Анна Малышева, Анатолий Ковалев

Авантюристка. Посланница судьбы

© Малышева A. В., Ковалев А. Е., 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

Глава первая

Скромные семейные радости ростовщика Летуновского. – Благие намерения бывшего пристава Калошина. – Волк в овечьей шкуре возвращается в Москву

Казимир Летуновский, если не самый старый, то самый удачливый и дерзкий московский ростовщик, из года в год приумножал свое благосостояние. Его деятельность приобретала с каждым днем все более благообразные и почетные формы. Ушла пора, когда он трясся над сундуком, в котором прятал самолично принятые заклады, когда сам с каменным лицом выслушивал душераздирающие (и порой правдивые) истории несчастных людей, бросавшихся к нему за помощью от безысходности. Теперь он сделался владельцем нескольких ломбардов, открыл ювелирный магазин на Тверской улице и вскоре перешел в разряд купцов первой гильдии. Если в его ломбардах и лились слезы, Летуновский этого не видел. Если в его адрес посылались проклятия, он не слыхал этого. Его руки – страшные жилистые руки с кривыми пальцами, привыкшими загребать деньги и толкать сирот на паперть, девушек – на панель, стариков – в могилу, побелели и тоже смотрели вполне добродушно, хотя пальцы иногда шевелились, словно хватая нечто невидимое.

Несмотря на свой преклонный возраст, поляк был еще крепок, здоров и даже обзавелся молодой женой, хотя раньше слыл убежденным и непримиримым холостяком. «Окрутила! – со стыдливым изумлением признавался ростовщик. – Пленила, околдовала старого дурня!» Москва дивилась. Кто бы мог подумать, что такой несгибаемый человек, как Летуновский, способен влюбиться на старости лет! Однако дружно признавали, что пани Теофилия Заведомская, дочь бедного, разоренного шляхтича, и вправду необыкновенно хороша и могла бы пленить красотой и благородством манер самого безнадежного мизантропа. Высокая, тонкая, как плеть, с младенчески ясным розовым лицом и синими глазами того глубокого темного оттенка, который бывает только у лучших сапфиров (как восхищенно отмечал ростовщик), она очаровывала все взгляды. Ее рыжевато-русые волосы не были особенно роскошны, но полячка умела их весьма затейливо причесывать. Бедняжка носила старые, десятки раз перешитые платья, над которыми портила свои прекрасные глаза полночи, чтобы утром появиться в новом туалете, но и они не могли умалить ее прелести и достоинства осанки. Старый ростовщик был для девушки находкой, спасением одновременно от нищеты и от бесчестия ее частого спутника. Шептались, что отец уже не прочь был однажды ее продать самым скверным образом какому-то купцу, когда попал в очередную долговую яму, но тогда дело как-то обошлось.

Теперь пан Тадеуш Заведомский называл себя не иначе как «отцом, пожертвовавшим ради дочернего счастья всем, всем, даже шляхетской своей гордостью!» Жертва совершилась следующим образом. Благородный шляхтич, ведущий свой род аж от Барбары Радзивилл, как-то раз попал в неприятное положение и не в состоянии был выкупить в ломбарде у кровопийцы-ростовщика отданные под залог золотые часики покойной супруги, которые намеревался отнюдь не хранить у сердца, а заложить вновь, чтобы вырученные деньги потратить на свои нужды. Срок закладной истекал, выдать вторую закладную Летуновский, принимавший дворянина из уважения к его фамилии лично в своем кабинете, не соглашался. Доведенный до крайности пан Тадеуш принял молниеносное и остроумное решение, в самой прямой и доходчивой форме предложив ростовщику родную дочь. Собственно, нежный отец и не думал в тот момент о свадьбе… Знакомство состоялось. Теофилия была так чиста, прекрасна, так при этом бедна и беззащитна, в ее глазах сияло полное неведение того, что ее ожидало… Летуновский внезапно сделался рыцарем и женихом.

Часики были преподнесены невесте в подарок. К ним в придачу шли серьги с черными бриллиантами, стоившие целого состояния. Влюбленный Летуновский, слывший первостатейным скрягой, проявлял чудеса щедрости. Теофилия сияла невинностью. Пан Тадеуш красовался в новом фраке и презрительно кривил рот, принимая поздравления. Свадьба, самая пышная, какую только можно было устроить за деньги, состоялась в августе двадцать седьмого года. Бал гремел и кружил головы, на нем была «вся купеческая Москва» – гости жениха, и местная шляхта – гости невесты, почти все с перекошенными от зависти лицами. Впрочем, некоторые пришли только ради роскошного ужина, дававшегося после бала «для своих».

Сплетничали нещадно. Невесте едва исполнилось двадцать лет, а жениху стукнуло шестьдесят два, и это одно само по себе удивляло. Впрочем, улыбка, сиявшая на лице счастливой новобрачной, не покинула его и после свадьбы. Она никогда не сходила с милого личика Теофилии, и молодая супруга ростовщика производила впечатление самое безмятежное. С мужем своим пани Летуновская общалась легко и непринужденно, словно не всерьез. Она за минуту успевала надавать ему различных прозвищ, потормошить, будто куклу, забраться к нему на колени и, спрыгнув, куда-то умчаться, оставив после себя аромат парижских духов.

Ростовщик, в глубине души ожидавший, что его в лучшем случае будут просто терпеть, млел от подобного обращения. Не удивительно, что пани Теофилия ни в чем не знала отказа. Оставшись такой же безмятежно наивной, как до супружества, она совсем не интересовалась делами мужа. Каким путем добываются деньги, «пани ростовщица» знала не больше, чем когда жила под крылышком нежного отца. Пан Тадеуш куда-то уходил и возвращался, приносил или не приносил деньги – о сложном механизме векселей и закладных, об этой адской машине, размалывающей в прах человеческие жизни, девушка не имела никакого представления. Теперь она не знала нужды ни в чем и с восторгом ребенка тратилась на дорогие наряды, которые прежде могла лишь рассматривать в витринах Кузнецкого моста, держать роскошный белый с позолотой экипаж, запряженный четверкой белоснежных, без единого пятнышка, лошадей, ложу в Большом театре… Но больше всего денег шло на тысячу различных мелочей, которые счастливая новобрачная желала иметь в тот же миг, как видела, и получала в тот же миг, как этого пожелала. Подругам она хвалилась в своей обычной, воркующе-легкомысленной манере: «Мой Казимирчик трудится целый день и никогда, никогда мне ни в чем не отказывает!» Подруги, в основном также происходившие из разорившихся польских родов, не скрывали зависти, которой, как они думали, «дурочка Тео» не замечает, и язвили на ее счет чуть не ей в лицо. Все они были бесприданницы, некоторые куда красивее Теофилии, и никаких надежд на будущее у них не предвиделось. Во многих семьях девушки питались одной картошкой, перелицовывали по ночам старые платья, плакали из-за обрывка кружев, который бесполезно было чинить дальше, так как он расползался под иглой. Их красота увядала, лица становились желтее, гордыня – все ядовитее. Кто из них мог сохранить в сердце приязнь к любимице судьбы, «дурочке Тео», ломавшей на их глазах ради забавы баснословно дорогой перламутровый веер, которым она дразнила собачонку?

Впрочем, кое-кто считал ее не дурочкой, а лицемеркой, гениально разыгрывавшей небесное создание. Удивляла та восторженная легкость, с которой Теофилия относилась к своему браку с «отвратительным старикашкой». Недоумевали, как можно пасть так низко, чтобы делить брачные восторги с подобным типом? В конце концов, девушки, излив всю накопившуюся желчь и проявив несколько подозрительную осведомленность, дружно сходились на том, что Летуновский давно уже не мужчина, а только жалкая видимость оного, оттого Теофилия и весела. Очевидно, молодая ростовщица ждет не дождется подходящего кавалера, чтобы наставить своему Казимирчику рога. «Или уже успела!» – шипел кто-то.

Так ли обстояло дело, доподлинно никому не было известно. Между тем идиллия продолжалась, расцветая новыми красками. Казимирчик, ничего не жалевший для своего кумира, свил уютное гнездышко в прекрасном особняке на Малой Никитской улице, обставленном изысканно, на парижский манер, к чему лучшие московские декораторы приложили все таланты, а сама пани Летуновская вложила в него душу. Летуновский участвовал в процессе лишь деньгами, ибо таланты ростовщиков всем слишком известны, а наличие у них души многими вовсе отрицается. К тому же Казимир Аристархович, безвыездно проведший две трети жизни в Москве, окончательно обрусел, никаким европейцем более себя не считал, вкусы имел купеческие, самые простые и с трудом уже мог изъясняться на родном языке. Московское купечество, вообще не любившее чужаков, приняло Летуновского в свои ряды снисходительно, как неизбежный фатум. «Ну какой же он чужак, помилуйте? – не без ехидства ухмылялись некоторые. – Уж сорок лет как на Москве самолучшим кровопивцем сидит! Чутье имеет адово! За рубль из бедного человека всю душу высосет, червь могильный… А богатому мильен нужен?! Из полы в полу, как девку, передаст в тот же час. И откуда возьмет, чертяка?! Из воздуха выщелкнет, что ли?! Наш он, родной! Скотина этакая, пропасть ему без покаяния… Мы давно им детишек стращаем!»

Казимир, утверждаясь на своем месте, ругательств словно не замечал. Он оказывал услуги, вызнавал тайны, втирался в доверие, старался стать незаменимым… Словом, заигрывал с купечеством, как мог, а мог он многое. Про него даже стали говорить: «А с этим мерзавцем, пожалуй, можно иметь дело!», что являлось высшей похвалой в устах тех, для кого дело было целью жизни, а деньги – ее кровью.

Но если ростовщика бородатая часть купеческого сообщества лишь терпела как неприятную необходимость, то его супругу купчихи неожиданно полюбили так же, как возненавидели ее соплеменники. Теофилию везде звали в гости, сажали на почетное место, хотя она и была другой веры, что практически уничтожало ее шансы на возвышение в этом кругу. Она понравилась за простоту, за детскую наивность и милые глупости, которые так и сыпались с ее розовых губ при виде ребенка, собачонки или красивого цветка в горшке. «Такая простая, ну, такая… – с восхищением говорили после ее отъезда. – Из дворян ведь! Говорят, чуть не королевских кровей! Правда, не наших, а ихних, кто их там разберет, может, они все там короли…» «Да это по ней видать, что королевна, – как вошла, как встала, как села… На иконы перекрестилась, видали?! Правда, по-ихнему, ну да пусть, другие-то нонешние дамочки и не вздумали бы. Дурковата она как будто немножко… Ну да и это ничего, зато добра!»

На этих купеческих вечерах Теофилия с удовольствием играла на фортепианах, и великолепно играла – покойница мать успела своими слабыми силами преподать ей начатки образования. По-французски говорила, как француженка, шалила, как дитя, а нашалившись, садилась в угол к старушкам и внимала их рассказам о московской старине. Рассказы были увлекательные и страшные: как на Москве казнили фальшивомонетчиков, как неверных жен в теремах замуровывали, как неделями игрывали свадьбы, какие лютые были зимы и многоводные вёсны… Слушала она тоже как ребенок – подавшись вперед, уронив руки на колени, чуть приоткрыв рот. Старушки сперва побаивались шляхтенки-ростовщицы, потом привыкли и стали с нею ласковы, как с правнучкой.

* * *

Однажды вечером, когда Теофилия сидела в своей маленькой гостиной за роялем и разбирала ноты модного вальса, Казимир Аристархович по обыкновению просматривал «Московские ведомости». После женитьбы он особенно пристально изучал раздел «Смесь», выискивая заметки о долгожителях. Им владела навязчивая идея – прожить со своей ненаглядной голубкой-женой необыкновенно долго, до Мафусаиловых лет, и он был рад, когда читал о подобных случаях. На этот раз заметка его прямо-таки взбудоражила. Помимо прочих московских старожилов, там рассказывалось, в частности, об одной вольноотпущенной старушке Поликсене Гавриловне, которой на днях исполнилось сто двадцать лет. «Это что же получается? – быстро прикинул в уме Летуновский. – Она родилась в одна тысяча семьсот десятом году! При Петре Первом, при Августе Втором Сильном!» Мысль эта настолько поразила ростовщика, что он с азартом продолжил свои научные изыскания: «А мне сто двадцать лет исполнится в восемьдесят пятом году! Неужто не доживу?! При такой ангельской женушке, при моих деньгах… Как пить дать, доживу!» «Научное открытие» было немедленно доведено до сведения супруги. Никогда не унывающая Теофилия на этот раз скривилась, будто отведала яблока дичка. «Фи, Казимирчик, – поморщилась она, – мне тогда будет чуть не восемьдесят лет. Подумать жутко!» Она по-детски расстроилась, хлопнула крышкой рояля и удалилась, всем своим видом выказывая недовольство. Казимир же Аристархович, оставшись наедине со своим открытием, не мог уснуть всю ночь, ворочаясь с боку на бок. «Мысли, что твои клопы! – философично восклицал ростовщик, теребя остатки жиденьких волос. – И не видать их глазом, а спать не дают, черти окаянные! Есть ведь какой-то секрет, отчего старуха так долго скрипит и не помирает… Сто двадцать лет! Даром такое не дается!» Наутро он отправился в редакцию «Московских ведомостей», чтобы узнать адрес долгожительницы.

…Поликсену Гавриловну он отыскал в какой-то трущобе, где ютились семейные рабочие одного из московских фабрикантов. Долгожительница занимала угол в маленькой темной комнатке своей внучатой племянницы, которая обитала тут же с мужем-ткачом и двумя детьми-подростками. Дети в школу не ходили, а уже работали на фабрике вместе с отцом, мотая шпульки. Семья эта по местным меркам считалась вполне достаточной – тут на пятерых едоков приходилось трое добытчиков. И хотя щелистый дощатый пол был чисто выметен, что показывало старание хозяйки навести порядок, в комнате стоял смрад. Покрутив носом, Летуновский тут же обнаружил его источник – прямо за узеньким окошком высилась громадная куча мусора, куда сливались всем бараком и помои.

Для визита Летуновский надел старый, протертый в нескольких местах сюртучишко, откопанный им на дне сундука, и старомодные брюки с пузырями на коленях. Отрекомендовавшись мелким служащим, он вручил старушке горшочек с засыхающей фиалкой, которую нерадивая горничная все время забывала поливать. «Не тратиться же на этот сброд!» – рассуждал Казимир.

– Вот-с, решил навестить вас, прочитав в газете о вашем удивительном почтенном возрасте, – начал он, расплываясь в благостной улыбке, – и справиться о вашем здоровье…

Поликсена Гавриловна передвигалась по комнате медленно, черепашьими шагами, с помощью палки, тихо пошаркивая громадными валенками, которые, по-видимому, не снимала ни зимой, ни летом. Горб, выросший за спиной, согнул старушку пополам, оттого она с трудом задирала голову, чтобы получше разглядеть собеседника.

Но глаза долгожительницы казались живыми, а взгляд – пристальным и насмешливым. «Вот ведь такие старушенции сотнями ползают по Москве, – думал про себя Летуновский, – эка невидаль! Антик! Однако не всякая бабка в «Смесь» удостоится попасть. Самого царя Петра Первого живьем видала!»

– Здоровье, батюшка, у молодых, а у стариков одна хворь, – начала Поликсена Гавриловна, и Казимир отметил про себя, что у нее довольно еще звонкий, вовсе не скрипучий голос, хотя и вырывается время от времени какой-то неприятный хрип из одряхлевшей гортани. Для Летуновского, мечтавшего дожить до ста двадцати лет, любая деталь в облике этой старушенции имела огромное значение.

– Ну, а зрение как, в порядке? – заботливо расспрашивал ростовщик. – Газеты, по крайней мере, читать еще можете?

– На зрение пока не жалуюсь, батюшка, и не глуха вроде бы вовсе… А про газеты пошутил небось? Ведь грамоте-то я не обучена! – Поликсена Гавриловна рассмеялась низким басом и погрозила гостю пальцем. – Шутишь над старухой-то?

