. И возвращать, видимо, не собирался. Вот тебе на, братец! Первопроходец, исследователь, ученый, а на деле – скупщик краденого! Гнев закипал в молодом докторе, но он мгновенно прикусил язык. Нельзя сейчас затевать ссору сызнова.

Брат был его единственной надеждой, его и Ирины. После они обо всем поговорят, и Всеволоду придется раскрыть правду, но пока… Пока лучше помолчать, спасение любимой было важнее всего.

– Ты чего набычился, Енюша? – произнес Всеволод со слегка наигранным весельем в голосе, оторвав Георгия от раздумий. – Ты беги лучше, брат, в клинику, вдруг Жернакова твоя сама очнулась. Да и Юсупова успокой, там небось все сейчас на головах стоят. Ты все равно мне сейчас не помощник, как будет ответ от отца Лоренцо – так сразу дам знать.

Когда Георгий Родин преступил порог земской клиники Старокузнецка, переполох уже улегся и в приемном покое по случаю позднего часа его встречал только крепко подвыпивший сторож, который, готовясь к вечернему обходу, пытался перед зеркалом придать себе благообразный вид, ежесекундно икая и поправляя фуражку. Увидев заснеженного Родина, отряхивающегося в дверях, он бросил свое занятие и, вытянув руки по швам, чрезмерно громко доложил:

– Ва-аше благородье, Андрей Семеныч просили немедленно по прибытии вам… вас… ик!

Но Юсупов, завидев отъезжающего извозчика, уже сам спешно спускался по лестнице, лицо его выражало тревогу.

– Георгий, где же ты пропадал? Тут такое творилось, Радевич из жандармского управления приезжал, бомбистов искали, допросили санитаров из неблагонадежных, всю больницу обшарили, и никаких следов – ни дыма, ни разрушений, а взрыв-то ого-го был, аж в слободе слышно было. И главное, что звук вроде как из палаты этой столичной штучки был, Жернаковой, той, что в ступоре лежит. Ты что молчишь-то, Георгий?

Родин устало посмотрел на своего институтского товарища и, снимая тулуп, ответил:

– Я тебе, Андрей, все сейчас расскажу, ты только мне сперва скажи, как она?

– Как она? – опешил доктор. – Да так же вроде. Кататония, паралич, никаких изменений к лучшему. Анюта с ней весь вечер просидела, я только сейчас ее в сестринскую спать отправил.

– Я пройду к ней сначала, а потом у тебя в кабинете поговорим, хорошо?

– Да, хорошо, – неуверенно ответил Юсупов. Изможденное лицо Георгия и пылающие надеждой зеленые глаза производили сильное впечатление.

Через полчаса он заглянул в палату Ирины Жернаковой и шепотом позвал:

– Георгий, пойдем, поспать тебе надо. Не дури, сидя здесь, ты ей не поможешь.

Родин, словно очнувшись, посмотрел на друга через плечо и задумчиво кивнул. Потом медленно встал, будто старался не разбудить Ирину, и, уже собираясь уходить, положил на ее медленно поднимавшуюся и опадавшую грудь злосчастный медальон.

Георгий вздохнул, провел рукой по своим непокорным каштановым волосам и направился по полутемной ночной больнице вслед за Юсуповым. Да, старый друг был прав, нужно поспать, кто знает, что готовит завтрашний день. Но поспать в эту ночь ему так и не удалось.

Глава 7

Оставив озадаченного своим рассказом Юсупова, Георгий прилег на диван в приемной и закрыл глаза. Обрывки мыслей постепенно замедляли свой хоровод, черная пелена сна наползала, и вдруг ее вдребезги разбил посторонний звук.

Женский крик. Родин вскочил на ноги. Сна не было ни в одном глазу. Крики раздавались из палаты Ирины. Родин рванулся по коридору, даже не удосужившись обуться. Инстинкт бойца включился в нем, наполняя кровь адреналином. Через несколько секунд Георгий влетел в палату, готовый к любой опасности, к драке хоть с самим чертом.

Кричала Анюта. Она забилась в угол палаты, за умывальник, и сидела там, закрыв лицо ладонями. Только огромные голубые глаза глядели с ужасом на Ирину. Жернакова шла по палате. В сердце Георгия загорелась надежда – неужели очнулась?! Он нашарил на стене эбонитовый выключатель, щелкнул им и замер. Вот что так напугало Анюту.

Ирина Жернакова медленно шла к двери палаты. Точнее, не шла, а ковыляла, как будто вместо ног у нее были деревянные палки. Больничная сорочка сползла с опущенных плеч, открывая молочно-белую кожу на груди, огненно-рыжие волосы спутались и закрывали часть лица. Поблекшие глаза бессмысленно скользнули мимо Родина, и Ирина остановилась, лишь слегка покачивались обвисшие плетьми руки да голова с отвисшей челюстью заломилась под странным углом, будто бы Жернакова прислушивалась к чему-то.

Георгий с трудом выдохнул. Он знал, что это все ему напоминает. В пору молодости, когда Родин пошел добровольцем на Англо-бурскую войну, судьба свела его со старым зулусом, сражавшимся на стороне буров. Пуля из английского карабина повредила старому охотнику коленный сустав, и молодой врач дневал и ночевал возле его койки, стараясь сберечь ногу от ампутации. Зулус хорошо говорил на банту, распространенном африканском наречии, и Родин, не упуская возможности попрактиковаться в языке, во время длительных и болезненных процедур занимал зулуса беседами. Особенно его интересовала мрачная африканская религия, которую исповедовал раненый. Благодарный зулус был рад рассказать великому белому колдуну, как он называл Георгия, все, что тот попросит. В том числе и про превращения живого человека в зомби.

Колдуны-бокоры, практиковавшие черную магию, проводили специальный ритуал, в который, помимо танцев, магических пассов и заклинаний, также входило изготовление снадобья, которое следовало скормить жертве. После этого несчастный впадал в летаргический сон, схожий со смертью. Соплеменники, будучи уверены, что жертва умерла загадочной смертью, устраивали погребение, а через некоторое время колдун возвращал ее к жизни в виде марионетки, подчиненной его воле. Такие магические немертвые слуги и назывались зомби. Они с трудом передвигались, были лишены собственного разума, но годились для примитивных работ, да и просто в качестве доказательства устрашающей мощи колдуна.

Родин как врач, естественно, интересовался ритуалом зомбирования с научной точки зрения. По его мнению, ключевую роль играл яд тетродотоксин, содержавшийся в слизи рыбы-жабы, одном из компонентов снадобья. Он объяснял и летаргию, и потерю рассудка, и частичный мышечный паралич. Но очень многое в этом ритуале оставалось для Родина загадочным и пугающим.

Неужели теперь его возлюбленная стала чем-то вроде живой куклы из мрачного африканского культа? Мысль эта была ужасна для Георгия, но это все же лучше, чем полный паралич и кататония. Теперь надлежало спокойно во всем разобраться, и первое, что нужно было сделать, – это не допустить посторонних глаз. Уже и так хватало толков вокруг странной пациентки, в палате которой постоянно происходили загадочные злоключения.

Родин выглянул за дверь и быстро проговорил подоспевшему Юсупову:

– Андрей, никого в палату не пускать, вели прикатить из психиатрии смирительную кушетку с ремнями и позови двух санитаров, поздоровее и не болтливых, тут дело почище взрыва будет. – И через секунду добавил значительно громче, для любопытных больных и сестер, которые уже начали высовываться из дверей, разбуженные Анютиным криком: – Все в порядке! Медсестра слабонервная крысу увидела! Уважаемые пациенты, это не повод для нарушения режима! Расходитесь по палатам!

* * *

Рассвет Родин встречал у постели Ирины. История все больше уходила из области медицины в область мистики и колдовства, и это тревожило Георгия. Оставалась одна надежда – Всеволод с его загадочным отцом Лоренцо. Расшифрованные надписи внутри медальона, который Георгий теперь рассеянно сжимал в руке, могли пролить свет на все странные события последних суток.

В дверь робко постучали.

– Да-да, войдите. – Родин обернулся на стук.

Это была Анюта. Голубые глаза опухли и покраснели от слез. Она скользнула в палату и сразу затворила за собой дверь.

– Георгий Иванович, вы не злитесь на меня что я кричала так нынче ночью. Я встала проведать ее, вошла, а она стоит не двигаясь. Я и окликнула ее по имени, а она как повернулась и пошла прям на меня, и смотрит, а глаза как у утопленницы, и стонет, и стонет. Ох, страх-то какой! – Анюта перестала лепетать и закрыла лицо руками, из глаз снова брызнули слезы.

А в это время запыхавшийся Всеволод влетел в больничные двери, как тропический ураган, неведомый в средней полосе Российской империи. Он едва не сорвал их с петель и не на шутку перепугал санитарку, дежурившую в коридоре. Однако гигант, презрев все правила приличия, даже не глянул на икающую от нахлынувших эмоций старушку, а полетел по коридору к палате Ирины, кляня все вокруг на чем свет стоит. В этот момент бородатый великан ничем не напоминал уважаемого ученого, скорее пирата, рыщущего по миру, воруя артефакты у честных археологов и сбывая награбленное на черном рынке. Разве что в могучем кулаке вместо абордажного топорика был зажат тонкий листочек – один из тех, на которых обычно телеграфистки отбивали тексты полученных сообщений.

– Вот, – беспардонно ворвавшись к больной, пробасил Всеволод. – Вот, Енюша, за чем ты меня по эдакому морозу до телеграфа гонял!

Он раздраженно протянул листок брату, даже не заметив, какой момент прервал. Анюта в углу охнула, зажав рот ладонями, и быстро утерла слезы. Негоже, чтобы этот бандит видел ее искренние переживания.

Георгий же, ничего другого и не ожидавший, покорно взял телеграмму из рук раскрасневшегося брата и тут же отступил на несколько шагов. Сейчас не время ставить брата на место, от его благосклонности многое зависит. Но вот потом, когда Ирина будет спасена, он уже миндальничать не станет. Долго, очень долго он покорно сносил покровительственное отношение да повелительный тон, только отшучивался да язвил, но всему есть предел. Но вот последняя капля переполнила чашу терпения, от мужского разговора не уйти…

Но сейчас нельзя давать волю эмоциям! Не только за себя он нынче в ответе. Разум должен быть холоден, иначе эту загадку на распутать!

Георгий быстро пробежал глазами коротенький ответ отца Лоренцо: буквально в двух словах он давал понять, что расшифровать загадочные письмена решительно невозможно, но мудреные символы напоминают считавшийся утерянным язык племени любви – карихона. Родин-младший вскинул бровь: он-то считал, что карихона – это миф!

Заметив удивление младшего брата, Всеволод, который успел немного успокоиться и даже учтиво кивнуть все еще жавшейся в углу Анюте, без прелюдий начал с усмешкой вещать:

– А чего ты ждал от старого маразматика? Хорошо, что он еще не спрашивает, откуда у нас эта белиберда. Конфуз бы вышел…

Георгий хотел было заметить, что скупка краденого вовсе не «конфуз», а бесчестный поступок, недостойный не то что ученого, но настоящего мужчины. Хватать угли из печи чужими руками – дело предосудительное. Однако он вынужден был снова прикусить язык. Не хватало только вновь поссориться и провалить все дело.

– Здесь приписка, что письменность карихона отличается от иероглифов майя, кипу инков и пиктограмм ацтеков, – Георгий настрой брата не разделял. Он, как человек близкий к науке и более чуткий, понимал, что в мире слишком много загадок. И если ни один исследователь не описал затерянное в джунглях Амазонки племя, это вовсе не значит, что его не существует. Мифы – не детские сказки, как считают многие несведущие и узколобые господа, а сборник знаний о мире, зачастую не менее подробных и точных, чем статьи в библиотечных фолиантах. Главное, смотреть вглубь и читать между строк, а это, разумеется, не каждому под силу. Здесь нужен не только ум, но и чуткость. Что, собственно, и отличает настоящего исследователя от профана-бумагомарателя.

– Конечно, отличаются! Будто мы с тобой, Енюша, сами этого не видим! Были бы это письмена великих племен, я бы их мигом прочел, – с легким хвастовством парировал Всеволод. Никак он не мог воспринимать младшенького всерьез. – Только вот незадача, карихона – племя, давно отошедшее к праотцам. Если оно и существовало, инки или амазонские болота давно стерли его с лица земли! Письменность их сохранилась отрывочно и никем не расшифрована! Да и письменность ли это вообще?! Так, догадки вечных романтиков, которые верят, что когда-то люди жили в мире и гармонии. Ну, слыхал наверняка эти истории про золотой век человечества. По мне, так все это, – он махнул рукой, показывая, что имеет в виду и надписи на медальоне, – не более чем орнамент.

– А если нет? – с сомнением протянул Георгий в несвойственной ему манере. Он играл, так как понял, что увещевать брата можно, только надавив на самолюбие. Ну что ж, актер из Родина-младшего был первостатейный, такому бы на подмостки императорского театра, так что старший Родин фальши не учуял. – Если все-таки это важная историческая информация?! Если мы в руках держим ключ от загадки тысячелетия?! Вот смеху-то будет, если какой-нибудь другой археолог до нее докопается.

– Не докопается! Нельзя раскопать сказку! – отрезал Всеволод.

– Разве с Троей было не так? – лукаво, будто змей-искуситель, заметил Георгий. Ему не по душе было такое обращение, он предпочитал говорить все прямо, без обиняков, как истинный русский! Но для спасения Ирины все средства хороши.

Всеволод на минуту задумался. Глубокая морщина прорезала его лоб, и вся наружность выражала лихорадочную работу мысли. В уме Родин-старший прикидывал шансы удачного исхода экспедиции. Если все выгорит, ему будет обеспечено место на страницах учебника истории! Ха! Раскопки на алтаре знаменитого племени Любви, мозаики, которые, по запискам конкистадоров, их просто ошеломили, так напоминали они светлые христианские фрески… Правда, было там и еще кое-что, не только… Но это же всего лишь пиратские выдумки… Франсиско де Гарсия, великий путешественник и завоеватель, в старости сошедший с ума в покоях монастыря Санту-Аледжандри, писал и про амазонок, и про карликов, и про безногих людей, которые ползали, как червяки… А если нет… Его имя станет легендарным в среде коллег, а кому же не хочется быть у всех на устах? А если вспомнить про подземные копи, полные золота и алмазов…

– В любом случае, этот подвиг во имя науки будет стоить слишком дорого.

Всеволод хоть и продолжал сопротивляться, но риторику сменил. Георгий, который, как хороший психолог, тонко чувствовал изменения в поведении людей (еще бы, ведь для врачебной практики и сбора анамнеза навык незаменимый), немного расслабился: похоже, эта дуэль, как и многие прочие, будет им выиграна.

– Я готов оплатить часть суммы, если ты возьмешь меня с собой. Ты же сам давеча советовал мне больше путешествовать, братец. Заодно и продемонстрируешь на месте все тонкости своей работы. Тебе известно, что в юности я бывал не в одной экспедиции с профессором Смородиновым, так что смогу быть полезным.

– Хм-м-м… Ну, если ты со мной… Давно мы не виделись, совсем отвыкли друг от друга… Надо бы и правда побольше времени проводить вместе…

Здоровяк говорил неуверенно, все его огромное тело было напряжено, а брови метнулись к переносице: в уме он подсчитывал смету предстоящего приключения. Однако, чтобы не выглядеть меркантильным и не уронить достоинства перед младшим братом, который и без того встретил его вовсе не радушно, старался скрыть истинные мотивы перемены своего решения.

– Конечно, – поддержал его Георгий, не давая брату сорваться с крючка, – отец наверняка хотел бы, чтобы мы вместе прославили фамилию. Да и куда же мне еще сбережения девать в Старокузнецке? Сумма-то в банке немалая…

Последняя фраза, брошенная будто вскользь, решила исход дела: Всеволод расплылся в улыбке, даже не понимая, что его провел блестящий дипломат. Что сказать?! Нельзя недооценивать противника ни в битве на поле брани, ни в битве умов.

– По рукам! Отправляемся в Южную Америку! Экспонаты подождут, чай, музеи столичные потерпят месяцок-другой без моих находок.

Сказав это, Всеволод махнул шапкой, будто купец на рыночной площади в базарный день, оформляющий особенно крупную сделку.

– Да, только у меня будет еще просьба… – Поняв, что дело выиграно, Георгий больше не церемонился и сменил тон на деловой. – Надо бы нам с собой взять Ирину. Лекарства от ее недуга в России не найти. Хворь ее немедицинского характера. А в экспедиции мы скорее найдем для нее исцеление.

Родин-старший, в мозгу которого уже рождались сладостные картины будущих побед, снова помрачнел.

– Что за бред? Немедицинского характера? А какого? Сверхъестественного, что ли?! Да и кто там за ней ухаживать будет? Мы же не на променад собираемся! Опаснейшее путешествие в дебри дикого континента – не пикник в субботний день!

Всеволод разошелся и клокотал, как извергающийся вулкан. Того и гляди, вся больница взлетит на воздух от его гнева. Но Георгий знал точно: Сердце надо вернуть на алтарь любви. Сейчас эта фраза из пошленьких стишков вдруг стала великой и ужасной.

– Не кипятись, братец, ты прямо как самовар на столе купчихи. Я врач и смогу позаботиться о пациентке.

– А ты мне не указывай, Енюша, мал еще, – самообладание оставило Всеволода. – А коли ты врач, так и оставайся в больнице. Предоставь все специалистам.

От таких речей Георгий покраснел, будто гроздья рябины в июльский день. Он готов был выложить старшему брату все как на духу, не стесняясь в выражениях, но неожиданно между мужчинами встала Анюта, словно пытаясь своим хрупким телом предотвратить катастрофу. С таким одухотворенным лицом она могла бы встать между двумя армиями и наверняка остановила бы кровопролитие.

– Я могу заботиться об Ирине! Я поеду с вами! Мужчины должны совершать подвиги, а женщины быть им опорой и поддержкой!

Оба брата осеклись, не ожидая такого жеста истинного и искреннего самопожертвования.

– На нашем пути будет множество опасностей! – практически в унисон сказали они, проявив невиданное доселе единодушие.

– Значит, мои медицинские навыки тем более будут вам полезны.

Всеволод и Георгий переглянусь и не нашли что возразить.

Глава 8

Путь из Старокузнецка до Барселоны, где наших героев ждал испанский лайнер «Людовик Благочестивый», был невероятно долгим и для Георгия весьма утомительным. Анюта хоть и блестяще справлялась с обязанностями сиделки, однако в свободное время не теряла надежды подарить Родину частичку своей молодости и женской ласки. Не стесняясь присутствия Ирины, она то и дело бросала на объект своей страсти красноречивые взгляды, вероломно нарушала границы его личного пространства, а за совместными ужинами старательно подливала Георгию вина и хохотала грудным животным смехом, запрокидывая кудрявую головку и поглаживая белую шею узкой ладошкой.

Родину, понятно, было не по себе. С одной стороны, он здоровый мужчина с естественными потребностями, внезапно обострившимися от безделья, мерного покачивания вагона и нехитрых, но оттого не менее действенных приемов соблазнения. С другой – он джентльмен, к тому же влюбленный, и с точки зрения благородного мужа было бы сущей подлостью пойти на поводу у своей похоти прямо на глазах возлюбленной, которая не может ни возразить, ни уйти.

А однажды ему даже показалось, что в Ирининых глазах сверкнули злые молнии – это было как раз в тот момент, когда Анюта стала счищать с костюма Родина невидимую соринку и чуть дольше, чем позволяли правила приличия, задержала свою ладонь на его груди, да и движения ее руки стали больше похожи на нежные поглаживания.

«Неужто Ирина все видит, все понимает?!» – ужаснулся Георгий и отпрянул от Анюты, которая, впрочем, нисколько не обиделась. На пятые сутки таких мучений он принял решение ограничить контакты с настойчивой медсестрой и стал подолгу запираться в своем купе с томами научной литературы про индейцев Амазонки.

* * *

Барселона встретила путешественников ослепительным солнцем и захватывающими дух архитектурными изысками. Родин даже пожалел, что у него нет времени, чтобы изучить этот город, напоминающий причудливую шкатулку со множеством потайных отделений и выпрыгивающих чертиков. Он и не представлял, что жилые дома, храмы и те же больницы можно красить в такие цвета, что у них может быть столько углов и башенок и что все это будет выглядеть так органично и загадочно.

– А что, взять бы и наш дом облагородить какой-нибудь веселенькой красочкой… – веселился Георгий, пока они ехали в порт.

Анюта же была совершенно шокирована увиденным: бедная девочка никогда не выбиралась из Старокузнецка и за всю свою жизнь не видела ничего прекрасней заката на реке.

Гигантский белоснежный лайнер, который должен был доставить наших героев в Белен, напоминал улей – пассажиры и матросы сновали по палубе, повсюду были слышны восторженный гул, женский смех, детские визги. Родин осмотрелся, выискивая Всеволода, прибывшего спецрейсом из Петербурга со всей необходимой для столь ответственной миссии экипировкой. Могучую фигуру брата не заметить было сложно, но Георгий с неудовольствием увидел рядом с ним еще одну – высокая худая женщина лет сорока пяти с прямой спиной и тугим пучком на затылке снисходительно смотрела на Севу поверх очков и что-то ему внушала, как учительница нашкодившему сорванцу. Одета она была в шерстяной коричневый костюм и такого же цвета боты на шнуровке, на бравых фасонистых морячков смотрела без интереса, а на расфуфыренных пассажирок лайнера – с брезгливостью.

– Это что еще за новости, – пробормотал Родин и развернул коляску с Ириной в сторону странной парочки.

Притихшая Анюта посеменила за ним, едва сдерживая желание вцепиться Родину в рукав, чтобы ее не закрутил, не увлек за собой жужжащий рой пчел-пассажиров.

– А вот и наш Еня! – с наигранной бодростью забасил Сева, завидев брата. Приобняв Георгия за плечи, он скороговоркой прошептал ему на ухо: «Это для моей карьеры, Енюша, не кипятись», а затем продолжил заискивающе: – Это Ирина, эксперт, я вам рассказывал про ее сложный случай… А это наша незаменимая помощница Анна.

Анюта тихонько поздоровалась, Родин угрюмо кивнул, а Сева торжественно простер руки к даме с пучком и бойко отрапортовал:

– Рад представить – Лариса Анатольевна Большакова, вице-председатель Русского географического общества! Лариса Анатольевна любезно согласилась возглавить нашу экспедицию, и я сгораю от желания поскорей оказаться в дебрях Амазонки в компании со столь неравнодушным и квалифицированным специалистом!

На слове «возглавить» Родин недоуменно захлопал глазами, но воспитание не позволило ему обнаружить свое недовольство, а потому он поторопился завершить эту нелепую церемонию:

– Извините, мы немного устали с дороги и хотели бы поскорей разместиться. Не сочтите за грубость, но Ирине нужно прилечь, да и Анечке стоит отдохнуть перед долгим путешествием.

– Разумеется. – Большакова сверкнула стеклами очков, окинув холодным равнодушным взглядом сначала Родина, потом Ирину, а вот Анюта произвела на нее странное впечатление: лицо вице-председателя Русского географического общества сморщилось в гримасу отвращения и в голосе появились назидательные нотки: – А вам, милочка, стоит не только отдохнуть, но и переодеться. Мы с вами не на танцульки собрались, и такие фривольные наряды в джунглях совершенно неуместны! Если вы только не планируете провести исследование на тему сексуальной реакции индейцев Амазонки на белую женщину из средней полосы России.

Анюта густо покраснела и спряталась за Родина, который в эту самую секунду дал себе торжественное обещание подложить противной бабе змею в багаж. Вслух же он с ледяным спокойствием заметил:

– Боюсь, что индейцы Амазонки недостаточно осведомлены о современных тенденциях в женской моде, и объектом подобного исследования, если бы наша Анечка решила его провести, поневоле стала бы любая женщина, входящая в состав нашей экспедиции. Кроме того, индейцы Амазонки, как я слышал, не отличаются разнообразием своих сексуальных реакций, а в некоторых племенах прическа, подобная вашей, то есть заколотые наверх волосы, является не чем иным, как приглашением к совокуплению с участием, как минимум, трех мужчин…

Родина понесло, но он ничего не мог с этим поделать – сказывалась усталость. Сева зашикал на брата, хотя в глазах его играли смешинки, мол, эк ты, Енюша, уел грымзу. Большакова же стиснула свои слишком большие для женщины кулаки и уже собралась было разразиться ответной гневной тирадой, но Георгию вдруг наскучила эта перепалка, и он, уверенно развернув коляску на сто восемьдесят градусов, покатил ее в сторону кают.

«У нас и так уже две женщины, куда нам третья? – негодовал он. – Чай, не на курорт едем! Там же опасно, в конце концов! А эта Большакова, наверное, крокодилов только на картинках в энциклопедиях видела…»

Поглощенный своими мыслями, Георгий не заметил крепкого матроса-испанца, перетаскивающего на загорелом плече какую-то тяжелую коробку, и ненароком наехал ему коляской на ногу. Тот среагировал чересчур буйно – отшвырнул свою поклажу и начал крыть неуклюжего пассажира на чем свет стоит.

– Прошу прощения, я вас не заметил, – сухо сказал Родин, не настроенный на конфликт. Матрос же, напротив, решил воспользоваться неожиданным перерывом, и пока его товарищи, пыхтя и утирая пот, продолжали грузить тюки и чемоданы, он с видимым удовольствием принялся задирать Георгия на каком-то невероятном диалекте испанского языка.

– Конечно! Куда вам, господам толстосумам, замечать нас, чернь. Мы для вас что мебель или насекомые.

– Извините, – ответил Родин, даже не думая, что выглядит как турист, понимающий на языке Сервантеса несколько слов для общения с носильщиками.

Но матрос не собирался сдаваться без боя, рассчитывая растянуть перебранку до конца погрузки.

– Я вот направлялся с этой коробкой по неотложному делу, пока ты свою bruja[2] на мою ногу не накатил! Кто мне теперь оплатит лечение? Эта инвалидка?

На беду матроса, Родин немного знал испанский и пропустить мимо ушей «бруху» и обидную «инвалидку» никак не мог. Он спокойно откатил коляску в сторону, велел Анюте не отходить от Ирины ни на секунду и, снимая на ходу свой дорожный сюртук, пошел на испанца.

– Прошу вас немедленно извиниться перед девушкой за нанесенные оскорбления, в противном случае я буду вынужден нанести вам некоторые травмы.

– Por que coño![3] Она же овощ, какой смысл ей вообще что-то говорить? Да я могу этой кукле голову обрить вот этим ножом… – в руках матроса сверкнуло лезвие огромной, длиной с локоть навахи, – и она ничегошеньки мне не сделает!

– Она-то, допустим, не сделает… – Родин злобно улыбнулся и, даже не тратя время на финты, сокрушительным ударом ноги в грудь отправил истеричного испанца прямиком за борт. Перегнувшись через фальшборт, он удостоверился, что с его противником все в порядке – тот побултыхался немного в прохладной воде и уже карабкался по веревочному трапу назад, – невозмутимо надел сюртук, поклонился собравшейся вокруг толпе зевак и направился к девушкам. Анюта смотрела на Родина такими восхищенными глазами, что он невольно залюбовался этой искренней, не скрывающей своих чувств милашкой. Но потом бросил взгляд на Ирину и снова нахмурился.

В этот момент на палубу, хохоча, вскарабкался побежденный матрос. Георгий не мог понять, отчего так резко изменилось настроение у его противника (на самом деле оно изменилось потому, что его план сработал: пока они препирались, остальные матросы закончили погрузку и готовили лайнер к отплытию), а потому на всякий случай оставался настороже. Однако испанец и не думал продолжать ссору. Он сверкнул крупными белыми зубами в непритворной улыбке и протянул руку:

– Серхио Карабанья! Уж извините, что меня так занесло. Целый день таскаю этот хлам с места на место, как проклятый, мозги расплавились, вот и не думаю, что несу.

– Георгий Родин. Ваши извинения приняты. А теперь нам все же хотелось бы добраться наконец до наших кают.

– Давайте я вас провожу, Хорхе!

– Спасибо, Серхио, мы сами, – с этими словами Родин, Анюта и Ирина слились с гудящей толпой, ощущая на своих спинах колючий взгляд бузотера Карабаньи.

* * *

Я в тюрьме своего тела. Это самая узкая в мире камера, потому что я не могу ходить, сидеть, лежать, я ничего не могу; мое тело ничего не может. Оно может лишь то, что с ним делают другие, а я могу только смотреть на это, потому что даже глаза не могу закрыть, мне закрывают и открывают их другие. Я счастлива, что это делают Георгий и Анюта. Мне двадцать пять – это возраст моей смерти, хотя я умерла немного раньше, потому что считала, что никакой любви не бывает, и закрыла свое сердце для любви и для мира, а вот Георгий показал мне, что любовь есть. А Золотое сердце, которое надела мне на шею его няня, показало, насколько я была счастливой, насколько прекрасным и огромным был мир вокруг меня. Впрочем, мир вокруг меня и сейчас огромен; мой разум может путешествовать, летать, плавать, подниматься под облака и нырять в неизмеримые глубины, пока сама я не могу пошевелить даже ресницами на своем инвалидном кресле. Кресло стоит на носу огромного корабля, который везет нас на родину Золотого сердца. Соленый морской воздух входит в мои ноздри, но я его не чувствую, Сердце шепчет мне про все тайны вселенной. Оно вернет мне жизнь, если моя любовь будет так горяча и сильна, что я верну жизнь ему; Сердце тоже покинуло свою родину, как и я, и оно очень хочет вернуться туда, где его любят и ждут. Оно не виновато. Пока оно было в плену у людей, которые тоже умели любить, которые любили прекрасного белого бога в белоснежных одеждах с сияющим солнцем вокруг головы, в большом каменном доме Сердцу было хорошо, но очень холодно, потому что его любовь – горячая, жаркая, южная, а здесь совсем не такая любовь. Сердце слышало молитвы, но не слышало признаний в любви, не слышало стонов страсти и восторженных криков при рождении ребенка, но оно помнило, копило, собирало. И в тот день, когда оно коснулось моей груди, искра от моей настоящей любви, давно забытой, пробудила его. Все накопленное за долгие столетия выстрелило мне в сердце, и, разумеется, тело не смогло этого выдержать, а разум смог, поэтому я в него и спряталась, но Родин обязательно меня спасет, я снова вернусь к себе домой, в свое тело, и мое сердце раскроется, как губы для поцелуя, как закатные облака для солнца, и вся моя любовь выйдет к моему любимому и к миру, который я люблю, правда, для этого, возможно, всем нам придется умереть. Мы с Сердцем знаем все это и готовы заснуть, и готовы пробудить весь мир своей любовью; мама, мамочка моя родная, я выживу ради тебя, укрепи мой дух, мамочка, мамуля, Пресвятая Богородица, не покинь меня.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Любое путешествие рано или поздно подходит к концу, так и наши герои, оказались наконец в Белене. Шумный порт Бразилии, раскинувшийся в самом истоке Амазонки, во всей красе встретил их гвалтом немыслимых языков и наречий, сонмом примечательных потомков разных индейских племен, за черепа которых, пожалуй, устроили бы драку ведущие антропологи и этнографы мира. Старинный город манил и маргинальную публику: мало было путешественников, пересекающих эти места, которые не пали бы жертвой карманников, и это в лучшем случае. Но, несмотря на опасности, таящиеся в этой южноамериканской цитадели, старинный портовый город подкупал полнотой жизни, дыханием приключений и вольными ветрами южных морей. Такой человек, как Родин-младший, рано или поздно должен был оказаться здесь.

Цепочка пассажиров лайнера «Людовик Благочестивый» растянулась длинной змеей на трапе: отряд наших друзей возглавлял Родин-старший, за ним следовала мадам Большакова, Анюта везла Ирину на инвалидном кресле и замыкал процессию Георгий, коршуном стерегущий арьергард. Влажные тропики уже сделали свое дело, и, едва ступив на трап, путешественники мгновенно почувствовали на себе липкий пот континента. Всеволод всматривался в толпу встречающих, но тщетно – у трапа их никто не ждал. Вот они уже на берегу, привезли багаж, помахал рукой Карабанья – он с группой моряков устремился в кабак, а путешественники все стояли и стояли. Никто их не встречал, хотя это и было обговорено миллион раз.

– Что же, господин Родин, – обратилась к старшему брату Большакова, – похоже, ваш проводник – большой оригинал. И в зависимость от такого необязательного человека вы поставили всю экспедицию? Не ожидала, право, – язвительно заметила она.

Яд ее слов утонул в громких гудках автомобильного клаксона: это проводник мчался к ним навстречу на передовом для тех лет и мест транспорте – автомобиле. Разогнав неистовыми гудками добрую половину народа, он лихо затормозил, едва не задавив всю честную компанию, чем вызвал в ее рядах переполох.

Святой отец Лоренцо – высокий жилистый мужчина лет пятидесяти в белом монашеском одеянии – лихо выпрыгнул из-за руля машины и, отдуваясь, бросился обниматься с Всеволодом со всем южным темпераментом.

Всеволод представил своих спутников:

– Знакомьтесь, падре, это госпожа Большакова – известнейший ученый и вице-председатель Русского географического общества, мой младший брат Георгий – талантливый эскулап и верный рыцарь этой дамы, – здесь Всеволод указал на Ирину, вид которой, увы, никак не изменился за все время путешествия и скорее напоминал мумию, нежели молодую женщину. – И наша верная и опытная сиделка Анна, которая не оставила нас без помощи вдали от дома, – закончил рекомендации Родин-старший.

Отец Лоренцо со всеми тепло поздоровался, пожал руки, цепким, пытливым взглядом оценил каждого и тут же принялся громогласно извиняться за опоздание:

– Друзья мои, меня подвело проклятое (на самом деле, отец позволил себе непечатное выражение, не подобающее его сану, заставив брезгливо поморщиться госпожу Большакову) авто, которое внезапно сломалось.

Но, несмотря на этот эпизод, отец заявил, что чудесные возможности современных достижений науки являются божественным даром, пренебрегать которым глупо и непозволительно.

– Прошу вас, друзья, располагайтесь и занимайте места. Сейчас мы загрузим багаж и отправимся в путь.

Все расселись, Родин-старший оказался рядом с водителем. Отец Лоренцо уверенной рукой завел мотор, автомобиль с оглушительным треском выхлопнул все накопленное за время простоя негодование и тронулся с места.

– Я устроил нам ночлег в уютном домике, у моего причетника, – звучным голосом поделился с Всеволодом падре. – А между тем, сын мой, я непростительно мало знаю о сути вашего путешествия. Расскажи же мне, Всеволод, я предчувствую важную предысторию, иначе зачем вам было отправляться в столь дальний путь, да еще с девушкой, которая больше похожа на живой труп, нежели на человека, – требовательно обратился к Родину-старшему святой отец.

– Извольте, падре, – охотно отозвался здоровяк. – От вас таиться грешно, – с грустной полуулыбкой продолжил он и повел свой рассказ, подробности которого нам уже известны.

Мелькали улочки, люди, районы; падре тщательно вел автомобиль и внимательно слушал, не прерывая собеседника ни на секунду.

– И теперь, по мнению моего брата, у нас есть только один путь для спасения Ирины, – подытожил Всеволод через какое-то время, – найти племя карихона и вернуть похищенный артефакт на алтарь, чтобы запустить некий волшебный ритуал.

Финал истории удачно совпал с концом пути. Падре остановил автомобиль у монастырских стен и позвонил в колокольчик.

– После недавнего ограбления, – заметил он, – мы усилили меры предосторожности… Странно, ведь это монастырь, и двери его должны быть всегда открыты!

– Но, падре, – неуклюже замялся Всеволод, густо покраснев до корней волос, – моя исповедь была бы неполной без одного признания. Артефакт этот я купил у одного гринго, и он вам точно знаком. – С этими словами бородач вынул из-за пазухи бархатную тряпицу, развернул ее и передал святому отцу. – Грешен, отче, – склонил голову здоровяк.

– Да, сын мой, поступок твой, конечно, малодостойный, – хмыкнул священник, поглаживая амулет, – но винить тебя в нем я не вправе. Во-первых, ты и сам уже себя извел и наказал, а во‑вторых, сегодня мы встретились по делу столь важному, что потакание воровству, пусть даже такой интересной вещицы, – ничтожное событие. В наших руках жизнь этой женщины, – падре простер руку в сторону Ирины, – Господь призвал нас в дальний путь. С Его помощью у нас все получится, но амулет мы обязаны будем вернуть законным владельцам. И это индейцы карихона. Они верят своим богам, светлым богам, попрошу заметить, и мы не вправе самонадеянно разворовывать и осквернять их святыни – это удел низких воришек и полуграмотных варваров. Надеюсь, это не подлежит обсуждению? – строго спросил отец Лоренцо, спешиваясь с железного коня. – Всем, разумеется, знакомы выводы кардинала Пазолини на записки Франциска де Гарсии? «Племя Любви, сиречь племя карихона, суть предвестники Господа нашего Иисуса Христа».

Лариса Анатольевна заметила на это вполголоса, но так, что услышали все:

– Так-то это так, да только не стоит, падре, обременять себя руководством экспедицией. У Русского географического общества есть профессионалы, которые выполнят всю необходимую работу, согласуясь с интересами общества. Мы, разумеется, с благодарностью примем любую помощь, но, святой отец, не в обиду будет сказано, дилетантам и любителям вроде вас я не могу доверить сколь-нибудь значимых артефактов. До вашего специфичного отношения к верованиям индейцев мне нет никакого дела, даже учитывая то, что ваши еретические католические умозаключения еще и антинаучны, но чтобы доверить вам судьбу экспедиции – увольте! Я непременно хочу сразу же обозначить ваше положение в нашем предприятии, чтобы ни у кого не возникло иллюзий на сей счет.

Лариса Анатольевна Большакова разошлась не на шутку, и к концу тирады голос ее разлетался уже по всему безлюдному монастырскому двору. Отец Лоренцо выслушал пламенную речь Большаковой молча, без попыток вставить словечко, хотя его лицо выражало явное несогласие по многим пунктам, особо вспыхивая в моменты упоминания о его дилетантстве.

Справившись с первой волной негодования и призвав на помощь все свое христианское смирение, падре ответил кротко, но с нескрываемым достоинством:

– Сеньора Большакова, что понапрасну сотрясать воздух. Границы моей компетенции мы легко определим в научном диспуте, к которому я вас призываю при свидетелях. Даром, что ли, я отдал истории и этнографии местных племен двадцать лет своей жизни? – задал он риторический вопрос и тут же пресек попытку Большаковой ответить: – Нет, дочь моя, теперь уж вы увольте и докажите реалистичность ваших голословных обвинений. Никто! Никто за двадцать лет ни полусловом не упрекнул меня в некомпетентности, напротив, видные ученые многих стран охотно приглашали меня в команду, и мне дорого мое честное имя ученого. А вот и брат Алонсо! – воскликнул вдруг Лоренцо, распахнув объятия для подошедшего настоятеля. – Друзья, – продолжил священник, – прошу всех в трапезную отобедать, и не забудьте, мадам Большакова, что после обеда у нас с вами публичный диспут на тему развития индейских племен Амазонии.