– Да я ничего не шутил… я, не подумавши, – сконфузился Казимир Аристархович, попутно отмечая, что во рту старухи обретается еще с десяток гнилых зубов, похожих на пеньки в обгоревшем лесу.

Теперь предстояло выведать главную тайну, ради которой он и нанес этот странный визит. Как назло, внучатая племянница «антика», бросив стирку в корыте, от которого шел едкий щелочной пар, и распрямив усталую спину, уставила на него неподвижный взгляд выпуклых блекло-голубых глаз и смотрела, не отрываясь, словно опасалась чего-то.

– Я о чем спросить-то вас хотел, – решился наконец Летуновский, – как вам удалось, дорогая Поликсена Гавриловна, так надолго задержаться в нашем паскудном мире? В чем секрет вашего долгоденствия?

– Ко мне многие за этим самым ходют, – захихикала старушка и внезапно кокетливо, юно махнула рукой, будто Летуновский сказал какую-то фривольность, – да вот только советы я всем даю простые, немудреные: не грешите перво-наперво, зла никому не чините, в церковь ходите, Богу молитеся…

– Да неужто все?! – допытывался ростовщик. – Так-то многие живут, только не по сто двадцать годов… А супруг ваш в каком же возрасте изволил скончаться?

– Господи, помилуй мя от всякого греха! – внезапно перекрестилась старуха. – Да ведь я отродясь с вашим мужеским полом никаких дел не имела. Я – девица!

Разочарованию Казимира Аристарховича не было предела. По дороге домой он честил себя последними словами за неуместно взыгравшую скупость: «Вот болван эдакий! Дурень стоеросовый! Захотел от старушенции получить рецепт долголетия… Так ведьма тебе его и выдаст! За горшок с фиалкой-то. Ага. Держи карман шире! Сунуть бы ей сразу пару ассигнаций, и разговор бы другой был. «Многие ходют…» Вот, кто поумнее, и узнал секрет, а тебе – зась! От ворот поворот… Девица она…»

Дома его ждало новое, еще более сокрушительное разочарование. Тесть, пан Тадеуш Заведомский, посмел вновь явиться к нему с просьбой о деньгах. «И это после того, как я сотню раз выкупал у купцов все его векселя! – молча негодовал Летуновский, слушая излияния тестя, то слащавые, то невыносимо высокомерные. – Никакой благодарности! Это прорва, а не человек!» В нем росла жажда мщения. Старуха-«антик», посмеявшаяся над ним, и помыслить не могла, какого демона она разбудила.

Зять Летуновский был на пятнадцать лет старше своего тестя и поэтому обычно не стеснялся в выражениях, отчитывая важного седовласого и седоусого пана, как школьника. Его не останавливало даже присутствие дочери, если той случалось быть при очередной сцене вымогательства. Впрочем, Теофилия редко желала видеть отца, а если виделась с ним, бросала в его сторону весьма загадочные, долгие взгляды. Если бы пан Тадеуш умел читать в глазах дочери, то прочел бы в них презрение. Но он относился к Теофилии вполне равнодушно.

– Ну что ж… Спасай меня, любезный Казимир Аристархович! Погибаю ведь! Если денег не дашь, уже и не в яму посадят, а черт его знает, что выйдет… – Изможденное, почерневшее от пьянства лицо пана Тадеуша отражало попеременно то плохо сыгранную шутливость, то неподдельный ужас. – Скандальчик ведь вышел…

«Скандальчик», послуживший причиной визита, заключался в том, что пан Тадеуш проигрался в карты на слово. На этот раз он имел несчастье сразиться за зеленым сукном не со своими собратьями-земляками, которые во время игры отчаянно божились, дергали себя за усы, считались царственными предками, а после все же соглашались немного подождать. Он нарвался на шулера, бессердечного, холодного, опытного, вдобавок великосветского льва, и оттого бессердечного вдвойне. Тот публично посмеялся над паном Тадеушем и потребовал немедленной уплаты. «Или я вам, ясновельможный пан, отрежу нос!»

– Сам себя губишь, а я спасай? – раздраженно ответил, наконец, зять, выслушав все мольбы и клятвы. – Что, сколько?

Услышав же сумму, взвился, как фейерверк, пущенный по случаю коронации:

– Хватит с меня, не желаю больше платить! И молчи, не желаю слушать! Сколько можно таскаться сюда?! Я не дойная корова…

– Спаси! – подавленно повторил Заведомский.

– Однажды я уже пытался тебя спасти, предлагал доходное местечко в одном из ломбардов. Ничего, нынче и дворяне не гнушаются за прилавком стоять! Читал я в «Московских ведомостях» про одного французского маркиза – тот сам дамам в магазине шелка отмеряет! А ты чем его знатнее? Чем?! И что ты мне тогда ответил, помнишь?

Пан Тадеуш опустил голову. Тогда он был настолько оскорблен, что осыпал Казимира самыми страшными ругательствами, смешивая с грязью, и, если бы, не дай бог, под рукой оказалась сабля, разрубил бы мерзкого ростовщика пополам.

– Гордыня мешает тебе заниматься делом, – продолжал Летуновский, – но преспокойно позволяет жить на мои деньги! Позволяет шляться по кабакам, валяться по девкам, которыми и солдат бы побрезговал! Позволяет играть в карты, ручаясь моим именем, и жрать водку со всяким отребьем! Проваливай вон, сказано! Ни копейки больше не дам! Пшел!

Пан Тадеуш дрожал всем телом, сжимая и разжимая огромные кулачищи. Он едва сдерживался, чтобы не сорвать со стены канделябр и не раскроить череп ненавистного «паука, таракана, клопа»… От ярости и страха перед завтрашним днем у него кружилась голова. Словно помешанный, ничего не ответив, он бросился в покои дочери.

Теофилия в это время читала сентиментальный французский роман, полулежа на кушетке. При виде отца она вскочила на ноги, отбросив в сторону книгу. Наверное, такая же реакция была бы у нее, если бы в комнату вползла гадюка.

– Доченька, спаси! – бросился он перед ней на колени. – Не допусти, чтобы отца родного осрамили на весь свет! Род Заведомских весь будет унижен вместе со мной! Я не перенесу такого позора! Уговори ты своего паука дать мне денег в последний раз, в самый последний…

– Что вы называете позором? – вспыхнула пани Летуновская. – И не поздно ли вы беспокоитесь о чести нашего рода? Вы продали собственную дочь пауку, как сами говорите, на меня все прежние знакомые косятся, гадости за моей спиной шепчут, в лицо усмехаются… Это для рода Заведомских не позор?

– Но ведь они просто завидуют, как тебе хорошо с ним живется, – опешил пан Тадеуш. – Признайся, ведь славно я тебя устроил, доченька? А если что не так, если он, песья кровь, место свое забыл, не помнит, что ты его облагодетельствовала, пожаловав свою королевскую ручку, ты только скажи мне, уж я череп его плешивый, как тухлое яйцо, разобью!..

– Подите прочь, папенька! – вне себя от негодования закричала Теофилия. Кровь бросилась ей в лицо. – Видеть вас больше не могу! Вы мне омерзительны! И не ходите к нам! Не попрошайничайте! Слышите? Не позорьте меня! Не позорьтесь сами!..

– Отца родного прогоняешь? – Пан Тадеуш тяжело дышал, выкатив воспаленные от бессонных ночей глаза. – Отказываешь мне в пустяке, в то время как муж осыпал тебя золотом и бриллиантами? Если бы твоя мать была сейчас жива… – начал он в чувствительном тоне, пытаясь смягчить голос, но пани Летуновская не дала ему договорить, взорвавшись:

– Она сейчас мертва, потому что вы ее свели в могилу своими кутежами, картами и бесконечными изменами! Вы нас сделали нищими! Вы пытались меня продать, когда больше продать было нечего! Со второго раза у вас это вышло! Меня прозвали, с вашей легкой руки, «дурочкой Тео», но я все вижу и все знаю! Ненавижу вас! Будьте прокляты!

Пана Заведомского пошатнуло. Лицо его на какой-то миг стало багровым, а потом бледным и безжизненным. Казалось, отец сейчас свалится замертво к ногам дочери. Но он развернулся и медленно, тяжело, будто конечности его окаменели, доковылял до двери.

– Прокляв меня, дочка, ты себя прокляла, – тихо произнес он на прощание, так что Теофилия едва расслышала его слова.

* * *

На следующее утро труп пана Заведомского выловили в Яузе. Своей смертью, как и жизнью, он доставил немало хлопот и расходов зятю. Летуновский долго уговаривал аббата, настоятеля храма Святого Людовика Французского, похоронить тестя по-христиански. Он обещал пожертвовать на храм немалую сумму денег, но неприступный иезуит не поддался на уговоры. Он напоминал ростовщику, что самоубийцам, несмотря на их происхождение, отказывают в отпевании и хоронят за кладбищенской оградой. Ростовщику пришлось найти двух свидетелей, которые за приличную мзду дали показания в Управе, что своими глазами видели, как пана Тадеуша пьяные мужики с ругательствами сбросили с моста в реку. Как раз в те дни, когда страшная эпидемия холеры приближалась к Москве, в городе заговорили о поляках, которые будто бы и распространили заразу. Слухи эти грозили вылиться в массовые расправы. Поэтому частный пристав Кондрашкин поверил липовым свидетелям Казимира и завел уголовное дело, а непреклонный иезуит получил из Управы бумагу, подтверждавшую, что пан Заведомский был преступно сброшен с моста, а не утопился по собственной прихоти.

Во время отпевания в храме Святого Людовика Французского на Малой Лубянке Теофилия Летуновская, одетая в роскошный траур, не обронила ни единой слезинки по усопшему. «Хотя бы для приличия, душенька», – шепотом уговаривал ее супруг. «Не хочу и не буду!» – дерзко и довольно громко отвечала она. Сам же Летуновский то и дело прикладывал платок к сухим глазам и шмыгал носом, разыгрывая спектакль на тему родственных чувств. Впрочем, зрителей в этот дождливый сентябрьский день в церкви собралось немного. У ростовщиков, как правило, друзей не водится, а собутыльники Тадеуша вряд ли знали о его внезапной кончине. Так что, кроме четы Летуновских, было всего человек десять родственников и подруг Теофилии.

Где-то в середине службы в церковь вошел мужчина лет сорока в плаще-накидке. В руке он держал цилиндр модного светло-серого цвета, но, по всей видимости, служивший уже не первый год. Синий фрак и клетчатая жилетка прекрасно сидели на его стройной фигуре, однако тоже выглядели поношенными. Незнакомец производил впечатление франта, стесненного в средствах. Его смуглое волевое лицо можно было бы назвать красивым, если бы не жесткое, наглое выражение черных глаз. Именно из-за этого облик мужчины более отталкивал, нежели привлекал. Так как в церкви собралось немного людей, появление смуглого незнакомца заметили все. «Кто это?» – шепотом поинтересовалась Теофилия у супруга. «Понятия не имею, – пожал плечами Летуновский, – наверное, кто-нибудь из дружков твоего папаши». В этот миг он встретился взглядом с незнакомцем, и тот поприветствовал его едва заметным наклоном головы. Ростовщик не ответил на приветствие, принял надменный вид, которому позавидовал бы сам покойный пан Тадеуш, и отвел глаза в сторону. «Где-то я уже видел этого хлыща, – беспокойно думал Казимир Аристархович, – только был он, кажется, моложе. Определенно я его знаю! Вероятно, заклад у меня оставлял… Вот нахал – кивает как приятелю!»

Когда хор нестройно грянул Dies irae[1], пани Летуновская не выдержала и всплакнула.

– Поплачь, поплачь, душечка, утешься, – ласково говорил ей супруг. «Ну хоть слезу из себя выжала, и то дело! – думал он. – А то еще растрезвонят, что это мы с Теофилией отправили Заведомского к праотцам!» Ростовщик больше не смотрел в сторону незнакомца и после, на кладбище, не видел его. Но стоило Летуновскому выйти за кладбищенскую ограду, держа под руку уставшую супругу, заботливо укрывая ее широким зонтом от дождя, и направиться к карете, как человек в плаще-накидке вновь возник перед ним. Модный цилиндр на голове незнакомца насквозь промок, и по его впалым, тщательно выбритым щекам змеились струйки воды.

– Пан Летуновский, вы не помните меня? – без тени стеснения обратился назойливый преследователь к ростовщику.

– Лицо ваше мне как будто знакомо… – пробормотал Казимир, но тотчас переменил тон, заговорив резко и высокомерно: – Впрочем, вы выбрали неподходящий момент для того, чтобы возобновить знакомство!

– Вы должны меня помнить, пан Летуновский! – настаивал мужчина в цилиндре, идя следом за супружеской четой в трауре. – Я прежде служил у князя Белозерского и зимой двенадцатого года посещал ваш дом в Замоскворечье. Князь тогда сделался богатым наследником после гибели своей сестры…

Казимир Аристархович, усадив в карету супругу, уселся и сам, храня непроницаемое выражение лица.

– Не помню такого, – бросил он незнакомцу и, приказав кучеру трогать, захлопнул дверцу.

Возница со всего маху стегнул лошадей, и они бодро ударили копытами по лужам, окатив незадачливого франта с ног до головы.

– Не помнишь, значит, – сквозь зубы процедил Илларион Калошин (а это был он), медленно вытирая платком испачканное лицо, – ничего, скоро память-то к тебе вернется…

…А между тем осень и зиму двенадцатого года Летуновский помнил во всех мельчайших подробностях. Сундуки с серебром и золотом, драгоценности, семейные реликвии, которые знатные, богатые москвичи оставили ему на хранение, он прятал в подвале маленькой избушки на окраине города, чудом уцелевшей от пожара. Охраняла ростовщика лишь древняя старуха Аскольдовна, сама похожая на реликвию. При французах он жил под страхом ограбления. Когда вернулись русские войска и комендантом города назначили Бенкендорфа, стало того хуже – Летуновский каждый день ждал ареста. Началось расследование, и многие были уличены в пособничестве врагу, в первую очередь, конечно, поляки. Как раз в этот злосчастный момент слуга князя Белозерского и выследил старуху Аскольдовну, обнаружив пристанище ростовщика.

«Да как я мог забыть эту разбойничью физиономию?! – с недоумением спрашивал себя Летуновский. – Но, кажется, потом, когда я сделался казначеем капитала Ильи Романовича, этот тип ни разу не попадался мне на глаза. Небось, уволили или спровадили в какое-нибудь поместье управляющим. Белозерский унаследовал тогда несколько поместий от своих родственников, кстати! А вот нынче дела его не так хороши, – не без злорадства думал Летуновский. – Наверное, этот черт остался без места и желает получить от меня протекцию в какой-нибудь богатый дом. Или… – Он усмехнулся собственной мысли, – ко мне в слуги набивается…»

* * *

Казимир Аристархович не так уж далеко ушел от истины. Безоблачная жизнь частного пристава Калошина закончилась в тот самый день, когда в управу, где он служил, пришло письмо от некоего барона Лаузаннера, сообщавшее о служебных преступлениях полицмейстера. И самым занозистым в этом списке был пунктик о том, что под могущественным покровительством пристава в Гавани Санкт-Петербурга процветал подпольный публичный дом Зинаиды Толмачевой, населенный пансионерками – малолетними сиротками-проститутками, услугами которых Калошин и сам милостиво пользовался. Узнав об этом разоблачении, Илларион, не дожидаясь расправы, вынужден был пуститься в бега.

Ему пришлось туго. Много, много воды утекло с тех пор, как он вольготно гулял по лесам, грабил и убивал на больших дорогах, ничего не боялся и ни о чем не жалел. Избаловавшись в столице, он обленился, изнежился, привык к уюту и размеренной жизни… Вернуться в одночасье в те времена, когда его звали Кистенем, Илларион не мог и не хотел. Денег, отнятых у Зинаиды, ему не достало надолго. Впереди уже маячил самый лютый голод, да выручил случай.