Людмила Анатольевна решительно приняла вызов и заявила о своем согласии.

Подоспевшие монахи помогли Анюте перевезти Ирину в трапезную, за ними последовали незаметно усмехающийся в бороду Всеволод и повеселевший Георгий – судя по всему, битва предстояла не на жизнь, а на смерть, и оба брата втайне болели за святого отца и ждали посрамления самодовольной предводительницы экспедиции.

Монахи накормили на славу: пища была простая, зато обилие местных фруктов и овощей с лихвой окупало некоторый недостаток в скоромной и привычной еде. Обсудив за обедом детали предстоящего путешествия, друзья узнали от отца Алонсо о подходящем проводнике в соседней деревне и наметили путь до нужного места на карте. Послеобеденная сиеста была как нельзя кстати: Георгий отпустил Анюту отдыхать, а сам верным псом уселся охранять сон Ирины. Большакова озабоченно занималась какими-то подсчетами на бумаге, призывая то и дело Севу для сверки. Тут-то ее и вызвал отец Лоренцо – настало время диспута. Как оказалось, по распоряжению святого отца монахи подготовили для научной дуэли отдельную прохладную залу в глубине обители. Места в «зрительном зале» уже заняли несколько любопытствующих монахов, и нашим друзьям не оставалось ничего другого, как подчиниться падре Лоренцо. С благословения отца Алонсо спор начался.

Мы не будем утомлять читателя немыслимыми подробностями этого неожиданного диспута, расскажем лишь вкратце, что развивались событя драматическим образом. Выступавшая первой Людмила Анатольевна пыталась «пригвоздить» отца Лоренцо коварными вопросами, однако, к своему удивлению, встретила достойный отпор. Стороны с равным упорством упражнялись в казуистике и зашли в такие исторические дебри, охватив попутно географические и геополитические аспекты развития племен Амазонии, что призванному в медиаторы Всеволоду пришлось ретироваться. Георгий с азартом следил за участниками спора и одобрительно крякал в моменты особо удачных «туше».

– Повествуя об индейцах чоке, живших в Сьерра-де-лос-Пардаос, – почти кричала Большакова, воздев руки горе, – Агуадо отмечал, что в мире нет другого такого народа, с которым их можно было бы сравнить в грубости и невежестве, ибо они едят человеческое мясо, змей, лягушек, пауков, муравьев и других омерзительных и грязных тварей, какие только есть на земле! Эти индейцы, писал он, берут свежую кукурузную лепешку, подобно муравьедам взбираются на муравейник, давят муравьев, размазывают их по лепешке и едят это.

– Чем же лучше европейцы?! – восклицал в ответ отец Лоренцо, обводя руками зал. – Тот же падре Агуадо упоминал о четверых солдатах, съевших девочку, которой еще не исполнилось и года и которая показалась им очень пухленькой и жирненькой. Правда, кара Господня настигла каннибалов – один из них через несколько дней умер в жесточайших мучениях…

К финалу в «аудитории» яблоку негде было упасть, и даже в дверях теснились монахи, желающие послушать больших ученых. Всеволод призвал «дуэлянтов» к мировому соглашению, добавив, что и в лучшие времена ему не доводилось присутствовать на столь значимом диспуте, как здесь. Он поздравил отца Лоренцо, Людмилу Анатольевну и всех присутствовавших с тем, что им посчастливилось быть свидетелями спора редких эрудитов и несомненных профессионалов.

– Однако, господа, пора и честь знать, – объявил Всеволод. – Завтра мы выступаем в трудный и опасный поход в самое сердце джунглей, и да поможет нам Бог, – завершил он этот непростой и длинный день.

Отец Лоренцо и Большакова вежливо раскланялись и разошлись, каждый довольный собой и уверенный в собственной победе.

Монахи поспешили на молитву: за этих русских господ, за безнадежно больную красавицу, за темпераментного отца Лоренцо и за всех добрых людей. Южный город накрыла тьма.

Глава 2

Как ни старались путешественники взять как можно меньше вещей, все же на каждого приходилось около сорока фунтов. Вот что они взяли, туго набив заплечные мешки из дубленой кожи: четыре винтовки системы «экспресс» и к ним двести патронов; три магазинные винтовки «винчестер» и к ним тоже двести патронов; три револьвера «кольт» и шестьдесят патронов; семь походных фляг с чистой водой; семь одеял; двадцать пять фунтов вяленого мяса и сорок маисовых лепешек; десять фунтов самых лучших бус для подарков; небольшую аптечку с самыми необходимыми лекарствами, в которую не забыли положить унцию хинина и пару маленьких хирургических инструментов.

Кроме этой поклажи, была кое-какая мелочь: компас, спички, карманный фильтр, табак, небольшая лопата, пара бутылок текилы. Для такого опасного и рискованного путешествия это было немного, но путешественники не решились взять больше, так как ноша и без того более чем достаточная даже для большой пироги.

Утром в день старта экспедиции отец Лоренцо явился в сопровождении высокого мрачного индейца.

– Это Пачакутек, мой воспитанник и наш проводник, в здешних джунглях он как кайман в родном болоте, – гордо представил его священник.

Большакова с интересом рассматривала незнакомца:

– Святой отец, ваш друг не похож на индейцев местных племен, откуда он родом?

– Он из крохотного племени, затерянного среди болот, но имя говорит о благородном происхождении. Как вам известно, Пачакутек Юпанки был девятым правителем инков, а индейцы просто так имен не дают. Но уже много лет, как Пачакутек обращен в Христову веру и носит имя Пабло. Ибо как библейский Савл оставил языческую жизнь и стал апостолом Павлом, так и Пачакутек, оставив веру предков и став добрым католиком, переменил свое имя во Христе.

– Но почему он все время молчит? Он же говорит по-испански? – прошептала Большакова священнику, прикрывая рот ладонью.

На самом деле, таинственный потомок инков не проронил ни слова. Он стоял неподвижно, с гордым и даже, казалось, слегка надменным видом оглядывая будущих спутников, и лишь беспрестанно теребил огромный хрустальный амулет на своей широкой груди.

Отец Лоренцо помрачнел от этого вопроса и посмотрел на своего подопечного слегка виновато.

– Он не говорит на испанском, равно как и на любом другом языке. Много лет назад он пострадал от злых людей. От злых белых людей. Испанские охотники за золотом пытали его и отрезали ему язык. С тех пор он мой воспитанник и друг, католическая церковь показала несчастному, что не все белые люди плохи. Мы дали ему свет, дали любовь, дали веру в бессмертие.

Все посмотрели на индейца с сочувствием. Пачакутек-Пабло при этом сохранял олимпийское спокойствие. Вообще, для индейца черты его лица были достаточно тонкими и даже благородными, а волосы цвета воронова крыла были аккуратно собраны в пучок. Раскосые глаза смотрели невозмутимо и серьезно.

– Однако лодка наверняка уже готова, – прервал неловкое молчание Лоренцо, – нужно загружать поклажу, нельзя терять ни минуты.

Длинная пирога, которая должна была провезти пеструю экспедицию по всем притокам величественной Амазонки, выглядела добротной посудиной, выдолбленной из целого ствола исполинского дерева, а изнутри для надежности и удобства обшита шкурами. Ирину разместили на носу, накрыв одеялом и сеткой от вездесущих москитов, там же разместился нехитрый скарб путешественников.

Братья Родины, сидя на корме, легко толкали пирогу по неподвижной воде, мутной, как молоко или мужицкая брага. Причем Всеволод орудовал коротким плоским веслом с такой силой и сноровкой, что Георгию иногда приходилось крепко подналечь, сдерживая кряхтение и стараясь дышать ровно. Не хотелось бы поймать на себе насмешливый взгляд старшего брата, а не то еще и услышать колкий комментарий, от которого уши загорятся, как огни на рождественской елке. Но и отставать от брата гордость не позволяла. Пачакутек разместился на корме, восседая неподвижно, как истукан, и управляя рулевым веслом.

Огромная река, от которой отделялись тысячи проток, речушек и ручейков, вела мимо берегов, поросших каучуковыми деревьями. Мохнатые стволы содержали драгоценное вещество, которое манило белого человека в эти непролазные джунгли почище любого золота. Индейцы также уважали это дерево и использовали густое белое каучуковое молочко для пропитки ткани и шкур, делая их таким образом водонепроницаемыми. Иногда попадались группы деревьев Инга, пестреющие разноцветной корой. Они напоминали исполинские мимозы высотой с колокольню старокузнецкого собора. Встречались и целые рощи стройных зонтиков бразильского ореха, усыпанные плодами.

Только вот приставать к берегу, а тем более вылезать из лодки ни у кого из путешественников желания не было. Мир вокруг кишел жизнью, как городской рынок на Масленицу. В прибрежных камышах таились местные родичи крокодилов – кайманы, с виду неотличимые от плавающих веток и коряг. Только редко мигающие, золотистые глаза выдавали их. Время от времени Всеволод прекращал грести и лопастью весла указывал на ничем не примечательный древесный ствол, а через некоторое время, ко всеобщему удивлению, позеленевшая деревяшка открывала зубастую пасть или внезапно погружалась в воду.

Окрестные джунгли оглашали непрерывные крики разноцветных птиц, ищущих пропитание вблизи реки; обезьяньи визги и уханье, внезапно раздаваясь из зарослей, заставляли вздрагивать от неожиданности. Несколько раз джунгли где-то вдали оглашал рык, подобный приглушенному грому. Это ягуар, хозяин этих мест, давал знать о себе. Никому не хотелось повстречаться с тем, кто издавал такой могучий рев, особенно ночью.

Под мутной поверхностью реки также бурлила жизнь: то и дело мелькала над водой черная мордочка нутрии или рыба-брызгун снайперски пущенной струйкой сбивала в воду незадачливого жука. У берегов раздавались частые всплески рыбы, выпрыгивающей из реки в погоне за кишащими там насекомыми. Все вокруг двигалось, пожирало друг друга и плодилось.

Что же касается цели экспедиции – поиска загадочного племени карихона, – тут удача отвернулась от путешественников. Редкие встречные индейцы, по одному, реже парами проплывавшие мимо на пирогах, как правило, небольших и просто сработанных, в ответ на расспросы отца Лоренцо лишь качали головами. О племени карихона они никогда не слышали, нет-нет. И поскорее отплывали подальше, украдкой делая пальцами жесты, отгоняющие демонов. Компания в большой лодке явно пугала индейцев. Особенно косились они на бородатого великана Всеволода и Большакову, которая взирала на них с таким выражением лица, что была неотличима от местных деревянных идолов.

Не помогли и заранее заготовленные подарки – безделушки, ножи, лекарства. В паре деревенек, попавшихся на пути, от них решительно отказались. Видимо, боялись навлечь на себя проклятье, которое непременно, по их мнению, должно было сопровождать столь странную компанию белых людей.

Все это не прибавляло бодрости духа, и надежда медленно таяла в знойном, гудящем насекомыми воздухе. Отец Лоренцо подбадривал команду как мог, но и он вынужден был признать, что шанс отыскать разгадку остался только один. Ниже по течению, в нескольких днях пути, находилось поселение большого племени Ягуара. Их жрец многое знал про древние времена и, по слухам, владел языком карихона. Возможно, он смог бы прочитать, что написано внутри золотого амулета.

Ближе к концу дня река стала куда как уже, кусты нависали над водой, а русло заполонили противные водоросли. Грести стало значительно сложнее.

Но отец Лоренцо и Большакова не замечали никаких трудностей. С самого утра они были поглощены научным спором, который то затихал, то разгорался вновь, меняя форму и предмет обсуждения. Последним камнем преткновения стали необъяснимые археологические находки, авторство которых приписывалось инкам или иным, доселе неизвестным индейским племенам.

– Вот взять хотя бы эти недавние находки – кулончики, крохотные золотые аэропланчики, над которыми все европейское научное сообщество дрожит, как курица над яйцом… – Вице-председатель географического общества говорила явно громче, чем следовало, но спор шел давно и накал эмоций был уже не шуточный.

– Да, да. Прекрасный пример того, как мало мы знаем об этом удивительном народе. Возможно, инки не только мечтали о полете, но и строили подобия летательных аппаратов! – Святой отец раскраснелся и беспокойно ерзал на тюке с поклажей.

– Ха-ха, – Большакова откинула голову в театральном смехе. – Прекрасный пример глупости и фантазерства. Где эти ваши летательные аппараты? Улетели, не оставив ни малейшего следа? Любому компетентному ученому понятно, что эти фигурки – всего лишь изображение жреца в ритуальном облачении, изображающем птицу. И никаких загадок!

Отцу Лоренцо стало явно обидно за инков, которых только что лишили крыльев, и за завуалированный намек на его некомпетентность, но он бросил взгляд на неподвижного и бесстрастного Пачакутека и, сдерживая гнев, продолжил самым спокойным голосом, на который был способен:

– Но ведь кулоны в виде аэропланов – это не единичный случай, я лично видел в сокровищнице музея в Каракасе каменный диск, на котором досконально изображен процесс формирования человеческого эмбриона, причем некоторые стадии не могли быть видны без микроскопа! Значит, у инков была какая-то техника, о которой мы ничего не знаем! Видите, сколько удивительных тайн хранит в себе эта цивилизация!

– Как бы не так. Вы, святой отец, видимо, в археологии понимаете не больше, чем ваши индейцы, раз поверили в такую грубую и очевидную подделку. Да-да, – ответила мадам Большакова на возмущенный взгляд священника, – подделку. Ведь прекрасно известно, что инки не умели обрабатывать такие сложные породы камня, у них и технологии-то такой не было. А вас надули, как дурачка на ярмарке!

Этого отец Лоренцо стерпеть уже не мог, он резко встал в лодке и, рискуя выпасть за борт, повернулся за поддержкой к Георгию:

– Господин Родин, вы ведь врач, объясните сеньоре, что я имею в виду! Она, видимо, неправильно понимает слово «эмбрион»!

– Вы сейчас, подобно Колумбу, верите рассказам индейцев о племени людей-собак!

– Не надо передергивать! – взъярился отец Лоренцо. – Это не только рассказы! Многие чудеса этой удивительной земли конкистадоры видели своими глазами! – Священник начал загибать пальцы. – Первый историк Нового Света Пьетро Мартире Д’Ангьера говорил о тритонах и даже «листригонах и полифемах»; Веспуччи обнаружил острова, заселенные гигантами; Николаус Федерман наблюдал многоголовое чудище, пожирающее людей целыми деревнями; конкистадор и поэт Хуан де Кастельянос поминает в своих знаменитых «Элегиях» людей с двумя лицами, пигмеев размером с локоть и гиганта-гермафродита, а Франсиско Орельяна, столкнувшись с женщинами, которые сражались наравне с мужчинами, счел, что он достиг царства амазонок, и величайшая в мире река, которую он мечтал назвать своим именем, была названа рекой Амазонок!

– Амазонки? Ха-ха-ха! – расхохоталась Большакова.

Родину вовсе не хотелось лезть между молотом и наковальней, и он попытался немного снизить градус дискуссии:

– Друзья, давайте закончим этот спор на берегу, где вы не будете подвергаться опасности оказаться в воде или, хуже того, в пасти у крокодила!

Не закончив фразу, Георгий замер и прислушался. В привычном гомоне джунглей вдруг раздался непривычный пронзительный звук – то ли крик терзаемого животного, то ли… детский плач. Родин поднял руку, и все мгновенно замолкли. Пачакутек, возможно первый раз за все путешествие, проявил беспокойство и тревожно вглядывался в джунгли.

– Слышите? Всеволод, стой. Нужно к берегу пристать.

Великан раздраженно посмотрел на брата. Времени до заката оставалось немного, и всякая задержка уменьшала шансы найти подходящую стоянку до наступления темноты.

– Енюша, брось, не до глупостей теперь. – Бородатый великан нахмурился, в его голосе закипало раздражение, грозя перерасти в настоящую бурю. – Ежели мы на каждый обезьяний писк будем в джунгли кидаться, эдак мы останемся в лодке ночевать. Берись за весло.

– Георгий Иванович, послушайте брата, вы со своими благородными порывами сейчас задерживаете нас, ради спасения несчастного павиана. – Большакова обернулась и нетерпеливо сверлила Георгия взглядом.

Родин обвел всех взглядом: Всеволод, насупившись, отвернулся и стал прилаживать поудобнее тюк с поклажей, Большакова нетерпеливо сложила руки на груди, отец Лоренцо с кислой физиономией опустил глаза, Ирина через свою москитную сетку безучастно взирала на подернутое желтоватой дымкой амазонское небо. Только один человек на борту смотрел на Георгия с восхищением. Анюта не сводила восторженных глаз со своего кумира и готова была согласиться на все, что бы он ни предложил, хоть к кайманам в пасть! То ли из-за того, что Георгий не мог бросить в беде человека, то ли чтобы упрямо пойти наперекор брату, а может, просто из природного авантюризма, но Родин решил настоять на своем.

– Друзья, я уверен, что слышу человеческий голос, возможно, там кто-то ранен. Клятва Гиппократа не позволяет мне пройти мимо, и если вы отказываетесь причаливать к берегу, я буду вынужден добираться туда вплавь.

В этот момент пирогу поднесло к источнику звука достаточно близко, чтобы, будто в подтверждение слов Георгия, стало слышно, что плач прерывается причитаниями на каком-то индейском наречии. Да уж, кричал явно не павиан.

Всеволод шумно вздохнул и снова взялся за весло:

– Ладно, братец, уговорил, сплаваем, посмотрим, кто это там голосит, как кошка ошпаренная. Только в воду, будь любезен, не прыгай. Пираньи тебя в один момент обглодают, – пробурчал косматый путешественник.

Глава 3

Лодка повернула и направилась к песчаной отмели, крики доносились с небольшого плато, чуть выше по берегу. Большакова, опомнившись, стала запоздало возмущаться:

– Я хочу напомнить вам, Всеволод Иванович, что руководство экспедицией находится целиком в моей компетенции, и я не позволю принимать решения самовольно! Как самый профессиональный и опытный ученый из присутствующих, я заявляю, что ваша вылазка может окончиться плачевно! Да, это кричит человек, но возможно, это ловушка! Отец Лоренцо, а вы что сидите, будто жабу проглотили? Можете разобрать, что это за наречие?

– Ох, к сожалению, мне кажется, я знаю, что это за место, – высокий священник поежился. – Здесь раньше находилась процветающая деревня пигмейского племени куальчи. Они занимались золотодобычей и слыли искусными ремесленниками, но… жили отшельниками и почти не заключали браки с другими племенами. Годы кровосмешения и затворничества сделали свое дело, и племя выродилось. Последние годы о них мало что было слышно.

– Превосходно! – Большакова даже привстала в лодке. – Вот так вы этой нелепой версией о пигмеях, святой отец, в очередной раз доказали свою…

– Тише! – Георгий прижал палец к губам. – Нас могут услышать. Кто знает, что нас там ждет.

Родин первым легко спрыгнул на песчаный берег, сжимая в руке крепкий дорожный посох. Отец Лоренцо о чем-то быстро и тихо поговорил с Пачакутеком, после чего индеец, коротко кивнув, взял один из винчестеров и замер на страже лодки и пассажиров. Сам же отец Лоренцо, отдуваясь и краснея лицом, последовал за Родиным. Анюта сделала попытку вылезти из лодки вслед за своим кумиром, но Родин резко шикнул на нее и жестом велел оставаться с Ириной. Анюта обиженно поджала губки, и уши ее запылали. Последним на берег сошел Всеволод, перед этим галантно подав руку Большаковой. Небольшой отряд вошел в полосу джунглей, отделявшую деревню от берега.

Георгий подкрался к краю опушки, на которой ютилась деревенька золотоискателей. Отсюда явственно слышались не только писклявые причитания индейцев, но и грубый мужской смех, перемежавшийся испанской речью. Этого с реки слышно не было. Георгий призадумался. В эту секунду рядом с ним появился старший брат. Несмотря на внушительные габариты, Всеволод, передвигаясь по джунглям, создавал шума не больше, чем легкий ветерок. Где-то внизу пыхтели отец Лоренцо и Большакова. Братья переглянулись и, раздвинув густой папоротник, осторожно выглянули на поляну.

Зрелище, которое им открылось, было и ужасным, и абсурдным одновременно. Индейская деревушка выглядела жалко, останки больших деревянных строений, разваленных каким-то давнишним ураганом, были частично растасканы на дрова, из самых годных частей индейцы сколотили убогие хибарки, стоявшие поодаль. Везде царило запустение, примитивные орудия труда говорили о неуклюжих попытках вести сельское хозяйство. Посредине, на неком подобии площади, находился потухший очаг, а вокруг него – столбы, когда-то поддерживавшие давно обвалившуюся крышу. Там-то и разыгрывалась сцена, заставившая обоих Родиных нахмуриться.

На их глазах происходила пытка, достойная свирепых дикарей, только вот незадача – в роли мучителей выступали белые люди. Индейцы же были привязаны к столбам вокруг огромного костра. Кривоногие и низкорослые, не более полутора аршин, настоящие карлики с копнами черных спутанных волос. И без того неприятные, слишком крупные черты лица жертв были искажены страданием. Их палачи, крепкие белые мужчины, по виду испанцы, одетые в морские парусиновые брюки и куртки, применяли к ним весьма жестокую пытку – они поочередно накидывали на шею индейцам веревочную петлю, оснащенную палкой, и медленно затягивали ее. Темно-коричневые лица карликов постепенно приобретали лиловый оттенок, глаза еще более выпучивались, рот перекашивался в безмолвном крике, пока жертва наконец не теряла сознание, роняя косматую голову на грудь. Особо жуткие гримасы жертв вызывали у испанцев взрывы грубого хохота. Остальные индейцы в ожидании пытки выли и причитали, производя тот самый звук, который привлек внимание путешественников.

Один из бледнолицых разбойников, явно главарь банды, допрашивал крохотного сухонького старичка, похожего на обезьянку, видимо вождя племени. Одной рукой он держал старого индейца за пучок волос мышиного цвета, а другой водил у него перед лицом острием ножа-навахи, повторяя на испанском короткий вопрос. Слов было не разобрать, но явно слышалось повторяемое «el oro».

Убедившись в тщетности расспросов, испанец отпустил голову старика и махнул своим подручным, чтобы те возобновили пытку.

Родин пригляделся к главарю и замер. Вот так встреча, да это же старый знакомый – Серхио Карабанья! А остальные разбойники были не кто иные, как матросы с «Людовика Благочестивого»!

Так, значит, купания в море, которое ему устроил Георгий при прошлой встрече, не хватило, чтобы остудить горячий характер испанского задиры. Ну что же, этому можно помочь. В зеленых глазах провинциального доктора появились гневные искры, и он начал медленно вставать, собираясь покинуть свое укрытие. Но могучая рука брата тут же придавила его обратно.

– Ты что, Енюша, зеленых ягод с куста поел? Куда прешь? Не видишь, там их восемь человек, и оружие наверняка у них имеется, чай, не в бирюльки играть к карликам приплыли. – Всеволод хрипло шептал, крепко удерживая младшего брата за плечо.

Но Георгия было сложно остановить.

– Отпусти, брат, все равно пойду. Сейчас я этому хлыщу покажу, как маленьких обижать. – Молодой доктор, уже опьяненный воздухом битвы, попытался высвободиться из братских объятий, несколько секунд в кустах папоротника происходила безмолвная борьба, в результате которой Всеволод отпустил Георгия, прошипев напоследок:

– Ну, пеняй на себя, Енюша, я тебе помогать не буду, чай, не маленький уже, разбирайся сам.

* * *

Серхио Карабанья был так увлечен допросом старого упрямого касика, которому уже давно хотел свернуть цыплячью шею, что не сразу понял, о чем кричат его товарищи-матросы. Обернувшись в направлении, которое ему указывали, он был немало удивлен. На опушке у самого края джунглей стоял коренастый господин в простом дорожном костюме и с палкой-посохом в руке. Смотрел он без всякого страха, даже с насмешкой. Незнакомец пригладил рукой непокорный каштановый вихор и громко сказал по-испански:

– Благородный дон Серхио, видимо, давешний урок хороших манер прошел для вас впустую, ну так я могу его повторить.

Карабанья мгновенно узнал незнакомца, и неотмщенное оскорбление заставило его стиснуть зубы. Неужели его обидчик здесь, один в глухих джунглях, где никто не услышит крика? Дева Мария, что за удача!

– Русский! За каким это чертом ты притащился в такую глушь? И где твои друзья? Хотя в любом случае добро пожаловать! Поговорим по душам? Эй, ребята, привяжите-ка его к столбу вместе с этими голозадыми скупердяями!

По его приказу двое матросов оторвались от своего изуверского занятия и, ухмыляясь, двинулись к Родину, обходя его с двух сторон. В руках один из них держал длинный изогнутый нож, второй, усатый толстяк с неприятным взглядом маленьких крысиных глазок, был вооружен дубинкой из железного дерева.

Родин, не дожидаясь нападения, пошел им навстречу, улыбаясь в ответ, но доброго в этой улыбке было не больше, чем в оскале разбуженного медведя. Первым досталось матросу с ножом. Георгий стремительным бильярдным движением ткнул свой посох в нервный узел на руке, сжимавшей нож, и оружие улетело в пыльную траву деревенского плаца. Следующий тычок последовал в солнечное сплетение, отправив матроса на землю ловить ртом воздух, как пойманная рыба. Навыки палочного боя и профессиональное знание анатомии творили чудеса.

Толстяк, увидев участь товарища, стал осторожней. Он медленно приближался к проклятому русскому, описывая своей дубинкой широкие дуги в воздухе и рассчитывая выбить оружие у противника мощным ударом. Георгий отступил на несколько шагов и, улучив момент, перехватил посох за конец и нанес удар сверху по широкой дуге. В-у-у-у-х! Крепкая деревянная палка рухнула ровно между глаз толстому матросу. Тот, простояв еще секунду, плюхнулся на зад и замотал головой. Из носа, заливая усы, потекла темная кровь.

Испанцы, постоянные участники портовых драк и ножевых дуэлей, тоже были не лыком шиты. Увидев, что коренастый господин не так уж прост, они стали действовать организованно, стараясь использовать преобладающие силы. В руках у них замелькали ножи-навахи и короткие, но острые копья, видимо позаимствованные у индейцев. Нападая сообща, они бы легко одолели даже такого опытного бойца, как Георгий. Карабанья, чувствуя скорую расправу, подначивал Родина:

– Эй, русский, бросай свою палку, я не буду тебя убивать, просто вырежу крест у тебя на физиономии, чтобы…

Не успел он договорить, как громкий звук привлек всеобщее внимание. Будто бы дикая свинья запуталась в кустарнике. Отец Лоренцо, отдуваясь и путаясь в неудобной сутане, мчался на подмогу.

– Господь всемогущий, Хорхио, держитесь! Я спешу!

Чуть позади его нагонял Всеволод, который, вопреки собственной угрозе, не смог удержаться от хорошей драки. Тем более если даже католический поп не брезгует подраться, то ему, лихому кулачному бойцу, в пору молодости расквасившему не один десяток носов, в стороне стоять было просто стыдно.

Испанцы на мгновение опешили, и отец Лоренцо налетел на них как ураган, с разгону сложив пополам ближайшего нерасторопного матроса. С другого фланга подоспел Всеволод. Несмотря на богатырский рост, двигался он стремительно, как мангуст, расшвыривая противников ударами кулаков, локтей и коленей.

– Ну что, Енюша, – весело крикнул он младшему брату, – как в старые времена на Масленицу!

Братьям не впервой было драться плечом к плечу, оба были постоянными участниками боев «стенка на стенку» и считались отменными бойцами.

Подтверждая свои умения, Всеволод влепил нападавшему на него с ножом испанцу такую оплеуху, что беднягу подбросило ногами выше головы. Георгий опытным врачебным взглядом успел отметить сложный перелом челюсти, придется бандиту еще долго питаться только маисовой кашкой. Сам Родин сцепился с Серхио. Опытный дуэлянт намотал на левую руку свою парусиновую куртку и размахивал ею у Георгия перед лицом, в то же время делая длинные быстрые выпады, нацеленные в живот. Но удача сопутствовала русскому врачу, Георгий ударил не по-джентльменски, в пах, испанец споткнулся и через мгновение был обезоружен точным ударом.

Карабанья отступал, озираясь, как затравленный волк. Его товарищи либо лежали на земле, либо сидели, придерживая перебитые руки и ноги. Индейцы, привязанные к столбам, подбадривали своих нежданных спасителей громким улюлюканьем.

– Ладно, шутки в сторону! – в бешенстве закричал главарь банды матросов, в руке его неожиданно оказался курносый черный револьвер, который он наставил на Родина. – Теперь ты умрешь, русский!

Но выстрелить он не успел, увесистая свинцовая гирька на длинной цепочке врезалась в его руку, видимо, сломав при этом кисть, и выбила из нее пистолет. Георгий в недоумении обернулся. Ловким владельцем диковинного оружия оказалась вице-председатель Русского географического общества Лариса Анатольевна Большакова.

Гирька описала еще один круг и с хрустом ударила испанца в скулу. Карабанья рухнул на землю и застонал. Битва была закончена. Побежденных даже не пришлось связывать, мало кто из них мог самостоятельно ходить. Разгром был полный.

Отец Лоренцо, еще не придя в себя после боевой горячки, принялся возбужденно выпытывать у Большаковой:

– Я поражен! Такое оригинальное оружие! У сеньоры! Где вы взяли его? Кто вас научил?

Большакова же, сама невозмутимость, аккуратно сматывая цепочку в рукав костюма, отвечала:

– Это, любопытный вы наш святой отец, кистень. Традиционное славянское оружие. Меня раскольники научили в Сибири. Мы туда в этнографическую экспедицию ездили. Очень изящно и крайне смертоносно. Или вы считаете, что даме не к лицу уметь постоять за себя? – иронично изогнула бровь она.

Отец Лоренцо в ответ лишь энергично потряс головой в знак отрицания.

Глава 4

Пока Георгий допрашивал Карабанью, одновременно оказывая ему первую помощь (врач был верен своей профессиональной клятве в любых обстоятельствах), отец Лоренцо вместе со Всеволодом освободили пленных карликов.

Те, не успев потереть затекшие конечности, засеменили к грубо сколоченному сараю, стоявшему чуть на отшибе. Из сарая доносился писк и визг. Через секунду освобожденные женщины и дети племени уже обнимали своих мужей и отцов.

Георгий подошел к своим спутникам и рассказал о том, что удалось добиться от испанского разбойника. Оказывается, матросы уже не первый год терроризируют племя. Они обложили индейцев данью и взимали ее каждый раз, когда «Людовик Благочестивый» оказывался в порту Белена. Индейцы отдавали им золотые самородки, с трудом добытые в реке. Но в этот раз маленькое племя дружно утверждало, что золото ушло, что боги обиделись и спрятали золото от куальчи. Серхио, естественно, решил, что хитрые карлики обманывают его, и решил заставить выдать спрятанное золото силой. За этим занятием их и застали путешественники.

Касик племени куальчи, старый Апогонепу, тот самый сморщенный старичок, теперь уже выглядевший спокойно и величественно, как и подобает старейшему в племени, подошел к своим спасителям. Отец Лоренцо, выступая переводчиком, объявил, что вождь выражает великую благодарность всего племени Белому богу-освободителю и его спутникам. Он же, Апогонепу, а также главный колдун просят великого воителя и врачевателя о чести принять его и его друзей в качестве почетных гостей племени. Это предложение путники, утомленные долгой дорогой и битвой, одобрили единогласно. Георгий настоял, чтобы поверженным испанцам позволили свободно загрузиться в их лодки и отбыть восвояси. Чинить расправу даже над такими мерзавцами он не привык.

– Откуда же ты, Белый бог? – спросил Апогонепу.

Георгий замялся, все же богом его называли впервые, и ответил:

– Из города кузнецов.

Пока путешественники отдыхали, старый касик отдал распоряжения по устройству дорогих гостей, и низкорослые индейцы ловко таскали груз с большой пироги. Братья Родины переместили на берег Ирину в сопровождении совершенно одуревшей от происходящего Анюты.

С появлением спасителей жизнь в деревеньке закипела. Тут же разнесся слух об избранности белых людей и в особенности Георгия, который, согласно преданию, и есть Белый бог, их спаситель, которого племя ждало больше сорока тысяч лун. Молодые девушки, не стесняясь, разглядывали Георгия и приветливо ему улыбались, весело шушукаясь между собой. Щуплые фигурки индейцев, едва прикрытые юбочками из пальмовых листьев, сновали из хижины в хижину, бесконечно шурша сухими пальмовыми листьями, из которых и были построены жилища индейцев.

Народец джунглей готовился оказать Родину королевские почести и щедро угостить своего освободителя и его спутников. В ход шло все, что можно было съесть, и многое из того было неведомо белому человеку. Несколько женщин занялись размалыванием в муку кукурузных зерен и дробили фасоль, другие расщепляли на мочало какие-то плоды, напоминающие батат, строгали ананасы, кокосы и манго, помешивали какие-то бродящие и булькающие жидкости в огромных деревянных чанах. Мужчины, вооружившись духовыми ружьями, стреляющими ядовитыми стрелами, отправились на охоту и довольно скоро вернулись из глубины джунглей, неся тушки нескольких обезьянок и жирных капибар.

Касик разводил огонь, ловко и скоро вращая в жестких, маленьких ладошках оструганную палочку из неизвестного дерева: сухая трава у основания палочки занялась, появился сизый дымок, а следом показался и огонек. Запалили подготовленные костры из припасенных сучьев, на которые чуть погодя были отправлены запекаться тушки убитых животных, завернутые в свежие пальмовые листья, и следом, в грубых глиняных горшках, богатое месиво из известных и неизвестных плодов вперемешку с душистыми травами. Возбужденные всеобщим ажиотажем, голенькие дети шныряли там и сям, норовя подойти поближе к белым людям, а то и потрогать неземных существ.

Отряд путешественников тем временем расположился в удобных гамаках, служащих туземцам кроватями, потягивая молоко из кокосовых орехов и коротая время в ожидании ужина. Отец Лоренцо и госпожа Большакова, как ни странно, возлежали по соседству, но исключительно ради научных споров, которые они не прекращали с момента первой баталии в монастыре.

Анюта неуклюже сидела, как нахохлившаяся птичка на веточке, не смея расслабиться и прилечь. Братья Родины с наслаждением растянулись в этих удобнейших кроватях и, мерно покачиваясь, дремали. За покоем Георгия зорко следил его персональный телохранитель – туземец, который весь светился от возложенной на него важной миссии служения Белому богу. Ирина была устроена тут же, под навесом: обдуваемая легким ветерком, даже она, казалось, наслаждается этим неожиданным привалом.

Наконец все приготовления были окончены, и призывный гул, издаваемый бревнами-барабанами, по которым стучали палками, собрал всех на праздничную трапезу.

Торжественный ужин устроили в центре деревни. Трон вождя стоял особняком, Родину-младшему тоже досталось место на возвышении, а остальных бледнолицых усадили между вождем и Георгием. Георгию по статусу полагался не только отдельный трон, но и одушевленный трофей в знак великой благодарности: его ожидала младшая дочь вождя – совсем еще девочка, однако она бросилась прислуживать нашему герою с таким рвением и неприкрытым обожанием, что вызвала бурю скрытого негодования в сердце Анюты.

Надо сказать, индейцы принарядились как могли: лица были расписаны разноцветными красками, головы украшены сложными венками и рядами ярких перьев, на шеях болтались роскошные ожерелья из окаменелых позвонков анаконды и костей других животных, а также плодов неизвестных деревьев. Опытные путешественники с интересом разглядывали убранства индейцев, представляющие огромную этнографическую ценность, Большакова с невероятной скоростью делала зарисовки в блокноте. Анюта же не знала, куда прятать глаза от неприкрытой срамоты нехристей.

Ужин прошел на славу. Голодные путешественники без колебаний набросились на индейские яства и побрезговали разве что жареными личинками. Наконец эта часть трапезы была окончена, и вся компания собралась в отдельной хижине на аудиенции у вождя.

Про племя карихона никто из здесь живущих не слыхал, и при виде артефакта Апогонепу отрицательно замотал головой: его предки ничего не рассказывали ему об этих письменах. Правда, он припомнил древнюю легенду о племени любви, но утверждал, что им было не выжить в этих краях. Об этом племени вождь слышал от жабьего колдуна, который бормотал что-то о победе любви над смертью. Вроде он и есть потомок какого-то старинного племени, пропавшего под землей, как болтают старики. Может, это именно то, что ищут бледнолицые боги?

По словам Апогонепу, жабий колдун жил особняком на соседнем острове и славился многими умениями и чудесами. Он мог слать волшебные послания по воздуху, исцелять больных и передавать волю богов. Как знать, может быть, он и письмена племени карихона сможет разобрать да излечит красавицу из страны холода и ветра.

Всеволод предложил вождю показать на карте место обитания жабьего колдуна, и, к великому восторгу экспедиции, оказалось, что это совсем рядом, словно сама судьба благословляла их на то, чтобы добраться до колдуна-отшельника.

Путешественники с жаром поблагодарили индейского вождя и принялись готовиться в путь. Дочь Апогонепу страстно обвила могучую шею Родина-бога и оставила на ней ожерелье из сушеных плодов неизвестных растений. Поцеловав ему руку, девочка удалилась с печалью в глазах. Георгий был смущен и даже покраснел. На выручку неожиданно пришел сам касик, который произнес торжественную речь. Отец Лоренцо переводил, с изумлением поднимая брови.

– Он хочет поведать Белому богу о большом секрете, из всего племени только вождь знает этот секрет. Теперь, когда касик встретил Белого бога, который спас их племя, он хочет быть по-настоящему благодарным и открыть северянину из города кузнецов эту тайну. Он хочет показать ему проклятое место – место жизни очень маленьких людей, ни одного из которых нет в живых уже много сезонов дождей. Место проклято и опасно, но касик уверен, что такой храбрец, как Белый бог, должен видеть это своими глазами. Друзья же Белого бога обогнут остров, следуя рисунку, и прибудут к острову жабьего колдуна, куда самого спасителя благодарные куальчи доставят с почестями, когда солнце поднимется вверх.

Так перевел падре Лоренцо, упростив для понимания пышную речь вождя, но и услышанного хватило Родину-младшему, чтобы, не раздумывая, отправиться сопровождать вождя по неприметной тропинке в самую гущу джунглей.

* * *

Чаща сгущалась, приходилось раздвигать лианы руками, следуя за юрким не по годам касиком. Наконец вождь остановился, указывая на нору среди груды разбитых камней, украшенных великолепной мозаикой. Лаз, уходивший под землю, был узкий даже для карлика.