…На Тверской дороге встретил он некоего мещанина, ехавшего из Твери в Нижний Новгород со своим работником. Телега их была до краев наполнена пушным товаром, который назначался на ярмарку. Илларион к тому времени уже шел пешком, так как в карманах у него гулял ветер. Он только провожал завистливым взглядом проносящиеся мимо кареты, дорожные кибитки и телеги, злобно сплевывая поднятую ими пыль, оседавшую на его губах вместе с проклятиями. И надо же было такому случиться, что телега мещанина, пушного торговца Осипа Лесака, поравнявшись с Илларионом, вдруг покривилась набок и грузно осела, чуть не вывалив товар. Мещанин и работник, спрыгнув на землю и увидев треснувшее пополам колесо, принялись сыпать ругательствами и в отчаянии хвататься за борта телеги, словно это могло помочь делу.

– Эка невидаль, – вдруг подал из-за их спин голос Калошин, осторожно подошедший сзади. – В дороге чего не случается! Есть зачем стонать…

– Может, ты, мил человек, нам подскажешь, как дело поправить? Нешто веревкой связать его? – обернувшись к нему, спросил мещанин, указывая на колесо, развалившееся почти надвое. Ни в голосе, ни во взгляде его не сквозило никакой насмешки. Лесак смотрел на мир открытыми, детскими глазами, хоть было ему никак не меньше сорока пяти лет. Калошин, услышав наивное предложение насчет веревки, сразу понял, с кем имеет дело.

– Нет, хозяин, оно таперича нам ужо не сгодится, вона как расселось… Вязать тут нечего! – заключил более смекалистый работник, он же возница, почесывая затылок. На вид Григорию было лет тридцать, но казалось, что житейского опыта у него больше, чем у хозяина. Широкоплечий, кряжистый мужик, он смотрелся вроде няньки при большом дитяти.

– Что же нам делать?! – в отчаянии всплеснул руками Осип и с бесконечной надеждой посмотрел на Иллариона.

– Что делать? – рассмеялся Калошин. – Илье-пророку молиться! Авось выкатит с неба колесо со своей повозки, коли уж вы в дорогу не запаслись.

– Эх я дурень, дурень! – ударил себя в лоб огорченный Григорий. – Ведь собирался было на дно телеги колесо положить… На авось понадеялся, ведь сколько ездим – Бог миловал… Ан возьми беда и случись!

– Ну а денег-то на новое колесо наскребете? – спросил Илларион, окидывая незадачливых путешественников покровительственным взглядом.

– Да уж сыщем, голубчик! – обрадовался мещанин. – Только ты, мил человек, подскажи, где его взять? Кругом – ни избушки, куда податься?

– Ну уж и кругом… – повел плечом Илларион. – В двух верстах отсюда деревня. Там колесо купите, мужики продадут. Правда, сдерут втридорога… Это у них так водится, у сиволапых!

И он сплюнул с видом глубочайшего презрения. Мужиков Илларион считал низшими существами, сделанными совсем из другого теста, чем он сам.

– Вот что, Григорий, – сразу приободрился Лесак, – ступай за колесом, а я уж тут постерегу… Видишь, какого хорошего человека нам Бог на пути послал!

– Не, я вас с этим хорошим человеком не оставлю, – шепнул ему на ухо возница, кивнув на Иллариона, – уж больно прыток и на разбойника дюже смахивает али на цыгана… Глаза чернющие, он ими зырк-зырк… А товару много, и цена ему большая!

– Долго вы там шептаться будете? – Илларион, сделав над собой усилие, даже улыбнулся, стараясь как можно больше походить на «хорошего человека». – Я укажу дорогу в деревню, а то без меня, пожалуй, еще и сами в какую-нибудь яму свалитесь… Да и сторгую колесо за свою цену, за настоящую. Ну, кто со мной?..

Вместе с Григорием он отправился на поиски колеса и сам вел все переговоры с местными мужиками, в конце концов, очень выгодно с ними сторговавшись в пользу мещанина. На все про все ушло полдня.

Перед тем как тронуться в дальнейший путь, Осип с Григорием решили отобедать, пригласив к своей скромной трапезе своего спасителя Иллариона. Он представился им бывшим дворовым человеком, отпущенным барином на свободу.

– Вот, жил, служил, и ничего не нажил, и не выслужил… – жаловался Калошин, и поскольку это было чистой правдой, в его голосе звучали очень убедительные слезы. Уточнять, как он жил и служил, бывший разбойник и пристав, разумеется, не стал. – Иду себе потихоньку, куда глаза глядят…

– А ты иди с нами, в Нижний, – сердечно предложил Лесак. – Места в телеге хватит, и нам будет весельче…

Так бывший частный пристав, удирающий от правосудия, обзавелся наконец попутчиками. Мещанина он расположил к себе сразу и бесконечно, а вот Григорий по-прежнему смотрел с недоверием и редко вступал с ним в разговор.

Здесь необходимо отметить, что Илларион на сей раз не вынашивал ровно никаких злодейских замыслов. Он хотел спокойно добраться до Нижнего, не стирая ног в кровь, не ночуя на земле, имея каждый день кусок хлеба, и был очень благодарен судьбе, пославшей ему такую удачу. Бывший разбойник, в отличие от своих новых товарищей, впервые пустившихся в путь, хорошо знал Тверскую дорогу и оказывал им неоценимую помощь. На третий день пути съестные припасы путников иссякли, и еду стали покупать в деревнях у крестьян. «Так будет гораздо дешевле, чем питаться на постоялых дворах, – наставлял Калошин, – и желудок не пострадает от тухлой трактирной селедки». Он сам торговался с мужиками, покупая продукты за сущие пустяки, сам выбирал в лесу удобное место для постоя, разводил костер, готовил пищу. Мещанин смотрел на попутчика с восторгом, как на ангела-хранителя. И даже Григорий немного смягчился.

Если у Иллариона и был какой-то замысел, расходящийся с законом и моралью, то всего один и вполне невинный. Он хотел с помощью своих попутчиков беспрепятственно миновать нижегородскую заставу и даже придумал, как это сделать. А именно, он собирался с доброго согласия Лесака спрятаться на дне телеги под товаром мещанина. Отговорку для простодушного нового приятеля он придумал бы на ходу. Однако судьба распорядилась по-своему, а лукавый дух зла, чье смрадное дыхание он всегда ощущал у себя на затылке, придумал для него новое испытание.

* * *

Однажды вечером они остановились на ночлег, выбрав живописное место на берегу Волги, в небольшом сосновом бору. В дороге припозднились, закат уже догорал. Через все небо тянулись длинные кровавые полосы облаков, подсвеченные исчезнувшим за дальними лесами солнцем. Река, также подернутая багровыми отсветами, медленно засыпала, едва заметно струясь вдоль песчаных обрывов, поросших хвойниками. Илларион споро развел костер и принялся коптить на сосновых иглах огромную севрюгу, купленную днем у рыбаков. У них же он раздобыл полкаравая ржаного хлеба, пучок зеленого лука, связку редиса и бутыль медовухи. Ужин удался на славу, Лесак и Григорий в один голос хвалили Иллариона за его хозяйственные таланты. Неожиданно мещанин сказал:

– Наверное, счастлива будет та девушка, что полюбит тебя.

– Так ведь у меня ни кола, ни двора, – усмехнулся Калошин. – Какое тут может быть счастье? Да и не встречались на моем пути подходящие девушки.

– Неужто никогда никого не любил? – усомнился Осип.

Илларион и сам вдруг поразился правдивости этой мысли. «А ведь и правда, я никогда никого не любил. И уж вряд ли теперь полюблю! Не судьба… Век буду мыкаться, как бродячий пес…» Он с горечью вспоминал о своей жизни, о злодеяниях, которые совершил, и мучительно каялся в содеянном. Нечто подобное Илларион почувствовал много лет назад, когда на его пути повстречался отставной штабс-капитан Савельев. Тогда он впервые посмотрел на себя отстраненным, новым взглядом и ужаснулся. И нынче опять его тревожила неожиданно пробудившаяся совесть. «Оттого, что и Савельев, с его-то умом и прозорливостью, и мещанин этот глупый, слепой и наивный, оба они во мне человека увидали, не пса… – философствовал Илларион, все больше проникаясь к себе жалостью. В его груди росло какое-то теплое чувство, щемящее и незнакомое, от которого хотелось плакать. – А душа моя исстрадалась, измаялась без людского участия… Долго ли мне так жить – кусок урвал, и в кусты, жуй его там в одиночку, чтобы кто не отнял?! Люди, вон, словно бы и по-другому живут… Чисто, красиво, зла друг другу не желают!»

Тем временем Осип Лесак, разгоряченный медовухой, продолжал рассуждать о любви, не забывая при этом закусывать севрюжкой с редисом и зеленым лучком.

– Вот посмотри, к примеру, на меня… Да. Женился я не по любви, я и не знал, что за любовь такая, только песни про нее слышал. А вот как батюшка приказал, взял в жены дочку нашего соседа по лавке Авдотью. Живем мы с ней, стало быть, в мире и согласии вот уже пятнадцать лет и горя не мыкаем. Не то что в других семьях! Как поглядишь, так промеж супружников, которые прежде миловались-любились, и ссоры, и ругань, и даже драки случаются. А мы с Авдотьей тихо, неслышно живем, и хозяйство в порядке, и четверых детишек нарожали, один другого краше. И пятого нонче ждем. А я вот, поди ж ты, не поверишь, порой вопросом задаюся… Любовь, то есть вот та самая, о которой песни складывают, была хоть миг промеж нас или вовсе не было ее? Или это она и есть, любовь-то? Никаких слов таких любовных я ей не говорю… Подарки дарю, не обижаю, в доме она полная госпожа! И она мне про любовь ничего ни разу не сказала… Обидно как бы маленечко… Как ты мыслишь, Илларион, любовь промеж нас с нею или так, морок один? Ты человек опытный, бывалый…

– Да что вы, хозяин, ей-богу! – в сердцах перебил его Григорий, недовольный уже тем, что Лесак откровенничает с чужаком. Работник уже ревновал своего хозяина, чувствуя, что влияние Иллариона на него все возрастает. – Все кругом только и делают, что на вас с Авдотьей Михайловной любуются, другим в пример ставят…

– Помолчи ты! – прикрикнул на него Лесак. – Не тебя сейчас спрашиваю!

Подумав немного, Калошин ответил:

– Опытный-то я опытный, да мне-то откуда знать, какая бывает на свете любовь, коль не любил я никого и никогда? – И, усмехнувшись, добавил: – Оно, конечно, лучше тихо и неприметно, чем с руганью и дракой…

– Вот и я про то же! – вставил возница.

– Заткнись! – с явным раздражением, которого раньше Илларион у него не замечал, крикнул своему работнику Лесак и снова принялся за рыбу. Он был сильно взволнован и оттого глотал большими кусками, забывая пережевывать.

«Ну точно, как дитя малое! – глядя на него, воскликнул про себя Калошин. – Из-за пустяка в расстройство впал. Чего ему надо?! Жена хозяйственная, детей нарожали, деньжата водятся, от людей уважение… Любовь ему подай!»

– Не сойти мне с этого места, хозяин, – робко вставил возница, не обращая внимания на грубый приказ мещанина, – если это самое и есть не любовь… Счастье вам во всем – чего же больше?

Осип Лесак вдруг поперхнулся. Поначалу ни Калошин, ни Григорий не придали этому значения.

– Костью, что ли, подавился? – спросил Илларион.

– Вы горбушки пожуйте, – предложил возница.

И только когда мещанин, привстав на коленях, закашлялся, а потом стал задыхаться и багровое лицо его стало приобретать синеватый оттенок, оба бросились к нему. Но при этом ни тот ни другой не знали, что им делать. Григорий хлопал Осипа по спине, а Калошин совал ему пальцы в рот, но все было тщетно. Тело мещанина несколько раз содрогнулось и затихло. Некоторое время батрак и бывший разбойник пребывали в оцепенении, не в силах поверить в случившееся.

– Да неужто помер?! – Илларион приложился ухом к груди Лесака.

Григорий упал ничком на землю и разрыдался. Все произошло настолько внезапно и нелепо, что даже бывший разбойник, видавший смерть много раз, был потрясен таким оборотом дела. «Вот жил человек, торговал в лавке, рожал детей, – рассуждал Илларион, – еще несколько минут назад мучился вопросом, любит его жена или нет? И ничего ему больше не нужно и не интересно…»

Ночь выдалась на удивление тихая и теплая. На небе переливались звезды, большие и яркие, как поддельные бриллианты. Илларион вышел из сосняка на берег реки, вдохнул полной грудью пряный волжский воздух и услышал ехидный голосок, словно кто-то заговорил у него внутри: «Ну и куда ты теперь подашься? Схватят тебя, дурака, на первой же заставе, если не раздобудешь новых документов. Ду-умай… А товара-то сколько у мещанина в телеге… – зацокал язычком противный невидимый советчик. – Не будь простофилей! Не упускай фортуну, коль она сама дается в руки!»

Когда Калошин вернулся на поляну к догорающему костру, Григорий по-прежнему лежал ничком на земле рядом с бездыханным телом Лесака. Илларион опустился на колени, перекрестился троекратно, прошептал слова молитвы, а потом осторожно коснулся плеча Григория.

– Ну, будет тебе убиваться, – произнес он низким, охрипшим голосом, словно надорвал его криком. – Мертвого слезами не воскресишь. Расскажи-ка лучше, что мыслишь делать дальше…

Батрак оторвался наконец от земли, присел, вытер рукавом рубахи грязное, заплаканное лицо и, продолжая всхлипывать, вымолвил:

– Чего делать? Ясно чего. Ехать с хозяином домой…

– Это куда? В Тверь? – выкатил от удивления глаза Илларион. – Да ты, видать, умом от горя повредился! Повезешь покойника столько суток по жаре? И во что он у тебя, в конце концов, превратится?

– Чего же мне делать тогда? – в отчаянии схватился за голову Григорий.

– А вот чего… послушай умного совета, – доверительно начал Калошин. – Осипа мы довезем с тобой до ближайшей церкви, отпоем и похороним. Все честь по чести. Потом поедем в Нижний, как намечено было, продадим весь товар, а денежки пополам разделим. А дальше уж сам кумекай: быть тебе батраком или вольным человеком, как я… Воля, брат, она слаще меда, если еще и деньги есть!

Услышав такие речи, Григорий сразу изменился в лице, глаза его засверкали ненавистью.

– Ты, разбойник, чего мне предлагаешь?! – закричал он. – Обворовать несчастную вдову с ребятишками? Да как язык у тебя повернулся…

– А вот, поди ж ты, взял и повернулся, – перебил Илларион, и рот его скривила неприятная усмешка. – Потому, брат, что каждый человек имеет свой удел и предел. И коль суждено было твоему Лесаку самым нелепым образом окочуриться в этом лесу, значит, то был знак свыше. Нам, непутевым, был подан знак оттуда, – он указал пальцем на звездное небо, – дабы мы, не сходя с этого места, смогли изменить свой ничтожный удел.

Высокопарная проповедь Иллариона возымела обратный эффект. Батрак опрометью бросился к телеге и извлек из груды мешков с пушным товаром охотничье ружье, о наличии которого Калошин даже не подозревал.

– Сейчас ты у меня узнаешь, каков твой удел и предел, – сквозь зубы процедил Григорий, наведя ружье на Иллариона. – Узнаешь…

Костер давно догорел. Небо над лесом начало бледнеть, но до рассвета было еще далеко. Бывший разбойник поднялся с колен, отряхнул от земли обе штанины.

– Эх, рабская ты душонка! – презрительно бросил он батраку и плюнул в сторону.

– Хоть и рабская, да не разбойничья, – не без гордости ответил Григорий. – Никому не позволю хозяина моего обкрадывать! Мертвого или живого – мне все едино… А ты давай проваливай подобру, поздорову, а то, неровен час, возьму грех на душу!

– Боишься, значит, грешить? – вновь криво усмехнулся Калошин. – Хочешь перед Богом чистеньким предстать? Как после баньки? Не выйдет, все одним дегтем мазаны, и я не грешней тебя и не грязней…

Произнося все это, Илларион с вкрадчивой осторожностью кошки приближался к батраку.

– Ты мне зубы не заговаривай! – разгадав его маневр, бросил Григорий. – Еще один шаг – и я буду стрелять!

Однако честный работник не учел, с кем имеет дело. Для бывшего разбойника не составило труда в одном прыжке достать до ружья и, ухватив его за ствол, отвести в сторону. Прогремевший выстрел напугал только лесных птиц, взметнувшихся в небо. В следующее мгновение Григорий почувствовал страшную боль в сердце. Он даже не смог закричать, только жадно ловил ртом воздух, словно пытался таким образом удержать стремительно утекавшую из тела жизнь. Он едва услышал, как разбойник прохрипел ему в самое ухо: «Прости, брат! Хотел, чтобы по-честному промеж нас все было, да не вышло дело!» Он еще жил несколько мгновений. Слышал, как Илларион бережно уложил его на землю рядом с хозяином. С трудом открыв глаза, увидел над собой громадные сверкающие звезды уже другого неба и с загадочной улыбкой отошел в мир иной.

Калошин всегда держал нож в сапоге на всякий случай. Когда он отряхивал от земли штанины, вставая после молитвы с колен, нож незаметно перекочевал в рукав куртки.

Чтобы закопать два трупа, могилу пришлось рыть не малую. Солнце уже стояло высоко, и слышно было, как далеко на дороге скрипела чья-то телега, когда Илларион сбросил мещанина с работником в глубь ямы и засыпал комьями земли.

До Нижнего Новгорода Калошин доехал беспрепятственно. По документам он теперь числился тверским мещанином Осипом Лесаком. Пушной товар был продан на ярмарке быстро, всего за день, потому что сговорчивый тверяк не ломил цену, не особо торговался и старался много среди купцов и мещан не мелькать по вполне понятной причине – он боялся встретить знакомых покойного Лесака. Расторговавшись вчистую, Илларион снял комнату в доме богатой вдовы, содержательницы пансиона. Вскоре он близко сошелся с ней и зажил припеваючи, не заботясь более о хлебе насущном. Вдова, правда, была уже не молода, на десять лет его старше и к тому же дурна собой. Высокая, плечистая, как гренадер, рябая и неулыбчивая, с прилизанными редкими сухими волосами, на которых торчал старомодный чепец, она и мыслить не могла, что сможет пленить черноглазого рокового красавца жильца. В «приезжего мещанина Лесака» она влюбилась, как кошка, и доставляла ему немало хлопот своей испепеляющей страстью. Впрочем, Илларион терпел все до поры, пока в город не пришла холера. Тогда бывший разбойник бежал в Москву, оставив вдове уничижительного содержания записку, в которой сообщалось, что он возвращается в Тверь, к жене и детям.

«Уж в Москве-то царь не допустит холеры!» – наивно полагал он. Впрочем, так многие думали. Почти месяц пришлось просидеть в карантине, перечитывая старые журналы и мучаясь от безделья. Наконец, оказавшись в Москве с достаточной суммой денег, чтобы нанять комнату и не где-нибудь на окраине, а у Яузских ворот, неподалеку от особняка князя Белозерского, Калошин первым делом купил «Московские ведомости». Из небольшой заметки он узнал о смерти Тадеуша Заведомского, тестя известного купца Казимира Летуновского, и о том, что отпевание пройдет завтра в храме Святого Людовика Французского.

– Да неужто это Казимирка стал таким богатым и известным всей Москве купцом?! – воодушевлясь, воскликнул Илларион. – Вот так дела!

Всю ночь он глаз не сомкнул, строил разные планы относительно своего будущего. Ему хотелось вернуться на службу к князю Белозерскому. Не долго он прослужил у него, всего-то полгода, но эти дни были самыми счастливыми в его жизни. Ведь он имел власть над всей княжеской дворней, и платил Белозерский ему щедрой рукой. Вот Казимирка, бывший казначей князя, и попросит Илью Романовича взять его обратно на службу. Ростовщик всегда чуял в нем разбойника и дрожал, как заяц, при виде Иллариона. «Уж этого выжигу я сумею схватить за горло!» – потирал ладони Калошин в предвкушении новой встречи с Летуновским.

Однако он просчитался, выбрав неподходящее время и место для возобновления знакомства с ростовщиком, и оказался в прямом и переносном смысле в луже.

Когда на третий день после похорон тестя Казимиру Аристарховичу доложили о визите некоего господина Лесака по очень срочному делу, ему и в голову не пришло, что это бывший слуга князя Белозерского. И он его принял.

– Ах, это снова вы! – нахмурился ростовщик при виде Иллариона. – Хотите опять напомнить мне про двенадцатый год! Послушайте, давайте напрямик – что вам от меня надо?

– Помилуйте, пан Летуновский, – заискивающе произнес Калошин, – я имею к вам всего лишь одну маленькую просьбишку…

– Если желаете поступить ко мне на службу, то у меня свободных вакансий нет! – с ходу заявил поляк. – Разве что… – Он на миг задумался, не может ли ему пригодиться в одном из ломбардов такой нахал, но тотчас отмахнулся от этой идеи, решив, что тот непременно будет воровать. – Впрочем, нет, ничего нет! Ступайте себе.

– Вовсе я не к вам прошусь на службу, дорогой пан Летуновский, – продолжал заискивать Илларион. – Мне хотелось бы вернуться к прежнему своему благодетелю, князю Белозерскому.

– К Белозерскому? – удивился Казимир. – А при чем здесь я?

– Я смиренно прошу, чтобы вы меня ему рекомендовали.

– С какой стати? Я вас совсем не знаю. – Летуновский взял из коробки сигару и закурил, пуская дым визитеру в лицо.

– Да всего-то пять слов, – отмахиваясь от дыма, торговался Калошин. – Скажете только: «Такой-то служил у моего приятеля в Петербурге», и будет…

– А что будет? – усмехнулся ростовщик.

– То есть? – не понял Илларион.

– Ну, скажу я пять слов Белозерскому, а мне какая с того выгода?

– Вам какая выгода?! Да ведь если я стану у князя служить, он будет у вас весь как на ладони, – Калошин сунул поляку под нос свою огромную и не совсем чистую ладонь.

– Он и так у меня весь как на ладони, – сообщил Казимир, не забыв пустить в лицо визитеру новую струю дыма. – На ладони и в кармане.

«Настолько возвысился чертяка, что совсем уже ничего и никого не боится!» – в отчаянии констатировал про себя Илларион. Тем временем Летуновский о чем-то сосредоточенно думал.

– Ладно, будь по-вашему, – неожиданно заявил он. – Оставьте адрес, я извещу вас о результатах своего визита к князю.

– Вы согласны меня рекомендовать? – не верил своим ушам Калошин.

– Я не повторяю дважды… господин… Как вас там? Лесничий, кажется?

– Лесак!

Илларион был награжден новой порцией дыма, что ничуть не омрачило радужного настроения, в котором он вышел от ростовщика.

Глава вторая

«Цербер» князя Белозерского. – Как стать миллионщиком. – Гора изумрудная и гора книжная. – Вымерший дом заселяется вновь

Если бы князя Белозерского, разменявшего шестой десяток лет, спросили: «В какой период своей жизни вы чувствовали себя по-настоящему счастливым?», Илья Романович непременно бы ответил, что не было в его жизни большего счастья, чем проводить время с покойной женой Натальей Харитоновной в Тихих Заводях, маленьком тверском поместье, унаследованном им от троюродной тетки. Жили они тогда скромно, считая каждую копейку, экономя на всем, отказывая себе в самых простых удовольствиях, но было в той жизни что-то уютно-трогательное, до слез наивное, почти пасторальное. Другими словами: была в той жизни любовь.

Князю иногда снились Тихие Заводи прежней поры. Вечерние чаепития с Натальей Харитоновной под раскидистой липой, шумная возня детей, шутки-прибаутки карлицы Евлампии… После этих снов он просыпался с мокрым от слез лицом и долго не мог подняться с постели, размышляя о превратностях судьбы. Он снова и снова ругал покойную супругу за измену, сгубившую их тихое семейное счастье, при этом нисколько не раскаиваясь в своем страшном преступлении. «Сломала мне жизнь! Измучила, истерзала душу! – с пафосом восклицал Илья Романович. – А как бы хорошо нам было сейчас вместе! Уж как бы мы зажили!»

В Тихие Заводи он не ездил лет пятнадцать, там все напоминало о Наталье Харитоновне. Князь Белозерский предпочитал теперь проводить лето в подмосковной усадьбе, доставшейся ему в наследство от Мещерских. Он не на шутку увлекся охотой, особенно любил потравить волка. Завел огромную псарню на зависть соседям. Соседей своих князь недолюбливал, в гости никого не звал и на приглашения местных помещиков отвечал презрительным молчанием. «Не нуждаюсь я в их дружбе… – фыркал он, сминая и швыряя в угол очередное приглашение. – Невелика честь… Навяжутся, потом не отвяжутся!»

Он сделал попытку завязать только одно знакомство. Генерал-губернатор московский иногда проводил лето в их краях. Илья Романович как-то прислал градоначальнику записку, составленную в самом почтительном и любезном тоне, с нижайшей просьбой составить ему компанию в охоте на зайца. К письму прилагалась пара легавых щенков. Однако князь Дмитрий Владимирович Голицын, несмотря на то, что давно славился добрым нравом и общительностью, нашел благовидный предлог, чтобы отказаться, при этом горячо поблагодарив и за приглашение, и за щенков.

– Гордый! – ворчал в тот вечер Белозерский, деля ужин из зайца, приготовленного на вертеле, со своей экономкой Изольдой Тихоновной. – Не желает мараться об какого-то там Белозерского! Куда нам, он ведь водит дружбу с самим государем!

О коротких приятельских отношениях московского губернатора с императором Николаем, действительно уже слагались легенды. Голицын был запросто вхож в царевы апартаменты. Мало того, Николай Павлович подолгу не отпускал от себя приятеля, когда тот наезжал в Петербург, и всякий раз находил повод задержать дорогого гостя.

На самом деле причина отказа поохотиться на зайца крылась вовсе не в тщеславии князя Голицына. Дело в том, что губернатор московский имел ранимую душу и не терпел убийства животных. В его имении Рождествено был устроен зверинец под названием «Ноев ковчег», в котором обитал не только домашний скот, но и дикие животные. Однако Илья Романович подозревал совсем иной подтекст в такой неблагосклонности к нему градоначальника.

– Уж я-то знаю, каковы эти господа, когда дорываются до власти! – разглагольствовал он за ужином. – Им только дай примерить генеральский мундир, да еще повесь на шею Анну, да не одну, а все четыре, увидишь, в какое мерзкое отродье они тотчас обратятся! Перед ними надобно лакействовать, так-то, матушка! Им надобно годить, а не то перемелют тебя вместе с мукой, запекут в кулебяку да и слопают за милую душу, запивая наливками и покрякивая от удовольствия. Нет уж, увольте! Кулебякой быть не желаю! – И, переведя дух, начал совсем другим, сладко сентиментальным тоном: – Вот в былые времена губернаторами становились люди достойные, много о себе не мнившие. К ним можно было запросто явиться на обед и выпить запанибрата… И никакой тебе гордыни… По-братски, по-дружески принимали…

После подобных спорных сентенций Илья Романович обычно впадал в идиллические воспоминания о графе Ростопчине, в дом которого некогда был запросто вхож. Изольда Тихоновна, знавшая эти басни наизусть, пресекла начавшийся было панегирик по усопшему губернатору холодным, деловым тоном:

– А вот бы вам не полениться, да и самому нанести визит князю Голицыну. По-соседски, так сказать, по-приятельски. С вас, поди-ка, не убудет!

При этом она ловко поддела вилкой заячью почку и отправила ее себе в рот, слегка зажмурившись от наслаждения.

– Человек он, – прожевав и проглотив лакомый кусочек, продолжала она, – говорят, миролюбивый, даже хлебосольный. Того и глядишь, ко двору вас приблизит…

– Приблизит… как же… – проворчал в ответ Илья Романович. – Не те нынче люди, драгоценная моя, чтобы за просто так протекции раздавать. Да и времена изменились к худшему…

– А когда они к лучшему-то менялись? – скептически заметила Изольда Тихоновна и, потянувшись за печенкой зайца (она была большой любительницей потрохов), нравоучительно изрекла: – Надо уметь приноравливаться к любым временам. А вы – сразу обижаться на полезного человека…

* * *

История с Голицыным на этом не закончилась. Буквально на следующий день после описанного разговора за ужином губернатор московский прислал князю приглашение посетить его имение Рождествено. Разумеется, это был акт чистой любезности, за которым никакой склонности близко дружить прозревать не стоило. Но Илья Романович воодушевился.

Тут необходимо заметить, что начальник Москвы был сыном одной из самых знатных и богатых российских помещиц, княгини Натальи Петровны Голицыной, имевшей шестнадцать тысяч крепостных крестьян. Сыну же она выделила скромное Рождествено и всего сто душ, а также пятьдесят тысяч рублей ассигнациями в год. Сумма небольшая, если учесть, что деньги из казны Дмитрий Владимирович получал только на приемы и угощения. В первые годы своего правления он наделал немало долгов, так что даже император Николай Павлович вынужден был просить Наталью Петровну, чтобы она повысила сыну ренту. Княгиня «взмиловилась» и прибавила еще пятьдесят тысяч. Но и этого было недостаточно, потому что Дмитрий Владимирович, вопреки обычаям власть имущих, не брал взяток, а, напротив, часто тратил собственные средства на нужды горожан.

Мягкий характер Голицына вполне соответствовал его внешности. Он имел приятное открытое лицо с правильными чертами и высоким лбом. Глаза его всегда смотрели внимательно и как будто немного печально. В линиях рта было нечто женственное. Губернатор был мал ростом, сухощав и имел крохотный, почти детский, размер ноги, что давало повод для многих насмешек и анекдотов. Руки у него тоже были несоразмерно малы, пухлы и выхолены. Голицын был отчаянно близорук, но очков не носил, лишь изредка пользовался лорнетом. Когда он гостил у матери в Петербурге, та всегда наказывала дворецкому: «А пуще всего смотри, чтобы Митенька не упал, сходя с лестницы». Это знали и над этим смеялись. Однако все насмешки и анекдоты смолкали перед добротой, великодушием, скромностью и деловыми качествами, коими в избытке был наделен Дмитрий Владимирович. Особенно расположил москвичей к губернатору вопиющий к небу случай со стариком-камердинером. Дело в том, что градоначальник, отправляясь в театр или на бал, отпускал всех слуг, кроме швейцара и камердинера. Возвращаясь домой, он звонил, по этому звонку являлся камердинер и помогал князю раздеваться и ложиться спать. Но однажды, приехав поздно с бала, Дмитрий Владимирович довольно долго простоял на крыльце, сорвав звонок. Тогда он пошел в комнату слуги и нашел своего старого, верного камердинера мертвецки пьяным, лежащим на полу. Князь никого из дворни не стал будить, даже не позвал швейцара, сам разул, раздел старика и уложил в постель.

Назначенный на пост начальника Москвы еще в тысяча восемьсот двадцатом году императором Александром, он совсем не умел говорить по-русски, и просьбы ему подавали на французском. Только со временем губернатор стал довольно сносно изъясняться на родном языке, хоть и с иностранным выговором. Несмотря на это, Москва его сразу приняла и очень полюбила, понимая, что многим ему обязана. При Голицыне улучшилось водоснабжение, осветились в ночное время улицы, безукоризненно работала пожарная команда, город украсился фонтанами, а главное, губернатор был доступен для всех и всегда был готов прийти на помощь.