– Там жили люди, которые пришли давно, – многозначительно произнес касик на ломаном испанском. – Они всё знали, всё предвидели. Они говорили про тебя. Говорили про карихона. Там ты найдешь ответ.

– И что? Лезть туда? – спросил Георгий.

Индеец же, словно не слыша Белого бога, ловко чиркнул кремнем о кресало и сунул в руку молодого доктора горящий факел. Затем указал на лаз и прошептал: – Тайна карихона. Тайна Сердца. Верни Сердце. Найди тайну.

Георгий, держа факел перед собой, с трудом протиснулся в лаз и пополз, отталкиваясь от сырой затхлой земли локтями и коленями. Вдруг земля словно провалилась, и Родин, проехав на животе пару саженей, как мальчишка с горки, плюхнулся в воду. Факел, к счастью, не погас.

– Эй! – закричал он в крохотное светлое пятнышко, откуда на него смотрело кукольное лицо касика. – А как я выберусь? И где эта тайна?

– Пророчество гласило, – невозмутимо ответил Апогонепу, – что Белый бог из города кузнецов спасет племя куальчи. Но он не знает любви, а потому и уничтожит нас. Где нет любви – там смерть. Верни Сердце. Ищи любовь.

И огромный камень завалил единственный выход.

Глава 5

Большая пирога вовсю скользила вниз по узкому, всего в четыре сажени шириной ручью, в который превратилась некогда полноводная река. Медленный мутный поток делился на множество мелких ручейков, которые петляли среди болотистых островков и зарослей травы, разделяясь и сливаясь снова. Лодка плыла будто по кровеносной системе невиданного исполинского зверя.

Если бы не указания касика, экспедиция давно бы сгинула в этом поросшем тиной лабиринте. Почти на каждой развилке Всеволод склонялся над заветной бумагой, хмурился, шевелил бровями, тихо чертыхался, когда его грубый палец искал и не находил связи между унылым однообразным пейзажем и геодезическими линиями на карте. Тут на помощь приходил невозмутимый Пабло, казалось, намертво приросший к своему насесту у кормового руля.

Когда Всеволод терялся и был уже готов выйти из себя, индеец вытягивал указующий перст и коротким гортанным мычанием подтверждал правильность направления. После чего немой проводник снова превращался в изваяние, только глаза оставались живыми и внимательными, но сверкали они недобро.

Солнце уже взошло и превратило заболоченную речку в подобие зловонной бани. В липком, пропитанном гнилостными испарениями воздухе гудели тучи москитов.

– Проклятые карлики! Откуда только они взялись…

Большакова многозначительно подняла палец, даже не замечая, что сама противоречит своим собственным высказываниям: – Авторитетный венесуэльский этнограф Альфредо Ян писал, что в пограничных районах штатов Лара и Фалькон чаще, чем в других местах, встречаются низкорослые люди. Правомерно предположить, что столетия назад процент карликов, рождавшихся в процессе естественного отбора, был куда более высок. Так что немудрено, что в результате кровосмешений, мутаций и вырождения островных племен образовался особый подвид низкорослых пигмеев.

Отец Лоренцо греб, сдувая со лба капельки пота, и не ответил на выпад. На носу пироги Анюта закончила обтирать лицо Ирины влажной материей и теперь аккуратно укутывала ее москитной сеткой. Насекомые роились вокруг ее головы, и Анюта ежесекундно шлепала себя то по щеке, то по ноге, то по шее. Прибив очередного иноземного комара, она тщательно рассмотрела жертву и, брезгливо наморщив веснушчатый носик, щелчком бросила его за борт.

– У-у-у, сколько их, кровопивцев, больше, чем у бабушки в черничнике. Как тут только колдун этот жабий живет, чешется небось постоянно. Уж скорее бы найти его, окаянного, пока самих до косточек не обглодали. Вот был бы с нами Георгий Иванович, мы бы враз этого колдуна нашли и все тайны у него выпытали, как Ирину Николавну вылечить.

Всеволод раздраженно крякнул и смачно плюнул за борт.

– Вот вы скажите, батюшка Лоренцо, – не унималась Анюта, – пошто мы этого старикашку гадкого послушались? Мне он сразу не понравился, больно на домового похож, маленький, косматый, глаза хитрющие, а сам важный такой, как купец столичный. Ох, чует мое сердце, дождаться надо было Георгия Ивановича, боязно мне без него.

Отец Лоренцо, сменивший Родина на месте гребца, всю дорогу сосредоточенно работал веслом, стараясь поспевать за могучим исследователем, пенящим воду по правому борту, как речная мельница. В ответ на Анютины причитания он только сконфуженно улыбнулся и осенил юную сестричку крестным знамением. То ли плохо разобрал русскую речь, то ли и вправду не видел оправданий для опрометчивого поступка.

Зато у Всеволода были ответы на все вопросы. При каждом упоминании о брате он начинал закипать, как паровой котел, и теперь, не выдержав, ответил Анюте, будто отдаленный гром пророкотал между утесов:

– А ты привыкай, Анютка, Енька-то теперь индейский бог! – Всеволод хохотнул и продолжил с ядом в голосе: – Что ему дела до нас, простых смертных! – он пытался скрыть за иронией раздражение и злость, но получалось у него неважно.

– Что вы такое говорите, Всеволод Иванович! – вспыхнула Анюта.

– Да то, что Енька теперь не Енька больше, а местный идол. Теперь все ему поклоняться должны и в паланкине его таскать, на этих, как бишь их, отец Лоренцо? На летучих крыльях! Он давно хотел летать над всеми нами и на нас поплевывать – на меня, на Ирину, на тебя, дуреху! Плевать ему на вас обеих! А мы тут, на земле остались, и дела у нас есть еще. Земные. Колдуна этого треклятого найти нужно!

Анюта от обиды чуть не до крови прикусила губу. Пару секунд она стояла в лодке, сжав кулачки, подыскивая слова, чтобы защитить своего кумира, но потом, охнув от досады, повернулась к Всеволоду спиной. Обернулась и замерла. Жабий остров приближался прямо по курсу.

Немой Пабло, первым заприметивший остров, оказывается, уже давно выпрямился на корме и пытался жестами и мычанием привлечь внимание остальной команды. Но в пылу ссоры его никто не замечал. Теперь все смотрели на приближающийся клочок твердой земли с нехорошим предчувствием. Выглядел жабий остров под стать названию – неприятно. Когда-то здесь росли большие деревья, но теперь болото отравило корни, и над островом возвышались только осклизлые почерневшие стволы, лишенные веток. На берегу, среди квелого, водянистого кустарника, виднелись обработанные камни, покрытые мхом и водорослями.

– Похоже на остатки старого капища или что-то вроде… Жабы! Фу, ну и гадость! – Большакова скорчила гримасу.

– Ну что же, мы знали, куда плывем. – Отец Лоренцо жестом приказал Пабло править к острову.

Вода вокруг берега была покрыта зелено-коричневыми водорослями, жирно блестевшими на солнце. Пирога быстро приближалась к отмели и вскоре вспорола носом гадкую массу.

К ужасу путешественников, водоросли вокруг лодки пришли в движение и с утробным кваканьем расступились в стороны. Это был настоящий живой ковер из жаб. Жабы покрывали прибрежные камни, копошились в кустарнике, норовили запрыгнуть в пирогу. Анюта в ужасе завизжала и попыталась забраться на тюки с поклажей. Пирога мягко причалила к отмели, раздавив попутно нескольких хозяек острова. На песок брызнули черные кишки. Всеволод и отец Лоренцо, гадливо морщась, ступили на берег. Пабло помог перетащить инвалидную коляску, и наконец вся экспедиция замерла, вслушиваясь в оглушительное кваканье. Всеволод отпихнул сапогом особо настырную жабу и первым направился вглубь острова.

– Предлагаю разойтись, – сказала Большакова, поправляя вещевой мешок. – Если кто-то увидит – сигнализируйте выстрелом. Анюта, вы с коляской стойте здесь, мы вас заберем.

* * *

Всеволод, грязно ругаясь, рубил лианы огромным мачете. Он брел, утопая в тине, сперва вперед, потом решил свернуть вправо. Небо закрывали кроны деревьев. Внезапно раздался какой-то звук. Крик? Выстрел? Или треск лопнувшего от чрезвычайной влаги дерева?

Жабий колдун поджидал его, лежа на грубом подобии трона из сплетенных корней гигантского дерева. Он был покрыт какой-то склизкой коричневой тиной и наполовину врос в болотистую почву. Колдун оказался стариком, древним, как сами джунгли, маленьким и худым. Набедренная повязка, амулеты, густо покрывавшие грудь колдуна, все было покрыто зелено-коричневым гадким налетом. Даже сама кожа старика имела зеленоватый болотный оттенок. Колдун удивленно смотрел на Всеволода широко раскрытыми желтоватыми глазами. Только вот незадача – во лбу у него зияла дырка от пули.

Всеволод нахмурился. Пока он пробирался по чавкающей жиже к этому импровизированному трону из корней, прошло минут двадцать. Дырка от пули была явно свежей, даже кровь продолжала струиться. Выходит, кто-то успел прикончить колдуна за столь короткое время, причем так виртуозно, что звук выстрела потонул в наполнявшей джунгли какофонии. Родин-старший растерянно оглянулся и увидел, как из-за толстого кривого дерева, облепленного уродливыми грибами, выплыла фигура отца Лоренцо.

– Нашли что-нибудь? – поинтересовался он.

– Как сказать… А где все остальные?

– Да разбрелись кто куда. Большакова обнаружила какой-то редкий вид стрекозы и погналась за ней с сачком, Пабло с вашими дамами, наверное, все еще возле пироги возится. Анюту искусали местные кровососы, и индеец вроде как собрался делать ей какие-то примочки из жеваных экскрементов тапира.

Лоренцо наконец доковылял до трона и заметил труп колдуна.

– Ох, Дева Мария! Что это?! Как это?!

– А вот так. Обратите внимание, кровь совсем свежая, дырка во лбу едва ли не дымится, то есть пристрелил его, судя по всему, кто-то из наших. Но зачем?..

– Что вы такое говорите? Кто из наших-то? Ерунда какая-то…

Вдруг из чащи выскочила запыхавшаяся Большакова. Вице-председатель Русского географического общества, с ног до головы перемазанная давлеными жабами, победоносно несла перед собой за крылья трепыхающуюся стрекозу с выпученными радужными глазами. Стрекоза враждебно жужжала.

– Кто это снес ему полбашки, а? – грозно проревел Всеволод, надвигаясь на Ларису Анатольевну, как тугая грозовая туча.

Он рассчитывал на эффект неожиданности: если это и впрямь сделала эта дамочка, она наверняка растеряется и чем-то себя выдаст. Но Большакова встала как вкопанная и даже выпустила из рук стрекозу, которая рванула по кривой траектории, врезалась в дерево и упала к жабам, где и была немедленно растерзана склизкими квакающими ртами.

– Чего? Ни в кого я не стреляла! Вы тут болотными газами, что ли, надышались?

Большакова пробралась к трону и, близоруко щурясь, посмотрела на маленькое тельце.

– Хм… А убийство-то совершено не далее чем полчаса назад. Пулю нашли?

– Точно же! – Всеволод хлопнул себя по лбу лопатообразной ладонью и начал озираться.

Отец Лоренцо тоже сделал вид, что ищет пулю, однако он совсем не горел желанием копошиться в жабьем киселе и просто лениво пинал противных тварей.

– Пабло! – раздался неподалеку звонкий голосок Анюты. – Уберите вы от меня свои жеваные какушата! Вернемся домой, я натрусь лавандовой водой, и все пройдет.

Анюта выскочила из зарослей папоротника и спряталась за Всеволодом. Следом за ней показался индеец, с трудом кативший коляску с Ириной. Посмотрев на убежавшую от него девушку с недоумением, он смачно сплюнул себе под ноги комок фиолетовой кашицы и обнажил в недоброй улыбке испачканные зубы.

– Отставить плеваться дерьмом! – скомандовал Всеволод. – У нас тут чрезвычайное происшествие – убийство из огнестрельного оружия! Все ищем пулю, а затем сдаем свои револьверы на проверку!

Анюта заохала и отбежала подальше от трупа. Смерти она, конечно, не боялась – работа в больнице закалила ее, но уж очень пугал ее вид этого колдуна. Заморский старикашка, который должен был спасти Ирину, выглядел так, как будто умер задолго до того, как получил пулю в лоб, – ну натурально как утопленник, пару дней полежавший в воде. Весь в какой-то гнили, и амбре соответствующее…

Никакой пули они, разумеется, не нашли. То ли убийца об этом позаботился, то ли жабы ее умыкнули, только возня и бабское оханье-аханье ни к чему не привели. К тому же солнце стало клониться к закату, и обезьяны-ревуны затянули свои хриплые горловые колыбельные, нагоняя на путников тоску и жуть. Всеволод уже хотел было плюнуть на все и погнать всех в сторону пироги, как вдруг, заглушая хор обезьян, заголосила нечеловеческим голосом и Анюта.

Все резко обернулись на звук и с ужасом увидели, как гигантская анаконда медленно обвивает Ирину, сжимая ее вместе с инвалидным креслом своим блестящим упругим телом. Ирина, конечно, не издавала ни звука, глаза ее по-прежнему были обращены внутрь себя, и уже стало непонятно – то ли это хрустят ветки в пастях жаб, то ли ребра несчастной девушки…

– Что же делать? – запаниковал Всеволод. – Стрелять нельзя, есть риск задеть Ирину, а ежели схватить эту смертоносную макаронину руками, можно ведь и без рук остаться…

Бывалый путешественник совсем растерялся и беспомощно оглядывался на своих спутников – вдруг кто-то из них придет на выручку. Но все лишь остолбенело таращились на то, как дикая природа доказывала глупому человеку свое превосходство.

Глава 6

Георгий обессиленно отступил от высоченного склизкого подъема, ведущего к заваленному выходу. Подняться наверх вышло всего два раза, и оба раза он не сумел отвалить камень и, беспомощно съехав вниз, шлепался в воду.

За последние пару часов его внутренний настрой пережил длинную череду метаморфоз. Потрясение от внезапности ловушки сменилось яростью из-за вероломства касика. Упадок сил от осознания неодолимости камня, закрывшего выход, перешел в отчаянное желание выжить во что бы то ни стало. Наконец противоречивые эмоции утихли и к нему вернулись холодная рассудочность и предельная сконцентрированность.

– Вряд ли у такого большого подземелья существует лишь один выход, – сам себе сказал Родин. – Вспомни, деревня пребывает в страшном упадке. Современникам этих карликов не удалось бы создать такую мозаику. А стало быть, вряд ли вождь знает это место как свои пять пальцев. Судя по всему, индейцы боятся руин пуще пламени. Это к слову об опасностях. Но и шанс выбраться тоже есть – раз они сюда носу не кажут, буду я первооткрывателем!

Выговорившись и приняв решение, Георгий поднял факел над головой и смело двинулся навстречу неизвестности.

Уровень подземелья довольно быстро понижался. Через три десятка шагов Родин брел уже по колено в воде. Приходилось тщательно ощупывать дно, ставя ногу. Камни под стопами были неровными и покрыты паутиной трещин – в одни из них вода втягивалась, а из других била ключом.

Минут через пять коридор раздвоился. А вскоре после этого ответвления стали попадаться буквально на каждом шагу. Пленник старался держаться главного туннеля – наиболее широкого, а если они были одинаковые, всегда поворачивал налево. Это нехитрое правило поведения в лабиринтах доктор узнал, будучи еще слушателем подготовительных курсов. Их вел профессор Шпильмахер, среди прочего увлекавшийся легендами и загадками античности. После одного из занятий он с жаром доказывал ребятам, что в знаменитом лабиринте Минотавра герой Тесей мог найти выход сам – без ненадежной нити Ариадны. Достаточно было следовать «правилу левой руки».

Родин невесело вздохнул:

– Что же, герр профессор, проверим вашу теорию на практике.

Впрочем, Георгий полагался не только на одни выкладки старого романтика. Он усиленно вертел головой, пытаясь разгадать скрытый смысл в многочисленных рисунках на стенах и рельефных фигурках. Сюжеты этих картин были изуверскими до крайности. Талантливые художники и скульпторы в скрупулезнейших и отвратительнейших подробностях отображали батальные сцены, пытки, казни и жертвоприношения. Вскоре то и дело начали встречаться кости крупных животных, между которыми попадались и человеческие. Наблюдательный Родин довольно быстро уловил связь между фресками и костями. Чем жестче становились изображения на стенах, тем больше останков грудилось на полу.

– Немудрено, что паскуда-вождь так уверен в моей неминуемой гибели. Похоже, что в этом уютном местечке свой конец встретили многие сотни моих предшественников… – В это время он вышел из-за поворота и, осветив факелом жуткое зрелище, представшее перед его глазами, пробормотал: – Или же многие тысячи…

На странных рисунках, исполненных все более слабо и бездарно, были изображены люди с сердцем над головой, женщины с луками, низкорослые уроды, лохматые демоны и даже странный пришелец в белых одеждах…

Периферическим зрением Родин заметил странное шевеление над головой. Он поднял факел вверх и только успел прошептать:

– Матерь Божья!

Потолок словно ожил – сотни маленьких черных тел, красных сверкающих глазок. Донеслось шуршание кожистых крыльев, скрежетание острых коготков о камень и недовольное попискивание. А затем вся эта масса разъяренной лавиной кинулась на вторгшегося в их владения человека.

От первой волны летучих мышей Георгий смог укрыться за камнем, весьма кстати оказавшимся поблизости. От второй и последующих он отбивался посохом и отмахивался факелом, крича благим матом. Тем не менее сознание каждую секунду фиксировало укус тонких зубов в открытые части тела или удар когтями. В конце концов Родин припустил со всех ног вперед по коридору, не разбирая дороги. Ничего постыдного в бегстве с поля боя он не видел – многочисленные противники сражались за свой дом, хоть тот и даром был не нужен мнимому захватчику.

Наконец, за очередным поворотом, летучие мыши-вампиры отстали. Георгий остановился, переводя дух. Костей под ногами прибавилось, хоть и казалось – куда уж больше. Прислушавшись, он уловил исходящий откуда-то из подземных глубин тревожащий звук – низкий, практически на грани слышимости.

– Похоже, поганые сюрпризы в этом подземелье еще не закончились, – кисло усмехнулся Родин и продолжил движение, стараясь уходить в сторону от источника шума. Однако тот не оставался на месте. Складывалось ощущение, что подземный басист четко представлял, куда направляется Георгий, и шел ему наперерез.

– Вот же чертовщина! – выругался Родин. – Хоть назад поворачивай! Да только уж дудки – надо рисковать, чтобы не остаться в этом гиблом месте на веки вечные.

Георгий бежал вперед почти по колено в воде – это было очень утомительно, но чутье подсказывало ему, что медлить не стоит.

Невольно на ум приходили байки, которые на языке немых показывал им немой проводник-индеец. Конечно, отец Лоренцо, переводя их компаньонам, то и дело покатывался со смеху. Мол, дикари – те еще фантазеры. Однако сейчас Родин был склонен отнестись с предельным вниманием к жестам неулыбчивого аборигена. А особенно в той части, которая касалась какого-то древнего подземного народа. Дескать, живут они в пещерах, а на поверхности появляются только в новолуние, когда в джунглях темно, хоть глаз выколи. Что он там про них вещал? «Колдуны, кровососы и похитители детей». Местечко весьма подходящее для эдаких выродков. Положим, по возрасту ветеран многих сражений с высшим образованием вряд ли представит для них особый интерес, но «зубы, как у ягуара», могут доставить немало хлопот даже матерому вояке, а «слюна, отравляющая все вокруг», может оказаться одинаково смертоносной и младенцам, и атлетам.

Жуткие звуки начали доноситься прямо из-под воды.

– Это уже совсем близко! – вырвалось у Родина, и он прибавил ходу. Сердце его бешено колотилось – так, будто хотело вырваться из неповоротливого тела и пулей умчаться в какое-нибудь безопасное место. Георгий выскочил в большую округлую залу, и свет факела вспыхнул сотнями бликов, отразившись в многочисленных блестящих предметах. Гул стал просто нестерпимым, а отражения постоянно двигались, как кольца змеи в завораживающем танце.

– Это глаза! – Неожиданная догадка пронзила Родина с макушки до пят. – Сколько же их здесь?!

В одной руке он крепко сжимал посох, а другой поводил факелом перед собой. Странные существа окружали его, медленно, почти незаметно сжимая кольцо. Ростом они были примерно по колено взрослому человеку. Глаза – большие, словно у котов, – излучали предвкушение удачной охоты.

– Похоже, дичь им знакома и загонять ее они умеют! – пробормотал Родин, а по позвоночнику сбежала предательская ледяная капля.

Самого ближнего он смог рассмотреть во всех его отвратительных подробностях. Кожа бронзового оттенка производила впечатление изношенной – как на старом портмоне. Маленькое, с кулачок, личико пересекал огромный рот с тонкими губами. Их оттопыривали длинные клыки.

– Ягуаровы, вполне себе, – хладнокровно отметил Георгий.

Макушка у этого создания была неестественно плоская, вроде бы как приплюснутая. Покрыта она была не волосами, а мягкой шерстью, напоминающей кошачью. А вот ручищи для такого небольшого существа были велики и могучи. Хорошо развитые мышцы бугрились на кряжистых предплечьях и раздували до неестественных объемов плечи. На длинных сильных пальцах выделялись острые мощные ногти. Однако что-то несомненно человеческое проступало в этом кошмарном облике. Ума и ярости, которые читались в огромных глазах, Георгий никогда до сей поры не встречал в зверином взгляде. Существо открыло рот, с клыков упали тягучие капли белесой слюны, а из глотки вырвался тот самый басовитый гул.

Сразу десяток тварей, высоко подпрыгивая, бросились на Георгия. Он встретил их широким размашистым ударом посоха. Несколько бронзовокожих тел с плеском упали в воду, раздался скулеж. Однако в этом звуке не было ничего вызывающего жалость. В тонком вое, перемежаемом низким гудением, явственно читалась угроза немедленной расправы. На Родина начали накатываться одна за другой атакующие волны. Он бил посохом, тыкал факелом в оскаленные пасти, брыкался и лягался, но силы были неравны. Краем глаза Георгий заметил коридор, уходящий из залы резко вверх.

– Лучшего шанса у меня не будет! – сказал он сам себе и рванулся туда, расчищая дорогу перед собой меткими ударами.

Подъем был весьма крутым. Мокрые подошвы сапог то и дело соскальзывали. Приходилось карабкаться вверх на четвереньках, удерживая факел и угощая ударами назойливых тварей. Уже через минуту этой гонки по вертикали верхолазу захотелось перевести дух. Через пять он держался лишь на одной непоколебимой воле и неукротимом желании выбраться. Неожиданно ему показалось, что где-то далеко впереди что-то блеснуло.

– Неужели я все же смогу выбраться на поверхность?! – У Георгия словно открылось второе дыхание. Надолго его, впрочем, не хватило.

Родин карабкался из последних сил. Тонкий лучик света, периодически исчезающий в клубах пыли, был его единственной надеждой. Твари не отставали. То и дело жестокие укусы пробовали на прочность его сапоги. Чья-то пасть оказалась мощнее прочих – острые зубы прокусили сапог и впились в лодыжку. Георгий взревел медведем. Сильно встряхнув ногой, он сбросил хищника с себя. И продолжил подъем.

Вспомнилось неожиданно ярко, как они с Всеволодом в юные годы строили снежную крепость на заднем дворе родительской усадьбы. Георгий старался изо всех своих невеликих сил, вытесывая из слежавшегося снега массивные кирпичи. Крепость получилась славная – с фортификационными сооружениями, башнями, арсеналом и штабом командующего. Но старший брат оставался недоволен. Что же это за крепость, если у нее нет подземного хода! Как разведчикам проникать в нее незамеченными, как снабжать ее в случае осады? Резонные вопросы. Георгий вызвался прорыть тоннель. А Всеволод, во всем любивший верховодить, без лишних споров уступил эту честь младшему брату.

Усердный мальчишка быстро раскраснелся, пробиваясь сквозь снежную толщу. Среди белого безмолвия было тяжело дышать, но на отдых времени не оставалось – солнце висело над самой линией горизонта. Дядька уже дважды звал мальчишек в дом. Вдруг позади что-то тяжело ухнуло. Резко стало темно, хоть глаз выколи. Сердце Георгия екнуло. «Севка! Ты где? – закричал перепуганный малец и сам себя не расслышал. – Севушка! Помоги! Спаси!» – голосил и ревел он уже через полминуты.

Однако замерзающие на щеках слезы пронзили детское сознание пониманием – надо действовать, а не хныкать. Продолжая поскуливать, он продолжил рыть лаз дальше. Руки отказывались слушаться, пальцы одеревенели, перед глазами плыли разноцветные круги, а Родин-младший продолжал копать. Наконец руки его вырвались в пустоту – он дополз до расчищенной за баней площадки. Воздух гудел взволнованными голосами, а сам был сладким, словно мед…

– Не сдаваться! – яростно прохрипел Георгий. – Тогда выжил и сейчас не сдохну!

В сапоге хлюпало от крови, но он продолжал упорно двигаться к лучу света, который становился все заметнее, ярче и толще. Наконец Георгий добрался до камня, в щель между ним и стеной сочилось дыхание дня. Жадно вдохнув тонкую струйку свежего воздуха, он уперся плечом в холодную глыбу. Камень сидел словно влитой. Родин толкал его что есть мочи. Сапоги буксовали по шершавому полу. Дыхание сипло вырывалось из легких вместе с проклятиями. Но усилия были напрасны. Дойдя до крайней степени отчаяния, Георгий начал биться всем телом о неподатливый камень, оступился и сшиб факел, прислоненный к стене. Он оказался в полной темноте, если не считать злосчастного лучика, дразнившего напрасной надеждой. Путь обратно через лабиринт был теперь отрезан.

– Это конец! – спокойно признал Родин. – Вероломный вождь все-таки не зря был уверен, что я останусь здесь на веки вечные.

Он обессиленно опустился на пол и бездумно уставился на луч дневного света.

– Сердце, – пробормотал Георгий. – Найти сердце, что там… Найти любовь… Или вернуть. Чье сердце и куда? Господи, помоги же мне, и я верну, верну это сердце!

Вдруг луч света померк. С поверхности раздались невнятные звуки и неожиданно четкое ругательство по-испански. Некто весьма раздражительный помянул черным словом Деву Марию. Никогда еще богохульство не доставляло Георгию такой радости, как в сей миг.

– Человек, он рядом! Он может помочь!

Однако не успел Родин напрячь ослабший голос, чтобы докричаться до столь желанной той стороны, как камень скрежетнул и начал откатываться в сторону. Широкая полоса дневного света больно ударила по глазам. Родин зажмурился, прикрываясь ладонью. Не веря своим ушам, он услышал обращение в свой адрес:

– Ну что, Снежок, долго ли ты будешь изображать из себя невинную недотрогу? Протянул бы уже руку, если тебе не надоело еще торчать в гнилом подземелье!

Георгий, щуря глаза, отвел ладонь в сторону и увидел над собой ухмыляющегося Серхио Карабанью, который протягивал ему пятерню и совершенно очевидно собирался помочь выбраться на свет божий.

Сказать, что Родин удивился, было бы непростительным преуменьшением: Георгий был изумлен и ошеломлен. Однако, принимая руку помощи крепкого Серхио, но памятуя о его былых «подвигах», Родин не преминул бросить шуточку в адрес потомка конкистадоров:

– Во мне нет ни унции золота, а ты тянешь меня так настойчиво, будто бы во мне надеешься найти стофунтовый слиток.

Насупившийся Серхио обиженно оттопырил губу и промолчал. Оказавшись на поверхности, Родин сладко потянулся, приветствуя солнце и жизнь, и, отряхнув вековую пыль с одежды, обратился к наблюдающему за ним испанцу:

– Объясни же мне, удивительный ты человек, как понимать твое появление?

Довольный услышанным эпитетом «удивительный», Серхио принял самую мужественную и патетическую позу, на какую был способен, и с достоинством начал свой рассказ:

– Ты видел, в компании каких головорезов я живу, – каждый из них способен на «подвиг» в своем роде. Но когда я увидел, как сражаешься ты за кучку никчемных безбожников-дикарей, как не даешь упасть даже пылинке на голову больной сеньоры, я понял, что ты не просто русский безумный храбрец. Ты – настоящий и благородный рыцарь. В тебе я увидел дух великого идальго и решил последовать за тобой и пройти с тобой твой путь. Пятнадцать миль в твоих мокасинах, как говорят индейцы. Ведь у каждого великого идальго должен быть свой великий Санчо. Или Серхио, – неожиданно улыбнувшись, добавил испанец, вытирая наваху пучком травы. – И тебе повезло со мной, храбрый русский. И вот почему. Как только я оставил свою дикую команду головорезов и вернулся, твои друзья уже отчаливали. От них я узнал, что вождь племени провозгласил тебя богом, и сразу понял, что это не к добру. Те, кого индейские вожди признают богами, обычно долго не задерживаются на этом свете, а отправляются с помощью краснокожих пройдох в свои божественные чертоги. Твой верный Серхио поспешил проследить за вождем и видел, как этот дьявол в человеческом обличии заваливал вход в пещеру огромным валуном. Я с ним давно знаком и знаю, как общаться с такими, как он. Да и касик, зная мой норов, не стал заигрывать со смертью и быстренько объяснил мне, где искать второй вход в пещеру. Таковы уж эти краснокожие нехристи: у них всегда есть ловушки и всегда есть запасные ходы, неизвестные чужаку. Я помчался спасать тебя и благодаря помощи Девы Марии успел вовремя: второй выход был завален небольшим камнем, и мне не составило труда открыть вход в эту адскую дыру с белесыми тварями.

Родин вспомнил эту жуткую картину, и его передернуло от омерзения.

– А что же вождь, не пытался помешать тебе? – спросил Родин.

– Знаешь, мой храбрый русский, я бы на твоем месте забыл о старом проходимце, по которому давно плачет петля на рее, а спросил бы о судьбе своей молодой сеньоры. Ведь она сейчас в опасности: твои друзья двинулись на жабий остров. А этот остров, скажу я тебе, одно из самых опасных мест Амазонии. Там точно не место для любого из нас, а тем более для больной и слабой сеньоры. К тому же со стороны острова совсем недавно доносились выстрелы, – заговорщицки понижая голос, поведал испанец.

Родин побледнел и в мгновение ока превратился в собранного и жесткого человека дела.

– Друг мой Серхио, я никогда не забуду того, что ты сделал сегодня для меня, и ты всегда вправе рассчитывать на мою помощь – отныне я твой должник. Но теперь настало время спасать мою прекрасную Ирину. Ты со мной?

– Сеньор Родин, я с тобой. А главное, что с нами шустрая пирога, которую я… м-м-м… одолжил у карликов – на ней мы домчим до острова за считаные минуты.

Не мешкая, благородные кабальерос отправились в путь.

Родин какое-то время был сосредоточен и молчалив, думая о Ирине и мучительно переживая за нее, но вдруг прервал молчание:

– Скажи, ради чего ты здесь? Ты ведь покинул своих, забыл о наживе, оставил в покое карликов. К чему все это геройство? У меня нет денег, заплатить тебе нечем. Я иду на все ради спасения своей любимой, а ты ради чего? Не на Золотое ли сердце ты нацелился, мой бескорыстный спаситель? Так знай, что за него тебе и дырявого песото не видать.

В лице Серхио мелькнула ярость, которая секундой спустя сменилась добродушной и грустной усмешкой. Испанец выудил из-за пазухи цепочку с амулетом и протянул ее, не снимая с шеи, ближе к Родину.

– Смотри, благородный сеньор, у меня уже есть дырявое песото: других мне не надо, а этот дороже всех сокровищ мира. Это песото оставил мне мой отец, который умер в бедности. Забавно, что по линии отца я – потомок далекого предка, который завоевывал эти места вместе с великим аделантадо Писарро. Отец не оставил ничего кроме этой монетки и наказа, который передается в нашем роду, начиная от предка-завоевателя. Этот завет – девиз нашего родового герба: «Лишь честь и отвага помогут тебе добыть золото, но если ты будешь гнаться за ним через подлость, то у тебя не будет даже дырявого песото». Я же, последний продолжатель некогда славного рода, завет отца сложил в самый глубокий сундук своей души и утопил его в удовольствиях, женщинах и вине. Я был отважным, когда отбирал чужое, и не вспоминал о чести, чтобы жить легко. Вот только все эти удовольствия и легкие деньги не давали мне счастья: золото утекало сквозь пальцы и рядом не было настоящих друзей. Жизнь вопреки завету отца ничего не дала мне. Но Дева Мария добра ко мне и послала тебя, чтобы я увидел, что такое жизнь по чести, жизнь человека долга. Ты наверняка заветам своих предков не изменял? – спросил испанец Родина.

– Не изменял я законам совести и закону Гиппократа, но и заветы предков не забывал, – ответил Георгий.

– Так вот, сеньор Родин, я помогу тебе ради своих предков и во имя своей новой жизни, полной достоинства и отваги, – торжественно присягнул незадачливый потомок конкистадоров. – Ты вернул мое сердце, а я помогу тебе вернуть твое.

Тут пирога некстати дернулась и остановилась – нос ее уперся в жабий остров. Зловещая тишина и зловоние обволакивали лодчонку с героями, делая воздух вполне осязаемым. Темная, стоячая вода, покрытая сплошным одеялом из ряски, окружала их суденышко. Карабанья, перешедший невольно на шепот, прошипел еле слышно в ухо Родину:

– Вся эта ряска никакая не ряска. Берегись, амиго, это миллионы крошечных ядовитых жаб. Это из-за них на острове такая вонь…

Внезапно из глубины островка донесся жутчайший, нечеловеческий крик. У Родина захолонуло сердце, и его моментально прошиб пот. Стремглав выскочив из пироги на берег, он помчался на этот крик и саженей через триста застал картину, похлеще иных иллюстраций из средневековых книг, фантазирующих о страданиях грешников и адовых муках.

Глава 7

На небольшой проплешине среди вековых секвой, на троне из выдолбленного дерева лежала заплесневелая фигурка мертвого старика, напоминающая мумию. Тело мертвеца было сплошь облеплено жабами, а посреди лба зияла черная дыра.

Родин опешил настолько, что не сразу заметил своих спутников, застывших в неестественных позах, как персонажи гоголевского «Ревизора»: Всеволода – в виде свечи, с поднятыми вверх руками; отца Лоренцо, занесшего свои пудовые кулачищи над невидимым врагом и устремившего в небо лицо в немой мольбе; Анюту, с закрытыми глазами и подкосившимися от страха коленями, и госпожу Большакову, закусившую с досады губу. Последним Родин увидел индейца, тщательно прицеливающегося из винтовки в какую-то, только ему ведомую цель. Проследив за направлением, куда была нацелена винтовка, Георгий понял причину, по которой его соратники застыли восковыми фигурами.

Невероятных размеров анаконда обвила в смертельных объятьях какую-то маленькую фигурку – той фигуркой, увы, была Ирина! От этой сцены даже видавшего виды военного лекаря проняло. В голове промелькнули десятки вариантов, которые он с космической скоростью отбросил один за другим. Промедление вытягивало из Ирины жизнь капля за каплей, и за неимением винтовки Родин приготовился метнуть в рептилию нож. Следующий по пятам Серхио мягко, но уверенно опустил занесенную для броска руку Родина и грустно прошептал:

– Ни одно смертное существо не способно поразить эту цель.

Мужчины невидящими глазами смотрели на анаконду и отказывались принимать собственное бессилие. Вдруг мелькнула чья-то тень, и все увидели, как госпожа Большакова уверенными шагами двинулась в сторону попавшей в беду Ирины. Никто не успел ни словом, ни делом остановить ее, и в следующую секунду все было кончено: Людмила Анатольевна невероятным по силе и точности ударом пробила анаконде череп своей знаменитой гирькой-кистенем и, подставив руки под мгновенно обмякшее туловище змеи, удержала падающую Ирину. Вихрем подлетел Родин и выверенными, быстрыми движениями мачете начал разделывать анаконду, постепенно освобождая Ирину из страшного плена. Присевшая рядом победительница жуткой змеи невозмутимо прокомментировала свои действия:

– Я, господа, видала таких рептилий в действии, и надо сказать, что нож и пуля тут бессильны – уж больно велик риск ранить человека. Вот кистень – это, пожалуй, был единственный шанс в нашей ситуации.

Георгий, продолжая высвобождать Ирину из мускулистых колец смерти, поднял глаза на госпожу Большакову и в искреннем порыве произнес:

– Теперь я ваш должник.

Так, в один день Георгий получил нежданную помощь людей, от которых никак не мог ее ожидать.

Впрочем, всеобщая радость из-за спасения Ирина длилась недолго. Компания снова замерла в угрюмом молчании. Все переглядывались, но видели в глазах друг у друга только растерянность и тревогу. Жабий колдун был мертвее мертвого. Неведомый убийца избавил его от необходимости указывать путь к племени карихона. А теперь выяснилось, что и подлый вождь племени куальчи для них потерян, благодаря быстрому ножу Карабаньи, и на вопросы вряд ли ответит.

Что осталось путешественникам? Остров, покрытый жабами. Георгий задумчиво смотрел по сторонам. Каждый вершок суши был покрыт жабами. Некоторые были размером не больше гривенника, а иные чудовища достигали размеров банной шайки. Зловонный воздух острова непрерывно содрогался от их разноголосого кваканья.

Странно, но куда показывал тонкий палец его возлюбленной? На огромную жабу возле ног старика? Или он просто причудливо застыл в странной судороге?

Жабий колдун лежал на своем заплесневелом троне, больше похожий на кусок позеленевшей коряги, чем на человека. Родин оглядел труп колдуна. Да уж, тяжело поверить, что он помогал стольким племенам на много верст вокруг. Охота было индейцам соваться в это гиблое место за советами? Старик, похоже, и остров-то свой не покидал уже много лет.

Сидел тут, жаб лизал. Ага.

Глаза Георгия мгновенно ожили; одержимый внезапной идеей, он сделал несколько шагов и очутился перед древесным троном, вглядываясь в его подножье. Взгляды его спутников сразу оказались прикованы к нему. Что за мысль пришла молодому врачу? Неужели он увидел дорогу к спасению? Тут, неожиданно для всех, Родин схватил двумя руками огромную коричневую жабу, из тех, что ползали у самых ног колдуна, и принялся ее разглядывать.

Жаба, размером со взрослого кролика, была определенно особой породы, вряд ли описанной в сочинениях натуралистов. Спина у нее была покрыта бородавками, источавшими то ли слизь, то ли гной. При виде этой омерзительной картины все закрыли глаза, борясь с отвращением, даже Всеволод, бормоча в бороду нехорошие слова, отвернулся. Однако Пабло происходящее ни капли не смутило, загадочный безъязыкий проводник смотрел на Георгия с улыбкой. Родин ответил на его взгляд и, глубоко вздохнув, лизнул склизкую жабью спину.