…Илья Романович, принявший приглашение Дмитрия Владимировича, в первую очередь изумился скромности обстановки усадьбы в Рождествене. Сам дом показался ему настолько ветхим, что даже боязно было входить внутрь. Правда, полным ходом шло строительство двух флигелей, но они еще не были готовы. Внутренняя отделка дома – самая дешевая, ни золоченья, ни шелковых материй, ни бархата. Вся мебель – березовая, обитая тиком, как у небогатого помещика.

Губернатор перво-наперво извинился, что не может его принять по-семейному, потому что супруга Татьяна Васильевна отбыла вместе с сыновьями на воды, в Швейцарию. Потом провел гостя в довольно просторную гостиную, где висели портреты генералов тысяча восемьсот двенадцатого года. Они составляли особую гордость князя. Белозерский же рассматривал генералов с кислой физиономией, вспоминая при этом роскошь обстановки в Воронове у графа Ростопчина, прекрасные скульптуры, китайские вазы, венецианские зеркала, подлинники Мурильо, Веласкеса, Рембрандта… Но едва он предался сладким воспоминаниям о своем друге и кумире, как тот неожиданно материализовался в виде портрета.

– Вы повесили у себя портрет вашего предшественника? – удивился Илья Романович.

– Граф Ростопчин был настоящим героем и патриотом и занимает достойное место в моей галерее, ибо он сделал для нашей победы над Наполеоном не менее других!

Нельзя было усомниться в искренности слов князя Голицына. Говорил он горячо, глаза у него при этом растроганно блестели. Почтительное упоминание о бывшем московском губернаторе расположило Белозерского к хозяину усадьбы. Правда, ненадолго.

После гостиной Дмитрий Владимирович провел соседа в биллиардную в надежде, что тот составит ему компанию, но Илья Романович, с армейских лет не державший в руках кия, наотрез отказался играть.

Время было послеобеденное, и губернатор предложил откушать на молочной ферме, находившейся в четверти версты от дома. Она представляла собой несколько каменных строений, выдержанных в голландском стиле. На скотном дворе стояли коровы разных пород. Голицын знал по имени каждую и с особым удовольствием представлял их гостю: «Марта у нас тиролочка, своенравная и капризная, а вот Бабетта, выписанная из Нормандии, напротив, по характеру легкая и немного кокетливая. Одним словом, душечка»…

Потом он пригласил Белозерского в молочную при скотном дворе, в большую светлую комнату, отделанную, как показалось Илье Романовичу, более богато, чем дом, но так же просто. Княжеское угощение состояло из свежего молока, простокваши и варенцов. Главная смотрительница фермы, женщина дородная, розовощекая, одетая опять же на голландский манер, подавала угощения в фигурных кувшинчиках и затейливых криночках, желая гостю приятного аппетита.

– Тьфу! Мерзость какая! – вспоминал на другой день за обедом Илья Романович, запивая мозельским вином утиный паштет с грибами. – Чтобы я еще хоть раз сунулся в Рождествено, да ни за какие деньги! Заставил есть простоквашу! Простоквашу, слышите?! Меня едва не стошнило! По сей час чувствую какое-то такое жжение в печени и к горлу подступает…

– Зачем же вы кушали? – резонно заметила экономка. – Отказались бы.

– Неудобно, – развел руками князь, – губернатор все-таки. Приближенный к государю-императору. Тут хочешь не хочешь, а съешь, хотя бы и что-то похуже простокваши… Нельзя отказаться!

– В том-то и дело, – манерно отставив мизинчик, отпивая вино из бокала, замечала Изольда Тихоновна, – человек этот в будущем может вам весьма пригодиться…

Читатель уже догадался, что экономка пользовалась у Белозерского особым доверием. Изольда Тихоновна попала в его дом по рекомендации не кого другого, как Летуновского, который в тысяча восемьсот двадцатом году отказался выступать и далее в роли хранителя капитала Ильи Романовича. Ростовщик посчитал для себя обузой за малую мзду и с большим риском хранить чужие капиталы, в то время как ломбарды гарантированно приносили ему отличный доход. «Новые времена пришли, князь, новые! – учил он своего клиента. – В сундуках-то деньги уже никто не держит, кроме провинциальных старух, да и те, говорят, поумнели нынче… В Английском банке ваши денежки будут куда сохраннее, чем в моих подвалах!» «Побойся бога, Казимир! – ломал в отчаянии руки не на шутку перепуганный Белозерский. – Что мне твой банк, хотя бы и сто раз Английский?! Банк по первому моему требованию деньги мне выдаст, а я… Ты сам известен в этом – за год все промотаю, если некому будет меня организовать!» «Ну, ну, не переживайте так, ваше сиятельство!» – по-отечески хлопал его по плечу Казимир Аристархович. Он уже находился в том привилегированном положении, когда человеку низкого происхождения позволяется покровительствовать аристократу и даже поучать его по-отечески снисходительно. «Я приставлю к вам такую экономку, что самого черта Фуше заткнет за пояс! Уж она-то точно не даст вам разгуляться!» Упоминание наполеоновского министра финансов не произвело на князя никакого впечатления, зато рекомендательные письма от двух богатых купцов, известных на всю Москву, вселили оптимизм. «Что ж, пускай теперь экономка возьмет на себя роль моего личного Цербера, коли вы от меня отреклись!» – страдальчески кривя рот, согласился, в конце концов, Белозерский. Он очень любил выставить себя жертвой обстоятельств.

К Изольде Тихоновне Илья Романович приглядывался долго и недоверчиво. Впрочем, он в каждом смертном подозревал подвох и прозревал злой умысел. Но придраться было не к чему. Экономка оказалась женщиной строгих правил во всем, что касалось ведения хозяйства. Она сразу же взялась изучать домовые книги, находя в них много изъянов и недочетов, допущенных другими домоправительницами. Об этом подробно докладывалось князю за вечерним чаем, затем вносились дельные предложения, направленные на умножение хозяйского блага. Белозерский опасался хвалить новую экономку, держась своего давнего принципа, что слуга, которого хоть раз похвалили, – пропащий человек для службы. «Такой стараться и трепетать уже больше не станет… Хвалят, мол, меня, стало быть, нечего и жилы рвать. Начнет дерзить… Воровать примется непременно, потому что все воры, в каждом человеке вор сидит! А то прирежет еще!» При этой страшной мысли князь хватался за горло, и рвущаяся с его губ похвала часто заменялась ругательствами.

Но на этот раз Белозерский был действительно доволен протеже поляка. К тому же он находил Изольду весьма привлекательной особой. Невысокая, пухленькая, круглолицая, экономка обладала вполне невыразительным лицом, на котором только и было красивого, что маленький рот, пунцовый, как вишня. Глаза ее были нехороши – небольшие, глубоко сидящие, неопределенного цвета, тяготеющего то к серому, то к голубому, взгляд загадочен. Говорила она нараспев, поучительным тоном, тягучим грудным голосом. Одевалась скромно, никаких украшений не носила. Ее каштановые косы всегда были туго обернуты вокруг головы в виде короны. Когда она поступила в дом князя, ей было двадцать девять лет, тот самый возраст, в котором Наталья Харитоновна отправилась в мир иной. Илья Романович увидал в этом некое знамение, и хотя он не верил в «подобную чушь» и всегда высмеивал «бабье мракобесие», мысль эта все же глубоко засела ему в голову.

Не прошло и года, как Изольда сделалась его любовницей. Это случилось само собой, легко и обыденно, без страстных воздыханий под луной и любовных речей. Дождливым осенним вечером тысяча восемьсот двадцатого года Илья Романович грелся возле камина, а Изольда Тихоновна по обыкновению держала отчет. Говорила она без бумажки, помня наизусть все цифры и нанизывая их одну на другую медленно, монотонно. Илья Романович разомлел в тепле, разнежился от уютного потрескивания дров. К тому же отсветы огня, отражаясь на бледных щеках экономки, очень ее молодили. Наконец, подведя итог и глядя на князя, как всегда, загадочно, экономка все тем же равнодушным голосом неожиданно заявила:

– Да! В целях экономии я велела Архипу не топить сегодня у меня в спальне. – И, выдержав паузу, добавила: – Я привычна к холоду и никогда не простужаюсь.

Илья Романович повел в сторону своим орлиным носом, как делал всегда, если унюхивал в воздухе что-то странное и многообещающее.

– Я восхищен вашими способностями! – Почти невозможный в его устах комплимент, сделанный к тому же наемному лицу, состоящему у него на службе, прозвучал довольно сухо. И тем не менее это было едва ли не признание в любви. – Дрова нынче дороги. Переплачивать я не намерен! Да… Не намерен. Но и подвергать ваше здоровье опасности я тоже не хочу! А посему вам лучше и приятнее всего будет провести сегодняшнюю ночь в моей спальне. Так мы и экономию наведем, и вас, драгоценная Изольда Тихоновна, оградим от инфлюэнции…

Бесцеремонное, но в то же время искреннее предложение князя было высказано со старинной феодальной простотой. Этот аванс надо было расценивать как награду и считать за честь – так, во всяком случае, понимал его смысл сам Илья Романович. Он выжидал, глядя на огонь в камине, слегка приоткрыв рот и скривив его на сторону, что означало, по-видимому, любезную улыбку. Однако экономка не спешила с ответом. Поправив без всякой необходимости манжетку, она стыдливо прикрыла веки, повела полным плечом и в течение нескольких секунд всем видом давала понять, что обескуражена и даже оскорблена столь дерзким посягательством на свою невинность. Илья Романович даже успел пожалеть о том, что сразу пустил коней галопом, потому что женщина строгих правил, каковой, несомненно, являлась Изольда Тихоновна, могла не на шутку обидеться и отказаться от места.

Изольда Тихоновна могла бы и дальше изображать неприступную крепость, но вдруг подняла глаза и взглянула прямо на князя совершенно спокойно, как и прежде. По ее пунцовым губам скользнула улыбка.

– Если вы настаиваете, то я… не вправе отказываться, – вымолвила она шепотом. Отсветы пламени на щеках с успехом заменили ей стыдливый румянец.

…Дворовые люди, узнав немедленно об этой связи, крестились и шептались, не решаясь трактовать выходящее из ряда вон событие. Ведь после смерти Натальи Харитоновны ни одна женщина не смела переступить порога спальни неутешного вдовца! Слуги помоложе лукаво перемигивались, старики неодобрительно качали головами. «Ишь, резвятся, словно ведьмаки!» – резюмировал дряхлый Архип, трижды плюнул через левое плечо и трижды осенил себя крестным знамением. Все ждали больших перемен, боясь, что князь, чего доброго, женится на экономке, которую никто не любил за придирчивость, сделает ее барыней… Но та появлялась в людской аккуратно причесанная, скромно одетая, с равнодушным видом женщины, у которой совесть чиста. Изольда Тихоновна раздавала всем уроки на день, кого-то бранила, кому-то читала нравоучение… Жизнь дворни шла прежним порядком.

* * *

Но жизнь князя Белозерского после той памятной ночи существенно изменилась. Главное, смягчился его вздорный характер. С этих пор он совершенно не занимался хозяйством, не следил денно и нощно за слугами, подозревая их в воровстве, и никого больше не наказывал. Вездесущая и властная Изольда Тихоновна освободила его от всех этих забот, отравлявших существование. Формально он оставался господином своих денег, все ценные бумаги хранились в его кабинете, в верхнем ящике секретера. Но единственный ключ носила при себе экономка. Князь впервые за много лет почувствовал себя человеком свободным, раскрепощенным, избавленным от тяжелых обязанностей. Белозерский даже взял за моду ездить в мае месяце на воды в Карлсбад, хотя имел отменное здоровье и прекрасный аппетит. С вод князь обычно возвращался в подмосковное поместье, где его ждал Борис. Молодой офицер неизменно брал отпуск в июне, чтобы повидать отца. Белозерский тщательно скрывал от сына свою связь с экономкой и отсылал на это время Изольду в другие поместья с проверкой. За лето она успевала объездить все его деревни на севере и на юге, взять отчет с управляющих, переговорить с деревенскими старостами, понаблюдать за сельскохозяйственными работами, проследить за сбытом продуктов и даже позаботиться о быте и достатке крестьян. При ней Белозерский достиг процветания, о котором никогда не мечтал.

Изольда Тихоновна была предупреждена Летуновским о слабости Ильи Романовича и всячески пыталась оградить его от карточных игр. Надо сказать, это далось ей нелегко, потому что князь, почувствовав свободу и оценив свое растущее благосостояние, сделал попытку приняться за старое. Однажды, в ноябре двадцать седьмого года, он встретил одного бывшего знакомца по карточным баталиям, и тот зазвал его к себе. Как водится, уже и стол был накрыт, и гости томились в предвкушении десерта, то бишь «банчика», с колодою карт наготове. Однако Белозерский не ударил лицом в грязь, вспомнил прошлое и выиграл две тысячи рублей ассигнациями. Выигрыш он скрыл от экономки, чтобы та не узнала раньше времени о его грехопадении. Зато в другой раз фортуна совершенно отвернулась от него, и он проиграл тридцать восемь тысяч. Скрыть такую сумму от бережливой Изольды, у которой «каждая копейка имела имя», как говаривала сама экономка, было немыслимо.

– Я отыграюсь, драгоценная моя, – робко обнадеживал экономку Илья Романович, – завтра же отыграюсь, вот увидите…

Но та не желала ничего слушать.

– Извольте сесть под домашний арест, – произнесла она ледяным тоном. – И хорошенько подумайте над тем, что случилось. Само собой, я оставляю вас сегодня без ужина. И… – Она помедлила, презрительно щуря свои загадочные глаза, – ночью вы будете спать один. Вот прямо здесь, на диване. Сейчас вам постелют.

С этими словами она вышла из кабинета князя и заперла его на ключ. Илья Романович вспыхнул.

– Да как ты смеешь! – бросился он было с кулаками на дубовую дверь. – Да как ты, ты… Прислуга… Девка… Как ты… смеешь… – вместе со словами, срывавшимися с его дрожащих губ, он постепенно терял и пыл. Правоту Изольды Тихоновны приходилось признать.

Заметим, что Илья Романович при всей своей вздорности и вспыльчивости был обыкновенным подкаблучником. Он и Наталье Харитоновне до поры до времени позволял собой управлять. Но покойная супруга властвовала над ним благодаря своей ангельской красоте и покладистому характеру, и в том случае, если он вновь срывался и начинал играть, уговаривала его, указывала на детей, плакала. Изольда Тихоновна, напротив, для взятия крепости не гнушалась ничем: применяла тяжелую артиллерию, метала копья, жгла огнем. Хотя разве он сам не говорил Летуновскому, что ему нужен свирепый Цербер для сохранности капитала?

Присмиревший князь безропотно просидел двое суток под домашним арестом, на черном хлебе и воде, а вездесущая экономка тем временем сама съездила и уплатила его карточный долг. При этом она пригрозила старому знакомцу князя: «Если вы еще раз вздумаете втянуть Илью Романовича в подобную авантюру, будете иметь дело с полицией! Все равно, проиграет он у вас в притоне рубль или выиграет тысячу!» Тон, которым она высказывала это обещание, был таков, что могло показаться, будто главный полицмейстер города является ее близким родственником, по меньшей мере кузеном или дядюшкой. Впрочем, отвадить кредитора, заплатив ему сполна кругленькую сумму, было не так уж и трудно. Куда более сложным препятствием представлялась вечная тяга Белозерского к картежной игре. Он мог не сдержать данного слова – больше никогда не играть и в одночасье оказаться на паперти. Тогда и сама Изольда в одночасье теряла теплое место, главное положение в княжеском доме, абсолютную власть над всем штатом прислуги и над самим князем… Последнее ей нравилось даже больше всех прочих выгод. На прежних местах ей не удавалось достичь такого всемогущества, она была просто наемным лицом, на жалованье, и оттого даже не подозревала в себе той властности, которая была заложена в ее натуре с самого рождения и вовсю проявлялась теперь. Теперь всему этому грозил крах… Любовнице князя пришло в голову обратиться за советом к своему благодетелю, пану Летуновскому.