Резкий вкус ядовитой слизи обжег Георгию рот и горло. По телу, стремительно терявшему вес, побежали веселые искорки, направляясь от кончиков пальцев к макушке. Наконец невидимые силы опустили перед Георгием плотный черный занавес, и он, подобно боксеру, получившему нокаут, шлепнулся на спину в липкую грязь.

Глава 8

Когда занавес открылся вновь, мир вокруг Георгия был совсем другим. Остров заливал яркий свет, причем источник света оставался непонятен – ни солнца, ни луны в густо-сиреневых небесах не было. Родин стоял один в волшебной тишине перед деревом-троном. На троне в полном здравии сидел жабий колдун и лукаво смотрел на Георгия. Выдержав паузу, старик встал и, подойдя к русскому путешественнику, заговорил с ним сухим надтреснутым голосом, будто ветки скрипели на ветру:

– Я отвечу на твой вопрос, храбрый лекарь.

Родин хотел было спросить, откуда колдун знает, что за вопрос его беспокоит, но старик сипло хохотнул и жестом остановил путешественника.

– Я про все тут знаю, со всеми племенами общаюсь. Мне для этого никуда ходить не надо. И с племенем любви, которое ты ищешь, с моими предками я хорошо знаком, хоть никогда их и не видел, да и где они живут не знаю.

– Но как? Как ты с ними разговаривал? – наконец выдавил из себя Георгий.

В ответ колдун снова расхохотался, демонстрируя немногочисленные гнилые зубы.

– Мы же с тобой как-то разговариваем, хотя я мертвый, а ты живой! А с племенами куда как проще связь держать. А как – это ты и сам поймешь, если у тебя не жабий помет в голове. Карихона – хорошее племя, они помогают джунглям, помогают небесам, деревьям помогают, – задумчиво произнес колдун, махнув в сторону исполинского ствола у себя за спиной.

Родин вопросительно заглянул старику в глаза и обмер. Только сейчас он заметил, что глаза у того были совершенно жабьи – золотистые, с вертикальным зрачком, немигающие. В ту же секунду лицо колдуна стало съеживаться, сморщиваться, как горящая бумага, а Георгий рухнул спиной вперед в какой-то темный колодец, у которого не было дна.

* * *

Очнулся Родин оттого, что его трясли, пожалуй, слишком усердно, чьи-то могучие руки. Первое, что он увидел, открыв глаза, была бородатая физиономия брата, сиявшая улыбкой.

– Енюшка! Очухался, родимый! Ну ты и вытворил номер, чуть не стошнило всех! И брякнулся ты знатно, натурально как жаба!

Георгий поднялся на ноги и привел в порядок одежду, думая, как бы поязвительней ответить брату, но в голову неожиданно пришла любимая присказка их деда, которую тот всегда говорил, когда, перебрав браги, падал в грязь, не удержав равновесия:

– Тело упало, а дух – возвысился! – произнес Родин и, задумавшись над своими словами, посмотрел наверх.

Неба на острове практически не было видно, оно скрывалось за густым переплетением лиан, дикого плюща и еще бог весть каких ядовитых растений-паразитов. Но ствол дерева-трона уходил куда выше этого живого потолка. Так вот что имел в виду колдун!

Движимый пока не вполне ясным порывом, Родин подошел к трону и снял с него почти невесомое тело старика, бережно уложив на землю рядом. Георгий с омерзением заметил, что коричневые жабы, ползавшие вокруг, мгновенно стали объедать худосочный труп. В спинке трона виднелась высокая вертикальная щель, похоже, внутри было пустое пространство. Под удивленными взглядами своих товарищей Родин с усилием раздвинул корни и протиснулся внутрь ствола.

Когда глаза привыкли к темноте, стало видно, что дерево внутри было совершенно полым. Чьи-то трудолюбивые руки день за днем стесывали древесину, оставляя только узкие ступеньки, по спирали поднимавшиеся вдоль стен. Наверху виднелся глазок голубого неба. В голове у Георгия снова мелькнуло: «А дух возвысился», он вздохнул и осторожно начал подъем. Ступени были узкими и местами раскрошились от старости. Жабьего колдуна они, может, и выдерживали, но старокузнецкий доктор был сложения крепкого и весил минимум втрое больше, чем индейский старичок, так что подъем шел не быстро. Наконец голубой глазок приблизился достаточно, чтобы можно было рассмотреть, что это открытый люк в своеобразной смотровой площадке. Родин, подтянувшись, протиснулся в люк и огляделся, невольно пораженный величием открывавшегося вида.

После ядовитых испарений жабьего острова здесь, на высоте, воздух пьянил своей свежестью, крепкий прохладный ветер трепал каштановые волосы молодого искателя приключений, а солнце светило так ярко, что приходилось жмуриться.

Внизу раскинулся темно-зеленый ковер джунглей. Был хорошо виден не только остров, но и все окрестности, пересечения рек и ручейков, островки, болотистые топи, торчащие в отдалении кудрявые макушки бразильского ореха. Но самое интересное заключалось в другом. Верхушка дерева была оснащена сложной системой деревянных блоков и веревочек, сплетенных из лиан; веревочки тянулись в разные стороны, как паутина оплетая джунгли, а посредине, как древний позеленевший паук, сидел жабий колдун. Только как он пользовался этой замысловатой сетью? Кое-где с веревочек свисали разноцветные шнурки, сплошь покрытые узелками.

– Хм… еще одна загадка, – нахмурился Родин.

Из раздумий его вывели громкие звуки, доносившиеся снизу. Наконец с треском и пыхтением на площадку выбрался Всеволод.

– Ох, насилу долез, проклятые ступеньки лилипутские. Матерь Божья, красота-то какая! А это что? – Всеволод уставился на веревочки и узелки. – Ха-ха! Вот так номер! Это ж, братец, дороги! По ним деловые люди коней тянут!

– Какие дороги? Каких коней? – Родин в недоумении смотрел на старшего брата, а тот, глядя на индейские веревочки, весь сиял от восхищения, будто встретил старого друга.

Георгий на пробу потянул за веревку и понял, что она закольцована. Таким образом, перебирая веревку, можно было отправить небольшой груз или послание адресату на другом конце лианы, хоть и тянулась она не на одну версту.

– Во-во! Все верно, Енька, делаешь, – восторг Всеволода все не утихал. – Мы так же в тюрьме, в Бутырочке, между камерами шнурки тянули, кому чаек, кому письмишко передать надо. Иной раз носки на ниточки распускали даже, чтобы веревку сделать. – Бородатый исследователь, казалось, мечтательно предался приятным воспоминаниям.

Георгий взглянул на старшего брата с подозрением. Бутырочка? Это еще что за новости?

Всеволод перехватил его взгляд и мгновенно осекся.

– Э-э-э… В смысле, знакомый мне рассказывал, он в книжке читал, что в тюрьме так делают. Забавная система, да. И придумано просто шикарно.

– Не понимаю я, что шикарно придумано? Передавать-то тут что? Чаек?

– Эх, простофиля! – Всеволод подошел к канатам и стал энергично тянуть их туда-сюда, разноцветные шнурки с узелками стали двигаться, приближаясь и удаляясь. – Вот оно – индейское письмецо, древний язык инков, узелки на веревочке. Старый хрыч тут в гнезде сидел и пророчества свои всем племенам рассылал, как по телеграфу! Тут же и обратная связь. Сейчас попробуем что-нибудь прочитать.

Всеволод подтянул к себе ближайший шнурок и начал сосредоточенно перебирать узелки, губы его беззвучно зашевелились, а брови сошлись на переносице.

– Написано: «Берегите воду», тоже мне пророчество. А тут: «Болота грядут». Этак я и сам могу напредсказывать.

– И как же мы узнаем, какая из веревочек к племени карихона ведет? Их же здесь несколько дюжин.

– Не знаю, брат, – Всеволод понурился. – Как по мне, то надо идти по этой вот, по самой длинной.

– Это почему же? – удивился Георгий.

– Потому что тут сказано: «Любовь сильнее смерти».

Родин задумался и вздохнул:

– Ну, брат, будь по-твоему.

И Всеволод, удовлетворенный победой, достал из кармана походного сюртука компас и стал уточнять направление, куда вела протянутая высоко над джунглями веревочка.

Когда братья наконец спустились вниз, их буквально засыпали вопросами. Всем хотелось поскорее узнать об удивительном открытии и дальнейшей судьбе экспедиции. Всеволод в двух словах рассказал про веревочный телеграф и узелковое письмо индейцев. Про Бутырочку, где побывал его неведомый приятель, он не упомянул.

– Хотя мы и выбрали самую длинную лиану, путь нас ждет недалекий, на лодке дотемна доплывем, – подытожил Георгий.

– Так что же мы ждем? Скорее в пирогу, племя карихона ждет нас! – Отец Лоренцо истосковался в ожидании и теперь жаждал действия. Остальные поддержали его торжествующими криками, и компания путешественников направилась к берегу.

Первым места высадки достиг Всеволод и замер как вкопанный.

– Вот черти! Доберусь я до вас! – И великан в ярости дал пинка ближайшей подвернувшейся жабе, так что она улетела саженей на десять.

Через секунду все увидели причину его ярости. Их славное судно лежало на илистом дне речки со здоровенной дырой в днище. Вокруг в мутной воде плавали припасы, которыми вовсю лакомились гигантские жабы. Жалобно булькая, уходило под воду инвалидное кресло.

Безусловно, это было фиаско. И лодка, и припасы были безвозвратно потеряны. Продолжать путешествие с обездвиженной Ириной на руках было невозможно. Путешественники стояли поникнув, не в состоянии принять очередной удар судьбы. Только Всеволод метался по берегу, в бессильной ярости выкрикивая проклятия невидимым врагам и топча подвернувшихся жаб. Хорошие новости пришли, как всегда бывает, с неожиданной стороны. Отец Лоренцо, смиренно улыбаясь, обратился к своим товарищам по несчастью:

– Дети мои, Господь никогда не оставляет нас без путей к спасению, всегда остается лучик надежды. Вот и в этот раз, Он внушил мне, чтобы я не оставлял в лодке этот маленький походный рюкзачок, а взял его с собой на берег. – Священник снял и поставил на землю внушительных размеров рюкзак, продемонстрировав широченную спину, обтянутую вымокшей от пота белой сутаной. – Вот он, наш скромный резерв.

Приятная неожиданность заметно всех приободрила, даже Большакова постаралась придать своему лицу подобие доброжелательности. После спешной инвентаризации, проведенной на берегу, выяснилось, что активы экспедиции не так уж и малы. Провизии, конечно, уцелело совсем немного, зато воды в шести пузатых вместительных флягах было вдоволь, также имелась пара отличных мачете, винтовки и револьверы, патроны в патронных сумках и патронташах, несколько охотничьих ножей, не считая верной навахи Карабаньи, аптечка, спирт, лук, с которым Пабло не расставался, а главное, бухта отличной крепкой веревки. При виде веревки Серхио радостно улыбнулся и сказал Родину:

– Я знаю, как доставить твою сеньориту к тайному племени, не забывайте, среди вас опытный матрос.

Разложив веревку на берегу, Серхио с помощью Пабло и Георгия сноровисто сплел веревочную люльку на манер матросского гамака, с широкими удобными лямками. Нести Ирину вызвался Всеволод. Жернакова, несмотря на высокий рост, выглядела ребенком на спине у богатыря-ученого.

Выдвигаться нужно было немедленно: на джунгли стремительно опускалась темнота и каждая минута была на счету. Для начала предстояло пересечь речку и выбраться на Большую землю, именно туда, в соответствии с компасом, лежал их путь. К счастью, невдалеке речушку пересекал каменистый перекат. Течение на скользких камнях было быстрым, но, по крайней мере, можно было не опасаться атаки пираний. Георгий перенес на руках обомлевшую Анюту, Большакова же гневно отвергла помощь отца Лоренцо и ловко преодолела реку самостоятельно. Дальше путь лежал сквозь непролазные джунгли.

Глава 9

Серхио и Пабло, вооружившись мачете, шли впереди, прорубая для всей группы дорогу через паутину сцепившихся лиан и колючего кустарника. Неунывающий Карабанья, стараясь скрасить тяготы нелегкого пути, непрерывно балагурил, пел похабные матросские песни и всячески подшучивал над своим молчаливым напарником. Пабло, как ни старался сохранять невозмутимость, после очередной особенно соленой шутки разражался отрывистым гортанным хохотом, а иногда даже отвечал несколькими простыми и всякому понятными жестами, и тогда начинал смеяться испанец.

Отец Лоренцо и Лариса Большакова шли чуть позади, продолжая свой бесконечный возбужденный диспут.

– Участник второго плавания Колумба Хуан Понсе де Леон, ставший губернатором Пуэрто-Рико, услышав от индейцев легенду об острове Бимини, где бьет источник вечной молодости, тут же обратился к королю с просьбой дать ему патент на поиски и колонизацию Бимини и на владение чудесным источником; и Фердинанд Католик удовлетворил его прошение, – нудела Большакова. – Мы знаем результат его экспедиции. Ноль. Ноль и еще раз ноль!

– Зато Агуадо Овьедо-и-Баньос считал, что «существование того богатого царства, местоположение которого неизвестно и по сей день», было вполне вероятно! – отвечал отец Лоренцо, выплевывая мошку, которая ненароком залетела ему в ему рот.

Святой отец в запале не чувствовал ни рюкзака за плечами, ни духоты и назойливых москитов. Время от времени он прерывал свою речь, чтобы в негодовании шлепнуть себя ладонью по лбу или воздеть взор к небесам и призвать на подмогу святых, без которых вразумить эту сеньору было совершенно невозможно.

За ними следовали Георгий и Всеволод с Ириной в сетчатой люльке за плечами. Последней плелась совершенно потерянная Анюта.

С самого жабьего острова братья Родины вели тревожный разговор, благо узкая тропа вынуждала идти плечом к плечу. Всеволод что-то горячо шептал, склонив голову, а Георгий с крайне мрачным и растерянным видом кивал, вставляя время от времени тихие реплики.

– Ты сам посмотри, Енька, сначала колдун, потом лодка, гадит кто-то, кто знает, что мы ищем карихона. А кто, кроме нас, знает? Теперь, когда испанец вождя карликов почикал, почитай никто! Значит, – Всеволод понизил голос до свистящего шепота, – среди нас крыса завелась. Согласен?

Георгий тяжело покачал головой:

– Как ни тяжко признать, но, видно, прав ты, братец. Только кто? Никого и подозревать-то не хочется.

– То-то и оно, – оживился Всеволод. – У каждого свой мотив иметься может. Я давно неладное почуял и наблюдаю с тех пор. Вон, Лоренцо мой, например, ничего подозрительного в нем не видишь?

– Да вроде не замечал. – Родину искренне нравился энергичный священник, не раз выручавший экспедицию. Не хотелось даже думать о нем плохо.

– Конечно, ты-то людям в нутро заглядывать так, как я, не умеешь. Чего это старый Лоренцо так раскипятился, когда узнал про Золотое сердце? Дела все бросил, в джунгли потащился. Да еще индеец этот с ним немой, что-то больно важный для церковного служки. А как он из винтовки стреляет, видал? То-то же. Нечисто здесь.

– Да брось ты, братец, Лоренцо – славный малый, мы же вместе в аббатстве гостили. Ты видел, как его монахи уважают, а индейцы вовсе за святого почитают. Разве так было бы, случись ему оказаться таким подлецом? Нет, не подходит.

– Ну а остальные-то не лучше, – не унимался Всеволод. – Взять вон хоть Большакову.

– Большакову? – Георгий иронически изогнул бровь.

– А ты не смейся. Больно уж здорово она хотела в компанию нашу пролезть, как ни старался я отбрехаться – не получилось. Угрожала, старая вешалка, что не видать мне поста в РГО, грехи старые вспомнила. Пришлось взять. Я раньше молчал, а сейчас скажу: она раньше частенько в Пруссию в экспедиции ездила, тевтонские могильники копать, все с немцами да австрияками водилась. Теперь все речи эти суфражистские у нее. Я давно думаю, не агент ли она немецкой разведки?

Родин не выдержал и засмеялся в голос. Большакова прервала спор с отцом Лоренцо, чтобы оглянуться и смерить братьев недовольным взглядом. Всеволод насупился и обиженно продолжил:

– Все тебе, Енька, шутки. Больно доверчив ты, с самого детства таким был. Не заметишь, как змею на груди пригреешь. Вон испанец, головорез и разбойник, убить тебя два раза хотел, а тебе все мало. Хочешь, чтобы он нас всех этой же ночью, как поросят, перерезал? Ножичек-то небось острый у него.

– Серхио мне жизнь спас. – Георгий с омерзением вспомнил белесых тварей из подземелья. – Если бы он хотел меня убить, мог бы просто оставить умирать страшной смертью. Нет, испанец – человек чести, – решительно возразил Родин.

– Ну если не испанец, значит, Анютка, или ты не видишь, что она влюблена в тебя по уши? Ей Ирину уморить – самое милое дело, затем и потащилась за нами. А я сразу против был!

– Хватит, брат, тебе, видать, от духоты везде волки мерещатся, – раздраженно остановил его Георгий. – Однако, друзья, начинает темнеть, пора подумать о ночлеге.

Место, в котором они остановились, уютным никак не выглядело. Лианы сплетались с ветвями деревьев, образуя сплошной, непроницаемый для солнца полог. Землю покрывала колючая трава и непроходимый кустарник, а из ближайших зарослей хинного дерева раздавались визги и уханье. Никаких следов человека видно не было. На джунгли тем временем опускались густые сумерки.

Члены экспедиции разожгли костерок, предусмотрительно скрыв его от возможных врагов в глубокой яме, поужинали остатками провизии и мгновенно уснули.

Сквозь липкий, как патока, травяной и банный сон Родину чудилось надоедливое зудение гигантского комара. Вообще, спать в джунглях было то еще удовольствие. Жизнь здесь не замирала ни на секунду. Может, те представители фауны, что вдоволь накричались и нахрюкались днем, сейчас и угомонились, зато пробудились другие, не менее беспокойные. Все вокруг шевелилось, шуршало и шныряло. Не открывая глаз, Родин попытался прогнать настырного агрессора, но не преуспел – звук становился все громче и громче, а затем вдруг превратился в истошный женский визг.

Подскочив и больно стукнувшись лбом о какую-то корягу, Георгий завертел головой и при свете мерцающих искр узрел жуткую сюрреалистичную картину: с полупотухшего костра валил дурманящий зеленый дым, а их лагерь заполонили гигантские кайманы, которые почему-то передвигались на задних лапах, а в передних держали увесистые бугристые дубинки. Родин ущипнул себя за ляжку, но не проснулся. Поморгал, отгоняя морок, но кайманы остались кайманами, и заглянули они к путешественникам на огонек явно не с добрыми намерениями.

Истошный визг издавала Анюта. Выпучив глаза и дрыгая ногами, как безумный танцор, девушка пыталась высвободить ноги из клубка шершавых лиан, но из-за охватившей ее паники запутывалась еще больше. Отец Лоренцо лежал, уткнувшись лицом в комья ядовито-желтого мха и не подавал признаков жизни. Пабло сидел поодаль со связанными за спиной руками и ошалело глотал воздух ртом. Возле немого индейца столпились пять особей совсем жуткого вида – кайманы щелкали массивными челюстями, издавая угрожающее шипение, а их хвосты яростно колотили по земле. Казалось, будто они в чем-то упрекали Пабло, будто ждали от него каких-то оправданий за совершенный проступок, но тот лишь хлопал глазами и отрицательно мотал головой, мол, я тут ни при чем, это все злые белые люди…

Но где же Всеволод?

Глава 10

Всеволода Георгий обнаружил подле себя. Он был определенно жив, но изрядно потрепан и тихонько постанывал. Только приглядевшись, Родин с ужасом заметил залитую кровью голову брата. Мигом оторвав рукав своей рубашки, Георгий приложил тряпицу к ране и ободряюще зашептал:

– Держись, братик, держись, сейчас я что-нибудь придумаю…

– Енька… – обессиленно выдавил бесстрашный путешественник, – беги… Беги, пока не поздно. Оставь нас, все одно пропадать.

– Тише, тише… Где Ирина? – спросил Родин, шаря руками по земле в поисках тяжелого предмета, годного для защиты. – Где мадам Большакова с ее убийственной гирей?

Но Всеволод вдруг обмяк, и Родин, укрывшись за толстой гевеей, судорожно пытался придумать план спасения группы от нашествия прямоходящих монстров. Однако сквозь черную амазонскую ночь совершенно невозможно было ничего разглядеть, только слышны были звуки борьбы – это отважный Серхио Карабанья, следуя своим героическим порывам, из последних сил сопротивлялся орде захватчиков, да и тот в последний момент получил смачный удар дубинкой и затих. Большаковой было не видно и не слышно.

«Наверное, сбежала, – разочарованно подумал Родин. – Ох, сгинет она в этой глухомани как пить дать, и гирька не спасет…»

Тем временем Анюта перестала визжать и, всхлипывая, принялась истово молиться. Родин понял, что нельзя терять ни секунды драгоценного времени, перекрестился, схватил тяжелый склизкий булыжник и пошел на самого жирного каймана, который, плотоядно урча, ковылял на задних лапах в сторону Анюты. Краем глаза Георгий заметил опрокинутую люльку – Ирина была надежно укрыта сплетением веревок, и кто-то (должно быть, Всеволод) еще и прикрыл ее развесистым папоротником. Сердце Родина сжалось от нежности:

– Потерпи, душа моя, скоро все закончится.

Подкравшись к упитанному хищнику сзади, Родин прицелился и размахнулся, но раскроить череп мерзкому пупырчатому чудищу не успел – удар по затылку застиг отважного доктора врасплох. Георгий осел на землю, и на сознание его гулким куполом опустилась ночь…

* * *

Очнулся Родин от острой боли, но почему-то не в затылке, а в горле. Инстинктивно потянувшись рукой к больному месту, он понял, что запястья его крепко связаны и саднят. С трудом разлепив глаза, Георгий обнаружил, что его, еще и с перевязанными ногами, волочет – слава богу, живой! – Всеволод. А горло болит, потому что брат тащит его, как упрямую собаку на поводке, – за шею.

«Просто прекрасно! – разозлился Георгий. – Из обморока меня вывело удушье! А от веревок, должно быть, я избавлюсь, оказавшись на костре. Или крокодилы не жгут костров? Но дубинками-то они махать научились и людей связывать… Что за чертовщина?!»

Родин пытался вывернуть голову так, чтобы увидеть кайманов, но у него ничего не получилось – брат не понял, что Георгий очнулся, и пер вперед, не оборачиваясь. К тому же обзору мешала его широкая спина, на которой висела люлька с Ириной. Сам Всеволод шатался как пьяный и бормотал себе под нос нечленораздельные ругательства.

– Сева, – окликнул его Родин, не узнав своего сиплого голоса, – что происходит?

– А? Что? – Всеволод обернулся и зашевелил разбитыми в кровь губами. – Плохи дела, братишка… Похоже, индейцы хотят вырвать наши сердца и принести их в жертву своим тотемам.

– Какие индейцы? А где кайманы с дубинками?

– Да вон они, твои кайманы, – Всеволод мотнул головой, и тут Родин понял, что никаких крокодилов не было.

На их лагерь напали индейцы в ритуальных костюмах. Коротенькие туловища аборигенов Родин в темноте принял за туши животных, а крокодильи головы оказались сделанными из веток, листьев и смолы огромными масками-шапками. Вместо зубов в искусственных пастях сияли осколки ракушек, а зловещее шипение издавали шуршащие ленты, коими индейцы украсили свои костюмы.

– Кто-то бросил в костер дурманящие листья, мы закумарились, а дым привлек врагов со всей округи, – грустно продолжил Всеволод. – Эх, а я ведь предупреждал…

Мысли в голове у Георгия гулко перекатывались, как бочки в пустом трюме. Крокодилы? Почему ему кажется, что он уже слышал об этом раньше?

Воспоминание медленно проступало через красную пелену перед глазами. Люди-крокодилы, поклоняющиеся кровавым чудовищам, среди гнилостных испарений болот. Он читал об этом очень давно, еще в юности. Книгу написал сэр Эндрю Мак-Роберт, знаменитый британский путешественник, вместе со своим слугой-телохранителем, ирландцем Хью, побывавший, казалось, везде, где только витал дух опасности и приключений.

Помимо археологических находок и драгоценных артефактов Мак-Роберт также собирал образцы местного фольклора и языческих верований. Легендам и преданиям амазонских индейцев был посвящен целый раздел. Юному Родину тогда особенно запомнилось мрачное предание, не то быль, не то сказка, которой пугали на ночь детей. Теперь, тяжело шагая, под непрерывные понукания людей-крокодилов, он пытался восстановить в гудящей голове когда-то прочитанные строки.

«…В болотистых низовьях реки мы столкнулись со следами странного культа, местные индейцы при любом упоминании о нем прячут глаза и делают пальцами охранные знаки. Оно и не мудрено, все местные племена при всем своем диком язычестве являются солнцепоклонниками. Парой верховных богов у них почти всегда являются измененные в той или иной степени Инти и Пачамама, солнце и земля. Эти божества считаются прародителями и покровителями людского рода. Культ, который я собираюсь описать, напротив, имеет предмет поклонения более чем странный. Но обо всем по порядку.

Мы с моим верным Хью путешествовали по низовью Амазонки в поисках пропавшей военной экспедиции инков. Где-то в этих малярийных болотах давным-давно сгинул без следа карательный отряд в тысячу человек во главе с Апуски Рандином, инкским генералом. На одном из островов, образованных притоками реки, мы наткнулись на странное заброшенное капище. Его окружали тотемные столбы, покрытые изображениями странных существ. Почти везде встречались изображения местного вида крокодилов – каймана, в изобилии водившегося в этих местах, другие же фигуры привели нас в замешательство.

Это были чудовищные твари, сочетавшие в себе одновременно черты человека и крокодила. Но еще более отвратительным было изображение действа, производимого этими тварями. Они были запечатлены на разных этапах изощренных пыток, которым подвергали связанных пленников. Чудовища терзали маленькие фигурки индейцев, и в финальной сцене, изображенной на пиктограммах, мучители вырывали у своих жертв сердца и швыряли их вниз гигантскому монстру – огромных размеров кайману, увенчанному символами божественной власти. В центре капища вместо алтаря находилась большая яма, заполненная зловонной мутной водой. Каково же было наше отвращение, когда мы обнаружили, что дно и стены этой ямы были сплошь покрыты раздробленными человеческими костями, более того, весь остров был огромным кладбищем, и мы с Хью буквально ходили по останкам, за много лет вросшим глубоко во влажную землю. Естественно, мы постарались покинуть это воистину зловещее место так быстро, как смогли.

Проводник, дожидавшийся нас в лодке, услышав наш рассказ об увиденном, посерел от страха и всю обратную дорогу до лагеря не обмолвился с нами ни словом, лишь бормотал молитвы и налегал как мог на весло.

Когда мы достигли лагеря, отвращение постепенно уступило место любопытству. Очевидно, что мы столкнулись с культом поклонения хтоническим силам, столь же кровавым, сколь и необычным.

На следующий же день мы с новым проводником (старый в ужасе сбежал, и ни щедрые дары, ни угрозы Хью, которого индейцы боятся как черта, не помогли) отправились выяснять историю крокодильего бога у жрецов и старейшин окрестных племен.

Но нас ждало разочарование. Услышав об острове со столбами и жертвенной ямой, индейцы не только отказывались с нами разговаривать, но и настаивали, чтобы мы немедленно покинули племя. Лишь ближе к вечеру, когда мы в разочаровании покидали очередную деревню, направляясь в лагерь, нас подозвал колдун племени – сморщенный столетний старик, кривой на один глаз. Он жестами призвал нас идти за ним, и мы проследовали в его хижину, стоящую далеко за пределами деревни.

Там старик поведал нам историю племени, когда-то большого и сильного, но презревшего величие солнца. Индейцы этого племени чтили болота, сумрак, гниль, ядовитые испарения, все, что было противно и губительно для человека. А поклонялись они огромным кайманам-людоедам, приносили им кровавые жертвы, а те в ответ покровительствовали племени, давали ему силу и мудрость.

Чтобы обеспечить своих кровожадных богов пищей, жрецы племени держали в ужасе индейцев из окрестных деревень. Воины-кайманы под покровом ночи похищали людей и приносили их сердца в жертву. На этом месте старик, видимо, от старости лет слегка ослабший умом, стал бормотать вовсе странные вещи – про жрецов, которым крокодилы подарили в награду за верность свою кожу, про гигантских кайманов длиной в сорок футов, что скрываются в глубине болот, про древнее проклятье, что лежит на племени.

Нам пришлось остановить старого шамана, чтобы выспросить о нынешней судьбе мрачного племени. Старик успокоил нас, что теперь нечего бояться, люди, что поклонялись крокодилам, уже много лет не появлялись в этих краях. Наверное, выродились от отсутствия свежей крови или собственное проклятье пожрало их. Молодые индейцы теперь думают, что это просто страшная легенда, но кто постарше помнят и впадают в ужас от одного упоминания о людях-кайманах.

Мы щедро отблагодарили старика и, озадаченные рассказом, отправились обратно в лагерь. Безусловно, мы столкнулись с удивительнейшим верованием, которое заслуживает в дальнейшем более тщательного изучения…»

Глава 11

Родин на секунду остановился, чтобы разогнать муть перед глазами. Бред, ночной кошмар стал явью, древняя легенда из старой книжки ожила перед ним. Тут же близстоящий воин болезненным тычком древка копья отвлек его от раздумий и заставил идти дальше. Во время пути их жуткие охранники непонятным чутьем находили тропу, среди, казалось бы, сплошной чащи.

Через несколько часов утомительнейшей ходьбы по непролазным джунглям пленники, изъеденные насекомыми и исцарапанные колючим кустарником, достигли наконец деревни, хотя поселение людей-крокодилов мало походило на обычное обиталище людей. Вряд ли другие индейцы выбрали бы это гиблое место для жилья. Деревня стояла на широкой прогалине, одним краем уходившей в болото, среди непроходимой чащобы джунглей. Солнце сюда практически не проникало, и небо было скрыто от глаз переплетением лиан и ветвей.

Было очень жарко и влажно, воздух пропитался тяжелым запахом болотных испарений, гниющего мяса и черт знает чего еще. По мере приближения процессии, поселение оживало и наполнялось звуками. Потревоженные жители деревни вылезали из своих хижин, больше напоминавших норы, и молча глазели на добычу. Аборигены представляли собой сюрреалистическое зрелище, будто бы они выползли из горячечного кошмара ученого-биолога.

В отличие от воинов-кайманов, пленивших путешественников, крокодильи костюмы им были не нужны. Кожу индейцев, вышедших им навстречу, покрывали уродливые роговые наросты наподобие чешуйчатой шкуры каймана. Ни мужчины, ни женщины племени не носили одежды, ограничиваясь набедренными повязками из травы и листьев. Их безгубые широкие рты были закрыты. Немигающие глаза глядели на пленников без всякого выражения. Мимо толпы людей-рептилий неспешно прошествовал настоящий кайман. Не удостоив их совершенно никаким вниманием, зеленая туша бесшумно погрузилась в болото. Невдалеке на берегу в полусне лежал еще один крокодил. Хозяева деревни реагировали на них так, будто это были собаки или кошки.

Маленькая колонна связанных людей замерла в оцепенении, никто не мог поверить своим глазам. У Родина мелькнула мысль, что, возможно, рассудок изменил ему и теперь подсовывает чудовищный мираж.

Молодой врач не мог не заметить в этих уродствах, поразивших несчастное племя, явные следы вырождения, вызванного неким мерзостным кровосмешением. Внезапно один из детей, представлявших не менее пугающее зрелище, чем взрослые, растянул рот в подобии улыбки. Показались редкие острые зубы.

Анютин оглушительный визг прорезал плотный влажный воздух, и все пришло в движение. Опомнившись, путешественники попытались прорваться в джунгли, используя свой последний шанс на спасение. Воины мгновенно метнулись вперед и попытались остановить Карабанью, оказавшегося впереди. Но испанец не собирался останавливаться.

– Я не дамся вам в лапы, дьявольские отродья! – прокричал Серхио и пнул в живот первого подоспевшего воина. Но уже через секунду его окружили и попытались повалить на землю, мелькнул обсидиановый нож, и штанина испанца выше колена потемнела от крови. Карабанья рухнул как подкошенный на влажную жирную землю.

Георгий оказался рядом и был уже готов ударом сапога отбросить одного из индейцев, облепивших его товарища, но Пабло внезапно замычал и предостерегающе замотал головой.

– Постойте, сын мой! Пабло заметил какую-то опасность! – Отец Лоренцо, похоже, разбирал смысл в мычании своего подопечного.

Пабло энергично потряс головой и указал подбородком куда-то в джунгли. Родин огляделся – повсюду из джунглей на них смотрели воины, практически незаметные на фоне зеленой листвы. Зеленые лица выглядывали из-за кустов, глядели с ветвей деревьев. В руках у них были странного вида трубки, почти в сажень длиной. Концы трубок были направлены на пленников.

– Пабло хотел предупредить нас, – поспешил перевести отец Лоренцо. – Одно движение – и они утыкают нас ядовитыми иглами, как дикобразов.

Анюта в недоумении выслушала его и спросила у Большаковой:

– Лариса Анатольевна, а что это за палки у них странные такие?

– Это сарбаканы, Анюта, духовые трубки. Наподобие как мальчишки делают, чтобы горохом плеваться. Только в этих трубках не горох. Там стрелы, отравленные слизью лягушки-древолаза. Достаточно одной такой стрелы, и мучительная смерть обеспечена.

Большакову, казалось, совершенно не трогала их судьба, она была спокойна и взирала на происходящее с живым интересом, будто находилась на экскурсии.

– И вы совсем не боитесь? – Анюта посмотрела на ученую даму округлившимися глазами.

– Нет, нисколько. Мы – русские люди и не должны бояться принять смерть. Нужно встречать ее спокойно и радостно, ведь для нас это светлый переход в Царство Христово. – Большакова улыбнулась и успокаивающе взяла Анюту за руки своими связанными ладонями. – Католики относятся к этому по-другому, но даже в их ереси есть что-то близкое нам.

Да, отец Лоренцо шел спокойно, величественно, положив руки на головы Серхио и Пабло.

– А я рада, что перед смертью увижу такие изумительные чудеса… – шептала ученая. – Ах, если бы успеть их зарисовать… Да блокнот… блокнот…

Георгия, напротив, терзали беспокойные мысли. Он, как и Большакова, не боялся смерти. Не раз приходилось смотреть костлявой в лицо, чувствовать затылком ее холодное дыхание. Приходилось побывать на прицеле у снайпера, и на дуэлях молодой доктор дрался не единожды. Но одно дело – погибнуть на дуэли или с оружием в руках, защищая отечество. Это смерть светлая, честная, достойная мужчины. Но сгинуть вот так, связанным и бессильным, от рук мерзких тварей, невесть где, вдали от дома? Сердце Георгия наполнилось острой щемящей тоской.

Он взглянул на Ирину. Черты лица ее заострились, кожа побледнела, и россыпь веснушек на переносице была хорошо видна. Огненно-рыжие волосы не утратили своего блеска и, растрепавшись в пути, окружали бледное лицо пылающим нимбом. До чего же она была прекрасна! Раньше он даже не догадывался, насколько любит Ирину. Сколько он думал о ней за эти дни, сколько прошел ради нее. Неужели все было напрасно? Неужели такой бесславный конец его ждет?

Тем временем воины-кайманы поволокли пленников вглубь деревни. Аборигены выстроились в живой коридор, через который Родина и его друзей тащили к берегу пруда. Нестройным хором индейцы выкрикивали гортанный речитатив, который со временем набирал силу и громкость. По мере приближения к берегу пруда странная картина открывалась путникам. Это был вовсе не пруд, а огромная воронка в земле. Что-то наподобие башни наизнанку. Этот противоестественным образом устроенный храм не возвышался к небесам, а, напротив, стремился вглубь земли, обращаясь к тем древним дочеловеческим силам, что правили землей на заре ее создания.

Концентрические кольца, уходящие вниз, были собраны из поросшего разноцветным мхом серого камня. Этаж за этажом спускались они, и в самом низу, в яме, наполненной гнилой, мутной водой, ворочался гигантский крокодил, древнее чудище, покрытое мхом и окаменевшими наростами. Виднелся закостеневший хребет на исполинской спине, пасть была утыкана зубами размером с черкесский кинжал. Доисторический ящер, казалось, был старше, чем само время. Похоже, что он топтал эти ядовитые болота задолго до того, как здесь появился первый человек. Речитатив становился более оглушительным, многие индейцы впали в неистовство и уродливо приплясывали в такт выкрикам. Отец Лоренцо, с трудом перекрывая шум толпы, обратился к товарищам:

– Они кричат: «Отец всех кайманов!» Видимо, этого сатанинского дракона они почитают своим богом. Ему-то они и собираются скормить наши честные христианские сердца. Крепитесь, братья и сестры, с нами Господь Бог наш!

Внезапно все смолкло, и взгляды индейцев обратились в одну точку. У края каменной воронки стоял трон, сделанный из выбеленных временем костей кайманов. Черепа служили подлокотниками, а ребра образовывали широкую спинку.

Тот, кто восседал на троне, тоже напоминал груду костей. Древняя, как серые камни проклятого храма, старуха рассматривала пленников ехидным взглядом. Кожа ее посерела от времени и превратилась в грубую чешую, пальцы скрючились, как корни мертвого дерева, но взгляд пылал желтым огнем. Воины-кайманы почтительно склонились перед ней, и один из них смиренным голосом, не поднимая глаз, отчитался об успешной охоте.

Капитан кайманов уважительно обращался к ней: «Кай-Маа». Отец Лоренцо шепотом пояснил, что это матерь племени, одновременно касик и верховный жрец. Все это время старуха не сводила глаз с путников, переводя жгучий взгляд то на Всеволода, то на Пабло, то на Анюту. Наконец она подняла скрюченную руку, все звуки мгновенно смолкли. Матерь крокодилов открыла высохший безгубый рот и с трудом прохрипела несколько фраз. Зубы ее были не то удлинены и заточены особыми напильниками, не то в беззубые челюсти были вставлены настоящие клыки каймана, не то жуткие кровосмешения привели к такому уродству… Все содрогнулись.

Лоренцо шепотом переводил:

– Наше племя слабеет, наше племя засыпает. Немного дней осталось ему. Только золотое сердце может пробудить его и вернуть былую силу. Только оно спасет нас.

Капитан воинов-кайманов встал с колен, уважительно поклонился и указал Маа на Ирину, кулон в виде золотого сердца сверкнул у нее на груди редким солнечным лучиком. Но Кай-Маа лишь досадливо отвернулась. Глядя в сторону, она продолжила тяжелым хриплым голосом:

– Обычного золота мало, оно и так наше. Настоящее золотое сердце – это сердце, которое не разучилось любить, оно может нас спасти. Соединим их и тогда выживем. – Кай-Маа опустила голову и тяжело вздохнула. – Но таких сердец больше нет, с тех пор, как любовь покинула этот мир, нас больше некому спасти. Даже племя карихона, которое учило любви, растворилось в джунглях, и о нем больше нет вестей. Что же, если больше нет золотых сердец, придется довольствоваться сердцами из плоти и крови.

Закончив речь, Кай-Маа подняла вверх зажатый в костлявой руке, остро наточенный каменный серп. Этот жест толпа индейцев приняла с громким радостным улюлюканьем.

Однако через мгновение крики толпы смолкли. Незаметно для всех вперед выступила Анюта и посмотрела огромными, исполненными отчаянной решимости глазами прямо на старую ведьму. Анюта заговорила, и ее голос звучал удивительно сильно и решительно.

Отец Лоренцо с гордостью перевел ее слова:

– Мое. Мое сердце не разучилось любить, оно полно любви к этому человеку, – она указала на пораженного Георгия, – и уж если мне суждено умереть, я мечтаю об одном, умереть ради него. Забирайте мое сердце, я не боюсь. – И Анюта, решительно прикусив губки, зажмурилась.

Кай-Маа посмотрела на нее с интересом и внезапно начала странно подергиваться. Звук, похожий на хриплое воронье карканье, сотрясал ее сухое, заскорузлое тело. Ведьма смеялась, запрокинув голову и раскрыв безгубый рот с гниющими деснами и острыми длинными клыками, загнутыми внутрь.

Друзья пораженно смотрели на Анюту, никто не думал, что в робкой девочке сокрыто столько мужества. Георгий стоял молча, и ураган бушевал в его душе. Умереть за друзей, отдать жизнь за близких, любимых людей, вот она – достойная смерть! Он вглядывался в лица своих спутников: добрый отец Лоренцо, верный Пабло, не терявший индейского спокойствия даже на пороге смерти, Серхио с пылающими глазами на побледневшем от потери крови лице, ироничная, никогда не сдающаяся Лариса Большакова, Ирина, Анюта, его старший брат, наконец сломавшийся, с закрытыми от страха глазами. Георгий с радостью отдал бы жизнь за любого из них. Он сделал шаг вперед и прикрыл Анюту плечом. Его зеленые глаза встретили взгляд Кай-Маа спокойно и уверенно.

– Сперва забери мое сердце, старая ведьма, я готов отдать жизнь за любого из своих друзей!

Родин взмахом головы отбросил со лба каштановый вихор и смерил взглядом беснующуюся толпу индейцев. Люди-кайманы, чувствуя исходящую от него решимость, сделали шаг назад и притихли.

– Что же, нет для христианина смерти достойней, чем умереть за други своя. – Отец Лоренцо тоже сделал шаг вперед и со смиренной улыбкой взирал на толпу язычников, подобно библейскому святому. – Забирайте мое сердце, я не боюсь смерти.

Кай-Маа раздраженно остановила его пренебрежительным жестом. Она вновь подняла серп и презрительно прохрипела:

– Ваша любовь стоит не больше болотной тины. Вы просто пытаетесь покрасоваться перед своим слабым Богом, даже на пороге смерти вы не способны смирить свою гордость.

Старая колдунья осеклась. Всеволод, до этого пребывавший в глубоких раздумьях, неожиданно очнулся и, резко встряхнув косматой головой, в три быстрых широких шага подошел к пораженной колдунье. Воины-кайманы в растерянности вскинули духовые трубки, но стрелять не решились.

Всеволод несколько мгновений пронзительно смотрел Кай-Маа прямо в глаза, после чего, шокировав и индейцев, и своих спутников, приник к ее сухим старым губам в поцелуе, исполненном любви и страсти. Старая ведьма сперва задергалась, стараясь освободиться из его могучих объятий, но после внезапно обмякла и ответила на поцелуй. Острый зловещий серп выпал из ее руки.

Глава 12

Нахмуренный Всеволод, деловито орудуя навахой и брезгливо сплевывая, расчищал путешественникам путь сквозь влажную шевелюру джунглей. Он был мрачен и молчалив – никак не мог отделаться от мерзкого послевкусия поцелуя старой ведьмы. Порыв его был, разумеется, искренним, но он не превратил гниющий рот полуразложившейся старухи в сочные губы юной девушки, а дыхание приближающейся смерти – в аромат невинности. Впрочем, все участники экспедиции проявляли понимание и ни словом, ни взглядом не напоминали смущенному бородачу о произошедшем. Да и не до того им было.

Всеволод вел их вперед по карте, которую старуха нацарапала у него на предплечье своим острым каменным серпом.

Несчастная Анюта тяготилась своим признанием и старалась держаться от Георгия подальше. Она шла, опустив голову и закрыв раскрасневшееся от стыда личико облаком волос, а про себя, как мантру, повторяла: «Дура! Ну и дура же! Куда полезла? Срам-то какой… Как же теперь в глаза-то смотреть Георгию? Охо-хо…»

Большакова энергично шагала поодаль, едва скрывая улыбку. Ее странным образом развеселил инцидент в племени кайманов, несмотря на то, что она, как и все, была в тот момент на волосок от смерти, а возвращенный блокнот, по которому плясал ее карандаш, вернул спокойствие и душевную благость.

Пабло и Серхио держались вместе. Перед тем как покинуть негостеприимное племя, индеец раздобыл у аборигенов вязкого густого снадобья, щедрым шматом прилепил его на пораненное бедро Карабаньи и замотал тряпьем. Матрос сначала морщился от боли, а потом с удивлением признался, что нога его будто онемела и совсем перестала болеть и что он готов идти со своими новыми друзьями хоть на край света, лишь бы заново вдохнуть жизнь в прекрасную сеньориту Ирину. А еще Родин заметил, что Карабанья стал совсем по-другому смотреть на Анюту. Появилась в его взгляде какая-то нежность, граничащая с жалостью, так смотрит человек на маленькую птичку с переломанным крылышком. «А что, – задумался Родин, – сестра милосердия из провинциальной больницы и испанский матрос-храбрец – чем не пара?»

Хотя гораздо больше его занимала мысль о том, кто же стал черным сердцем их группы, кто чинит препятствия их экспедиции, на каждом шагу мешая выполнению миссии и подвергая всех смертельной опасности? У этого предателя (или предательницы?) хватило наглости убить ни в чем не повинного жабьего колдуна, а когда он понял, что никого это не остановит, утопить пирогу. Кто-то бросил в костер, возле которого они улеглись на привал, траву, и столбы дыма привлекли внимание воинов племени кайманов и усыпили самих путешественников. И если бы не странный, непостижимый порыв Всеволода, гнить бы им всем на дне подземного храма, в мутной жиже под лапами доисторического чудища.

«Так… – Родин попытался собраться с мыслями и подключить логику. – Но если иудушка среди нас, то он не мог не понимать, что его тоже скормят высшему крокодилу, или же он находился в сговоре с этим племенем. Неужели это отец Лоренцо? Ведь он единственный понимал речь кайманов, переводил нам их бредни… Хотя, может статься, падре – единственный из нас, кто признался в том, что знает язык племени. Той же Большаковой или Всеволоду это наречие также могло быть знакомо, но если допустить, что они решили умолчать об этом…»

О том, что предателем мог оказаться Всеволод, Георгию думать не хотелось, но исключать такую вероятность было нельзя. Брат силен, по-своему умен, без сомнения, вынослив, наверняка не раз убивал и к тому же привык всю жизнь думать только о себе, так что теоретически ему ничего не стоило организовать провал экспедиции. Но какие у него могут быть мотивы, совершенно непонятно.

Большакова тоже тот еще фрукт. Производит впечатление законченного книжного червя, этакой кабинетной королевны, которая только и умеет, что кичку на макушке закручивать и карандаши грызть. Однако же на деле выяснилось, что она боец почище многих мужчин. Вон как ловко вице-президент Российского географического общества управляется с гирькой, да и перед кайманами не заробела, а сейчас мало того что не подает никаких признаков усталости, так еще и листья какие-то жует с абсолютно безмятежным выражением лица… Да, что-то с этой дамой явно нечисто. Может, она и не черное сердце, но то, что человек с двойным дном, Родин уже не сомневался.

Нельзя упускать из виду и тот факт, что предатель мог действовать не один, а в сговоре с другим предателем. «Вот, например, Пабло и Серхио – чем не пара заговорщиков? Даром что один немой, а другой испанец, зато Пабло наверняка знает джунгли вдоль и поперек и вполне способен пустить их по ложному следу или заманить в какое-нибудь другое, еще более кровожадное племя, а поскольку наши силы уже на исходе, такой поворот событий может оказаться для нас фатальным… Серхио, в свою очередь, тоже какой-то подозрительный: то воюет с нами, то вдруг геройствовать начинает».

Единственная, на кого Родин был готов подумать в последнюю очередь, – это Анюта. Ему казалось, что она слишком невинна и, чего уж греха таить, недостаточно умна для того, чтобы провернуть такую хитрую комбинацию в чужой местности и при участии целой толпы малознакомых и образованных людей. Сестра милосердия из уездной больницы и хладнокровное убийство? Эти распахнутые чистые глазки и потопленная пирога? Неожиданное признание в любви, тяга к самопожертвованию и хитрый заговор? Сомнительно… Да и по отношению к Ирине Анюта не проявляла никакой враждебности или даже банальной женской ревности. То ли не особо верит в ее исцеление, то ли не сильно рассчитывает на ответное внимание со стороны Георгия.

Тем временем участники экспедиции по колено утопали в амазонских болотах, но бросить все сейчас, когда цель так близка, было немыслимо. Племя карихона с их нетипичным в этих краях отношением к жизни и любви даже не догадывалось, какие гости и с какими вопросами его навестят в самое ближайшее время…

* * *

– Ничего, до свадьбы заживет, – пробурчал Всеволод, смазывая рану на предплечье пережеванной травой, которую ему дал Пабло. – Кай-Маа шепнула мне, когда мы уже лежали на полу ее проклятой хижины, что карту я потеряю, шнурки могут украсть. А пока среди нас крыса ползает, так и правда понадежней будет.

– Эту карту тоже можно потерять, – подмигнул Георгий. – Вместе с рукой.

– Не потеряю, – ответил ему брат.

Георгий наконец не удержался:

– Я могу понять, зачем ты пошел в экспедицию, зачем возишься с Ириной, – чтобы найти затерянное племя карихона, сделать переворот в научном мире, да еще и разжиться драгоценными сокровищами и бесценными артефактами. – Он помолчал. – Но я не могу понять, какого черта… как тебе вообще могло прийти в голову, что надо целоваться с этой крокодилицей? Ты же, дьявол меня раздери, находился с ней в хижине больше часа. Я бы не смог и секунды просто смотреть на нее.

Всеволод долго молчал, вороша палочкой угли. Потом почесал бороду и ответил:

– Маленький ты еще, Еня. Не знаешь, что такое жизнь, что такое любовь.

Георгий сжал зубы:

– Ты что, называешь любовью поцелуй с отвратительной старухой?

– Конечно! Любовью к брату своему.

– Да, да, я тебе за это благодарен. Ты спас нас, спас Ирину, спас меня…

– И себя, конечно. В первую очередь я спас себя. Ты ведь ничего не знаешь обо мне, Енька.

«Иногда я думаю, что лучше и не знать», – подумал Георгий.

– Ты, конечно, в чем-то прав, что я сюда поехал ради сокровищ и славы. С самого начала это и было моей главной целью. А потом я увидел, как ты любишь эту больную девчонку – мертвую, ведь она как мертвая… Меня сперва это смешило, потом бесило, а потом мне стало грустно. Неужели я разучился любить? – Он швырнул палочку в костер. – Ты ведь не читал все эти исследования про карихона – племя Любви. Великий исследователь Лопе Де Нерудо писал, что это были магические предвестники христианства, они были способны возвращать страсть в отношения пожилых пар, давать счастливую любовь юношам и девушкам. Спасали людей от бесплодия, возвращали старикам мужскую силу… А это Сердце могло вернуть счастье целому племени! Да, впрочем, что такое счастье, Енька?

Всеволод запустил пятерню в волосы, и его роскошная грива разметалась по плечам. Георгий ожидал, что брат ответит какой-нибудь философской притчей, и опередил его:

– Счастье – это уголек в костре, который видит птица, пролетая над ним. Увидела – она счастлива, пролетела – снова нужно его искать.

– Молодой ты еще, Енька, как я и говорил. Счастье – это любовь.

Георгий недоуменно поднял брови, было странно слышать такие слова из уст огромного, грубого мужчины.

– Когда ты ушел, я сидел в гостинице и думал: вот я поеду за этими сокровищами, найду их и снова стану счастливым. Потом подошел к замерзшему окну, дышал на него, рисовал сердечки и понял, что был счастлив, только когда любил сам, а меня любили в ответ. Жаль, что это было всего пару месяцев. Тогда-то я и подумал, что, когда помогу тебе и разыщу это проклятое племя, колдовские чары зарядят меня такой энергией, что, как говорил Нерудо, любовь придет, как лесной пожар – быстро, неожиданно, и накроет меня с ног до головы. – Он замолчал, а в Георгии вдруг тем самым лесным пожаром начала разгораться злость.

– Это ты-то не знал любви, братец? – спросил он с ледяным спокойствием. – Тебя любила мама, всю любовь, всю заботу тебе отдала. И папа тебя любил, и дедушка, и няня. Это я для всех был ненужным ребенком, который испортил вашу семейную идиллию, да и до сих пор таким остался.

Всеволод заскрипел зубами:

– Да, мама меня очень любила, и папа, и дедушка – он тогда молодой был. Деньги водились, все на меня тратили, как сыр в масле катался.

– А я все это отнял.

– Мама красивая была, а ты уродливый – визжал, орал, под себя ходил жижей такой, зеленой, как здешние болота, – живот у тебя болел… А мама в гробу лежала вся в белом. Папа зачем-то придумал ее в свадебном платье похоронить. Я рядом с гробом шел, а Боря фату нес, длинная фата была – аршина на три. А мама как будто спала. Она читала мне про Спящую царевну, картинка была красивая в книжке – вот она точно была как эта царевна.

Георгий был уверен, что его брат копит злость и сейчас неожиданно, исподтишка, как это принято у моряков, деловых людей и уголовников, ударит его. Но Всеволод положил свои огромные ладони на колени и грустно улыбнулся.

– Девчонка твоя такая же, на маму очень похожа. Мама красивее, конечно, но ее больше нет – ее закопали. А эта пока жива.

– Ты сильно меня ненавидишь, брат? – спросил Георгий.

– Сильно! – ответил Всеволод и коротко, без замаха, с чудовищной силой ударил брата в висок, но не рукой (этого Георгий ожидал), а ногой.

Лесной пожар, который сразу накрыл Георгия, был не красным, а черным.

Глава 13

Георгию казалось, что он плывет на лодке. Ритмичные покачивания успокаивали, а рокот прибоя звучал густо и басовито: бу-бу-бу, бу-бу-бу. Раздражала только пульсирующая боль в голове и какой-то кусок пропахшей потом дерюги, который постоянно тыкался в лицо. От резкого звериного запаха Родин скривился и непроизвольно кашлянул. Пространство внутри черепа мгновенно осветилось ослепительным фейерверком боли, зато сразу же вернулось сознание. Он не плыл в лодке, а висел на спине у своего старшего брата, как куль с мукой. Голова болела так, будто ее проткнули вязальной спицей, но тошноты и прочих признаков сотрясения мозга Родин у себя не обнаружил. И то слава богу.

Георгий разлепил глаза и прокашлялся уже значительно осторожней. Перед глазами, покачиваясь, проплывали заросли золотистого фикуса. Невдалеке маячила широкая спина отца Лоренцо, который временно принял люльку с неподвижной Ириной. Бормотание прибоя внезапно прекратилось и через секунду снова зазвучало более отчетливо сочным басом Всеволода:

– А! Енька! Очухался наконец! Думал, тебя до самой долины карихона тащить придется. Ох и тяжел же ты, братец, с детства весу-то нагулял!

Всеволод поставил брата на землю, и тот, не удержавшись на ватных ногах, тяжело осел.

– Идти-то сам сможешь? – с насмешливым участием поинтересовался здоровяк.

Волна ярости и гнева на брата мгновенно поставила Георгия на ноги. Кулаки сжались, а глаза прицелились в поросший бородой массивный подбородок. Но нет, нет, сейчас не время для сведения семейных счетов, и устраивать драку никуда не годилось.

– Смогу. Еще и тебя понесу, если невзначай нужда возникнет, братец, – процедил Родин как мог холодно.

– Ну и славно, – Всеволоду, казалось, все было нипочем, – тогда нечего рассиживаться, вход в долину должен быть где-то рядом. – Он ткнул пальцем чуть пониже локтевого сгиба, где старухин серп выцарапал крохотное сердечко.

Маленькая экспедиция продолжала движение. Гнилые болота племени кайманов постепенно сменились затопленным лесом. Продвигались вперед крайне медленно: глубокие илистые ямы норовили стянуть обувь, корни и стволы поваленных деревьев преграждали едва различимую тропу.

Иногда приходилось идти по пояс в воде, иногда переправляться через глубокие протоки, переползая по осклизлым почерневшим бревнам. Вода в корнях затопленных деревьев кишела разнообразной рыбой, привлекающей стаи разноцветных птиц, которые наполняли воздух оглушительным гомоном. Рюкзаки с поклажей, люлька с безжизненной Ириной, рана Серхио – все это задерживало путников, и небольшой путь превращался в бесконечное испытание.

Наконец деревья расступились, и экспедиция вышла на широкую прогалину среди бесконечной топи. Огромное болото высохло на солнце, и верхний слой ила образовал сухую серую корку, которая легко выдерживала вес человека, даже Всеволод ступал по нему без опаски. Серую пустошь покрывал затейливый лабиринт лужиц, соединенных между собой ручейками. Все они, очевидно, были мелкими и не представляли большой помехи. Однако Пабло, подойдя к первой из луж, остановился резко, как строптивая лошадь. С видом крайней озабоченности, он преградил дорогу путникам и стал торопливо объяснять что-то отцу Лоренцо на им одним понятном языке жестов. Священник нахмурился и в задумчивости потер мясистый нос.

– Пабло говорит, что в этих речушках обитает чудовище. Он назвал его «арима». Если мне не изменяет память, это на языке индейцев-томанаков означает что-то вроде «лишающий движения». Хм… Даже не знаю, что и сказать. Пабло провел детство и юность в этих местах, нам не стоит игнорировать его слова.

– Зато я знаю. – Большакова была полна решимости, и никакие чудовища не могли заставить ее отступить. – Ваш новоиспеченный христианин наслушался в детстве сказок у костра, которые рассказывают полоумные шаманы, объевшиеся магических грибов. Это же лужи! Ваше чудище, даже если мы допустим, что оно там есть, должно быть размером не больше пескаря!

Затеялась очередная бурная дискуссия между Большаковой и отцом Лоренцо, в ходе которой было принято решение идти вдоль берега, покуда это позволяет ширина ручьев.

Всеволод сверился с картой и указал на противоположную сторону прогалины:

– Там, полверсты, не боле. – Он выглядел посвежевшим, будто бы близость тайного племени придавала ему сил. – Уже немного осталось, – и Всеволод улыбнулся неожиданно светло и радостно.

* * *

Первое время идти было легко и даже приятно. После непролазных дебрей затопленного леса этот этап пути казался беззаботной прогулкой. Но постепенно лужи становились обширней, и перепрыгивать ручьи становилось все сложнее. В поисках удобного прохода компания растянулась по запутанной дельте широкой цепочкой, аукая и перекликаясь, чтобы не потеряться окончательно, и наконец путь им преградило небольшое озерцо, не больше чем по колено в самом глубоком месте. На другой стороне путешественники почти одновременно заметили вход в пещеру, ведущую в долину карихона. Пропустить его было трудно – в небольшом холме сверкал на солнце небольшой лаз. Стенки прохода, резко уходящего вниз, были сплошь покрыты сверкающей слюдой, искрящимися кристаллами кварца, золотистыми подтеками берилла и пирита. Вход был окружен обработанными валунами и столбами из толстых стеблей бамбука, перемотанных лианами. Все молча, не сводя глаз, смотрели на сияющую нору, ведущую к цели путешествия. Чтобы достичь ее, нужно было пройти через озерцо.

Большакова скептически посмотрела на Пабло и отца Лоренцо.

– Ну что, теперь мы будем сидеть на берегу и бояться вашего демона из лужи? Нет уж, если ни у кого из вас не хватает духу, то у меня хватит, и сказками для папуасов меня не запугать.

Неожиданно подал голос Карабанья:

– Сеньора, мы все восторгаемся вашей храбростью, и я лично выражаю вам всяческое уважение, признаюсь, вы первая женщина, способная дать фору любому мужчине, которую я встречаю. – Испанец снял шляпу и порывисто поклонился. – Но прошу вас, не горячитесь. Я не новичок в этих местах и тоже не раз слыхал про арима, и то, что я слышал, заставляет меня всерьез опасаться этой, как вы выразились, лужи.

Большакова выслушала эту речь с олимпийским спокойствием и только фыркнула:

– Полоумный индеец, запуганный поп, а теперь еще и льстивый разбойник! Вам не надуть меня, я, как представитель научного мира, смеюсь над вашей пещерной серостью! – С этими словами она решительно развернулась и вошла в мутную воду.

Но всех привлекло другое, не менее волнующее событие. Ирина, до сих пор безжизненно висевшая в люльке за спиной отца Лоренцо, выпрямилась и, высвободив тонкую, почти бесплотную руку, указывала куда-то через голову Большаковой. На глаза Георгия навернулись слезы, он смотрел и не мог поверить: его возлюбленная очнулась, пусть ненадолго, и в ее светло-карих глазах искрилась жизнь и сознание. Но куда она указывала? Родин отошел на несколько шагов, запрокинул голову и чуть не плюхнулся на спину от изумления. Заглядевшись на сверкающий золотом вход в пещеру, никто из путешественников не обратил внимания на то, что казалось с первого взгляда просто рощей исполинских деревьев, оплетенных лианами и плющом.

Теперь Георгий ясно различил в них рукотворные черты. Это было строение, и какое! Огромный чудо-терем из сплетенных лианами стволов стремился ввысь над козырьком прохода. Этот поросший джунглями древний храм напоминал одновременно и готические соборы с их воздушными формами, и индийскую пагоду, и крученые маковки Василия Блаженного. На фронтоне красовалось сплетенное из толстенных лиан сердце, еле различимое среди прочей зелени. Родин смотрел, потеряв дар речи.

Тем временем торжествующая победу разума над суеверием Большакова стремительными шагами пересекла озерцо и, подойдя вплотную ко входу, схватилась за одну из бамбуковых опор. В следующие секунды события развивались со стремительностью игрушечного чертика, выпрыгнувшего из табакерки.

Вице-председатель Российского географического общества Лариса Анатольевна Большакова неожиданно для всех внезапно изогнулась дугой и, взвизгнув не своим голосом, чуть не подлетела над водой, будто получив пинка от невидимого великана. После чего рухнула на мелководье и, судорожно дернувшись пару раз, застыла. Столб, за который она неловко схватилась в момент удара, нехорошо накренился и вся величественная постройка угрожающе заскрипела. Лианы, связывавшие конструкцию, стали с веселым звоном лопаться одна за другой.

Всеволод первым пришел в себя и, чертыхаясь, кинулся на помощь своей покровительнице. В несколько неправдоподобно длинных прыжков он достиг противоположного берега и уже спешил обратно с обмякшей Большаковой на руках, когда за его спиной начал рушиться храм. Лианы лопались, слеги трещали, и величественная прекрасная башня оседала внутрь, как карточный домик.

Через минуту, когда пыль осела, все с отчаяньем увидели, что секретный ход в долину карихона превратился в груду камней, земли и обломков бамбука. С расчисткой этого завала не справилась бы и рота солдат инженерной команды.

Глава 14

Компания понуро сидела на берегу, молча разглядывая обломки рухнувшей надежды. В очередной раз невидимая рука смешала их карты. Большакова лежала на берегу со свернутым одеялом под головой и медленно приходила в себя. Серхио отпаивал ее ромом из личного запаса. Через некоторое время она прокашлялась и обратилась к окружающим совершенно спокойным и лишенным всякого сожаления голосом:

– Меня ударил электрический угорь. Это совершенно точно, я могу утверждать. Обычный угорь, никакое не волшебное чудовище и не демон, хочу отметить. Я вошла в воду, понадеявшись на свои высокие сапоги, но эта рыбешка их прокусила.

Отец Лоренцо улыбнулся.

– Я слышал историю, подобную случившейся с вами. Она произошла с конкистадорами, искавшими легендарное Эльдорадо. – Здесь он встал во фрунт и громким, поставленным голосом начал рассказ: – Одному такому отряду удалось проникнуть в верховье Амазонки. Несколько месяцев люди добирались по реке, прежде чем достигли ее истоков. Дальше плыть было невозможно, и отряд двинулся по суше. Дорогу преграждали непроходимые заросли, страшные топкие болота. Опасность подстерегала на каждом шагу: огромные крокодилы, ядовитые змеи и несметные тучи комаров и москитов, заражающих людей малярией, тропической лихорадкой и другими опасными болезнями. Наконец отряд вышел на окраину огромного болота. Индейцы-носильщики категорически отказались заходить в воду, а в глазах их застыл ужас. Европейцы никак не могли понять, в чем дело, ведь болото было неглубокое. Там абсолютно негде было спрятаться крокодилам или анаконде, а воды было так мало, что даже пираньи не могли там обитать. Один смельчак все-таки пошел вперед, чтобы показать испуганным носильщикам пример, и поплатился за это. Не успел он сделать и нескольких шагов, как с диким криком рухнул в воду, словно был сбит с ног могучим ударом. Только к вечеру он стал понемногу приходить в себя, но полностью оправиться смог только через несколько дней. Желание идти дальше отпало, и отряд решил вернуться. Это был первый случай, когда европейцы узнали об электрическом угре. Позднее, расспросив индейцев, они выяснили, что эта довольно крупная рыба живет в реках и мелких протоках по всему среднему и нижнему течению Амазонки. Встречаются угри в ручьях и болотах, а когда болота пересыхают, они закапываются в ил и дожидаются следующего сезона дождей.

Большакова фыркнула и принялась растирать онемевшие ноги. Ей удалось встать и даже сделать несколько шагов.

– Не время унывать, – немного радостнее, чем позволяла ситуация, промолвил Лоренцо. – Предлагаю осмотреться – может, милосердный святой Христофор поможет нам найти еще один вход в секретное подземелье?

Компания путешественников разбрелась кто куда, каждый был погружен в невеселые мысли. Родин остался на берегу озерца в компании Ирины. Его рыжеволосая возлюбленная сидела, привалившись к поваленному стволу, и вновь потерявшим всякое выражение взглядом смотрела в непролазную стену джунглей. Душа Георгия находилась в смятении. В который раз спасение было совсем рядом и в который раз по велению чьей-то злобной воли шанс ускользал в последний момент. Почему судьба так изощренно жестока к ним? Почему, едва распробовав любовь на вкус, им было суждено оказаться в такой странной и мучительной разлуке? Вот она, его любовь, сидит рядом – достаточно протянуть руку. Но в то же время сознание ее витает где-то за тысячи верст, и они навеки теперь разделены непроницаемой крышкой ее хрустального гроба.

Внезапно его печальные мысли были прерваны самой Ириной. Она пошевелилась, вздохнула, и в ее глазах снова вспыхнул разум. Родин кинулся к ней, попытался заговорить, гладил и целовал любимое лицо, но Ирина лишь сосредоточенно глядела в какую-то одну точку в джунглях за его спиной, будто видела что-то, недоступное для остальных. Словно повинуясь ее приказу, Георгий кивнул и тихими шагами приблизился к густым зарослям. В джунглях громким шепотом спорили два человека. Рокочущий бас брата Родин узнал без труда. Георгию не осталось ничего, как притаиться среди деревьев и дождаться финала сцены взаимных упреков и обвинений.

– Черт вас возьми, Лариса Анатольевна! Вы завалили нам не только этот путь, вы загубили к чертям собачьим всю экспедицию! Видит Бог, я относился к вам с должным почтением и уважением все это время. Но после этого номера с бамбуковой жердью – увольте! Знай я, в какой театр самоутверждения и самолюбования вы превратите наш поход, близко не подпустил бы вас к этому делу, – хрястнул кулаком Всеволод о ствол ни в чем не повинного деревца, потревожив стайку небольших птичек. – Бес попутал, на тепленькое местечко в географическом обществе позарился, – простонал здоровяк, – да видно, не бывать тому.

Непотопляемая Большакова презрительно фыркнула и живо парировала:

– В том, что вы проваливаете все результаты экспедиций, которые у нас бывали, виноваты только вы и уж никак не вице-председатель Русского географического общества. Вы, Всеволод, умудрились превратить в пошлый и идиотский балаган многообещающую и светлую миссию.

Засунув в раздражении руки в карманы дорожного платья, грозная Лариса Анатольевна мерила шагами полянку.

– И зачем вам сдался этот полоумный падре? Впрочем, молчите лучше: понимаю зачем. Дилетанты тянутся к дилетантам, как грешники к адовым котлам. И вот, благодаря вашей активной псевдодеятельности, губительные звенья дилетантской цепи сковали нас сейчас по рукам и ногам: вы выбрали сомнительного падре – он выбрал никакого проводника. Я знаю больше индейских слов, чем наш отважный проводник. А в джунглях, судя по всему, он разве что родился, а как следопыту – грош ему цена.

Пунцовый от негодования Всеволод сдерживался из последних сил, скрестив руки на груди и молча следя за яростно вышагивающей руководительницей экспедиции. А та и не думала униматься:

– Потом ваш брат со своей калекой, то бишь еще два лишних рта, да что там – три даже. А эта сестра милосердия с замашками кисейной барышни – какой от нее толк, когда она постоянно визжит и охает как полоумная?!

Всеволод, понизив дрожащий от душащего его гнева голос, ядовито заметил:

– Однако при всем нашем дилетантстве мы почти достигли цели и практически вплотную добрались до таинственного племени карихона. Кто, – продолжал старший Родин притворно-елейным голосом, – кто, дорогая Лариса Анатольевна, заставлял вас лезть в озеро супротив совета Пабло? Ни я, ни полоумный падре, а именно вы схватились за эту бамбуковую жердь, из-за чего был завален вход в пещеру, а ведь там находится тоннель, по которому мы вышли бы прямиком к племени карихона.

Но госпожа Большакова не была бы вице-председателем, если бы ее можно было смутить такими обвинениями. Насмешливо изогнув бровь, она резонно ответила:

– Господин Родин, вы всерьез считаете, что я могла развалить эту конструкцию? Я, конечно, достаточно сильная и крупная женщина и нисколько не стесняюсь этого, но даже мне не под силу это сделать. Неужели вы не заметили, что абсолютно все лианы, которые скрепляли эти бамбуковые жерди, были подрезаны? Причем одной и той же рукой. Вы только взгляните на эти типичные срезы! – ткнула она в нос Всеволоду подрезанной лианой. – Это сделано металлическим, адово острым ножом, а не полутупой заготовкой туземца! Не ваших ли рук это дело? Или, быть может, ваш тронувшийся братец расстарался? – громыхала, уже не таясь, госпожа Большакова.

– Вы, Лариса Анатольевна, не в ту сторону загибаете. И мой вам совет – не трогайте Георгия даже в своих болезненных предположениях, не то что в реальности, – сурово отрезал бородач, круто повернулся и решительно зашагал в сторону лагеря. Продолжать спор было бессмысленно.

Большакова удовлетворенно хмыкнула и, как всегда, осталась довольна собой, несмотря на предостережение здоровяка.

Георгий выбрался из укрытия и направился к брату. Старший Родин устроился на земле размять уставшие ноги и перекурить. Завидев приближающегося Георгия, он с горькой усмешкой процедил:

– Снова нам придется отступать, братишка. В который раз мы дошли до ворот нашего эльдорадо – страны счастья и любви, как снова вынуждены отступать. Такая, видно, наша судьба – родинское «счастье». Подойти вплотную, почти коснуться и позорно ретироваться.

Георгий сел рядышком разделить невеселое настроение брата и расспросить о том, что вот уже несколько дней не давало ему покоя.

– Братишка, вот ты с ведьмой был накоротке в хижине больше часа. Можешь не рассказывать, что вы там делали, – протестующе замахал руками младший Родин, – но наверняка о чем-то говорили. Не зря же она нацарапала тебе карту. Неужели никаких тайн она тебе не открыла?

– Речи-то были, как не быть, – странно усмехнулся Всеволод, – но от трескотни сороки толку больше, чем от тех речей. Старуха ведь ушлая ведьма – дала мне принять какую-то зеленую массу. Что-то вроде ядреного коктейля из коки, пейотля и кактуса Сан-Педро, только раз в десять покрепче. И пропорция забористая, ничего не скажешь. Ну, ты эскулап опытный, понимаешь, для чего такая штука нужна: вызывает и галлюцинации, и черта лысого вместе с ними. Мне-то что слону дробина – на мое большое сердце такие штуки не особенно действуют, а старуху сразу с головой и накрыло. Когда она серпом мне карту на руке выцарапывала, видать, еще в сознании была, а потом ее унесло с концами в потусторонние миры. Так что пользы нам от ее наркотических откровений ни на грош.

– Ну а все же, что она говорила? – допытывался младший Родин.

– Она сразу нырнула в прошлое и принялась рассказывать о какой-то дурацкой свадьбе, которая предшествовала тому, что талисман перестал приносить счастье людям и покинул племя карихона. Ну да бред полный, – отрезал здоровяк. – Ей минимум сто лет в обед, а то и под двести, а под кокой выдашь и не такие сказки.

– Ну, ты припомни, братец. А вдруг среди бреда отыщутся крупицы истины, которые так нужны нам? – не унимался Георгий.

– Изволь, – смягчился Всеволод, – вот тебе поток ее сознания, выбирай, которая небылица краше. Там все непонятно с самого начала, все дружно напали друг на друга: инки, амазонки, каннибалы… Инки отобрали талисман и взяли главного колдуна в плен, но воины племени кайманов, увидев такое непотребство, вызвали своих тотемических животных на подмогу, и когда инки возвращались домой с сокровищем, эти животные напали и перегрызли всех завоевателей вместе с доброй половиной рабов. – Тут Всеволод сплюнул: – Знал бы ты, братишка, как она хохотала, когда это рассказывала, и какие бесовские тряски-пляски при этом совершала… Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного, – осенил себя крестным знамением вздрогнувший от инфернальных воспоминаний здоровяк.

– Блажен тот, кто положит душу за други своя, – ободряюще хлопнул по плечу брата Георгий.

– Если бы душу, – вновь брезгливо сплюнул Всеволод, – а то тело. Понимать надо разницу, господин коновал. – Он отвернулся и закрыл лицо руками.

– Ну не расклеивайся ты, как гимназистка. Что было дальше? – гнул свою линию Георгий.

Всеволод бросил на младшего брата укоряющий взгляд и, вздохнув, со странной улыбкой монотонно продолжил извлекать из памяти словно заученный текст: – Великого колдуна карихона удалось отбить. Какое-то время он жил у племени кайманов и пытался отучить их от служения хтоническому культу. Ничего хорошего из этого не вышло: назрела небольшая революция, и ушлый колдун, чтобы не множить кровопролития, отправился на север. Там жил он среди воинственного племени карликов. Тут уж семи пядей во лбу не надо, чтобы понять: скорее всего, их потомки – это те самые маленькие ублюдки куальчи, которых нам удалось вырвать из лап твоего дружка Серхио. Дальше сознание старухи совсем ей изменило, и мне даже пересказывать это не по душе. Ничего, кроме обрывочных фраз, ее замутненное матушкой-природой сознание уже выдать не могло.

– Попробую я продолжить, – неожиданно предложил Георгий. – Наверняка у этих карликов была война с подземными тварями – слепыми и белыми, как мел. Жили они в подземных галереях, которые построили их древние предки. Что, говорила тебе про это ведьма или нет?

– Да, именно так она и говорила, – растянул рот в глупой полуулыбке обескураженный Всеволод. – В экзальтации своей она еще и не такое выдала. Так, она говорила, что многие луны назад на островке племени карликов стоял огромный прекрасный город с величественными храмами и роскошными зданиями, она его называла Мброчакли. Там жили без печалей и забот красивые белые люди, подобные статуям из белого камня. Сказочная и безмятежная жизнь их закончилась с приходом темных времен: болото и джунгли стали наступать на этот город, а злые духи и демоны болот начали раздирать, убивать и преследовать белых людей. И вскоре прекрасным гигантам не оставалось ничего лучшего, как вырыть огромные подземные галереи, тянущиеся на тысячи верст и ведущие к самому океану, спуститься в них и остаться там навеки.

Здесь Всеволод умолк, и так как патетическая минута тишины затянулась, Георгий хотел было подвигнуть братца на продолжение рассказа, но, мельком взглянув на него, осекся на полуслове. У продолжающего по-дурацки улыбаться Всеволода вовсю работали челюсти: они перемалывали что-то странное, из-за чего по бороде богатыря стекала струйка зеленой тягучей слюны, а в глазах застыли слезы то ли неизведанной радости, то ли неизбывной печали.

– Эти люди подобны великим творцам. Только настоящие гении могли покрыть стены этих пещер мозаикой такой красоты, при виде которых Рафаэль стыдливо прикрыл бы свой мольберт и отправился в школу учиться рисованию. Я видел эти картины, брат, видел! Я плавал по этим галереям, как великий черный кайман, и взмывал вверх летучей мышью. Перед моими глазами мгновения тянулись как вечность, а вечность пролетала как мгновение. Я видел, как огромные стосаженные храмы с искусными барельефами и прекрасными ступеньками зарастали лианами, по которым лазали обезьяны, а время, ветер и болота разрушали вечный камень куда быстрее, чем водка разрушает наши души. – Всеволод перевел дух, сплюнул зеленой слюной и глухим, низким голосом забытого пророка продолжил: – Я видел, как храмы развалились на куски, как время смело их за пять ударов сердца. Я видел срез Земли, а в нем я видел, как прекрасные белые люди, потомки благородных атлантов, стали рождать слепых ублюдков, а слепые ублюдки, в свою очередь, рождали безруких и безногих монстров. Прошли тысячи лун, и прекрасные и благородные люди выродились в то белое, зубастое нечто, о котором я не могу говорить. Эти великие люди таяли как воск, а самое страшное, что разум их не покидал, и они понимали, во что превращаются. Свое прошлое и свое будущее они рисовали на стенах подземелья. Об этом знал колдун – отец племени Любви. Он спускался в это зловонное подземелье смерти и чудом остался жив. Он и стал жабьим колдуном, потомка которого мы застали мертвым. Так вот именно колдун племени любви и научил жабьего колдуна прорицательству, посвятил его в самые страшные тайны племен и короновал его как главного колдуна всей этой туземщины. А потом он сошел на нет и канул в небытие, завещав это великое дело многочисленным ученикам жабьего колдуна. Бессмысленная история, правда?