– Вы сами виноваты, милейшая! Вы его освободили от всех обязанностей, от надзора за челядью и управляющими поместий, – констатировал рассудительный поляк. – У этого пустопляса появилась уйма свободного времени, и он не знает, на что его потратить, кроме игры. Ведь он раб своей привычки. Попробуйте его чем-либо заинтересовать. Князь натура увлекающаяся – я ведь его давно знаю, – уж если что взбредет ему в голову, не вышибить вовек!

– Чем же мне его занять? – в отчаянии всплеснула руками Изольда Тихоновна. – Он ведь не ребенок, в самом деле, чтобы отвлечь его какой-нибудь погремушкой. И он не глуп…

– А вот увидите, как он схватит новую погремушку, этот ваш разумник, – возразил Летуновский и, поразмыслив немного, приказал: – Как-нибудь на днях затащите князюшку в мой магазин под предлогом сделать вам подарок к именинам…

– Но мои именины не скоро…

– Дорогая, мне не важно, когда ваши именины! Хоть в день Святого Никогда, – усмехнулся Летуновский. – Главное, чтобы он бросил первый взгляд на камешки, которые ему покажут. А уж прочее я возьму на себя… Если он заинтересуется торговлей драгоценностями, ему враз станет не до игры!

Нельзя сказать, что идея Казимира Аристарховича пришлась экономке по душе. Во-первых, она не была любительницей дорогих украшений, считала их ненадежным вложением капитала, потому что ничего не понимала в камнях и опасалась подделок, а их по Москве ходило немало. Во-вторых, в словах ростовщика умная женщина почувствовала явную корысть, стремление купца продать свой товар. Однако, не придумав ничего более, она все же обратилась к князю, который после своего двухдневного поста и заточения наслаждался кофе со сливками и сдобными булочками:

– Дорогой мой, в знак нашего примирения я хочу вам сделать подарок… Это пустяк, конечно, просто футляр для часов. Я сама его вышила бисером…

И футляр (по правде сказать, вышитый очень скверно) был немедленно презентован князю вместе с поцелуем.

– Бросьте, драгоценная моя! – отмахнулся Белозерский, едва взглянув на подарок и протягивая экономке крохотную чашечку за добавкой кофе. – Какое примирение? Я на вас не в обиде. Вы поступили благоразумно. И уж если кто-то из нас и заслуживает подарка, то это, безусловно, вы…

– А ведь не за горами мои именины, – с поддельной улыбкой воскликнула экономка. – И знаете, о чем я мечтаю?

– Даже не догадываюсь… – бросил Илья Романович, уплетая булочку и бросая жадные взгляды на другую.

– Я мечтаю об изумрудном колечке! – Изольда постаралась произнести это как можно романтичнее, но любой искушенный в женском коварстве мужчина услышал бы в ее голосе фальшь. Белозерский же, одичавший за время своего вдовства, давно не имевший дел с женским полом, проглотил эту наживку вместе с остатками булочки.

– Сегодня, прямо сейчас, едем к Летуновскому, – воодушевленно воскликнул он, – и выберем вам подходящее кольцо! У него лучшие камни в Москве!

Казимир Аристархович не оплошал – выложил на прилавок такие редкостные, изумительные кольца с изумрудами и бриллиантами, с сапфирами и рубинами, что даже у равнодушной к украшениям Изольды Тихоновны загорелись глаза. Она умышленно долго выбирала, а Казимир Аристархович тем временем расписывал достоинства каждого камня, рассказывал о процессе огранки и даже достал из особого сейфа еще не обработанные материалы, чтобы наглядно показать своим покупателям искусство гранильщика и шлифовальщика. В его речи также не были забыты все выгоды, которые приобретает владелец ювелирного магазина в наше время. Послушать его – так это был самый легкий, почетный и приятный способ наживать громадные деньги. «А как щекочет нервы! – признался он. – Куда там игре… Да только тут и проиграть нельзя, продавец всегда остается в барыше!» Изольда, разрумянившись от странного волнения, охватившего ее при виде блестящих камней, примеряла кольцо за кольцом и внимательно слушала…

Нельзя сказать, чтобы Илья Романович проявил в тот момент живой интерес к ювелирному делу и торговле украшениями. Скорее, он скучал, как будто вовсе не оправдывая надежд, возлагаемых ростовщиком на этот визит. Но по странному совпадению через несколько дней после покупки кольца для Изольды ему попалась на глаза заметка в «Сыне Отечества» об удивительном алмазе, найденном недавно на Урале.

– А ведь те необработанные камни, которые нам показывал Казимирка, наверняка тоже были привезены оттуда? – поделился он своей догадкой с экономкой. – Ох и ловкий же плут этот Летуновский! Фамилия под стать – на лету хватает выгоду и кладет себе в карман!

– Что вам-то мешает выгоду на лету хватать? – как бы вскользь заметила экономка. – Средств вроде бы достаточно, чтобы обзавестись собственным магазином… Получать доход, вместо того, чтобы швырять деньги на ветер!

– Я что вам, купец или мещанин какой? – обиделся Илья Романович. – Где это видано, чтобы аристократ торговал камешками?

– Во Франции, например, – тут же парировала Изольда, – дворяне нынче не гнушаются прибыльным делом. О том в «Сыне Отечества» было прописано.

– Тоже мне, нашли, кого в пример привести! Французов! – с презрением воскликнул князь. – Санкюлоты окаянные!

На том разговор и закончился, однако зерно было брошено в землю, и вскоре оно дало неожиданные всходы.

– Как вы посмотрите, драгоценная моя, на то, если я прикуплю для нас немного землицы? – спросил он как-то за утренним чаем в подмосковном имении, куда они только-только перебрались в начале лета двадцать восьмого года.

– Земля нынче дорога, особенно если с лесом и рекой, – начала рассуждать Изольда Тихоновна, но князь ее перебил:

– Нет, нет, почти без леса и без реки! Да и не землица вовсе, а каменная гора с соснами и елями на самой вершине.

– Гора? – удивилась экономка. – К чему нам гора?

– А вот к чему, драгоценная моя… – Белозерский достал из кармана халата маленький бархатный мешочек и вытряхнул из него прямо на стол, уставленный закусками, пять крохотных изумрудов размером с ноготок младенца.

– Вы были у Летуновского? – сразу догадалась она. – Купили эти необработанные камни, а мне ничего не сказали?

Лицо ее вдруг сделалось строгим, почти мрачным. Экономку раздосадовало то, что Летуновский и князь сговорились у нее за спиной.

– Да ничего я пока не купил, – защищался Илья Романович, – а всего лишь взял камни на время, чтобы подумать… и посоветоваться с вами, мой ангел, само собой! – поспешно прибавил он, отчего Изольда слегка смягчилась.

* * *

Он встретил поляка совершенно случайно, когда проезжал в экипаже по Большой Никитской, как раз мимо роскошного особняка Казимирки. Тому как раз случилось выходить из ворот, и князь был чуть не силой затащен на обед к ростовщику. Кроме прекрасной Теофилии, за столом еще присутствовал некий уральский купец Жевнов Леонтий Порфирьевич. С виду то был солидный, кряжистый мужик, лет сорока, одетый не в «сибирку», как одевались еще многие купцы в Сибири и на Урале, не желающие ради моды оставить свой удобный и долговечный кафтан, а в сюртук с длинными полами. Он выглядел как чиновник невысокого ранга с той только разницей, что лицо не брил, а носил небольшую, аккуратно подстриженную бороду.

– Вот, поглядите-ка, – обратился к князю Летуновский, небрежно высыпая на стол рядом со своим прибором изумруды. – Какие камешки водятся в Пермском крае – бери, не хочу! Можно в одночасье сделаться миллионщиком…

– Чего же тогда медлите, Казимир Аристархович? – заискивающе проговорил купец. – Купите у меня гору, и жила целиком будет ваша. Авось, еще чего-нибудь отыщете, так оно всегда бывает. Гора, она и есть гора. В ней много добра водится. У нас на Урале, где ни копни – всюду сокровища! Даст Бог, и на золотишко набредете, а на худой конец – яшмы с малахитами попадутся… Все прибыль! Этого самого цветного камня много в столицы требуется… Там у нас он нипочем идет, копейки стоит, а тут к нему и приступу нет!

– Ох и горазды же вы, купцы, сказки сочинять! – отмахнулся поляк. – Представить себе не можете, Илья Романович, сколько я тут всего наслушался с тех пор, как магазин открыл! Урал – то, Урал – сё! Куда ни копни – везде золото да изумруды! Что же ты, мил человек, гору свою продаешь, – насмешливо обратился он к Жевнову, – если там сокровищ видимо-невидимо? Неужто самому сокровища не нужны?

– Кроме живых денег, не нуждаюсь я сейчас ни в чем. В убыток продам! Поистратился я, пан Казимир, – вздохнул купец, – дельце провернуть хотел, да артельщик один надул, и не выгорело! Сейчас вот на мели сижу, а в долг никто не дает, у всех свои нужды. Что мне эта гора без денег-то? Она мне сейчас лишняя совсем получается. Одна обуза. Мне ее не разработать, сами знаете, какие для этого средства нужны! Не малые…

– Да уж знаю, Леонтий Порфирьевич, – самодовольно подтвердил Летуновский и вновь обратился к князю: – А вы что на это скажете, Илья Романович? Вдруг там и взаправду царские сокровища? А мы тут с вами сидим на своих капиталах да носы воротим.

– Сокровища – это, конечно, заманчиво, – ухмыльнулся князь, – да где же гарантия, что они там есть?

– Вот и я о том же, – ростовщик перевел взгляд на купца, – надо бы мне взглянуть на твою гору, поковыряться в ней с надежным человеком.

– Да ради бога, Казимир Аристархович! – воодушевленно воскликнул тот. – Можем прямо сегодня тронуться в путь… Только бы… – он почесал затылок, – неплохо бы задаток… Знаю, знаю, что товара вы не видали и сумлеваетесь в нем, и по рукам мы еще не били… Да только в деньгах уж очень нужда!

– Путь не близкий, – размышлял Летуновский, совершенно спокойно пропустив слезную просьбу о задатке мимо ушей: – Месяца два потеряю. Знаешь ли, сколько за два месяца я дел в Москве провернуть могу? И на что мне, спрашивается, твоя гора сдалась?

– Ей-богу, не пожалеете, пан Казимир! – взмолился Леонтий Порфирьевич. – Будете меня добрым словом поминать, потому как гора эта принесет вам столько деньжищ, что даже представить невозможно!

– Слышите, князь, какие он песни поет? – подмигнул Белозерскому ростовщик. – А вдруг и впрямь гора у него без подвоха? Не придется ли потом жалеть…

– Мне-то о чем жалеть? – покрутил носом Илья Романович, смакуя старую мадеру и щурясь на потолок, расписанный на французский лад купидонами. – Гору предлагают вам, вы и жалейте…

– Где мне с этим делом связываться, некогда! – Ростовщик отправил в рот кусок рябчика и задумчиво его прожевал. – А купцу без разницы, дорогой мой, кто гору-то купит, вы или я. Верно я говорю, Леонтий Порфирьевич?

– Окромя денег, мне сейчас ничего не надобно, пан Казимир, – поспешно подтвердил купец, – а кто мне их заплатит, вы или приятель ваш, да хоть бы и колодник какой иль прокаженный, мне все едино. Деньгами ни от кого не побрезгуем… Деньги – первый товар, самый дорогой, потому как нет его – хоть помирай! Вам ли не знать… – почтительно добавил он.

– Люблю за прямоту русский народ купеческий! – неожиданно расхохотался Летуновский. – Поставил вас на одну доску с колодником и прокаженным…

– Вы уж не серчайте на меня, – попросил прощения Жевнов, приложив руку к груди, – это я спроста сказал… У меня что на уме, то на языке, потому и нет мне настоящей удачи. Разве бы я эту гору продавал за бесценок, кабы не нужда?! Да ни в жизнь! Продаю вот, а сам думаю – это я своих ребятишек граблю! Ведь они через эту гору могли бы миллионщиками стать…

– Хватит, хватит Лазаря петь, – отмахнулся поляк. – Ты не милостыньку просишь, а и впрямь миллионное дело предлагаешь. Не юли! Дай подумать денек. Завтра приходи!

– Вот спасибо, что обнадежили! – бурно обрадовался Леонтий Порфирьевич. – Вот вам честное купеческое слово: не пожалеете о покупочке, господа!

Поднимаясь из-за стола, купец потянулся было за изумрудами, так и лежавшими до сих пор на столе. Однако Летуновский перехватил его руку.

– Нет, камешки ты покамест мне оставь! – произнес он строго, но тут же, смягчив тон, добавил: – Пригодятся еще.

После ухода купца Казимир Аристархович подлил задумавшемуся князю мадеры и рассудительно произнес:

– А что, Илья Романович, не приобрести ли вам, на самом деле, эту гору? Выгода преогромная против вашего деревенского ковыряния в земле. Сможете увеличить состояние в два, а то и в три раза. Да и мне выгода – надежный поставщик камней в вашем лице… Нынче мало людей, которым можно доверять, как самому себе, а вам я верю!

– Не знаю, право, – в замешательстве ответил Белозерский, – ведь гора может оказаться пустой?

– Если дадите свое согласие, то я завтра же отправлюсь на Урал с одним надежным человеком, опытным горным мастером. Такой, скажу вам, ушлый – сквозь землю видит! Мы обыщем эту гору вдоль и поперек, сделаем выводы. А вы тем временем подумайте хорошенько, взвесьте все, посоветуйтесь с Изольдой Тихоновной, наконец. Она женщина неглупая… У вас в запасе два месяца… – С этими словами он сгреб со стола изумруды, положил их в бархатный мешочек и вручил его князю.

За все время обеда и потом, когда Жевнов ушел, отговорившись срочными делами, а гость и хозяин переместились из столовой в гостиную, Теофилия не проронила ни слова. В гостиной она сразу уселась за ломберный столик и взялась раскладывать пасьянс. Мужчины устроились у камина, и Летуновский вполголоса продолжал описывать князю все выгоды предложенной покупки. Тот, сильно сомневаясь и крутя носом, все же внимательно слушал. Внезапно Теофилия хлопнула в ладоши и с восторгом воскликнула:

– Представляете, князь, я только что погадала на вас. Вам выпала удача, много денег, а также большая и светлая любовь!

– Вы слишком любезны, – снисходительно поклонился Белозерский, который никогда не верил в гадания, а Теофилию, как многие другие, считал дурочкой. – Значит, светлая большая любовь? Что же, посмотрим… Я, пожалуй, куплю гору, – наконец пообещал он поляку, – если в ней действительно отыщется изумрудная жила… Но я должен получить гарантии!

* * *

Выслушав рассказ князя, Изольда Тихоновна несколько минут сидела молча, обдумывая новость. Наконец, устремив на Белозерского неуверенный взгляд, сказала:

– Мне кажется, это слишком рискованное предприятие… От него следует отказаться!

– Но ведь сам Летуновский выступает поручителем, – возразил ей Илья Романович, уже чрезвычайно воодушевленный новой идеей. Летуновский отлично знал натуру своего давнего знакомого – раз увлекшись чем-то, Белозерский уже не мог остановиться.

– А вот это меня еще больше смущает, – неожиданно заявила экономка. – Сколько я его знаю, он никогда не занимался ничем подобным и не разбирался в этом. Горное дело! Подумать только…

– А сколько я его знаю, – князь сделал язвительный упор на «я», – у него и ювелирного магазина раньше не было, и камешками он не особо интересовался, предпочитал ассигнации да серебряные монеты. А как преуспел! Все меняется, драгоценная моя. Вспомните, еще недавно я и слышать не желал ни о каком торговом деле, а нынче вот, поумнел – гору со всеми драгоценными потрохами покупаю… Да! – запальчиво прибавил он, и в его голосе послышались визгливые нотки. Князя выводило из себя кислое лицо сожительницы, не разделившей его восторгов и надежд. – Покупаю, если проверка покажет, что она того стоит!