Георгий пожал плечами:

– Уж извини, мой возлюбленный опьяненный братец, но истории я пока никакой не вижу. Пришел, родился, умер. Ну, допустим, а суть-то в чем? Мы можем найти это племя? Можем спасти Ирину? Дело же не только в карте. А почему ты начал с этой свадьбы? Зачем старуха о ней рассказала?

– Не знаю, – задумчиво протянул трезвеющий на глазах старший Родин. – Это их старинная древняя песня, которая передается из уст в уста, от колдуна к колдуну в течение веков. А поется там: «Отчего в мире так много боли и так мало любви?»

– Так и отчего же? – насмешливо фыркнул Георгий, подобно незадачливому школьнику.

Всеволода задел тон брата, и он недовольно пробурчал:

– Я же сказал, что они переругались на этой свадьбе и друг друга перемолотили. А в подземельях было написано пророчество, которое может помирить все эти чертовы племена, названия которых я уже позабыл. Но названия мы оставим. Суть в том, что, когда они помирятся, все станет хорошо: вернется мир, любовь, и все будут счастливы. В том числе я, ты и Ирина твоя.

Тут все еще хмельной Всеволод совсем некстати гомерически захохотал раскатами северного грома.

– А я был в этих пещерах, – огорошил брата невозмутимый Георгий, – и видел эти рисунки. Действительно, сперва это была божественная мозаика, похожая на византийскую или древнеримскую. Но чем дальше я углублялся в проклятый лабиринт, тем меньше становились черепа, разбросанные по поверхности, и тем отвратительнее и причудливей становились видны на них признаки вырождения, а роскошная мозаика превращалась в примитивные рисунки на стенах. В конце же пути это были уже никакие не рисунки, а просто разводы, сделанные из сгнившей голубой крови.

– Енька! – шутливо щелкнул по носу Георгия старший брат. – Что же ты молчал? Рассказывай скорей, что там было нарисовано?

Георгий силился вспомнить, что точно было изображено на стенах: от самой первой высокохудожественной мозаики до последней невнятной мазни, выведенной голубой кровью. Не просто и со скрипом, но память выдавала желанные образы, увиденные Георгием не в самых приятных обстоятельствах.

Золотое сердце, летящее с алтаря ввысь. Алтарь окружен множеством разномастных воинов, вооруженных луками, дубинками, духовыми трубками и еще невесть чем. Золотое сердце тянут в разные стороны четыре воина: женщина с луком, низкорослый крепыш с длинными руками, делающими его похожим на обезьяну, с торчащими изо рта детскими ножками, прекрасный воин весь в золотом, вооруженный плоской дубинкой, инкрустированной акульими зубами. Четвертым был фантастически огромный крокодил. Чуть поодаль затаился огромный волосатый демон, похожий на гигантский стог черного сена. Неизвестный художник изобразил также, как земля проваливается под героями картины, в результате чего все они летят в яму.

На следующих изображениях были выведены все существа по отдельности, но как-то странно и нечетко. Создавалось такое впечатление, что кто-то нарочно пытался затереть камнем и замазать голубой кровью кое-как накорябанные изображения. Решительно ничего нельзя было разобрать на тех картинках. А надписи на странном языке, отдаленно напоминающем хорошо известную Родину латынь, не то чтобы помогали разгадать суть или угадать сюжетную линию, напротив, вносили еще большую путаницу. Что-то вроде: «Сердца нет», «Рождения нет», «Пищи нет», «Любви нет».

– Очевидно, племя атлантов неотвратимо деградировало и с течением времени они совсем потеряли рассудок, а с ним и самих себя, – резюмировал свой пересказ увиденных образов младший брат.

Всеволод погрузился в размышления и принялся за разбор услышанного:

– Помнишь, я пересказывал тебе ведьмины завывания про то, как племена людоедов, амазонок и карихона перессорились, поэтому Сердце от них и ушло. Об этом и говорит первая надпись. Думается мне, что эта легенда была краеугольным камнем общего культа для всего населения этих болот на сотни верст окрест. – Всеволод похлопал брата по плечу. – Видимо, из-за братоубийственной резни разверзлись хляби небесные, и племя карихона ушло под воду. Лаз, который нам довелось увидеть, – это тайный ход в подземелье, которое стало их последним пристанищем. У них не было никаких шансов на возрождение, напротив, они стремительно покатились к вырождению, не стало пищи, они перестали рожать, а потом и перерезали друг друга, ибо потеряли любовь. – Он встал с влажной земли и похлопал себя по коленям. – Что же, теперь все сошлось, и нам остается только собрать вещички и разойтись по домам. Эти тени прошлого нам никак не помогут. Ко всему прочему, я еще вдрызг разругался с Большаковой, и нет никаких сомнений, что меня вышвырнут из Русского географического общества, как только я вернусь в Петербург. Но может, это и к лучшему. На поприще открытий у меня никогда ничего толкового не получалось, – обреченно пробормотал уставший Всеволод и уставился в пустоту.

Глава 15

– Это вы в точку сказали. В вашей некомпетентности никто и не сомневался. – Из стены зарослей внезапно выплыла Большакова, нисколько не смущаясь того, что подслушивала. – Тем не менее не все так плохо. Во всяком случае, для нашей экспедиции я вижу хорошие шансы на успех. Прошу прощения, господин Родин, – обратилась она к Георгию, – я случайно услышала ваш разговор и выслушала все от начала и до конца. На мой взгляд опытного исследователя, мы вплотную приблизились к разгадке. То, что братец ваш так бездарно интерпретировал те изображения, которые вам посчастливилось увидеть, лишний раз доказывает то, о чем давно известно научному сообществу: ваш брат остолоп и бестолочь, который смотрит, но не видит очевидного. И боюсь, дело тут не в недостатке таланта, скорее, в банальной нехватке образованности и начитанности. – Большакова пригвоздила-таки хлесткой оценкой побелевшего Всеволода. – Если бы ваш брат был знаком с редчайшими сочинениями знаменитого господина Мельхиора Гросса «Об архетипах мифов», он бы сразу понял, что предстоит сделать, чтобы найти развалины алтаря племени карихона и, возможно, вернуть вашей возлюбленной потерянный разум. На одной любви, господа, мы долго не продержимся, – широко улыбнулась уничижающей улыбкой победителя Лариса Анатольевна. – Это классический квест, присущий любой цивилизации, даже самой зачаточной, – торжественно протрубила она приговор.

Всеволод стал пунцового цвета и в сердцах шлепнул себя своей медвежьей лапой по лбу:

– Ах, остолоп!

Большакова понимающе улыбнулась, но, как ни странно, ничего не добавила к этому эпитету.

– Что это значит? – недоуменно спросил Георгий, переводя непонимающий взгляд с одного на другого.

– Все просто и очевидно, – нисколько не рисуясь, взялась за ликбез Большакова. – Вы должны выполнить три задания. Именно поэтому вы увидели не одну картину, а целый полиптих из четырех. Разберем, каким же смыслом наполнил древний художник эти картины. На первой действительно была изображена испорченная свадьба. Если следовать той легенде, что услышал господин Родин, и связать ее с увиденным вами в подземной галерее, Георгий Иванович, примерно так все и было. Женщина – надо понимать, воительница из женского племени, скорее всего чибча-муисков, обитавших в незапамятные времена в этих краях. Низкорослый крепыш – представитель одного из многочисленных племен каннибалов. О том, что он каннибал, мы можем судить по ногам ребенка, торчащим изо рта дикаря. С золотым Аполлоном еще проще – это предводитель боевого отряда инков, которые прошли карательным маршем по этому краю, полностью его опустошив. Как известно, у них существовал ритуал – обсыпаться золотой пудрой. – Большакова на мгновение задумалась и продолжила: – Другие изображения, созданные значительно позже, интерпретировать сложно. Предполагаю, в это время племя так называемых атлантов пыталось понять случившееся, а вместе с этим найти пути восстановления прежних времен. Я так понимаю, что перед каждым племенем стояла своя первоочередная задача, решение которой давало им шанс на выживание. Это было связано с сохранением рода. Очевидно, у амазонок, будем называть их так, хотя это и антинаучно, такой задачей было сохранение племени. У амазонок не было собственных мужчин, именно поэтому они похищали крепких мужчин из соседних племен, превращали их в быков-производителей, а после использования просто убивали. Видимо, в какой-то момент похищать стало некого и будущее племени повисло на тонюсеньком волоске судьбы. Что же с каннибалами? Им предстояло разобраться с проблемой пропитания. На заре существования они успешно вели опустошающие междоусобицы, добывая себе таким образом привычную пищу, но с течением времени врагов у них поубавилось настолько, что выжить им стало просто не под силу.

– А черный демон, на ваш взгляд, что из себя представляет? – вмешался угрюмый и поверженный Всеволод. – И при чем тут Сердце?

Георгий тоже подал реплику:

– Замечу, что и в истории про испорченную свадьбу он не являлся главным персонажем, но вместе с этим совсем исчез из повествования золотой воин.

– Исчез и исчез, – неопределенно пожала плечами задумавшаяся Большакова. – Его роль в этой истории сыграна. Он забрал Сердце, и от него оно попало к белым людям. А вот Всеволод Иванович задал совершенно резонный вопрос: что за косматый демон? Ответ очевиден. Это древний дух болот Гуасу. Тот самый, который вносит раздор и вражду, разрушает все планы и заставляет людей ненавидеть. Именно из-за его демонических козней была испорчена свадьба. И только победив этого духа, мы откроем путь любви, которая преобразит все и вся: мы впустим любовь и взаимоуважение в нас самих и только тогда найдем секретный проход к заброшенному пристанищу племени. Оттого и сказано: «Сердца нет». Его надо вернуть в наши души.

– Не берусь быть оракулом, но думаю, что мы справимся с этой задачей, – заметил Георгий и с жаром воскликнул: – Но как же нам найти этих амазонок и каннибалов?!

– Да, – поддержал брата Всеволод. – И кто нам постоянно мешает? Может, этот ваш демон болот?

– Совершенно верно, – кивнула довольная Большакова. – Именно он и сеет вражду в нашем и без того не самом дружном отряде. Демон этот действует через сердце самого слабого. Он отыскал такого человека, и без того ослепленного самоотверженной любовью и дьявольской ревностью, и нашептал ему в уши злокозненные, черные мысли.

– Я как чувствовал! Изначально был против, чтобы эта девчонка ехала в экспедицию. Терзал меня червячок сомнений, и вот оно как… медсестра, медсестра… – В глазах Всеволода загорелся дьявольский огонек, не сулящий ничего хорошего ни Анюте, ни ее покровителю.

– Анюта не могла этого сделать! – крикнул возмущенный Георгий.

Но Всеволод жестом осадил младшего брата и продолжил сыпать обвинениями: – Знаешь, я с самого начала думал так: если среди нас завелся враг, почему бы ему просто не перерезать нас во сне? Однако этого не произошло. Очевидно, в его задачи это не входило. Главным было не допустить того, чтобы мы нашли племя карихона. Посмотрим, кому это выгодно. Все участники экспедиции заинтересованы в успехе: кто больше, кто меньше, но общий настрой таков. И только Анюте выгоден иной расклад. Мы возвращаемся домой несолоно хлебавши, твою Ирину помещают в лучшую палату, в которой она постепенно и неизбежно превращается в растение, а ты, видя самоотверженность и преданность Анюты, тихонько переключаешь все свое внимание на нее… Вот где зарыта ее выгода!

Потрясенный Георгий открыл рот в порыве отстоять верную помощницу, но слов не нашел. Зато они нашлись у Серхио, который подслушал весь разговор. Разгневанный и красный от возмущения, испанец ураганом ворвался на «лобное место».

– Самовлюбленные глупцы! Как вы могли подумать такое на благородную Анну! Грош цена вашему фальшивому благородству, когда вы можете заочно оговорить достойнейшего человека, который благороднее всех вас вместе взятых.

Троица застыла в неловком молчании, ибо никому не хотелось затевать ненужный спор и доказывать что-либо ослепленному любовью испанцу.

– А ты, Хорхе, не только безумец, но еще и слепец! – Взрывной испанец ткнул указательным пальцем в грудь опешившего Георгия. – Предупреждаю всех, – торжественно поклялся Серхио, – если попробуете обидеть эту благородную девушку, вы скоро познакомитесь с моей навахой.

Большакова нахмурилась:

– Эта земля превращает испанцев в зверей. – И принялась величественно цитировать: – Так Агуадо и Овьедо-и-Баньос писали о казни фон Гуттена и его спутников: «Голова его была отрублена мачете с варварской жестокостью, потому что этот нож, или мачете, был зазубренным и затупившимся. Палачи потехи ради глумились над страшными муками несчастных жертв, единственным желанием которых была скорая смерть».

Началась шумная перепалка, в которой каждый пытался перекричать другого, и поверх остальных голосов грохотал Серхио:

– Если вы хотите узнать, кто вставляет нам палки в колеса, то посмотрите внимательно на этого проклятого краснокожего! Это предатель и бездельник, каких свет не видывал. Вам, благородным сеньорам, это сложно представить, но я за свою жизнь таких псов навидался, что чую их за версту. Этот индеец заманивает нас в ловушку своими хитрыми кознями, чтобы принести в жертву или требовать выкуп. Попомните мои слова!

Гомонящие участники миссии так разошлись, перекрикивая друг друга и едва ли не прибегая к рукоприкладству, что не заметили, как черная волна гнева, словно направляемая болотным демоном Гуасу, вынесла их на полянку, где они оставили свои припасы. Хотя полянкой назвать этот клочок амазонской земли можно было с большой натяжкой. Данное местечко скорее напоминало грязно-зеленое ведьмино снадобье, бурлящее на медленном огне. Повсюду смачно лопались зловонные тугие болотные пузыри, и от них врассыпную разбегалась мелкая живность – жабы, ящерки и разные сикарахи с бесконечным числом шустрых ножек.

Первое, что они увидели, когда подошли к месту привала, был отец Лоренцо, в печали застывший на берегу озера. У Родина при виде кислой мины священника все опустилось. «Опять плохие новости», – подумал он и проследил за взглядом падре.

Да, священник имел такой вид, будто стоит на панихиде, только роль покойника играли кожаные заплечные мешки, в которых лежали скромные запасы экспедиции. Они были безжалостно выпотрошены, и содержимое оказалось в маленькой гадкой лужице. Серые лепешки хлеба – подарок племени кайманов – намокли и покрылись прожорливым полчищем белесых личинок. Ароматнейшее вяленое мясо разбухло, посинело от мерзкой болотной влаги и кишело червями. Георгию даже показалось, что он слышит их гнусное чавканье. Возле мешка Всеволода сидела толстая выдра и деловито жевала кусок солонины. Двуногие гости ее нисколько не смутили, поскольку в лучшие времена, когда выдра была молода и полна сил, она могла справиться даже с живой анакондой, недаром ее прозвали «речным волком». Так что какие-то жалкие тупозубые твари не сумеют помешать ее трапезе. Выдра с вызовом посмотрела на Родина и продолжила терзать свою добычу.

– Только не трогайте животное, – прошептала Большакова, – может напасть.

Путники замерли, окружив выдру, как официанты в ожидании заказа. Георгий мысленно подсчитывал потери, хотя проще было бы провести ревизию того, что у них осталось… А осталось негусто, и теперь на повестке дня встал вопрос не столько о выполнении миссии, сколько о выживании и возвращении домой.

Отец Лоренцо обернулся к подошедшим, его покрасневшее лицо налилось гневом.

– Дорого бы я отдал за то, чтобы узнать, кто тот негодяй, который сделал все это. Ну Господь с ней, с едой, хлеб наш насущный на сей день мы здесь без труда найдем. Благо природа в этих джунглях изобилует живностью, как эдемские сады. Но как, скажите мне, мы будем охотиться без патронов? И как мы защитимся от врагов? Счастье, что Всевышний послал нам спасение в лице Пабло, он отлично управляется с луком. Но все же…

Взгляд его остановился на Серхио, который достал свой бритвенно-острый нож и с брезгливой миной на лице ковырялся им в погибших запасах.

– Какой острый ножик у тебя, кабальеро. Как раз таким наши заплечные мешки и порезали.

Карабанья с вызовом посмотрел на священника. Тот продолжал, с каждым словом повышая тон:

– Ты мне сразу не понравился, разбойная душа. Будь моя воля, никогда бы не взял тебя в экспедицию. Если бы не эта странная история со спасением господина Родина, духа твоего здесь не было бы. Предатель ты, как есть. А теперь давай-ка сюда свой ножичек, поглядим, не прилипли ли где к нему кусочки кожи.

Серхио выпрямился, как пружина, глаза сверкнули из-под шляпы черным огнем, еще ярче блеснула его наваха.

– Да, ты на него непременно поглядишь, хитрый боров, только перед этим я срежу с тебя пару фунтов сала. Брюхо-то ты нажрал не по сану, прямо как епископское.

Отец Лоренцо в гневе сжал кулаки, каждый из которых был размером с голову задиристого испанца.

– Берегись, сын мой, как бы мне не пришлось замаливать большой грех сегодня вечером.

Падре и осклабившийся Карабанья уже стали сходиться с явным намерением нанести друг другу увечья, когда между ними неожиданно встала коренастая фигура. Индеец попытался развести соперников, но навлек этим гнев Серхио. Испанец коварно решил повернуть ситуацию с очередной гнусной диверсией в свою пользу и, выхватив наваху, пошел на индейца, злобно шипя:

– Твоих рук дело, краснокожий?! Конечно, твоих! А ты мне сразу не понравился. Как у нас что случается, ты всегда не при делах, все время трешься в сторонке. Будь моя воля, я бы вообще тебя не взял в экспедицию, какой от тебя толк-то? Хорхе умный, Себастьяно сильный, Лора храбрая, Анна… – Серхио запнулся и покраснел, но быстро нашелся: – Прекрасная Анна – совесть нашей экспедиции! Ну а ты что за фрукт, чем ты нам помог-то за все это время, а?

Родин поспешил охолонить горячего испанца, хотя и с некоторым удивлением заметил, что сам Пабло никак не реагировал на обидные обвинения в никчемности. Индеец стоял, сложив руки на груди, и чуть ли не улыбался в ответ на гневные выкрики Карабаньи, что, конечно, только раззадоривало импульсивного испанца. На всякий случай Георгий решил не ждать, чем все закончится, и встал на защиту немого проводника.

– Серхио, не кипятись. Господа, стойте, кто бы ни был наш неизвестный враг, вы сейчас явно идете у него на поводу. Перессорить нас и заставить подозревать друг друга, очевидно, входит в его планы. Без Пабло мы бы давно заблудились, и тогда ни припасы, ни патроны нам бы не пригодились. Да и не время сейчас в драку лезть, надо думать о том, что делать дальше.

Серхио и отец Лоренцо не смогли возразить молодому доктору. Все еще хмуро поглядывая исподлобья и сжимая кулаки, они разошлись по сторонам. Родин остался доволен произведенным эффектом. Теперь, невольно взяв лидерство на себя, он обратился уже к участникам экспедиции:

– Я понимаю, сейчас мы лишились запасов еды, лишились последнего указателя цели нашего путешествия. Но послушайте меня, у этой пещеры не может быть только один вход. Поверьте, я по опыту знаю, устроители такой подземной системы не оставили бы себя без секретного пути к отступлению. Так давайте же направим наши силы не на ссоры и взаимные обвинения, а на то, чтобы добиться цели нашего путешествия, несмотря ни на какие преграды. Предлагаю не терять времени и начать прочесывать окрестности, второй вход должен быть где-то недалеко. Кроме того, недурно было бы найти что-нибудь съестное. И постарайтесь не использовать огнестрельное оружие, кроме экстренных случаев, боюсь, патроны нам еще пригодятся.

Все кое-как перевязали свои опустевшие заплечные мешки и послушно разбрелись в разные стороны, раздвигая лианы и заглядывая под каждый подозрительный куст в надежде обнаружить хотя бы намек на вход в пещеру.

Родин же задумался над словами Серхио и решил присмотреться к Пабло повнимательней.

Индеец, оставив винтовку и вооружившись луком и коротким ножом с широким лезвием, уверенно отправился в сторону исполинских деревьев, увитых плющом и лианами и растущих невдалеке. Он гладил свой хрустальный амулет, шевеля губами. Георгий неслышно следовал за ним. Слова Серхио заронили в его сердце сомнение, и теперь молчаливый индеец с каждой секундой казался Родину все более и более подозрительным. На секунду Георгий отвлекся, и сухая ветка хрустнула у него под ногой. В то же мгновение Пабло, двигаясь со скоростью мангуста, развернулся и направил наконечник стрелы Родину на два пальца ниже подбородка. Георгий придал своему лицу дружелюбное выражение и медленно вскинул руки. Индеец опустил оружие и расплылся в ответной улыбке.

Дальнейший путь они продолжили вместе. Георгий задавал на испанском вопросы относительно местной флоры и фауны, а Пабло своей резкой жестикуляцией с переменным успехом пытался отвечать. Но многое было понятно и без слов. На вопрос о съедобных плодах Пабло радостно закивал и указал на высокие деревья, к которым они следовали. Верхние ветви деревьев были усеяны зеленовато-коричневыми плодами, напоминавшими небольшие шишковатые дыни. Одна из таких дынек упала и лежала у подножья дерева.

Индеец-проводник поднял ее и, разломив пополам, протянул одну половину Георгию, улыбаясь и одобрительно кивая. Во вторую половину он незамедлительно вонзил свои белые крепкие зубы и стал сосредоточенно жевать. Родин опасливо понюхал неизвестный фрукт и осторожно откусил немного. Светло-желтая плотная мякоть оказалась сладковатой и необыкновенно приятной на вкус, чем-то напомнив свежий пшеничный хлеб. Если набрать достаточно таких плодов, можно было на пару дней решить проблему питания для всей экспедиции. Оставалась одна трудность – росли волшебные амазонские булки на головокружительной высоте, и чтобы достать их, нужно было обладать навыками опытного гимнаста. Тем не менее урчание в животе подстегнуло их начать опасное восхождение.

Лианы, оплетавшие ствол, немного облегчали задачу отчаянным добытчикам. Подсаживая друг друга и протягивая руки сверху, им достаточно быстро удалось достичь изобилующих плодами ветвей.

Весело перемигиваясь, они набивали свои вещевые мешки драгоценной добычей, когда Георгий внезапно замер, увидев среди ветвей постороннюю тень. Он резко повернулся и уперся носом в нацеленный на него наконечник стрелы. Родин отшатнулся и чуть было не соскользнул вниз, но причиной его изумления было вовсе не то, что на него было направлено смертоносное оружие, а то, что держало его существо ослепительной красоты, какую редко удается увидеть.

Загадочной лесной лучницей оказалась девушка, изящная и гибкая, ее соблазнительные бронзовые формы были лишь слегка прикрыты перевязью кожаных ремешков и набедренной повязкой из листьев. Небольшая упругая грудь и вовсе оставалась открытой.

Благородное лицо воительницы с тонкими чертами было надменным и гордым, однако большие, слегка раскосые глаза смотрели без злобы, с плохо скрываемым любопытством. Георгий посмотрел по сторонам, из густой листвы в него целились еще две лучницы, такие же прекрасные и похожие, как сестры. Девушка, сидящая перед Родиным, убрала лук и коротко кивнула в сторону свисавшей неподалеку лианы. Не дожидаясь обомлевшего доктора, она ухватилась за лиану и бесшумно скользнула сквозь зеленую стену листвы. Недолго думая, Георгий вцепился в соседнюю лиану и последовал за лесной нимфой.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1

Родина охватили двойственные чувства. С одной стороны, он страстно желал рассмотреть эту красоту повнимательней – рельефное тело аборигенки представляло собой научное пособие по мышечному строению туловища здоровой особи женского пола. Каждая мышца была у нее совершенна: плечевой пояс, бедра, пресс. Давненько Георгий не встречал таких натренированных леди. В Старокузнецке все чаще пышечки вроде Анютки попадаются или сухощавые кокаинетки, как Сечина-Ледянская. Но эта лесная дева была просто шедевром человеческой анатомии!

Однако же, с другой стороны, Родин не мог не заметить натянутую до звона тетиву лука и потому принял единственно верное в данной ситуации решение – застыть и молчать. Не убьет же она его сразу, просто так, без повода. На всякий случай Родин еще и слегка улыбнулся одной из своих обезоруживающих улыбок, которые использовал всякий раз, когда не знал, что ответить той или иной даме на ее странные выходки.

И сработало! Амазонка (а Родин уже понял, что имеет дело именно с ними) посмотрела на него слегка оценивающе, подумала пару секунд, опустила лук и залихватски свистнула. У Георгия аж уши заложило. Он тряхнул головой и не успел оглянуться, как его со всех сторон окружили десятки таких же совершенных, гладкокожих и пышноволосых созданий. Правда, свои луки они оставили за плечами, но всем видом давали понять, что незнакомцу лучше не дурковать и вести себя смирно. Одна из амазонок повелительно указала Родину на толстую лиану, и тот, послушно за нее уцепившись, перелетел на соседнее дерево.

После нескольких захватывающих дух цирковых перелетов на головокружительной высоте он приземлился рядом со своей провожатой на бревенчатый настил, уложенный прямо среди ветвей. Они оказались в искусно построенной хижине прямо в кроне огромного дерева, которая являлась надежным и неприступным дозорным пунктом. Несколько секунд спустя на площадку спрыгнул Пабло в сопровождении двух разведчиц. Индеец перемещался между деревьями так ловко, словно провел последние годы не в монастыре отца Лоренцо, а в джунглях, среди обезьяньей стаи. Другие девушки, одетые и вооруженные под стать, выходили из тени листвы, с большим интересом оглядывая двух растерянных путников.

Лучница, первой повстречавшаяся Георгию, вышла вперед и, положив ладонь на левую грудь, глубоко поклонилась. После чего, глядя прямо в глаза, звонким певучим голосом обратилась к нему на языке тыкуна, одном из самых распространенных среди амазонских индейцев. Георгий учил его с немалой помощью отца Лоренцо и теперь мог понять смысл обращенной к нему речи.

Смертоносная красавица говорила:

– Племя амазонок приветствует тебя, белый странник. Не удивляйся, что среди нас нет мужчин и женщины сами охотятся и несут смерть своим врагам. Древняя традиция, которой уже много сотен лун, не позволяет мужчине находиться в нашем племени. Наши женщины – и воители, и охотники, и мудрые судьи, и правители.

Родин оглядел представительниц племени, собравшихся вокруг. От обилия загорелых упругих грудок, изящных станов и горящих интересом кошачьих глаз в ушах слегка звенело, а на лицо наползала кривая дурацкая улыбка. Стараясь сохранять спокойствие, он обратился к хозяйке дома на дереве, с трудом выговаривая слова:

– Я приветствую прекрасное племя амазонок и рад гостеприимству. Однако не могу не спросить, каким же образом благородные амазонки продолжают свой род? Ведь, как известно, есть вещи, в которых, в отличие от охоты на диких свиней, женщина никак не может заменить мужчину.

– Мы – племя амазонок. Женщины высшей пробы, которых ты никогда раньше не встречал и вряд ли встретишь на Большой земле. Мы прекрасны, как сама природа, потому что живем в гармонии с ней и не нарушаем ее законы. Мы прекрасны еще и потому, что не допускаем к себе грязных животных – мужчин. Мужчины нам нужны только для оплодотворения, это вообще ваша единственная полезная функция. Раньше наши матери и бабушки отлавливали лучших особей, крепких и красивых воинов, в джунглях, использовали их и затем убивали. Но прошли века, и достойных мужчин сегодня в наших лесах не встретишь. Соседние племена начали воевать, и в землю ложились, конечно, только самые здоровые и сильные мужчины. Тогда мы приняли решение оставлять отловленных самцов себе, содержать их в роскоши, ублажать и беречь. И единственное, что от них требовалось, это оплодотворять моих прекрасных воительниц, чтобы наше племя процветало и росло.

Тут Родин начал понимать, куда она клонит, и его это нисколько не порадовало. Ведь совсем недавно его уже пытались вот так же ублажать, и все закончилось в смрадной пещере, где он едва не потерял рассудок, и если бы не Серхио, там бы и сгинул. Как же ему донести до этих дам мысль, что он не годится в великие осеменители?..

Глава амазонок тем временем продолжала:

– Но время шло, и теперь в соседних племенах не сыскать ни одного хорошего мужчины. Остались одни вырожденцы и уроды, грязные людоеды и трусливые подхалимы карихона, непригодные для поддержания в тонусе такого прекрасного племени, как наше. Но ты, чужестранец, напомнил нам о лучших временах. Я вижу, что в тебе течет терпкая кровь, ты полон энергии и жизненных соков и, без сомнения, способен вернуть амазонкам былую силу и величие. Мы заберем тебя к себе, и ты ни в чем не будешь нуждаться. Ты будешь жить на лучшем дереве, в хижине просторней этой, будешь вкушать изысканные рыльца броненосцев, тушеные с ягодами асаи, жирные орехи, прокаленные в углях, и фаршированную сердцами туканов речную рыбу.

Родин сглотнул слюну и робко потрогал набитый хлебными дыньками мешок, а горячая смуглянка тем временем заливалась соловьем:

– Дни напролет, чужестранец, будешь ты проводить в священном отдыхе, играя с морскими свинками и набираясь сил, а ночью тебя утопят в ласке и нежности мои лучшие красавицы!..

Амазонка, глядя прямо в глаза Георгию, вопросительно приподняла тонкую бровь и слегка развернула крутые золотистые бедра.

К лицу Родина прилила краска. Остаться в гостях у соблазнительных дикарок единовластным хозяином воинственного гарема – конечно, такое предложение польстило бы любому мужчине. Но несмотря на соблазн, роль быка-производителя была для него унизительна. Неожиданно молодому врачу стало очень жарко в просторном дорожном костюме и страстно захотелось, чтобы всеобщее внимание переключилось на кого-нибудь другого.

Пабло! Георгий вспомнил про своего спутника, который так и стоял, как изваяние, всеми позабытый, в паре шагов позади.

– Но почему вы обращаетесь только ко мне? Этим вы проявляете неуважение к моему другу. Возможно, ваше лестное предложение заинтересует его гораздо больше, чем меня.

Пабло посмотрел на Родина с улыбкой, в которой сквозило нечто похожее на иронию. Происходящее явно веселило его.

Воительница презрительно взглянула на Пабло и насмешливо ответила:

– О нет, мы не опустимся до такого гадкого кровосмешения. – Она скорчила гримасу отвращения, будто бы ей предложили поцеловать жабу.

– Кровосмешения? Но почему? Разве этот индеец из вашего племени? Я ведь верно понял, у вас нет мужчин?

– Мы не хотим иметь общую кровь с проклятыми карихона, пускай лихорадка пожрет их сердца! Мы не имеем никаких общих дел с врагами племени! А если ты слеп, как червяк, то я подскажу тебе, что этот человек точно из племени карихона.

Родин на пару секунд потерял дар речи. Он смотрел на Пабло и не мог понять, как нелепо их всех смог одурачить этот мрачный безъязыкий индеец, который теперь стоял, улыбаясь и не скрывая удовольствия от разыгрываемого спектакля.

– Пабло, ты – один из карихона?! Но как?! Почему ты скрывал это от нас?

Через секунду и без того немалое изумление Родина достигло куда больших пределов, потому что немой индеец, точно волшебное животное во сне, ответил ему насмешливым вкрадчивым голосом:

– Да, мой светлокожий друг, мое сердце принадлежит славному племени карихона. Я был сыном вождя, счастливым и всеми почитаемым юношей, но бледнолицые торговцы рабами поймали меня, когда мы с товарищами охотились в отдаленной части долины. Долгие годы мытарств и скитаний ждали меня, пока добрый отец Лоренцо не позаботился обо мне. В монастыре ко мне вернулось здоровье и я многому научился.

– Так все это время ты мог говорить?! Какого же черта ты морочил нам голову?

Георгий чувствовал себя невероятно глупо, как студент, которого надули в карты в придорожной гостинице, и теперь он сидит и удивляется, откуда столько пиковой и трефовой швали у него в руках.

Пабло позволил себе рассмеяться.

– Да, совсем не сложно обмануть белого человека! Быть немым очень выгодно, точно не сболтнешь лишнего! – Довольный своей шуткой, индеец вновь рассмеялся. – Учти, я открываюсь только тебе, для всех остальных я немой.

– Так это ты убил колдуна, утопил пирогу, и вход в пещеру обрушил тоже ты? Ты причинил нам столько горя и страданий?

Родин все еще не мог поверить, что Пабло и есть их таинственный недруг.

Индеец посерьезнел и ответил Георгию с уважительным поклоном:

– Простите, я ошибался в вас. С самого начала, когда мы только отправились в путь, я думал, что вы обычная свора белых кабальерос, в руках у которых оказалось Золотое сердце – ключ к землям наших предков. Думал, вы хотите найти и уничтожить племя ради пригоршни золотых безделушек, поэтому и чинил вам препятствия. Я хотел испытать вас, не убивать, а лишь затруднить ваш путь, чтобы посмотреть, чего вы стоите. Но я допустил ошибку, ты и твои люди оказались храбрыми и честными, достойными моего племени. Вы и вправду ищете любовь. И вы найдете ее.

В этот момент далеко внизу, у подножия дерева, послышались голоса и звуки возни. Ясно различался бас Всеволода, отпускавшего пошлые комплименты пленившим его разведчицам. Оставшихся членов экспедиции привели к дереву и теперь с помощью лиан и веревочных лестниц помогали им подняться наверх. Пока амазонки выбирали лианы понадежней, чтобы наверняка выдержали Всеволода и отца Лоренцо, Георгий поспешил объясниться с их предводительницей.

– Сожалею, но я вынужден отвергнуть ваше прекрасное и во всех отношениях привлекательное предложение.

Воительница скрестила руки на груди и отвела взгляд, стараясь скрыть раздражение и разочарование.

– Нет-нет, дело не в вас, – поспешил уверить ее Родин, – каждая из девушек вашего племени прекрасна, как утренняя заря, и достойна любви, но, к сожалению, мое сердце уже принадлежит другой. – Георгий указал на обездвиженную Ирину, которую как могли бережно поднимали наверх с помощью системы канатов и блоков, существовавшей для доставки грузов в поднебесную хижину. – Я обручен и бросить свою возлюбленную не могу.

Амазонки, привыкшие к полигамии, наперебой стали убеждать его, что Ирина не будет помехой его пребыванию в племени, она может жить вместе с ними, и о ней будут заботиться каждый день, только все зря, потому что и тупому тукану понятно, что вылечить ее невозможно. А Георгий просто обязан у них остаться, ведь он так похож на белых богов, он дарует племени хорошую кровь, дарует спасение. Не то что этот гадкий индеец-карихона, его подлая кровь только все испортит.

Родин отбивался как мог от наседавших на него полуобнаженных нимф, когда явилось неожиданное спасение. Среди прочих членов экспедиции, сопя и утирая пот со лба широкой ладонью, на площадку выбрался отец Лоренцо. Едва завидев его основательную фигуру, облаченную в выгоревшую и полинявшую до белого цвета сутану, прекрасные лучницы пали ниц в раболепном восхищении. О Георгии все забыли в единый миг. Теперь осаде подвергся священник, которого объявили новым исполнителем пророчества и спасителем племени. Бедный падре мужественно отбивался от роли мессии и содержателя гарема в одном лице. Но никто не смог бы выдержать натиск бронзовокожих воительниц и избежать их медовой ловушки.

Ошарашенный, ничего не понимающий отец Лоренцо хлопал глазами и вертел головой, пытаясь найти поддержку у Родина, но тот лишь усмехнулся:

– Оставайтесь, святой отец. Вы же видите, как остро эти женщины нуждаются в слове Божьем. Неужели вы можете бросить заблудших овец на растерзание их языческим заблуждениям?

Священник немного подумал, потеребил свои четки, еще раз взглянул на Родина, потом приосанился, нахмурился для важности и забасил:

– Идите за мной, девы мои, я выведу вас к свету.

Амазонки затараторили, окружили своего бога со всех сторон, трогали его сутану, гладили по косматой голове. Святой отец, как бы прощаясь, взглянул напоследок на своих друзей, и Родин мог поклясться, что в этот момент увидел в глазах отца Лоренцо озорной огонек, напомнивший ему нечто, весьма далекое от христианской благодати. Такой взгляд Георгий заметил однажды у соседского кота Бублика, когда его хозяин, владелец колбасной лавки, забыл запереть на засов свои богатства и животное осталось без присмотра в компании с горой ароматных мясных деликатесов, аккуратно разложенных на прилавках бочок к бочку.

Некоторое время спустя, когда остальные члены экспедиции покинули хижину на ветвях, племя прекрасных лучниц и их одухотворенного спасителя, Большакова, поравнявшись с Георгием, как бы невзначай обронила:

– Ну вот, Георгий Иванович, сами того не поняв, вы выполнили первое из испытаний карихона. Исполнили древнее пророчество, даровав племени амазонок могучего бога в белых одеждах, который спасет их, подарив им свое семя. А может быть, и свою веру заодно. «Рождения нет» – теперь они смогут рожать, да еще и узнают о рождении младенца Христа.

Глава 2

Покинув гостеприимный дом на деревьях, экспедиция паковала значительно увеличившийся багаж. Амазонки, пребывавшие в полном восторге от страстных проповедей отца Лоренцо, наградили путешественников щедрыми дарами. Орехи, сушеная маниока, вяленое мясо, маисовые лепешки с острой пряной начинкой, завернутые в листья, и, на радость Серхио, здоровая бутыль из высушенной тыквы с чичей – кукурузной брагой.

Никуда не годные, разрезанные вещевые мешки пришлось заменить удобными кожаными заплечными сумками, которые были в ходу в племени лучниц. Но самый ценный дар амазонок заключался в другом: среди кровавых полос карты на руке у Всеволода они отметили маленькую точку на озерном берегу – вход в долину карихона. По их словам, он находился под камнем, похожим на большую черепаху, всего в трехстах шагах к северу.

Племена занимались стихийной торговлей, и умелые, хоть и ненавистные карихона поставляли падким до изящных вещиц воительницам браслеты, серьги, ожерелья и прочие безделушки, искусно выполненные из драгоценных металлов и камней. Охотницы в ответ снабжали племя Любви редкой в их долине дичью, шкурами животных и перьями удивительных тропических птиц, водившихся только на вершинах деревьев.

После теплого прощания, в ходе которого отец Лоренцо обнял, расцеловал и благословил всех, включая зашипевшую от возмущения Большакову, небольшой отряд спустился по веревочным лестницам обратно в знойное марево болот. Снова предстоял сложный и унылый путь через трясину. Распределив багаж и разместив Ирину в люльке на спине у Всеволода, путники двинулись вперед.