Экономка была обескуражена и не знала, что отвечать. Ее мысли пришли в совершенное смятение. Ведь она сама в последнее время подталкивала князя к тому, чтобы он занялся делом, а не проматывал состояние за карточным столом… И вот попытки увенчались успехом – князь загорелся проектом, который предложил Летуновский. У нее не было ни одной причины отговаривать Белозерского от сделки, пусть даже рискованной, кроме смутного дурного предчувствия, которое даже конкретных очертаний не имело и никак не облекалось в слова. И для чего бы это Летуновскому, столько лет оберегавшему капиталы князя, вдруг понадобилось предлагать ему провальное предприятие? К тому же Изольда помнила, что попала в этот дом по протекции поляка, а значит, обязана ему своим благополучием и тем высоким положением, которое сумела здесь завоевать. И все же…

– И все же… Вы бы поостереглись так сразу целую гору покупать, – неуверенным голосом произнесла она, – ведь гора может встать вам в целое состояние! Может, возьмете для начала часть?

Князь расхохотался:

– Сразу видно, дорогая, как вы разбираетесь в горном деле! Кто же покупает часть горы?! Ведь жила – дело капризное, она на одном участке больше, на другом меньше, на третьем ее нет совсем… Тут, как в картах, все решает один шаг! Да! – отмахнулся он, видя ее изумленное, печальное лицо. – Что с вами толковать! Гора даст вдесятеро больше, чем я потрачу на нее! А вы, душечка, прикажите лучше взбодрить самоварчик новый. Этот что-то совсем приуныл.

И впрямь, остывающий самовар, стоявший посреди чайного стола, вдруг издал тоскливый, пронзительный писк, как мышонок, удушенный котом. Изольда перекрестилась. Она сочла этот звук дурным предзнаменованием.

С тех пор князь не желал слышать никаких возражений. Илья Романович сделался буквально одержим покупаемой горой, и никакие увещевания экономки на него не действовали. Состояние, которым он обладал на данный момент, перешло к нему по наследству от сестры. И хотя ему удалось довольно ловко избавиться от племянницы, претендовавшей по праву на состояние своих родителей, он все-таки до конца не был удовлетворен, памятуя о том, что в молодости промотал почти все, что завещали ему отец с матерью. В душе князь лелеял заветную мечту: обогатиться за счет собственной предприимчивости.

Летуновский вскоре сам пожаловал к нему в поместье и привез новые камни с Урала.

– Гора многообещающая, – серьезно констатировал он. – Надо срочно покупать и начинать геологические разработки.

– Во сколько же она мне встанет? – с трепетом поинтересовался Илья Романович.

Сумма, которую запросил купец Жевнов, оказалась настолько велика, что князь на какое-то время впал в оцепенение. Он никак не ожидал услышать подобные цифры. Зато присутствующая при этом разговоре экономка тут же взвилась.

– Нет! Вы на это не пойдете! – бросила она Белозерскому. – Это огромный риск. Где это видано, чтобы груда камней была ценой с целое поместье, со всеми его деревнями и крестьянами, полями и пашнями, лесом и рекой? Этот уральский купец хочет вас надуть! А вы, Казимир Аристархович, с вашим-то опытом, неужели не заметили подвоха?

– О чем вы говорите, милочка? – неожиданно рассмеялся поляк, и смех его показался экономке немного нервным. – Гора с изумрудной жилой принесет прибыли вдвое, а то и вдесятеро больше, чем любое поместье, даже в самые урожайные годы.

– Это хорошая идея, драгоценная моя, – обрел наконец дар речи Илья Романович, – я продам одно из своих поместий, и на эти деньги куплю гору! Тут и сомневаться нечего!

– Попомните мои слова, господа, – погрозила пальцем, на котором сверкал изумруд, Изольда Тихоновна, – эта гора всем нам выйдет боком!

После того как женщина, едва сдерживая кипевший в ней гнев, ушла, Летуновский с упреком заметил князю:

– Вы разрешили ей взять слишком много власти над собой… Она стала дерзка даже со мной. Понимаю, что женщина она весьма интересная и неглупая к тому же… Но не стоило бы разрешать ей командовать!

Ночью, в спальне, где ее власть над князем обычно увеличивалась, экономка снова и снова уговаривала любовника не делать опрометчивого шага.

– Вы вполне благополучны сейчас, доход с поместий хоть и не велик, но это все-таки доход, а не убыток! А что вас ждет в случае, если вы ввяжетесь в эту авантюру?! У вас есть синица в руках, а вы хотите променять ее на журавля в небе…

– Оставьте пустые разговоры, милочка! – твердо заявил князь, поглубже натягивая на уши ночной колпак и отворачиваясь к стене. – Я принял решение, и довольно об этом. Не забывайте, кто здесь хозяин!

Изольда, которой внезапно напомнили о ее подневольном положении, так закусила нижнюю пунцовую губку, что на ней проступила кровь. Князь, сам того не подозревая, ранил ее в самое сердце.

* * *

Поговорка о том, что надо выслушать женщину и сделать все наоборот, в данном случае не оправдалась. Проницательная экономка как в воду глядела. Изумрудная жила в самом деле имелась в наличии, но оказалась настолько бедна, что рудокопы в основном добывали пустую породу. Немногие камни, что были добыты, не шли ни в какое сравнение с теми, которые показывал купец Жевнов. В итоге гора не окупила даже четверти затраченных на нее средств. Для разработки новых жил требовались и новые вложения. Князю пришлось продать еще одно поместье и самому поехать на Урал. Он нанял новых мастеров, решив, что старые его обворовывают, крутя носом, лично исходил всю гору вдоль и поперек, словно надеясь унюхать след жилы-беглянки. Все тщетно. Гора оказалась пустышкой.

– Что же это такое! – ломал в отчаянии руки Белозерский, после того как заложил свое любимое подмосковное поместье. – Гора меня разоряет хуже карт! Отчего мне так не везет, когда другие на этом же деле наживают миллионы?! Там, на Урале, рядом с моей горой есть другая, вся в изумрудных шахтах… Какой-то неграмотный купчишка, мужик, волосатый зверь, лопается от денег, золото гребет лопатой! Я видал у него в конторе камни, добытые в его шахте, местные мастера их же и огранили… Ах, какие камни, Господи помилуй! Куда ему столько денег?! Он и потратить их с толком и вкусом не сумеет, будет только мошну набивать да кровь пить… Рабочие у него живут хуже кротов, он их штрафами душит, на цепь в шахте сажает… А какие там изумруды! За что счастье такому клопу-кровососу?!

При случае Илья Романович становился весьма человеколюбив и, когда дело не касалось его собственного кармана, а кармана ближнего, даже высказывал социалистические идеи.

– Вам надо остановиться, – уговаривала его экономка, – немедленно прекратить вкладывать деньги в эту бездонную яму. Не слушайте Летуновского! Он затеял с вами какую-то нечестную игру. Я предчувствую беду…

– Нет, нет, ни в коем случае! – не соглашался Илья Романович, вмиг обретая первоначальный кураж. – Я потерял слишком много, чтобы вот так взять и остановиться… Я все верну и с лихвой! Есть там одна наметочка на другом склоне, которого мы еще не касались… Секретная наметочка! Один старый мастер говорит, что там дело выйдет верное!

– Так вы потеряете все, старый осел! – утратив самообладание, негодовала Изольда Тихоновна. Но дело зашло так далеко, что князя, как в былые дни, когда он отчаянно играл, не трогали ни упреки, ни уговоры, ни ругательства. Он только пожимал плечами и гнул свою линию.

Летуновский, напротив, всегда находил для Белозерского много утешительных слов. Никакой вины он за собой не чувствовал. «Что ж, бывает, князюшка, первый блин всегда комом! Не надо впадать в меланхолию, удача не за горами!» Он любил повторять: «Горное дело – штука не простая. С камешками надо обращаться терпеливо, ласково, как с возлюбленными чадами, тогда и они к тебе потянутся…» И супруга его, красавица Теофилия, нежно гладила князю руку, сочувственно смотрела ему в глаза и ободряла: «Не отчаивайтесь! Вас ждет успех в делах. Так показывают карты!»

Илья Романович был обескуражен, не знал, что ему предпринять, как исправить финансовое положение, сильно пошатнувшееся за последнее время. Послушаться ли ему проницательной и осторожной Изольды Тихоновны, прекратить всякие сношения с Летуновским и забыть о «фальшивой горе», уже стоившей ему кругленькой суммы? Или же, напротив, не придавать значения вздорным словам экономки и положиться на судьбу, благосклонность которой так неизменно предвещают карты, разложенные тонкими, почти прозрачными ручками Теофилии? Князь не верил ни в черта, ни в бога, ни в предсказания, но в последнее время так запутался, что не знал, за какую соломинку хвататься.

Однажды князь застал в доме ростовщика целую делегацию уральских купцов, среди которых был и Жевнов. Леонтий Порфирьевич бросился, было, ему навстречу, но Белозерский не подал руки. «Мне известно о ваших неудачах с горой, – ничуть не смутившись, сказал купец, – но поверьте слову, это по первости всегда так! Гора еще себя окажет! Гора верная!» Впрочем, увидев мрачную мину, которую состроил в ответ Илья Романович, утешитель поспешил ретироваться. Белозерский хотел тотчас откланяться, но купцы окружили его плотным кольцом и принялись наперебой давать советы.

– В наших краях еще не такое бывает, – говорил один купец, весьма странной наружности, похожий на цыгана, с серьгой в ухе и со смоляными бакенбардами на изъеденных оспой щеках. – Вам надо было жилу покупать, а не целую гору. Куда ее потом, гору-то? Чертям на колпак?

– Гора может оказаться положительно пустышкой, – подхватил другой, бритый, с насмешливой физиономией, копной рыжих волос на голове и колючим взглядом серых глаз, – часто так и бывает, что ни руды, ни меди, один гранит. Жила была бы надежней и, по крайней мере, не так дорого.

– Гранит, конечно, тоже деньги, – принял эстафету третий, маленький лысый старичок, со слезящимися глазками, говоривший с немецким акцентом, – но вряд ли окупит расходы. Вам бы сейчас жилу приобрести золотоносную. Разом покроете все убытки.

Когда купцы направились в столовую, где был накрыт обед, а Илья Романович на минуту остался с глазу на глаз с хозяином дома, Летуновский мимоходом заметил:

– А ведь немец-то, Шмуке, дело советует. Не зря на Урале с юности отирается. Золотоносная жила могла бы вас нынче спасти…

Разговор этот состоялся в июле тридцатого года. Впервые за много лет Белозерский проводил лето в Москве, а не в деревне. Из всех поместий у него остались лишь Тихие Заводи с небольшой убогонькой деревенькой, несколько лет назад почти вымершей из-за черной оспы, время от времени наводившей ужас на северные губернии. Поместье это и раньше мало давало прибыли, а теперь и вовсе захирело. Не было никакой надежды продать его по хорошей цене. Оставалось продать роскошный московский особняк, таким чудесным образом доставшийся ему в двенадцатом году от сестры, и перебраться на более чем скромную квартиру. Впрочем, суммы, вырученной от продажи особняка, достало бы и на покупку золотоносной жилы, и на приобретение небольшого, но приличного положению князя уютного домика где-нибудь в Замоскворечье. Однако все эти жертвы были бы необязательны, если бы Изольда выдала ему из заветного ящика секретера тысчонок сорок наличными. Ведь там обреталось и поболее! Но непреклонная экономка не желала больше ничего слышать о камнях, горах и жилах, требующих новых расходов.

– Ни копейки не дам! – кричала она. – Ни крестьян, ни поместий у вас больше нет, а значит, доход будет получать не с кого! Денег хватит на ближайшие семь-восемь лет, да и то при скромной жизни! А от скромной жизни вы давно отвыкли, стало быть, и на пять лет не хватит!

– Ловко сосчитали, душечка! – иронически оценил ее выпад Илья Романович. – Да только не учли, что золотоносная жила мне будет приносить в год никак не меньше восьмидесяти тысяч ассигнациями…

– Глупости это все! – в гневе махала на него руками Изольда Тихоновна. – Небось со слов Казимирки поете? Опомнитесь! Угомонитесь! Неужели не ясно, что Летуновский затеял вас разорить? Я с самого начала чуяла, что у него тут есть свой интерес, и видите – не ошиблась! Он обдерет вас, как липку, и оставит подыхать под забором!

– Не вы ли, драгоценная моя, еще недавно советовали мне, на манер французских дворян, заняться прибыльным делом? – язвительно напомнил ей князь. – А теперь, когда надо идти ва-банк, я должен по вашей милости пасовать и сделаться нищим?

– Вот-вот, у вас одни лишь карты на уме! – скорбно качала головой экономка. – Ни на что другое вы не годитесь!

Илья Романович огрызался в ответ на ее увещевания, но его и самого терзали сомнения. Он снова стоял на краю пропасти, точно так же, как много лет назад, когда промотал родительское наследство. Так же было и после смерти Натальи Харитоновны, когда перед самой войной князь проиграл в карты особняк на Пречистенке. Каким-то непостижимым образом все возвращалось на круги своя. «Не может такого быть, чтобы удача окончательно отвернулась от меня! – с убеждением говорил он себе. – Я всегда успевал втиснуться в запиравшиеся перед моим носом ворота!» Действительно, наследство Мещерских, однажды неожиданно свалившееся на него, подоспело тогда в последний момент, и князь счел свое спасение за чудо. «Так неужели нынче ничего подобного не произойдет и я в самом деле умру под забором, как грозит мне Изольда?»

Князь даже «на всякий случай» сходил в церковь на Пречистенке, в которой не был много лет, исповедался, причастился и пообещал удивленному священнику пожертвовать немалую сумму на новую колокольню. Это был жест отчаяния.

* * *

О своем окончательном намерении продать особняк он сообщил Изольде Тихоновне промозглым августовским вечером, когда в окна барабанил дождь, а в камине нехотя разгорался огонь. Возившийся с кочергой дряхлый Архип, услышав новость, застонал и перекрестился. Экономка некоторое время сидела молча, в оцепенении, словно ее оглушили обухом по голове, а потом тихо произнесла:

– Что же делать… Видно, вас могила исправит… – Поднявшись с кресел, она направилась к двери, но, едва переступив порог, обернулась и без особой надежды сказала: – Продавайте хотя бы не все сразу. Под библиотеку занят целый флигель, он вам не нужен. Возможно, вам хватит вырученных за него денег…

– Вместо того чтобы давать умные советы, – презрительно ухмыльнулся князь, – достали бы из секретера пачечку ассигнаций, не провоцируя меня на более серьезные жертвы.

– Не просите, денег не трону! – резко ответила она, гневно сверкнув глазами. – Сейчас вы верите Казимирке, а мне слова сказать не даете. Но когда-нибудь вы поймете, кто вам друг, а кто враг! Не было бы только поздно…

Однако князь не мог не признать, что и на этот раз экономка дала дельный совет. С библиотекой он хотел расстаться давно, сразу, как только ему достался по наследству особняк Мещерских. Все эти пыльные, провонявшие мышиным пометом фолианты только зря занимали место. Целый флигель, отведенный Мещерскими под библиотеку, мог бы служить ему для каких-нибудь других, более важных нужд. А всему виной Борис, не разрешивший отцу продавать книги! Илья Романович прекрасно понимал, что дело тут даже не в Борисе, а в Глебе, который с малых лет полюбил читать и тайно просиживал в темном, холодном помещении целые ночи напролет, изучая языки и труды древних врачевателей. Брат хотел сохранить библиотеку в надежде, что тот когда-нибудь вернется. Приезжая в отпуск к отцу, Борис ежедневно просиживал в библиотеке час-полтора. Князь понимал, что он это делает лишь для виду, а на самом деле книги – не его стихия, хоть любимый сын и кропает понемножку стихи. Тем не менее вопроса о продаже библиотеки Мещерских он больше никогда не поднимал, чтобы не огорчать сына, да и чтобы лишний раз не вспоминать о ненавистном Глебе.