Стволы деревьев-гигантов постепенно удалялись, и вскоре под ногами привычно зачавкала болотная грязь. Внезапно над их головами пропел стремительно летящий дротик и скрылся в колючих зарослях за их спинами. Из кустов незамедлительно пошел белый дым и показались язычки пламени. Всеволод, чья огромная фигура представляла отличную мишень, стремительно плюхнулся за ближайшую кочку, увлекая за собой Анюту и Большакову. Остальным приглашение не требовалось. Вскоре все компания лежала на животах в отвратительной тепловатой болотной жиже, под плотным обстрелом пылающих дротиков, сделанных из смолистого дерева.

Родин и Пабло осторожно выглядывали из-за своей кочки, раздвигая траву. Сквернословя сквозь зубы, к ним подполз Серхио и тоже попытался рассмотреть нападавших. Их обстреливала группа приземистых крепких индейцев с удивительно длинными и мускулистыми, почти как обезьяньи, руками. Их коренастые тела закрывали кожаные доспехи, обшитые вставками из отбеленных костей. Взгляд опытного врача не мог подвести Родина, он с отвращением подметил, что кости были человеческие, о происхождении кожи и вовсе не хотелось думать. Воины в жутком облачении обстреливали путешественников короткими, грубо оперенными дротиками с помощью дикарских приспособлений вроде пращи, которыми они пользовались с великолепной сноровкой. Индейское оружие представляло собой палку с двумя кольцами для упора пальцев с одной стороны и креплением для дротика с другой. Сработанное таким примитивным образом, оно позволяло метать горящие снаряды на огромное расстояние с дьявольской точностью.

Чертыхаясь, оборонявшиеся спешно провели ревизию патронов. Результаты были неутешительные. Не считая патронов в барабанах револьверов, оставалось только десять годных зарядов для винтовки в патронташе у Пабло.

Нападавших, на первый взгляд, было не больше пятидесяти, но зеленая стена джунглей, из которой велся обстрел, могла скрывать целые полчища темнокожих бойцов.

Тем временем зажигательные снаряды туземцев постепенно делали свое дело, вскоре каждый сухой кустик, каждое дерево в подлеске, укрывавшем отряд, оказалось охвачено пламенем. Едкий дым от болотного торфа стелился по земле, вынуждая покинуть укрытие. Низкорослые воины, заметив движение за кочками, с бешеным улюлюканьем кинулись в атаку вниз по склону. Однако через несколько десятков шагов были вынуждены остановиться и бежать обратно к спасительным джунглям, утаскивая с собой нескольких раненых. Это дали дружный залп с вершин деревьев отважные воительницы. Их стрелы с ярким оперением разукрасили склон затейливым рисунком, а четыре из них остались торчать в телах мрачных коротышек в кожаных доспехах.

Короткие, сделанные из единого куска дерева луки амазонок не боялись никакой сырости и прекрасно годились для бесшумных точных выстрелов из кроны деревьев, но на дальних дистанциях они явно проигрывали дикарским копьеметалкам. К тому же нападавшие индейцы, казалось, обладали дьявольской силой, позволявшей им спокойно обстреливать укрывшуюся компанию, самим оставаясь вне досягаемости лесных лучниц. Безнаказанные, они верещали и делали угрожающие жесты в сторону амазонок и оборонявшихся путешественников. Смысл жестов был понятен каждому, кровожадные воины изображали акт ритуального каннибализма, их боевой танец сулил врагу, что его горло будет перерезано, а печень и сердце извлечены и съедены с большим аппетитом. Последнее действие людоеды особенно вдохновенно разыгрывали, клацая крепкими, заостренными желтоватыми зубами.

Их пляску остановил выстрел, прогремевший со стороны хижины на дереве. Гулкий хлопок прогулялся эхом по всем окрестностям. Один из людоедов дернулся и осел в траву. Родин удивленно вгляделся в густую листву деревьев и с радостью заметил среди нее казавшуюся отсюда крошечной фигурку в белой сутане. Отец Лоренцо использовал оставленный ему охотничий винчестер (свой длинноствольный карабин он подарил Всеволоду) по назначению и теперь снайперским огнем прикрывал попавших в беду друзей, сопровождая каждый выстрел горячими просьбами к Господу направить в цель его пули.

Всеволод громогласно пожелал здоровья меткому священнику и выразил общую надежду, что у него осталось еще много боеприпасов.

Вслед за выстрелом повисла короткая пауза, после которой людоеды разразились воплями ужаса и причитаниями и метнулись вглубь джунглей. Подобный же испуганный визг вторил им с вершин деревьев. Видимо, ни каннибалы, ни племя амазонок ранее не слышали ружейных выстрелов и теперь впали в панику. Однако страх действовал недолго, и вскоре огненный дождь из дротиков возобновился.

Воспользовавшись паузой, Георгий, как имеющий самый основательный опыт боевых действий – как-никак две войны, пройденные полевым медиком, были за плечами, – подготовил план контратаки. Итак, у них оставалось шесть заряженных револьверов, это тридцать шесть выстрелов. Десять патронов к винчестеру и еще один в патроннике, всего одиннадцать. Каннибалов было значительно больше, чем боеприпасов. Требовались решительные действия, иначе скоро огонь подберется ближе, и людоедам на ужин достанется копченое мясо. Серхио подполз к Родину поближе, испанец кашлял сквозь закрывающий лицо платок, глаза его слезились.

– Проклятье, здесь дымно, как в портовом кабаке. Вы как хотите, а я иду вперед. Лучше уж погибнуть в бою, напоследок выпустив кишки парочке этих нехристей, чем изжариться здесь, как тупая куропатка!

Родин взял его за плечо и, пытаясь вселить свое спокойствие и уверенность в других, обратился к друзьям:

– Нам рано сдаваться! Наша сила – в нашем мужестве. Посмотрите, это просто банда дикарей, они только что показали, что подвержены страху. Если мы будем действовать сообща и заставим их думать, что нас больше, чем на самом деле, мы сумеем обратить их в бегство. Людоеды уже видели, что у нас есть друзья с гром-палками, которые их так испугали. Если мы атакуем с разных сторон, они решат, что у нас есть еще союзники, и тогда, с Божьей помощью, появится шанс выбраться. Серхио!

Испанец с готовностью отозвался.

– Ты зайдешь с левого фланга, через болото, когда поравняешься с ними, используй револьвер, чтобы создать побольше шума, неразбериха пойдет нам на пользу. Сева, возьмешь правый фланг. – Всеволод кивнул и сплюнул, разминая огромные кулаки. – Пабло, Лариса Анатольевна, вам придется остаться здесь и защищать Ирину и Анюту. А я совершу рывок в тыл. – Родин улыбнулся в ответ на недоуменные взгляды и убрал за пояс пару заряженных револьверов. – У меня имеется кое-какой сюрприз для этих дикарей. Ну, с Богом!

Карабанья мгновенно исчез в подлеске, передвигаясь легкой рысью, чуть согнувшись. Всеволод, бормоча проклятья в адрес настырных людоедов, двинулся направо. Большакова и Пабло принялись за укрепление позиции, наваливая баррикаду из коряг и стволов деревьев, а также заготовили воду в кожаных складных ведрах, огонь подступал совсем близко. Когда приготовления были закончены, Пабло оценивающе посмотрел на Большакову и после недолгих раздумий, протянул ей винтовку. Большакова фыркнула в ответ на его вопросительный взгляд и, ловко перехватив винчестер, передернула затвор и прицелилась в сторону наступавших каннибалов. Сам Пабло остался с коротким луком и револьвером. Тем временем осмелевшие дикари снова вылезли из джунглей и, видимо, решились на прорыв.

Георгий стремительно пробежал через полосу деревьев и достиг края болота. Дальше начиналась открытая местность. Среди чахлого кустарника и травы он был как на ладони. Следовало проползти открытый участок незамеченным, а после, совершив спринт через джунгли, нежданно обрушиться на дикарей с тыла. Родин приник к влажной податливой земле и пополз. Двигался он быстро, подчиняясь особой технике, которой много лет назад в Крыму его обучили казаки-пластуны, умелые разведчики казацкого войска. Суть заключалась в том, чтобы не елозить брюхом по земле, а удерживая вес тела на руках и ногах, быстро ползти, как ящерица. Незаметный для дозорных племени людоедов, он стремительно пересек болотистую пустошь и бесшумно исчез в джунглях.

Тем временем его старший брат тоже полз, укрываясь в высокой траве. Всеволоду явно недоставало качеств разведчика, и при передвижении он издавал шума больше, чем пьяный боров, ищущий трюфели. Людоеды давно приметили великана, благо видно его было за версту, и теперь осыпали Родина-старшего градом дротиков. Чертыхаясь, Всеволод продолжал движение. Свой заплечный мешок, в котором лежало свернутое одеяло, он снял и использовал как щит, и теперь мешок был похож на огромную подушку для булавок.

Слева и сзади раздались выстрелы – первые два индейца, решившие штурмовать укрепления вице-председателя Российского географического общества, рухнули замертво в болотную жижу, еще нескольких настигли меткие стрелы Пабло. В перерывах между атаками дикарей Большакова и Пабло умудрялись поливать окрестный кустарник и баррикады водой из кожаных ведер, тем не менее жар становился нестерпимым, и даже у неподвижной Ирины на лбу выступили бисеринки пота. Маленькая крепость на болоте могла продержаться еще несколько минут, но тут дротик, брошенный практически в упор, попал Пабло в плечо, и раненый индеец сполз по стволу дерева в траву.

В этот момент в рядах людоедов началось замешательство. Чуть вдалеке раздался оглушительный рык, и Большакова увидела дикаря, будто по волшебству взлетевшего вверх тормашками. Это Всеволод, в несколько стремительных прыжков настигнув атакующих, теперь творил опустошение в их рядах. Старший из братьев Родиных пренебрег револьвером и крушил индейцев направо и налево в лютой рукопашной. Его пудовые кулаки, словно два кузнечных молота, разбивали черепа и ломали грудные клетки. Но индейцы наступали нескончаемой лавиной. Трое смелых воинов окружили Всеволода и осыпали его ударами костяных ножей. Великан парировал заплечным мешком, ударами ног разгоняя нападавших, так, словно они были надоедливыми насекомыми.

С левого фланга раздалась оглушительная пальба. Серхио Карабанья вступил в бой, и ни одна пуля из его револьвера не ушла в пустоту. Когда патроны закончились, испанец отбросил бесполезное оружие и достал свой неизменный нож-наваху. Один индеец упал, зажимая перерезанное горло, другой визжал, прижимая к груди культяпку руки, однако вскоре отважный матрос пал, поваленный множеством цепких смуглых рук.

Большакова и Пабло из последних сил удерживали укрепление от лавины наступавших дикарей. Пабло, из-за раны потеряв возможность стрелять из лука, выпустил пять пуль из револьвера, заставив пятерых врагов упасть в липкую грязь болота. Шестой патрон он оставил для себя, не желая попасть живым в лапы богомерзких людоедов. Большакова сделала последний выстрел из винтовки и, отбросив оружие, раскрутила над головой кистень. Из-за поваленных стволов показалась оскаленная морда людоеда и тут же с воем исчезла, когда свинцовая гирька с хрустом впечаталась прямо в центр дикарской физиономии.

Однако дело складывалось явно не в пользу путешественников. Оставшиеся в живых каннибалы практически взяли баррикаду в кольцо, но тут с оглушительными криками и свистом из джунглей за спинами нападавших появился Георгий Родин.

Производя шум, как целый отряд черкесов, Родин кричал и палил по-македонски из двух револьверов по опешившим индейцам, заставляя их бежать в ужасе и панике. К делу подключились отец Лоренцо, чьи меткие выстрелы валили каннибалов одного за другим, и лесные лучницы, которым дистанция теперь позволяла вести прицельную стрельбу.

Ряды нападавших стремительно пустели. Один из дикарей схватился за уши – жест, означающий, что он сдается. Его примеру последовали другие. Через минуту все было кончено. Побежденные людоеды бросали свое оружие в болото и вставали на колени, убрав руки за спину, в знак позорного поражения. Спустившиеся с деревьев воительницы держали пленников под прицелом своих луков, их прекрасные лица не отражали никакого дружелюбия при виде старых врагов.

Глава 3

Всеволод Родин прогуливался перед шеренгой плененных каннибалов, заложив руки за спину, с видом торжествующего генерала. Пока Георгий занимался перевязкой раненого Пабло, остальные путешественники с жалостью и отвращением глядели на поверженных врагов. Уродливые, одичалые, с непропорционально длинными руками, они походили скорее на пойманных животных. Большакова со свойственным ей научным азартом пыталась вытянуть у мычащих и рычащих пленников побольше информации про быт и религию людоедского племени.

– Почему человечина? – допытывалась она у одного из индейцев, чья речь была более внятной. – Это же глупо! Местные леса кишат разнообразной дичью. Если вам нравится именно этот вкус, то сырое мясо броненосца, к примеру, ничуть не хуже, чем человеческое. Я думаю, – поправилась она.

Индеец, сидящий по-турецки на земле со связанными руками, презрительно сплюнул:

– Мясо броненосца – все равно что помет тапира. В нем нет силы. В мясе человека есть сила. В мясе великого воина, – людоед покосился на Георгия, увлеченного перевязкой, – очень много силы. А в печени великого воина – секрет его храбрости, а в сердце великого воина – секрет его любви. А ты, старая ведунья, можешь есть броненосцев, жаб и кузнечиков. – Индеец еще раз смачно сплюнул на землю в знак окончания разговора.

Большакова явно опешила от такого дерзкого ответа, но ей на помощь неожиданно пришел Всеволод.

– Глупые люди! Вы надеетесь получить силу и любовь, поедая тухлое мясо! – Его громоподобный бас и титанические, по индейским меркам, габариты заставили людоедов притихнуть и уважительно прислушаться. – Наверное, вы из секты скопцов, если не знаете, откуда мужчина должен черпать храбрость, силу и любовь. Неужели вы не знаете, что, когда воин предается любви с женщиной, он отдает свою энергию, чтобы получить взамен в два раза больше. А жрать тухлую человечину по сравнению с этим – все равно что жевать помет тапира или даже тукана.

Каннибалы обиженно потупились, стараясь не смотреть никому в глаза. Самый смелый из них с вызовом посмотрел на Всеволода и злобно процедил:

– Что ты прикажешь нам делать, волосатый великан? В нашем племени мало женщин, и они настолько уродливы, что нам противно их любить. Наверное, лучше совокупиться со старой черепахой, чем с нашей женщиной. – В конце фразы индеец традиционно плюнул на землю. – Единственное соседнее племя – это племя лесных воительниц, они прекрасны, но считают нас отвратительными, поэтому мы и воюем с ними. Мы хотели брать их в плен, чтобы делать с ними любовь, но они очень гордые и всегда убивают себя прежде, чем мы успеваем добраться до них. Мы делаем любовь с ними мертвыми, это очень приятно, но дети от этого не рождаются, – последовал еще один плевок.

Всеволод расхохотался, задрав голову и выставив косматую бороду вперед:

– Да вы, братцы, видать, слепые, как кроты. Вы ничего странного в этих амазонках не видите?

Индейцы недоуменно вылупились на северного великана.

– Енька, – Всеволод обратился к брату, – ты в этих девках голых ничего не заметил странного?

Георгий подошел к пленникам.

– Да вроде нет, а что? – нахмурился он.

– Да то, что эти вертихвостки целыми днями охотятся, или спят, или песни поют. А при этом везде прибрано, еды всегда куча всякой-разной затейливой, оружие в порядке, почищено, заточено. А ты руки их видел? Да ни одна из них никогда и морской свинки себе не изжарила.

– Я думал, они сами все делают. Да, и вправду странно все это, только не пойму, к чему ты клонишь, – развел руками Родин.

– К тому, Енька, что смотришь ты всегда только вперед и вверх, а назад и вниз посмотреть брезгуешь. А оно полезно было бы тебе иногда. Ты бы тогда увидал не только стройных красавиц благородной крови, но и несчастных грязных полукровок, что им прислуживают. Видать, не каждой повезло совокупиться с белым богом, кому-то пришлось довольствоваться обычными людьми.

Все смотрели на Всеволода, разинув рты.

– Хотите на них посмотреть? Вы бы и раньше их увидели, если бы носы так высоко не задирали.

Великан направился к ближайшему оврагу, с треском ломая кусты, как матерый лось. Вся компания последовала за ним. На краю оврага Всеволод остановился. Внизу тихо сновали какие-то тени. Богатырь засунул два пальца в рот и оглушительно свистнул.

– Эй, бабоньки! Кончай работу! Ну-ка, покажитесь нам!

Из-за кустов робко показались индианки. Низкорослые, коротконогие, с уродливыми лицами, они совсем не походили на гордых воительниц, которым прислуживали. Женщины несли хворост и корзины с фруктами. Выглядели они смущенными и испуганными. Похоже, многие из них первый раз видели мужчин.

Если участники экспедиции смотрели на несчастных созданий с брезгливой жалостью, то людоеды, напротив, пришли в восторг и возбуждение. Они с интересом глазели на немытых прислужниц, улыбаясь и делая приветственные жесты. Женщины в ответ не знали, куда деваться от смущения.

– Вот, вот возможность прекратить войну и дать начало новому большому племени, – гордый за свое открытие, вещал Всеволод. – Отменить гадкий ритуал людоедства и жить не смертью, а любовью, – размахивал он громадными руками.

Одна из индианок от испуга уронила корзину с фруктами, и спелые плоды покатились по земле. Внезапно молодой воин из племени каннибалов вышел вперед, с некоторой робостью поднял с земли румяное манго и, широко улыбаясь, протянул его девушке. Та несколько секунд преодолевала робость, но потом улыбнулась в ответ и взяла спелый фрукт. На мгновение их руки соприкоснулись, и густая краска залила лица обоих. Вслед за ними и другие мужчины и женщины направились друг к другу.

В этот момент с деревьев раздался ликующий крик амазонок:

– Слава Золотому сердцу! Золотое сердце вернуло любовь в наши земли! Да будет великий пир!

Приготовления к торжеству, знаменующему воссоединение двух враждовавших племен, начались незамедлительно.

Большеголовые, длиннорукие людоеды помогали своим новообретенным избранницам доставлять дрова и корзины с фруктами в дом на дереве и свежевали дичь на нижних этажах. Дичи же было в избытке; с помощью петель, сделанных из лиан, наверх поднимали бесконечное количество тушек свиней-пекари, гигантских грызунов-капибар до трех пудов весом, жирных тапиров и без счету всякой птицы. Основные же заботы об угощении на несколько сотен ртов легли на узкие коричневые плечи прислужниц племени амазонок. Трудолюбивые индианки от мала до велика всю ночь запекали, фаршировали, пекли лепешки из маниоки, перетирали орехи кастанейро и коренья в ароматную пасту, заворачивали тамалес в нежнейшие молодые листья, коптили рыбу и тушили грибы. Дом на дереве напоминал работающий завод, отсвечивающий в ночи красными сполохами и дымящий ароматными запахами. Время от времени то тут, то там мелькали невысокие тени и слышался смех. Тесное общение явно нравилось обеим сторонам.

* * *

На следующий день был устроен грандиозный праздник. Фруктовая брага и кукурузное пиво лились рекой. Одних только морских свинок-койи было съедено больше, чем волос на голове у взрослого мужчины.

Нижние этажи дома на дереве превратились в зал для великого пиршества. Временно сооруженные столы были завалены жареным мясом, фаршированными лепешками вперемешку с красными плодами пальмы бурити и гроздьями ягод асаи, напоминавшими виноград. Воины племени каннибалов, те, которые не напились вусмерть браги и не страдали животами, объевшись непривычной пищи, тискали своих коротконогих подруг и совместно с ними предавались пляскам и пению. Амазонки сидели на возвышении, куда был допущен только сияющий, как медный пятак, отец Лоренцо, и держались обособленно и слегка надменно. Но в разгар праздника и они не удержались от общего веселья.

Но настоящим королем пира был Всеволод Родин. Ему соорудили отдельное ложе под стать его габаритам и потчевали только самыми изысканными яствами и напитками. Индианки вплели в бороду северного великана, подарившего им любовь, множество тропических цветов и украсили голову пышным венком. Всеволод, изображая теперь индейского Диониса с тыквенной чашей фруктового самогона в могучей руке, находился в состоянии весьма благодушном.

Остальные участники экспедиции тоже не были обижены вниманием, оба племени исполняли танцы и пели гимны в честь белых богов. А количество поднесенных им еды и питья в десять раз превышало то, что они были способны съесть. Теперь людоеды наслаждались обычной земной пищей – ведь силу и энергию они получали от любви с новообретенными женами (которой, к ужасу Анюты, предавались где только можно, страстно, со звериными воплями и в самых разнообразных позах).

В разгар пиршества, когда все вокруг уже гудело от глиняных свистулек и грохотало барабанами, Большакова подсела к Георгию и, чокнувшись с ним чашей из сушеной тыквы, сказала с полуулыбкой:

– Ну что, Георгий Иванович, вот мы и выполнили третье задание.

Родин недоуменно посмотрел на ученую даму.

– Вы, не без помощи вашего непутевого брата, подарили этим несчастным людоедам новую жизнь. Жизнь без богомерзкого пожирания себе подобных. Кроме того, вы уничтожили демона вражды между племенами, который сеял ужас в этих землях и регулярно обагрял их кровью. Но теперь все будет не так. Мы принесли любовь в эти земли, и дорога к племени любви откроется нам.

Георгий задумчиво поглядел на своего брата, отплясывающего вприсядку в окружении трех крепко подвыпивших индианок. Тяжелые сапоги Всеволода грохотали по бревенчатому настилу, пышный венок съехал набок, а в глазах сверкало лихое веселье.

– В таком случае, Лариса Анатольевна, нам нельзя медлить. Мы и так потратили много времени впустую. Завтра на рассвете нужно выходить. Стоит выспаться, день завтра будет тяжелый. Хотя Серхио и Севу отсюда и городовые с дубинками увести не смогут.

Георгий пробирался к своему гамаку, вдыхая ночной воздух, пропахший фруктовым соком и пряностями, когда перед ним мелькнула стремительная тень. Уже знакомая Родину амазонка, та самая, что пленила их с Пабло на верхушке хлебного дерева, жестами подзывала его под густую крону. Георгий, заинтересованный нежданной встречей, послушно подошел.

– Белый полубог, – обратилась к нему быстрым шепотом прекрасная воительница, – меня послало племя чибча-муисков. Мы слышали, завтра на рассвете ты собираешься продолжить путь к племени карихона, и хотим предостеречь тебя. Мы просим твоего прощения за то, что сомневались в тебе и твоих спутниках, о великий воин. Мы не могли сообщить дорогу к племени любви тем, кого мы совсем не знаем, даже если они белые боги. Вход, который мы отметили на карте на руке великана, – это ловушка. Попытайся вы залезть в эту пещеру, мгновенно отравились бы болотным газом. Но теперь, когда вы сделали нашим племенам столько добра, вы заслуживаете узнать, где находится истинный вход в долину карихона.

Сказав это, амазонка подняла с земли обугленную палочку и стремительно набросала план: тайный путь проходил через гору, напоминавшую ноздри каймана. Так же стремительно девушка стерла рисунок.

– Удачи вам, да пребудет с вами любовь! – И прекрасная воительница исчезла так же бесшумно, как и появилась.

Озадаченный Георгий еще некоторое время стоял, обдумывая услышанное, но после махнул рукой и, решив по русской пословице, что утро вечера мудренее, отправился спать.

Наутро похмельный и заспанный отряд, так щедро снабженный провизией, что мешки трещали, был снова готов к пути.

Глава 4

Поблагодарив Небеса за чудесное спасение, а прекрасных и опасных гурий-амазонок за щедрость, путешественники собрались было двинуться по вновь заданному ориентиру, но здесь случилась небольшая заминка, которая впоследствии стоила им больших переживаний.

К путешественникам подкрался воин из племени каннибалов и с жаром стал умолять не следовать совету амазонок.

– Они дали вам ложный след, вы никогда не доберетесь до цели, если пойдете тем путем.

Родин нахмурился: он сразу узнал этого юношу, которому совсем недавно подарил жизнь, вместо того чтобы пристрелить как бешеного пса. Врать спасенному парню вроде бы было незачем, и экспедиция снова оказались на распутье, без четкого ориентира и уверенности в правильности пути. А юный каннибал продолжал, размахивая своими длинными руками-жердями:

– Племена амазонок и болотных людей никогда не любили чужаков и ни за что на свете не откроют настоящего пути. Ложь и смерть – вот как мы спасались от враждебных воинов. Поэтому амазонки снова солгали, а болотные люди решили промолчать. Но я помню добро, гордый белый человек! – воскликнул паренек, обращаясь к младшему Родину. – Ты не убил меня, и я теперь самый счастливый человек. Я жив и добыл себе хорошую женщину. И я помогаю тебе, чтобы и ты остался жив и твоя женщина тоже. Знай же, что тот вход, который вы ищете, находится в корнях гигантской секвойи в тысяче шагов отсюда в сторону северных гор.

Гордо поклонившись, юноша удалился, полный собственного достоинства. Экспедиция же застыла в состоянии полного раздрая и сомнений.

Но деваться было некуда и, распределив поклажу, соратники отправились в путь. Недолгое время все хранили сосредоточенное молчание, однако вскоре между участниками экспедиции разгорелся жаркий спор. А начал его, как ни странно, немой проводник, которого понимал только отец Лоренцо. Но теперь падре не было, и с индейцем пришлось наладить общение при помощи знаков.

Пабло промычал множество «слов» и, приправив их жестами и мимикой, с надеждой смотрел на компанию – кто-то да поймет. Встревоженный вид проводника и его активные попытки донести свою мысль заставили экспедицию задуматься. Родин с трудом сдерживался, чтобы не выдать тайну индейца, но решил ему подыграть.

Первым подал версию Серхио. Испанский сорвиголова голосом, не терпящим возражений, заявил:

– Все ясно! Кому, как не мне, понять этого пройдоху. Уж я перевидал на своем веку этих двуличных нехристей. Наш краснокожий друг предостерегает нас от обмана и предательства щенка племени каннибалов. Каннибал нам солгал, слушаться нужно прекрасных дам и следовать к тому месту, в которое отправили нас амазонки.

На удивление всей честной компании и более всего самого Серхио, Большакова почти поддержала его версию, с той лишь разницей, что она считала верным тот путь, который амазонки сообщили во второй раз. В доказательство своей версии госпожа Большакова снабдила ее подробностями, достойными настоящего психоаналитика:

– Вы, друзья, плохо знаете женщин. И не спорьте, сделайте милость. Я убеждена в том, что лучше всего понять женщину может только женщина, и мне это удалось вполне. Я очень внимательно наблюдала за жестами, мимикой и выражением глаз амазонок и поняла, что поначалу их одолевали сомнения. Впрочем, любой здравомыслящий и болеющий за судьбу племени человек поостерегся бы выдавать важный секрет первым встречным, тем более мужчинам. Однако им удалось заглушить свои страхи и сомнения, и они совершенно правильно указали нам путь и открыли местоположение камня. А юнец из каннибальского лагеря затаил на Георгия зло, так как не смог простить ему втаптывания в грязь, и совершенно точно навязал нам ложный след.

Всеволод такое заявление пропустить мимо ушей никак не мог, а потому тут же выступил с полярным мнением:

– Лариса Анатольевна, вы уж извините, но знать женщин – особая наука, и преуспевают в ней все же мужчины. Не в укор будет сказано, но вы совершенно не понимаете женщин. Вернее, понимаете, но на свой, весьма ограниченный лад. По моему видению, амазонки сказали правду в первый раз, и вот почему. Они были нам благодарны и поддались порыву. Но, как это часто бывает с женщинами, поразмыслив, осознали свой промах и решили его исправить.

– А в чем, собственно, промах? Насколько я помню, множество трупов врагов амазонок могли бы подтвердить тот факт, что стреляют наши девушки весьма точно, – язвительно уточнила Лариса Анатольевна.

– Уважаемая коллега, – невозмутимо продолжил Всеволод, – промашка у них вышла самая что ни на есть бытовая и местечковая. Прекрасные воительницы осознали, что остались без служанок, так как, согласно обычаю, мужья забирают своих жен из племени. Принять такую потерю непросто: наши полубогини поняли, что теперь вся ответственность и тяжелый труд по добыванию пищи и выносу дерьма за собой ляжет на их божественные плечи. А этого они просто так проглотить никак не могли и решили отомстить нам напоследок, отправив в инфернальные дали. Но справедливости ради, мальчишке я бы тоже не особо доверял, у него ведь также могли быть скрытые мотивы. Стало быть, у нас остаются соблазнительные амазонки, и я верю в их первый душевный порыв.

– А я бы им поверила, – прошептала Анюта, – ведь они давеча сказали, что ненавидят это племя любви, так может, и хотят, чтобы мы на них напали?

– Но кто из них прав? – благоговейно прошептал Серхио.

Стороны перешли к прениям, но уже минуту спустя стоял невыносимый гвалт из яростно спорящих упрямцев. Родин-младший смотрел на эти распри, как немое кино, совершенно отключившись от происходящего и прокручивая в голове рабочие версии. «Камень, похожий на черепаху, гора напоминающая ноздри каймана, и корни старого дерева… Где же истина и правильный вход?» Рисковать и жертвовать собой ему было не привыкать, но если бы речь шла только о нем…

Взгляд Родина скользнул по искаженным криками лицам товарищей, по невозмутимой физиономии истукана-индейца и остановился на Ирине, которая все это время безропотно сидела в переносной люльке.

Смотреть на нее было невыносимо больно. Наверное, страшнее только бессильно наблюдать за мучениями умирающего ребенка. Для Георгия же Ирина стала воплощением всего самого святого, что может быть у честного и благородного мужчины: его дама сердца, ставшая для него роднее кровных родственников, ради которой он был готов на подвиг. «Нежная, смертельно бледная Ирочка с лихорадочным румянцем, она же только выглядит безгласной и безучастной мумией, – горько подумал Георгий, – она же все видит, осознает и понимает, но не может ничегошеньки выразить словами из-за треклятого амулета, который сдавил ей грудь и приковал древнейшим проклятием к креслу». По легендам, покинувшее свой алтарь Золотое сердце много лет путешествовало по миру: копило и переплавляло в себе сотни, тысячи историй любви – вместе с переживаниями, печалями, болями и страданиями. Именно поэтому, как только амулет оказался на влюбленном сердце прекрасной Ирины, он выдал оглушительный по мощи и разрушающий по сути заряд, из-за которого носительница амулета впала в состояние кататонического ступора. И ни традиционной медициной, ни бабкиными заговорами ее из этого состояния не вывести.

Собственное бессилие вот уже который день сжигало Георгия изнутри, рождая в его храброй и бесстрашной груди строгие и беспощадные ультиматумы самому себе, не оставляющие места сомнениям и нерешительности.

Не медля больше ни секунды, Георгий решил действовать доступным ему способом и не нашел ничего лучшего, как вызвать огонь на себя. На глазах у спорящих до хрипоты товарищей он подошел к Ирине, нежно поцеловал ее, быть может в последний раз, осторожно снял с прекрасной шеи злополучный медальон и надел его на себя. Только-только амулет коснулся его груди, как голова закружилась, сердце заныло, но все вдруг стало четким и понятным. Конечно, лгали все: в первом месте их ждали бы отравленные колья, во втором – удушливый болотный газ, а в третьем они бы просто утонули.

– Идем вперед! – прохрипел Георгий, потирая ноющее, бешено колотящееся сердце, которому вдруг стало тесно в грудной клетке, так тесно, что захотелось его выдавить через глотку, скормить кайманам и жить дальше без этой всепоглощающей боли. Золотой медальон весил не больше грецкого ореха, но тянул шею, как десятипудовая гиря. Родина мутило, мысли в голове превратились в тягучую смолу, ноги стали ватными и непослушными, и ему невыносимо захотелось пасть на землю и стонать от какого-то непонятного ощущения вселенской усталости. Всеволод переполошился и, схватив Георгия за плечо, прошептал:

– Братец, куда?

– Вперед, – ответил молодой доктор, не выпуская из руки холодные пальцы возлюбленной и с ужасом ощущая, как холодеет его собственная ладонь. «Только бы успеть, только бы не поддаться лютой магии Золотого сердца, только бы не потерять способность двигаться и говорить», – повторял про себя Родин, продираясь сквозь джунгли, как терзаемый голодом медведь-шатун в поисках мороженой рябины.

Он шел впереди экспедиции, с трудом перебирая отяжелевшими ногами, наяву раздвигая траву, а у себя в голове – отгоняя жуткие видения. Ему показалось, что лицо Всеволода стало мордой волка, что тонкая струйка слюны стекает из пасти на мохнатую грудь, что клыки обагрены кровью, а шерсть на холке встала дыбом? Конечно, показалось, Енька, ты что? Соберись же! Шагай!

Всеволод тем временем, взяв по мачете в каждую руку, лихо кромсал лианы. Лианы противно скрипели и шебуршали, и этот звук отдавался в затуманенной голове Родина горячечной пульсацией, но он терпел, как умел стойко терпеть любую боль, кроме душевной. «А зачем терпеть-то, Енька? – предательски шептало Золотое сердце. – Зачем страдать, если можно сложить лапки и слиться с природой, прилечь, закрыть глаза и стать склизким грибочком или, еще лучше, – мягоньким мхом, пустить корни в теплую влагу болота и пускать пузыри, и чтоб жирные жабы садились на твое безмятежное лицо и пели свои тоскливые песни…»

– Надеюсь, Енька, ты знаешь, что делаешь, – бормотал Всеволод. – Тут вон какие заросли, не пройдем мы тут, братик.

– Руби, – прохрипел тот в ответ. – Все рубите.

Странно, но никто не стал спорить с Родиным, несмотря на то, что доктор начал вести себя совсем уж подозрительно. Косо поглядывая на своего вожака, участники экспедиции раздвигали, рубили, рвали толстые лианы, утирая пот со лба и отмахиваясь от мошкары. Порой им казалось, будто кто-то нарочно связал, спутал эти зеленые липкие струны в один гигантский клубок, за которым нет ни света, ни жизни, ничего. Казалось, будто они так и будут рубить и рвать, пока не увязнут здесь навеки, как глупые мушки в развесистой липкой паутине…

Внезапно мачете Всеволода напоролось на что-то твердое. Отряд на секунду замер и с усиленным рвением ринулся крошить непослушную амазонскую зелень. Чирк! Чирк! Чирк! Родин-старший сунул за пояс облепленный зеленой кашей нож и раздвинул ошметки лиан, за которыми показалась мокрая скала. Всеволод начал шарить своими руками-лопатами вправо-влево – сплошной камень. Огромный, холодный, черный камень до самого неба.

Скалы.

– Черт меня раздери, откуда здесь эта гора?! – ругнулся Серхио. – Как будто растет из самого центра земли прямо вместе с деревьями.

Всеволод расчистил поверхность скалы насколько хватило рук и обнаружил внизу, у самой болотистой каши, узкий лаз, покрытый ряской. Внутри лаза плескалась мутная вода, такая же мутная, каким стало к этому моменту сознание Родина. Георгия манила эта ледяная бездна, но он знал, что еще пара секунд, и тело перестанет слушаться, а разум заживет своей жизнью, и за эти секунды необходимо было преодолеть последнее препятствие. Возможно, самое последнее в его жизни. Золотое сердце тащило его вниз, как булыжник на шее утопленника. Уже плохо понимая, что он делает, Родин бережно вытащил Ирину из люльки за спиной Всеволода и положил ее руки себе на плечи.

– Надо вниз, – скорее промычал, нежели произнес он.

– Какое вниз, Еня! Ты что, сдурел?.. Тут же…

– Меня тянет вниз – значит, туда и нужно плыть. Всем нам. Прыгайте за мной.

Георгий набрал в грудь побольше воздуха и ухнул под воду, крепко обняв возлюбленную.

Вода была темная, тухлая, и открытые глаза сразу заболели. Родин плыл, понимая, что воздуха надолго не хватит. А за спиной еще Ирина… «Может, все это зря. Зря я сюда полез и всех за собой сманил. Сгинем как пить дать. Видно, не такой уж я белый бог, чтобы вас спасать, а наоборот, с самого моего рождения предназначение мое – губить. Мое проклятье. Убил маму, убью брата, убью любимую и сам умру, и кончатся мои мытарства…» – в голове Георгия стали взрываться разноцветные ракеты, одна за другой, и он уже не понимал, где верх, где низ, куда плыть, зачем плыть, но все же совершил последний рывок, дрыгнул ногами, стиснув уже не помня чьи руки на своей шее, и вдруг краем глаза сквозь тухлую воду увидел блеклый свет.

– Мы ждали тебя, белый человек, и тебя, белая женщина. Ваш путь был долог и полон опасностей, но любовь победит смерть, не правда ли?

Седой сгорбленный индеец восседал на плоском камне, курил длинную узкую трубку и хитро щурился своими раскосыми глазами. Он выглядел так, словно сидел здесь сто лет, и все это время ждал именно их – группу странных людей с Большой земли.

Глава 5

Участники экспедиции, совершенно мокрые и обессилевшие, столпились на берегу. Никто не мог прийти в себя и толком осознать, что долгожданная цель наконец достигнута. Их ошалелые взгляды перемещались то на прозрачную гладь озера, из которого они только что выплыли, то на седовласого индейца, смотревшегося грозно, несмотря на почтенный возраст.

Родин первым сумел сбросить с себя оцепенение и, выйдя вперед, обратился к вождю племени любви:

– Приветствую великое племя карихона и его мудрого вождя. Мы пришли из далеких стран, чтобы вернуть вам Золотое сердце.

Георгий ожидал, что возвращение столь ценной реликвии наделает много шума в племени, но вождь лишь усмехнулся и приветственным жестом пригласил их в деревню. На немой вопрос Родина, старик ответил:

– Я знаю, что вы принесли с собой могущественный талисман, несущий в себе частицу силы и света солнца. Мы давно ждали вас, чувствуя его приближение. Проходите же, – продолжал он уже гораздо более тепло и дружелюбно, – обсохните у нашего огня, разделите с нами трапезу, будьте нашими гостями.

Путешественники проследовали вглубь острова, Ирину снова усадили в люльку ко Всеволоду, так как обессиленный Георгий еле передвигал ноги. Воины карихона сопровождали их почетным караулом, а старый касик завершал процессию.

Всеволод обернулся к брату и пояснил громким шепотом:

– Алтарь их, где этому Сердечку место, видать, в центре острова. Туда и идем.

И правда, с каждым шагом невыносимая тягость Золотого сердца ослабевала, и – о чудо! – Ирина начала возвращаться к жизни. Через несколько мгновений ресницы ее затрепетали и рыжеволосая красавица с легким стоном открыла глаза. Взгляд был еще замутнен многодневным параличом воли, но с каждой секундой в нем сквозило все больше и больше осознанности.

Глядя на это, маленький отряд заметно приободрился. Скоро их непростая и опасная миссия подойдет к концу. Душа Родина пела – наконец-то после стольких испытаний судьбы его возлюбленная будет спасена. Радость настолько переполняла его, что Георгию хотелось с кем-нибудь этой радостью поделиться. Он убавил шаг и, поравнявшись с Пабло, шедшим в хвосте колонны, заговорил с ним заговорщическим шепотом:

– Ну что, Пачакутек, как тебе снова вернуться домой? Узнаешь родные места?

Родин заглянул индейцу в лицо и неожиданно увидел слезы, стоящие в его глазах. Лицо блудного сына племени любви по-прежнему оставалось маской каменного бесстрастия, но под этой маской бушевал невиданный ураган. Пабло ответил сдавленным шепотом, глядя прямо перед собой:

– Ты не сможешь понять, что я чувствую, белый знахарь. Тридцать долгих лет я ждал этой минуты. И вот я здесь. Мои ноги снова ступают по этой священной земле.

– Тридцать лет ты ждал встречи с отцом? Ведь ты же говорил, что ты сын вождя? Почему же тогда ты держишься так холодно и отстраненно с этим благородным старцем? – еще сильнее понизил голос Георгий.

Пабло на секунду закрыл глаза и глубоко вздохнул.

– Моего отца предательски убили во время большого бунта много лет назад. А этот старик вовсе не так благороден, как кажется. Он был главным советником моего отца, его правой рукой и лучшим другом. После смерти касика он натравил на наше племя проклятых бледнолицых работорговцев. Они угнали многих членов племени. И мужчин, и женщин, и детей. Среди прочих они забрали и меня. Когда единственный наследник бесследно исчез, он легко смог добиться власти и вскоре занял место вождя, место моего отца, мое место. – Раскосые глаза индейца полыхнули молнией. – Но, к сожалению, человеческая память очень коротка, и все предпочли забыть эту историю, людям нужен вождь.

– Почему же ты не хочешь открыться ему и заявить о своем право на власть в племени? Никто не посмеет перечить законному наследнику.

– Нет, – Пачакутек уверенно покачал головой. – Сперва нужно закончить более важное дело. Сердце должно быть возвращено на свое место, на алтарь. Не зря же я столько времени вел вас этими гиблыми тропами, помогая уходить от смертельных опасностей. Без моей помощи вас скорее всего ждала бы ужасная смерть.

– Что-то не похож ты на нашего ангела-хранителя, – язвительно ответил Родин. – Продырявил нашу пирогу, подстроил ловушку с подрезанными лианами у входа в подземелье, распотрошил мешки с припасами, бросил траву в костер на ночной стоянке, чтобы людям-кайманам было сподручней найти нас и скрутить, как кабанчиков… И все это из-за того, что ты не доверял нам и не хотел, чтобы мы нашли твое племя? Я все верно говорю?

Лицо индейца по-прежнему оставалось совершенно непроницаемым. Он отвечал спокойно:

– Да, все верно. Я должен был испытать вас. Должен был позволить предначертанному случиться.

Родин пристально вгляделся в бесстрастное лицо индейца и наконец покачал головой:

– Верю. Верю, что по-другому было никак.

Некоторое время они шли молча, Георгий что-то напряженно обдумывал, нахмурив брови. Наконец он снова обратился к Пабло:

– У меня есть еще один вопрос. Жабий колдун. На его острове мы нашли огромное дерево с целой системой оповещения. Этот колдун – потомок того, другого колдуна, который изготовил Золотое сердце, а потом покинул ваше племя?

Пабло взглянул на Родина с интересом.

– Совершенно верно. Я рад, что ты так хорошо знаешь наши легенды.

– Но тогда зачем ты убил его? Зачем ты пустил ему пулю в лоб?

– Об этом ты узнаешь чуть позже, белый знахарь.

Тем временем невдалеке от них Лариса Анатольевна Большакова беседовала со Всеволодом. Впервые за все путешествие она выглядела действительно впечатленной. Из внутреннего кармашка Большакова извлекла чудом уцелевшую папиросу и теперь курила, выпуская сизые струи дыма. С момента прибытия в племя карихона она не расставалась с блокнотом, в который сосредоточенно записывала все увиденное. В какой-то момент Лариса Анатольевна оторвалась от своего занятия и заговорила со Всеволодом, который грузно шагал рядом, глубоко погруженный в собственные мысли.

– Что же, господин Родин, я не хочу, чтобы вы считали меня несправедливой по отношению к вам. Пожалуй, мне стоит высказать вам слова благодарности. Благодаря вам и вашему брату мы оказались в племени любви. Том племени, которое многие считали выдумкой, мистификацией. Что скрывать, в какой-то момент я и сама так считала. Всеволод Иванович, вы ведь читали записки Карла Фердинанда? Того, что служил у губернатора Венесуэлы?

Всеволод задумчиво кивнул.

– Ну так вот, если бы вы читали их внимательно, вы бы знали, что именно жизнь племени карихона считается своеобразным эталоном золотого века человечества. Люди здесь не знают ни войн, ни преступлений, они живут в мире и счастье. Медицина настолько хороша, что индейцы этого племени практически не болеют. Причем душевные раны они умеют врачевать ничуть не хуже, чем физические, поэтому людям здесь никогда не бывает грустно, они поют и танцуют каждый день, и любой попавший сюда становится счастлив. Вы верите в это?

Всеволод покачал головой, не выходя из своих раздумий.

– Я читал эти записки. И конечно, я не верю в этот восторженный вздор. Если кто-то и может сделать человека счастливым, то только он сам.

Большакова задержала папиросный дым на пару лишних секунд и с интересом взглянула на Всеволода. Тот шел, глядя себе под ноги, сосредоточенный на каком-то внутреннем переживании. Время от времени он бормотал что-то себе в бороду, будто вновь и вновь прокручивал диалог с кем-то из далекого прошлого.

Тем временем путешественники достигли центра деревни. Ко всеобщему недоумению, они не увидели ни алтаря, ни величественного храма, подобного рухнувшему строению на берегу смертоносного озера. Посреди деревенской площади, вытоптанной многими поколениями карихона во время радостных ритуальных танцев, располагался колодец в полсажени шириной, небрежно обложенный камнями. Воины почетного караула расположились полукругом и приняли вид весьма торжественный и благоговейный. Сам же касик, позволив путешественникам вдоволь наудивляться, расхаживая кругами вокруг загадочного отверстия, стоял совершенно безмолвно, и лишь глаза его лучились насмешкой, будто он задумал отличную шутку.

Серхио подошел к колодцу и присел на корточки, вглядываясь в черноту. Испанец чиркнул спичкой о грубую подошву сапога и попытался разглядеть что-нибудь внутри, но тьма поглощала свет от маленького огонька, и были видны только земляные стены колодца. Когда огонек почти догорел, Карабанья разжал пальцы, и спичка полетела вниз, быстро сгинув в чернильной тьме. Серхио подобрал небольшой камешек и отправил его следом. Все в напряженном ожидании прислушались, рассчитывая услышать звук падения или плеск, но прошло уже пять секунд, десять, а из черной бездны не раздавалось никакого ответа. Серхио встал на ноги и, растерянно почесав затылок, обратился к вождю:

– Благородный сеньор, неужели у этого колодца вовсе нет дна?

– А у твоей души есть дно, отважный гонитель больших лодок? – старик посмотрел на него лукаво, будто бы различая самую подноготную испанского моряка.

Серхио рассмеялся в ответ, запрокинув голову.

– Да черт его разберет, сеньор вождь. Когда я в постели со жгучей девчонкой, или в лихой портовой драке, или перепью рома, как последний забулдыга, а то и пожую немного листьев коки после всего этого, вот тогда мне кажется, что дно где-то там, далеко внизу, так что я даже и не чую его. А вот с рассветом, когда Божьи ангелы звонят в колокола в моей башке, призывая на утреннюю мессу, вот тогда мне кажется, что дно моей души совсем рядом. Оно подступает прямо к горлу, и я блюю. А иногда это дно оказывается так низко, что я…

– Довольно! – оборвала его Большакова, с явным отвращением выслушивавшая откровения испанского матроса. – Будем надеяться, что поршни вашей души работают не слишком быстро.

Серхио хотел ответить нечто развязное, чтобы позлить надоевшую надменную каргу, но его перебил вышедший вперед Георгий:

– Благородный касик, ну где же ваш алтарь?

Старый индеец махнул рукой весьма неопределенно. Дескать, такие вопросы здесь не важны. Но Родин не унимался:

– Тогда где же ваш колдун? Не может же племя жить без колдуна.

Старик лишь печально покачал головой:

– Колдун ушел от нас тысячи лун назад. Поначалу было тяжело, но мы научились обходиться без него. Но теперь вы принесли нам Сердце.

Внезапно их перебил новый голос.

Всеволод, казалось, очнулся от морока, терзавшего его в последнее время. Он подошел к старому вождю и вперил в него маниакальный взгляд воспаленных глаз. Его рокочущий бас в полную силу огласил деревню:

– Согласно преданию ваших предков, теперь вы должны выполнить наши желания.

Родин недоуменно поднял брови. Про это брат ему ничего не говорил.

Касик втянул воздух ноздрями, закрыл на секунду усталые глаза и стал рассказывать, обращаясь одновременно ко всем путешественникам:

– Да, мы племя любви, и мы умеем творить чудеса. Пока наш колдун не перебрался на жабий остров, мы и вправду умели творить необыкновенные вещи. Но не теперь. Теперь мы лишь помогаем людям найти ответы на те вопросы, которые они уже отчаялись решить. Потому что, когда человек теряет себя, бежит от себя, он теряет свое сердце. А кому, как не нашему осиротевшему племени, знать, каково это – жить, потеряв сердце.

Касик широко развел руками, и все невольно уставились на огромную татуировку на его груди, изображавшую сердце.

– Отвечайте же, потомки богов в белых одеждах, что за тяжесть лежит у каждого из вас на душе, почему вы искали племя карихона? – Вождь величественным жестом остановил Георгия, собравшегося было говорить. – Ты, могучий полубог, человек копья, можешь не отвечать, мы знаем, какое горе привело тебя сюда. Племя любви постарается вернуть душу твоей возлюбленной.

Родин робко, еще не до конца веря в спасение Ирины, подошел к ней и бережно, словно она была драгоценным фарфоровым изваянием, взял ее на руки и поднес к колодцу.

– Теперь поставь ее на землю и ничего не бойся.

Повинуясь вождю, молодой врач медленно опустил Ирину и позволил ее босым ступням коснуться земли. Его зеленые глаза полыхали огнем любви, надежды, веры в спасение. Колени Ирины подгибались, но спустя несколько мгновений в них появилась твердость, и Георгий, не веря своему счастью, отпустил возлюбленную, позволив ей стоять самостоятельно. Истощенная бледная девушка слегка покачивалась, будто только что слезла с ярмарочной карусели. Ее удивленный взгляд был направлен в темное жерло колодца, в бездонной черноте которого она различила нечто, недоступное для других. Георгий, испугавшись, что ослабевшие ноги не удержат Ирину и она ухнет в магнетический провал, вновь подхватил ее на руки.

– Давай клади ее опять в люльку, – прошептал Всеволод, поворачиваясь спиной. – И ей там попривычнее.

Георгий повиновался. Исполненный благодарности, он отвесил старику, способному вернуть к жизни его несчастную любовь, земной поклон.

Вождь ответил сдержанным кивком и неожиданно обратил свой пронзительный взгляд на Анюту. От этого взгляда девушка на пару секунд перестала дышать и лишь беспомощно хлопала огромными глазами, застыв, как кролик перед удавом.

– Знаем мы и о твоей беде, красавица с волосами цвета дикого меда. Мы видим в тебе большую любовь к могучему полубогу. Это она привела тебя сюда. Ради него ты поехала ухаживать за его возлюбленной. Но ты не желаешь ей добра. Втайне ты надеешься, что ее не удастся вылечить и молодой полубог достанется тебе.

Анюта внезапно пришла в себя и, залившись краской, гневно зыркнула на невозмутимого старика, роющегося в потайных уголках ее души.

Вождь тем временем переключил внимание на Серхио, с интересом наблюдавшего за Анютой.

– Известны племени карихона желания и твоего яростного сердца, жестокий красавец с кривым ножом в кармане.

Серхио недоверчиво осклабился.

– Твое сердце алчно, ты жаждешь золота, ты мечтаешь о славе. Но более всего ты хочешь любви красавицы с волосами цвета меда. Когда ты смотришь на нее, твое сердце трепещет и бьется, как парус на ураганном ветру.

Карабанья осклабился еще шире:

– И жестокий красавец добьется этой любви, будьте уверены, сеньор старый вождь.

Тем временем настала пора Большаковой подвергнуться испытанию магнетическим взглядом вождя. Вице-президент географического общества прямо смотрела на татуированного седовласого индейца, который у нее на глазах вершил свой магический психоанализ.

– Что до тебя, ведунья, то нам известно, что привело тебя в наше племя, в существовании которого ты до последнего сомневалась. Тебе не дают покоя наши секреты. Тебе нужны наши знания и ответы на вопросы. Обещаю, ты все узнаешь. – Индеец поднял вверх правую ладонь в знак искренности обещания и наконец обратился к единственному среди пришедших своему соплеменнику: – И конечно, мы знаем, почему ты здесь, наш юный брат. Ты пришел сюда, чтобы скинуть ярмо бледнолицых и свободным человеком напиться из родного священного источника. Мы уже много лет ждем тебя, и мягкая постель из душистых трав давно готова для тебя. Ты уже вернулся, брат.

Когда Пабло слушал эти слова, эмоции настолько сильно бушевали в нем, что временами даже пробивались через каменную маску лица. А в конце случилось уж и вовсе невероятное. Пабло, всегда невозмутимый, как истукан, не смог удержать счастливых слез, навернувшихся на глаза. Он молча стоял, глубоко вдыхая носом пьянящий воздух родной земли.

После этого вождь надолго замолчал. Какие-то мрачные мысли заволокли его взгляд. Когда же он заговорил вновь, голос его звучал по-новому. В нем появилась величественная мощь древних пророков:

– Но зачем же здесь ты, волосатый и бородатый демон? Я вижу в твоих глазах нехорошую тайну, я чувствую, ты хочешь попросить у нас нечто, что мы не сможем тебе дать. И я вижу другое, еще более страшное – с отблеском крови… Неужели ты готов убить нас, если мы откажем тебе? В чистых сердцах твоих друзей желания читаются легко и ясно, они просты, как развязанный шнурок. Даже младенец из нашего племени мог бы понять их. Но то, чего хочешь ты, мне страшно понимать. Я вижу, ты был в странных и страшных местах, в местах, где мертвые разговаривают, слепые видят, а бессердечные любят. В этих жутких местах холод согревает, солнце топит, а стены хотят раздавить тебя. Я знаю, что ты ел человеческое мясо, убивал людей ударом пальцев и ползал на коленях, как раб. Так чего же ты хочешь от нас, спрашиваю я тебя, волосатый и бородатый демон?

Всеволод провел несколько секунд в мрачном молчании. Спутанные волосы почти скрывали его лицо, глаза сверкали исподлобья недобрыми искорками безумия. Фигура старшего Родина на фоне низкорослых индейцев смотрелась огромным холмом, поросшим колючей жесткой травой. Всеволод рассмеялся, будто эхо пролетело по темной глухой пещере.

– Что же, старик, сумел ты меня удивить. Уж если ты, вождь, владеешь такими знаниями, то что тогда ваш колдун умел, мне и представить страшно. Хорошо ты все описал. И тюрьму, и пересылку по Сибири, и каторгу, и побег, и что после побега было. Говоришь, не знаешь, чего я хочу? Шалишь, брат, все-то ты прекрасно знаешь. Я читал записки того бледнолицего, что гостил у вас. Забавный такой немец… Так вот, в этих записках он указывает, что вы раскрыли перед ним одну тайну. Тайну о том, что любовь может быть не только солнечной и светоносной, но и темной, подземной, глубокой, как этот колодец.

Всеволод, не спуская с вождя безумного взгляда, сделал несколько шагов к зияющей бездонной дыре. Старый индеец покачал головой.

– Мы давно забыли об этой стороне любви, и тебе, обезумевший демон, прикасаться к ней не советуем.

– Так, значит, придется вам вспомнить!

Глава 6

Голос Всеволода сорвался на рык. Индейцы карихона вздрогнули и недоуменно переглянулись. Косматый великан в два шага оказался на краю колодца, так, что мыски стоптанных сапог повисли над чернильной бездной. Несколько камешков соскользнули вниз и бесшумно растворились во тьме. Всеволод сунул руку в карман и вытащил массивный револьвер фирмы Кольт. Ирина в люльке за его спиной беспомощно смотрела по сторонам.

– Я знаю правду старик, – взревел Всеволод, взводя курок, – знаю, что вы воскрешать умеете. Мертвых возвращать. – Голос его менялся от угрозы до мольбы – Вы силой любви черные дела делать умеете. Так сделайте же это ради меня. Если не хотите, чтобы я уничтожил вас всех! – Револьвер описал дугу и остановился на горестно глядящем старом вожде.

От неожиданной роковой перемены, произошедшей в последние минуты, все застыли в безмолвном ужасе. Лишь Георгий, не в силах осознать такого предательства брата, крикнул:

– Сева, что ты делаешь?!

Всеволод резко развернулся и наставил оружие на младшего брата. Теперь над пропастью висела Ирина, раскачиваясь в веревочной люльке.

– Молчи, сопляк! Как же ты мне надоел! Это ты виноват во всем!

Георгий попятился с немой мукой на лице. Происходящее не укладывалось в его сознании. Вождь карихона устало спросил:

– Так чего же ты хочешь, безумец?

Родин-старший ответил не оборачиваясь, наклонив голову так, что немытые патлы совершенно скрыли его лицо:

– Верните мне мою маму! Я хочу сказать ей те самые слова, которые не успел сказать тогда. Хоть на минуту верните! Вы же можете это, черти косоглазые. Я знаю, что можете. Ради этого я шел сюда тысячи верст, ради этого с каторги бежал, жрал мясо своего подельника, с которым сбежал, среди тундры заледенелой жрал и выл, как волк. От этого я растерял свою жизнь, от этого был несчастен!

Сдавленные рыдания потрясли могучие плечи Всеволода, револьвер, наведенный на Родина, задрожал.

– Мама ушла, обидевшись на меня, потому что я разбил эту чертову вазу, и когда мама хлестнула меня полотенцем, я крикнул, что ненавижу ее. Я убежал в поле и прятался там, давя злобу, а когда вернулся, она была уже мертва. Я знаю, что вы сможете это сделать. Это не смогли питерские спиритисты, азиатские гашишисты, не смогла водка, женщины не помогли, не помогли убийства. – Великан покачал головой. – Потом, когда я был в Каракасе, узнал про ваше племя. Вы вернете ее, и я смогу вымолить прощение. Мне хватит минуты. – Всеволод замолчал на секунду и, вдруг опомнившись, снова закричал: – Делай это, старик, иначе я все здесь залью кровью. Не дергайся, Еня!

Георгий, попытавшийся было подкрасться чуть ближе, застыл на месте.

– У меня за пазухой, – Всеволод похлопал свободной рукой по груди, – кулек из промасленной бумаги, а в нем патронов еще штук пятьдесят. На всех хватит. А стреляю я ой как хорошо. Так что давай, старик, делай свое дело!

– Задаром ничего не бывает, волосатый демон, даже с помощью чуда. Если хочешь взять что-то из темного колодца, значит, колодцу надо что-то отдать. Нужно чем-то закрыть рану, успокоить боль, – спокойно и назидательно отвечал вождь.

Всеволод усмехнулся.

– Я знаю, что да как, старик. Не переживай. Одно движение пальцев, и та, которая собрала всю любовь этого мира, полетит вниз. А моя мама взмоет вверх.

Родин-старший решительно взялся за шнурок, сцеплявший лямки. Потяни он за шнурок – и Ирина в своей люльке ухнет в бездонный колодец.

Время для Георгия замедлилось. Правой рукой он прижимал к бедру тонкий стилет, незаметно извлеченный из потайных ножен на запястье. Взгляд его метался то на вождя, молитвенно поднявшего руки, то на Всеволода, пожираемого безумием, то на безжизненно висящую руку Ирины.

Мысли бенгальскими искрами вспыхивали в голове. Бросить стилет в брата. Тот рухнет в колодец. Но тогда погибнет и Ирина. Что остается? Броситься вперед, ухватить братца за косматую бороду и ударить кинжалом в грудь. Потом пытаться вытащить Ирину. Попытка безумная, но похоже, что это единственный шанс. Среди этих мыслей настырно пробивалась еще одна, дикая, но такая заманчивая. А что, если позволить ему сбросить Ирину? Георгий тогда сможет впервые увидеть свою маму и тоже попросит у нее прощения за то, что она умерла, рожая его. И может быть, когда мама простит его, вся жизнь изменится. Всеволод его полюбит, и Боря тоже. Все полюбят его, и он больше не будет таким одиноким. Эти мысли приятно баюкали Георгия, они шептали: «Разве стоит всего этого жизнь девушки? Девушки с огненными волосами? Девушки с раскосыми, как у рыси, глазами? Девушки, которая и так уже давно умерла? Ты знаешь ответ, Георгий, конечно, ты знаешь ответ…»

Глава 7

Георгий замер в сладостном непонятном ощущении… Это и горечь, и сильный поток любви, как будто мама вот-вот к нему придет… Он видит, как по щекам Всеволода текут слезы, и понимает, что брат чувствует то же самое…

У Георгия кружится голова, он падает на колени…

– Ну что ты, Севочка, что ты, мой маленький?

Мама подошла к Севе сзади, положила руки ему на плечи, ласково погладила по голове, поцеловала в затылок и вытерла слезы.

– О, вот это лишнее. Плакать не надо. Ты же мужчина, мой старшенький. Почему ты плачешь?

Всеволод начал всхлипывать в голос. Он взял мамину руку в свою и благоговейно поцеловал кончики пальцев.

– Я плачу потому, что ты умерла, мама. Я тебя никогда-никогда не увижу. Мне очень стыдно, ведь последнее, что ты помнила обо мне, это то, что я разбил эту дурацкую вазу…

– Глупенький, конечно, это не так! Я думала вовсе не об этом. Я думала о той прекрасной большой картине, которую ты для меня нарисовал и спрятал в детской за комодом. Там, где я, ты, Борюсик, и Енечка, и папа. На картине написано: «Спасибо за брата или за сестру».

– Но откуда ты про нее знаешь? – прошептал Всеволод. – Я хотел тебе ее подарить, когда ты оправишься после родов.

– Мне папа ее показал. Но тогда моя жизнь перетекла в твоего братика. Конечно, я думала не о вазе, я думал об этой картине, о нашей большой счастливой семье. Да, я ушла от вас, но я всегда была рядом. Ваша любовь меня грела.

Всеволод рухнул на колени рядом с Георгием и, рыдая, закричал, крепко сжимая мамины руки:

– Мамочка, прости меня, прости Борюсика… Мы так любили тебя, нам было так без тебя плохо… А ведь ты даже не видела своего младшего сына, а мы его обижали, ревновали к нему, а ведь ты его даже не видела…

– Ну как же не видела? Я видела его тогда, когда повивальная бабка успела мне его показать, и сейчас я вижу его так же ясно, как всегда. Вы стали большие и красивые. Но за тебя я боюсь, сынок… Ты же знаешь, из-за чего попал на каторгу?

– Из-за любви, мам, из-за любви…

– Любовь еще придет, мой маленький. Будет и счастье, будут и дети. А на каторгу ты попал вовсе не из-за любви, а из-за зелья, которым продолжаешь себя травить… Георгий, – мамины руки ласково потрепали его затылок.

– Мама… – шептал Родин-младший.

– Даже думать такое не смей, – прервала его она. – Я умерла вовсе не из-за тебя. Просто так получилось. Но ты в любом случае не подведи меня. Хотя я и так тобой горжусь, и тобой и братьями, что бы вы ни делали. Вы у меня самые лучшие, самые любимые. Я всегда буду о вас заботиться и вам помогать. Только любите друг друга. А ты, Всеволод, попроси у Георгия прощения за ту историю на мосту. Это было некрасиво, и больше так никогда не делай.

Мамины добрые сильные руки решительно взяли ладони сыновей и вложили их одна в другую.

Заскорузлые пальцы Всеволода и сбитые костяшки Георгия почувствовали поцелуй самых нежных, самых важных в мире губ, а потом в руки опустилось что-то металлическое, тяжелое.

Не веря в случившееся чудо, оба брата медленно подняли головы. Мамы не было, в их ладонях лежала цепочка с кулоном в виде золотого сердца, а Ирина Жернакова ловко и уверенно расстегивала ремни люльки на спине у Всеволода. Очутившись на земле, Ирина медленно, с хрустом потянулась. Георгий и Всеволод смотрели на нее с восторгом и недоумением.

– Вы, конечно, знаете пословицу, – заговорила она своим низким контральто, который почему-то был очень похож на голос мамы, – материнская молитва со дна моря достанет. Я вижу, молитва вашей мамы, – она положила руку на плечо Всеволода, – вытащила вас, Всеволод, со дна ужаса и отчаяния, а вас, Георгий, – она ласково провела пальцем по вспотевшему лбу возлюбленного, – со дна недоласканности и недолюбленности. Она всегда тебя любила, всегда.

– Откуда ты знаешь? – прохрипел Всеволод.

– Потому что меня она вытащила со дна смерти. Я слышу ее голос, и мне даже кажется, что на мгновение я стала ею.

– На наших землях любовь всегда сильнее смерти, – улыбнулся вождь племени карихона. – Дайте сюда Золотое сердце! Ведь оно помогло каждому из вас.

Всеволод и Георгий, поддерживая друг друга, поднялись на трясущихся ногах и протянули руки, отдавая старику талисман.

– А где же алтарь Золотого сердца? – спросила Большакова. Похоже, увиденное ее нисколько не удивило. Она с бешеной скоростью делала зарисовки в своем блокноте.

– Алтарь был уничтожен инками, а место, на котором он стоял, поглотила Земля-Матерь. Она всасывала его до самого чрева – и сейчас он находится на дне колодца. Теперь сердце отправится домой.

Касик бережно поцеловал золотой амулет и подошел к бездонному колодцу.

– Стой, старик! – вдруг крикнул немой индеец откуда-то сверху.

Глава 8

– Так ты никогда не был немым, краснокожая собака! – гаркнул Серхио.

– Молчи, гринго, – ответил Пачакутек.

Пока все стояли замерев, пораженные, индеец поднялся на пригорок, спрятался среди зарослей и натянул лук, положив на тетиву сразу три стрелы. Его колчан висел на животе, и там было не меньше двухсот стрел. Укрытый за листьями, Пабло был почти не виден, крепкие ветки надежно защищали его от возможной атаки, а яркое солнце слепило любого, кто пытался посмотреть в его сторону. Позиция была выбрана идеально. Черный силуэт напоминал нахохленного демона.

– Я стреляю из лука быстрее всех в этой части света. Благородному искусству кюдо[4] меня обучали лучшие кюдоки Страны восходящего солнца. – Он хохотнул. – Так где алтарь, старик? Он ушел под землю? Тогда мне нужно, чтобы твои люди вытащили его оттуда.

Внезапно воздух прорезал звук летящих стрел. И один из воинов, пытавшийся незаметно поднять духовую трубку, упал со стрелой в горле, а рука Всеволода, тянувшегося к винтовке, безжизненно повисла: стрела пробила ее насквозь, и из предплечья алым фонтанчиком текла алая кровь.

– Сэйся сэйтю![5] Не суетитесь, иначе я перебью вас всех. Повторяю вопрос, старик, – где алтарь?

– Алтарь уничтожен инками. А настоящий, нерукотворный находится в душе самой земли. Сердце должно отправиться туда, откуда его взяли древние волшебники.

Касик помолчал, с горечью качая головой.

– Ты похож на нас, хотя и не наш.

– Я превратился в вас, – ответил Пабло. – Но родился я на другом конце земли, где меня готовили лучшие мастера военной разведки, мастера «Черного дракона»[6]. А потом подбросили в джунгли, где отец Лоренцо собирал материалы для книги. Я учился в монастыре Санту-Аледжандри десять лет. Не говорил, только слушал. Грядет большая война, а я был лучшим агентом во всей Южной Америке. Когда закончится эта операция, никто не узнает о гибели ста человек в бестолковой деревне. Вы умрете от чумы, а я приступлю к следующему заданию во имя великого микадо.

– Какой чумы, Пабло? – спросил Георгий.

– Бубонной. Этот амулет, который тебе так нравился, содержит вирус. Я всего лишь его раздавлю, перед тем как удалиться через так любезно найденный тобою вход. Вирус убьет вас через пару дней. А сейчас, касик, давай команду своим людям. Пусть связывают веревки и лезут в колодец! Нам нужны останки этого алтаря.

В воздухе снова просвистели стрелы. Пятеро воинов упали на землю. Стрелы попали каждому в правый глаз.

– Чертово племя… Даже дети и старухи вышли на площадь! Он всех тут перебьет, – проскрежетал зубами Всеволод.

И Пабло, словно услышав его, заявил:

– Следующие стрелы полетят в детей.

– Зачем тебе этот алтарь, о неведомый демон, похожий на нашего брата? Ты идешь тропой ненависти. Зачем же тебе то, что дает любовь?

– Само по себе Золотое сердце бесполезно. Но помещенное на алтарь, который вы скоро поднимете со дна этого колодца, способно восстанавливать мужскую силу и лечить раненых. Скоро война. Раненые будут и на нашей стороне. А наш император болен, и никакие средства не могут его исцелить. Золотое сердце – наша последняя надежда.

Пабло выпустил еще одну стрелу.

Темноглазый мальчуган, стоявший справа от касика, отлетел на несколько саженей и рухнул в грязь.

– Не заставляй меня злиться, старик, командуй своими людьми.

– Стреляйте в него, стреляйте! – заорал Серхио, повторяя свой приказ на всех известных ему индейских наречиях.

Сам он бросился на землю и уже в падении открыл огонь, тратя последние патроны. Индейцы пронзительно завизжали, бросившись врассыпную, стреляя из луков, метая дротики, выпуская отравленные стрелы из духовых трубок. Рыча и матерясь, стрелял из слонобойного винчестера Всеволод, пуля за пулей всаживал в кусты Георгий, волчком кружась по земле, меняя позиции.

Когда грохот и визги смолкли, из-за кустов раздался смешок.

– Оглянитесь! Оглянитесь! Вот так учили стрелять меня кюдоки в «Черном драконе»!

Георгий с ужасом посмотрел по сторонам.

Этот Пачакутек был гениальным снайпером, куда лучше бурских коммандос или английских бекасников. Земля повсюду была усеяна неподвижными телами. И стрелы с черным оперением торчали у каждого убитого в глазнице. Один, два, три, десять…

Стрела пролетела у щеки Георгия, оцарапав ее.

– Не крути головой, русский. Просто не крути головой. Ты мне все же нравишься, и я хочу, чтобы ты пожил со своей любимой еще несколько дней. Разве это не счастье – вновь обрести любовь?

Пабло хохотнул.

– Хватит кровопролития, – прохрипел, поднимаясь из грязи, старый касик. – Мы дадим тебе алтарь, великий воин. Он не принесет счастья твоему вождю, твоим воинам и тебе. Ты это прекрасно знаешь. Принесите сюда канаты из лиан!

Глава 9

Быстрая пирога ловко скользила по широкому озеру. Ею управляли два молодых воина, а Пабло лежал на дне, прикрываясь большим кожаным мешком, в котором лежало Золотое сердце и обломки древнего алтаря. Пабло улыбался, сжимая в руке хрустальный талисман, в котором хранились ампулы с вирусом чумы и антидотом.

Первое задание в его карьере будет выполнено блестяще. Сейчас он доплывет до скалы, разобьет ампулу, а сам нырнет в узкий лаз. Все живое в округе будет отравлено за несколько секунд, а он успеет сделать спасительную инъекцию. Потом три дня по притокам Амазонки – и он окажется в Белене, передаст заветный груз на небольшую рыбацкую шхуну, которой правят такие же индейцы, как и он, – родившиеся в Стране восходящего солнца.

А через несколько месяцев Золотое сердце, способное лечить раненых и давать мужскую силу старым вождям, достигнет берегов Японии. Скоро начнется война, а первейший тэнно[7] тяжело болен, его мучит диабет, его рвет желудочным соком, и он мочится кровью. Никакие древние заклинания не могут его спасти, потому первое задание молодому агенту «Черного дракона» в Южной Америке было дано непростое – найти легендарное Золотое сердце, чтобы продлить жизнь микадо.

Пабло крепко сжимал в руках лук, глядя на удаляющийся берег. Все воины были обезоружены, винтовки, карабины и револьверы утонули в глубинах озера, духовые трубки разломаны, а луки сожжены, впрочем, их осталось не так уж и много. Даже если какой-нибудь хитрец спрятал лук или духовую трубку, стрела или дротик все равно не долетит до быстрой пироги, а патронов у волосатых варваров не осталось ни одного. Опытный глаз увидит любое движение. Ничего ему не помешает.

С берега на лодку, уже превратившуюся в точку, смотрели десятки озлобленных глаз.

А Ирина Жернакова, чуть покачиваясь, разбирала свою люльку. Этого не видели ни Георгий, ни Всеволод. Они лишь скрежетали зубами и толкали плечами полуобнаженных воинов племени карихона, сжимавших в бессилии кулаки.

Пабло, конечно, обыскал Ирину, но совсем забыл о люльке. Именно к ней отец Лоренцо привязал свой карабин. А один-единственный винтовочный патрон – мамин – лежал у нее в кармане, замотанный в грязный носовой платок. Надо уметь не только любить, но и стрелять.

Рыжеволосая красавица проверила винтовку, щелкнула затвором, вырвала золотой волосок из макушки, бросила перед стволом. Ветра почти не было – поправки делать не следовало, маленькая лодка уменьшалась и уменьшалась на ровном, словно зеркало, озере.

«Любовь победит смерть» – вот что было написано на амулете, который отнял и вернул ей сердце, который превратил ее в любовь, а любовь – в нее. Осталось, как в старинном уроке про казнь и помилование, поставить точку в нужное место. И тогда Сердце вернется в свое племя. Точка – это пуля. А мама поможет.

– Береги моего сына, девочка, – звучал в ее голове теплый ласковый голос. – Я всегда тебя любила, дочка, – шептал другой. – Ты знаешь, как стрелять. Стреляй сердцем. Надо уметь не только стрелять, но и любить.

Пуля-точка вошла точно в отверстие, в которое смотрел прищуренный глаз Пабло, хотя конечно это был совсем не Пабло. В этот момент лучший агент Страны восходящего солнца в Южной Америке, храбрец и философ Секиро Йомамото перестал существовать.

Мешок с Золотым сердцем и обломками алтаря выпал из его разжавшихся коленей на дно лодки. Булькнула хрустальная ампула со смертью, мирно опускаясь на дно озера.

Юные воины продолжали грести. Они были так сосредоточены, что не слышали выстрела. А Георгий обернулся первым. Его прекрасная Ирина, стоявшая на высокой скале, даже не опустила ствол винтовки. Она ласково посмотрела на него.

Глаза ее были такие же прекрасные, как и у мамы.

Эпилог

Сегодня Тихий океан в самом деле был тихим, спокойным и величественным. Уставшее южноамериканское солнце окрашивало разноцветные флаги на мачтах кораблей в причудливые узоры, деловито суетились матросы, полуголые носильщики, так непохожие на волжских крючников, заносили на борт коробки, ящики и корзины, гортанными криками разгоняя гражданских пассажиров и ловко обходя морских офицеров.

Впрочем, на группу, остановившуюся в центре порта, никто не осмелился бы прикрикнуть – слишком опасно выглядели мужчины, стоявшие рядом с дамами: красивый, гибкий, как плетка, и острый, как наваха, испанец с русоволосой голубоглазкой, крепыш, обнимавший ослепительную красавицу, и лохматый бородатый гигант, который, впрочем, держался чуть поодаль от своей не особенно привлекательной спутницы, что-то пишущей в блокнот.

– Что ж, господа, – сказала Лариса Анатольевна, не отрывая карандаша от бумаги, – Золотое сердце племени карихона в самом деле исполнило все наши мечты. Георгий Иванович спас свою возлюбленную, да еще и получил материнское благословение, ваша покорная слуга собрала уникальный материал для диссертации, Всеволод Иванович избавился от детских комплексов… кстати, теперь он станет полноправным членом Русского географического общества… Ирина обрела красавца жениха, и, уверяю, подарки племени хорошенько помогут встать на ноги молодой российской семье…

– И не только российской! – перебил ее испанец. – Клянусь, этого золотого песка, – Серхио хлопнул себя по кошелю на поясе, – нам с Анной хватит на роскошную виллу в Венесуэле. Мы будем отдыхать в иль патио у фонтана, пить вино из собственных виноградников и любоваться на закат, а наши дети будут играть с павлинами! Мы построим госпиталь, и моя богиня будет лечить бедняков со всей округи…

– Господи, как же я рада за вас! – улыбнулась Ирина, и Георгий поддержал ее.

Вдалеке гулко зазвенел судовой колокол.

– Наша галоша уже в третий раз зовет нас на борт, – улыбнулся испанец. – Прощайте, друзья! Прощайте, сеньор Хорхе, простите меня за то недоразумение на острове карликов. В любом случае, я сделал правильный выбор, когда пошел потом с вами, а не с моими головорезами… Я в самом деле чувствую себя кабальеро, а не шакалом, и я получил золото, которому, конечно, грош цена, и алмаз – мою донну Анну, – которому нет цены. Вы вернули мне сердце, и я обязан вам жизнью! Жаль, что пути наши расходятся… Вспоминайте о нас в своих северных краях!

– Примите же наше благословение, – радостно ответил Георгий, крестя пару. – Не плачьте, Анюта, а то я тоже заплачу… Впрочем, плачьте – слезы счастья в самом деле куда прекрасней золота.

Серхио с Анной прошли к трапу. Испанец, как бывалый моряк, ловко вскочил на сходни и протянул руку своей спутнице. Но она вдруг вырвалась и побежала назад, не стесняясь своих рыданий.

– Георгий Иванович! – кричала Анна. – Георгий Иванович! Не поеду я ни на какую виллу! Я с вами хочу, с вами! В Старокузнецк! Чтобы хоть одним глазком видеть вас… Не гоните! Георгий Иванович!

Родин-старший отошел чуть в сторону. По щекам его тоже текли слезы.

– Мама, мама, – шептал он. – Помоги мне, мамочка.

Здоровяк держал над водой кисет с зеленоватой жижей, словно раздумывая, кидать его в воду или нет.

Примечания

1

Перевод Э. Гольдернесса.

2

Шлюха, ведьма (исп.).

3

Какого черта! (груб. исп.).

4

Быстрая стрельба из лука (яп.).

5

Точно в цель! (яп.)

6

Неформальная разведывательная служба Японии.

7

Император (яп.).

Content

Георгий Персиков
Дело о Золотом сердце

Пролог

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог

Примечания