«Борисушка уже взрослый мужчина, офицер, – уверял себя князь, – и не станет распускать нюни из-за такой ерунды, как продажа груды заплесневевшей бумаги…»

Не откладывая дела в долгий ящик, Белозерский пригласил известного всей Москве еврея-букиниста, чтобы тот переписал и оценил его книги. Даже с тремя помощниками книготорговец просидел во флигеле почти неделю и, как показалось Илье Романовичу, работал без сна и отдыха, настолько был увлечен. Исписав толстую тетрадь мелким, бисерным почерком, он передал ее в руки князя с низким поклоном и со словами:

– Вы не представляете себе, ваше сиятельство, каким сокровищем владеете! На вашем месте я не стал бы торопиться с продажей…

– Позвольте узнать, сколько стоит это «сокровище»? – перебил его Белозерский, брезгливо поведя в сторону носом. Втайне он надеялся выручить за весь «хлам» хотя бы двадцать тысяч.

– Если вы хотите продать быстро, – с сомнением произнес букинист, – то можно получить восемьсот тысяч ассигнациями… Но это будет чистое разорение для вас!

Какой-то миг Илье Романовичу казалось, что еврей над ним издевается. Вот-вот прыснет и скажет: «Шутка! Восемь тысяч рваными ассигнациями – красная цена этому хламу!» Но букинист был невероятно серьезен, когда продолжил:

– Поверьте мне… Я старый человек и многое видел! В вашей библиотеке есть книги совершенно уникальные, которые я не смог отыскать ни в одном известном мне каталоге. А это значит (невероятно, но так), что это единственные в мире экземпляры…

У князя земля уплывала из-под ног. «Восемьсот тысяч! У меня под носом лежало восемьсот тысяч, и я столько лет ничего о них не знал?!» Он еще не мог до конца осознать этой суммы, вообразить целиком ее масштаб. Ему представлялась высоченная гора денег, вершина которой терялась в сияющих облаках, из которых доносились нежное ангельское пение и рёв триумфальных труб. Букинист продолжал что-то говорить по поводу редких книг, но Илья Романович уже не слушал. «Эх, Борис, Борис! – мысленно сетовал он на сына. – Если бы не его блажь, я бы давно уже произвел оценку…»

– Скажи-ка, милейший, – перебил он книготорговца, – а если бы, к примеру, я продал эту библиотеку в тринадцатом году, она стоила бы тех же денег?

– Ну что вы, ваше сиятельство! – всплеснул руками еврей. – Книги во время войны ничего не стоят, и торговля ими – гиблое дело! Я бы не дал за них и трети цены, да и то…

«Ай да Борис! – усмехался про себя князь. – Сам того не сознавая, сохранил и увеличил мой капитал куда выгоднее Английского банка!»

Давно в жизни Ильи Романовича не было такого ясного, счастливого дня. Однако он решил ни с кем не делиться своей радостью и даже взял слово с букиниста, что тот до поры до времени будет держать в тайне наличие в Москве уникальной библиотеки. «Этот не проболтается, ему выгодно держать язык за зубами», – рассуждал Белозерский, потирая от удовольствия руки. Теперь, когда у него был такой надежный тыл, ему вдруг расхотелось бежать в атаку. «Если я не разорен, то для чего же мне тогда рисковать?» Князь успокоился, и его начали посещать здравые мысли. Картежный опыт кое-чему его научил. Он понял, что нужно остановиться вопреки своему азарту, едкому азарту игрока, не привыкшего пасовать.

За ужином он успокоил расстроенную экономку, которая почти ничего не ела:

– Так уж и быть, драгоценная моя, не стану я продавать дом и тем более Тихие Заводи ради какой-то там жилы. Подумаешь, золото, эка невидаль!

Изольда Тихоновна даже поперхнулась от неожиданности. Прижав к губам салфетку, она зашлась кашлем и убежала в свою комнату, так ничем и не ответив на столь радостное известие.

А на другой день, запросто заскочив к Летуновскому, князь застал у него Жевнова. Купец как будто поселился в доме поляка, что само по себе оправдывало подозрения, высказанные экономкой, о том, что князь попался в лапы разбойничьей шайки. Белозерский, глазом не моргнув, сообщил мимоходом:

– Да, наверное, вам стоит об этом знать… Я решил, во‑первых, совершенно остановить работы на горе. Они разорительны и не имеют никакого смысла. Эту гору с самого начала не стоило трогать, в ней ничего нет.

– Но… – протестующе протянул было Жевнов. Князь даже не взглянул в его сторону. Он обращался исключительно к остолбеневшему от изумления ростовщику.

– А во‑вторых, приобретение золотоносной жилы также не входит в мои планы. Отныне можете не брать меня в расчет, если у вас на примете появятся еще какие-то выгодные покупки! – Князь ядовито выделил голосом слово «еще». – Довольно я сделал опрометчивых шагов и бессмысленных трат.

– То есть, вы хотите сказать, – пробормотал совершенно обескураженный поляк, недоуменно переглянувшись с Жевновым, – что отказываетесь от золотой жилы?!

– Вы совершенно правильно меня поняли, – усмехнулся Илья Романович. Вид у него был чрезвычайно самодовольный, особенно когда он заявил: – Я добуду себе золото в другом месте…

– Как вас понять, князь? – нахмурился Летуновский.

– Вам предлагают жилу не на Урале? – по-своему сообразил Жевнов. – А где, если не секрет? Не мошенничество ли тут какое?

– Не надо строить догадки, господа! – Илья Романович держался триумфатором. – Я намерен держать это в тайне.

Засим Белозерский откланялся, отказавшись отобедать, хотя Летуновский, мечтавший его хорошенько подпоить и все вызнать, очень настаивал. Белозерский словно проснулся и, обнаружив, что его окружают плебеи, перестал держаться с ними на равных, надев брезгливо-высокомерную маску. Князь спрашивал себя, как можно было так долго якшаться с теми, кого он раньше презирал. Теперь, очнувшись от спячки, Илья Романович вдруг вспомнил о своем высоком происхождении. Поэтому ни Летуновский, ни Жевнов на прощание не были удостоены пожатия его холеной руки. Лишь на миг задержался он в роскошной гостиной поляка возле ломберного столика, за которым раскладывала пасьянс невинно улыбнувшаяся ему Теофилия.

– Ваши предсказания постепенно начинают сбываться, сударыня, – не без язвительности сообщил Илья Романович, приложившись к ее маленькой ручке, украшенной дорогими перстнями. – Меня навестила редкая гостья – удача! Быть может, посетит и любовь…

Теофилия Летуновская была настолько ошеломлена, что не нашлась с ответом. Поведение князя повергло в окончательный ступор и самого Казимира Аристарховича, которого трудно было чем-то удивить в принципе.

– Может, он помешался? – авторитетно предположил купец Жевнов, когда дверь за Белозерским захлопнулась. – Банкроты частенько того… В сумасшедших домах их полно!

– Нет… – протянул очнувшийся от изумления Летуновский. – Тут что-то другое.

Примерно через неделю после описанного события и появился Илларион, бывший дворецкий князя. Для Летуновского его появление в первую очередь послужило поводом нанести визит Илье Романовичу, чтобы по возможности узнать хоть что-нибудь о том «золоте», на которое тот набрел. В записке, адресованной Белозерскому, ростовщик написал следующее:

«С Вами ищет встречи некий человек, явившийся ко мне как призрак из прошлого. Он утверждает, что мог бы оказаться для Вас весьма полезным»…

Князь принял их в своей мрачной гостиной, где на стенах до сих пор красовался синий лионский бархат, когда-то после ремонта особняка, пострадавшего от пожара, новенький, глубокого цвета, а теперь выцветший и посеревший. Все так же на стене висела картина «Молитва сироты», приписываемая кисти Буше. Илья Романович, сидя в креслах у холодного огромного камина, долго щурился, прежде чем признал в Илларионе своего бывшего дворецкого. Неудивительно, ведь служил тот недолго, всего несколько месяцев, и это было семнадцать лет назад. Теперь Калошин был, скорее, похож на какого-то малопреуспевшего лавочника, чем на бывшего слугу. Однако пылавшие прежним огнем черные глаза выдавали в нем прежнего природного разбойника.

– Вот каналья! – выругался Белозерский, когда до него, наконец, дошло, кто перед ним стоит. – Где же ты пропадал столько времени? Я уж решил, что и на белом свете тебя давно нет…

– Жив, как видите, Илья Романович… Жив, и пришел перед вами повиниться! – У визитера был такой смиренный, застенчивый вид, что князь на миг засомневался, тот ли это самый, наглый и бесстрашный Илларион или же его двойник. – Поручения вашего я тогда не исполнил, – продолжал бывший дворецкий, опустив голову, – оттого и совестно было возвращаться.

– Так я тебе и поверил! – ухмыльнулся князь. – Совестно ему было! Скажи на милость! Небось свернул с полпути, нашел место подоходней!

– После неудачи, которая меня постигла, я служил в столичной Управе частным приставом, – честно признался Калошин.

– Бывший разбойник служил приставом?! Вот так дела! – Князь был заинтригован. – Как тебе нравится это вранье, Казимир? – обратился он к Летуновскому.

– В Управы иногда берут бывших колодников, – дипломатично заметил тот. – Работа грязная, не всякий захочет пачкаться.

– Ну, а теперь ко мне зачем пожаловал? – В голосе Белозерского все явственнее слышались презрительные нотки. – Неужто казенные харчи опротивели, решил на моих подкормиться?

– Да я не за харчами вовсе, – отмахнулся Илларион, – я пришел, чтобы рассказать правду о вашей племяннице…

– Моя бедная племянница давно в раю вместе со своими домочадцами, – перебил его Илья Романович, скосив глаза на поляка. Тот делал вид, что разговор ему совершенно безразличен, и даже отошел в сторону, с интересом разглядывая портрет несчастной сироты, грациозно сложившей руки на груди и устремившей к небу невинные глаза, полные слез. Впрочем, портрет этот, как и все более-менее ценное имущество князя, был ему давно известен, и ростовщик имел о нем весьма определенное мнение: «Подделка!»

– Как в раю?.. А, ну да… Разумеется, – опомнился от удивления Калошин, – я ведь имел в виду ту авантюристку, что выдавала себя за вашу племянницу.

– Мне нет дела до авантюристок! – отрезал князь. – И до авантюристов тоже! Сброда всякого развелось – не продохнуть!

– Да ведь, Илья Романович, вам до нее дела нет потому, что вы считаете ее покойницей! – скороговоркой выпалил Илларион, отлично понявший, в кого метил князь, говоря об авантюристах. Зная крутой нрав Белозерского, он боялся, что ему укажут на дверь и не дадут досказать. – А она на самом деле жива… Живехонька! Под могильной плитой на кладбище Василеостровского острога лежит совсем другая девица…

– Что за чушь?! – вспылил князь. – Меня известили о ее смерти!

– Да ведь умерла-то не она, Илья Романович, а совсем другая девица, гулящая! – почуяв твердую почву под ногами, Илларион заговорил бойчее. – Ее и похоронили под видом вашей племянницы, то есть… Под видом авантюристки этой. А сама она вышла на свободу под видом той девки! Это мне известно доподлинно через самых верных людей, по старой службе!

Илларион приосанился, всем своим видом показывая, что сказал достаточно, и не намерен более навязываться. В серых выпуклых глазах князя мелькнуло беспокойство. С минуту он смотрел то на Иллариона, то на спину Летуновского, по которой, впрочем, нельзя было ничего прочесть.

– Я повторяю, мне нет до нее никакого дела, – наконец процедил сквозь зубы Белозерский. И внезапно, совсем другим тоном, тревожным и испуганным, добавил: – Где же она сейчас? Тебе известно?

Илларион загадочно улыбнулся:

– Я, Илья Романович, насчет многого, очень многого могу быть известен… Вот только не знаю, сумею ли вам угодить?

– Ты говоришь, семнадцать лет назад она живой вышла из острога… – пробормотал князь, хмурясь и кусая губы. – Это ничего еще не значит. За семнадцать лет она могла семнадцать раз умереть. И даже семнадцать по семнадцать раз! Да пусть она и жива – повторяю, мне до нее дела нет!

– Конечно, конечно, – вкрадчиво заметил Калошин, – смерть не по лесу ходит, а по людям, знаем… Только… Вам-то нет до нее дела, но ведь вполне возможно, что ей… гм… есть дело до вас, и она вновь захочет вас побеспокоить насчет своих имущественных прав… Это будет… Неприятно.

Скромно произнеся последнее слово, Илларион многозначительно умолк. В гостиной стало очень тихо. Летуновский оторвался, наконец, от созерцания молящейся сироты, над которой витали ангелы в количестве, вряд ли потребном одному человеку, и оглянулся на князя. Илья Романович сидел, подавшись вперед, судорожно впившись пальцами в подлокотники кресла, с приоткрытым ртом, будто хотел вскочить и что-то сказать, но одновременно потерял и дар речи, и способности владения членами. Он глядел на бывшего слугу с таким ужасом, словно тот нес на своем смуглом лице огненную печать преисподней.

* * *

Казимир Аристархович вернулся домой совершенно разбитым, с больной головой. Он отказался от ужина и велел камердинеру приготовить ему другой фрак, предназначенный для вечернего приема.

– Что случилось? – войдя к нему в кабинет, настороженно спросила молодая супруга. – На тебе лица нет.

– Все пошло кувырком, – раздраженно бросил он в ответ, – лучше не спрашивай. Как говорится, человек хочет, а Бог хохочет.

– Потому что дело, которым мы все тут занимаемся, не угодно Богу! – Теофилия перекрестилась.

– Неужели? – усмехнулся Летуновский. – По-твоему, Бог покровительствует ворам и мошенникам?

– Как ты не понимаешь, Казимирушка, – ласково сказала супруга, и ее наивные глаза приобрели странно серьезное выражение. – Бог дает князю время для покаяния, чтобы он сам искупил свою вину.

– Не знаю, что ему дает Бог, – с долей сомнения произнес ростовщик, – но Белозерскому всегда в последний момент выпадает удача. Это непременно дьявольское везение.

– Не нам об этом судить, дорогой… Дьявол ничего не может подарить человеку, у него нет на это власти. Он только обещает и потом обманывает. Так что…

Летуновский уже привык к тому, что жена, которую многие считали чуть не дурочкой, говорит подчас неожиданные вещи, особенно если разговор касается вопросов веры. Сам он стал посещать церковь совсем недавно, после венчания. Теофилия настоятельно и в то же время мягко требовала от мужа, чтобы он регулярно исповедовался и причащался, как подобает доброму католику, а по воскресеньям делал пожертвования в церковную казну. Эта материальная сторона веры была очень понятна ростовщику. Вносишь деньги – покупаешь место в раю. И потому Летуновский с таким воодушевлением раскошеливался, когда ему протягивали корзинку для пожертвований. Кроме того, Летуновский по своей личной инициативе передал отцу-настоятелю кругленькую сумму на переустройство храма. Деревянная церковь Святого Людовика Французского должна была вскоре превратиться в каменное здание классического образца.

– Не судите князя, Бог ему судья, – тихо произнесла Теофилия, покидая кабинет мужа. Напоследок он услышал, как она совсем шепотом добавила: – Я ведь говорила, это дурная затея…

Сам Летуновский считал «дурную затею» актом справедливого возмездия. Когда три года назад к нему явился некий барон фон Лаузаннер с письмом от воскресшей Елены Мещерской, ныне виконтессы де Гранси, ростовщик пережил ужасные минуты. Летуновский обнаружил, что оказался соучастником преступления, позволив Белозерскому ограбить сироту, лишить ее огромного состояния. Удар получился вдвойне сокрушительным еще и оттого, что в семье Мещерских его всегда принимали запросто. Он был вхож в дом и знал Елену с колыбели. Поляк частенько одаривал ее дорогими немецкими куклами, детскими веерами, привезенными из Китая, и прочими безделушками. «Балуешь ты мою Аленушку, Казимир, – выговаривал ему граф Денис Иванович. – Не хотелось бы мне видеть в ней индюшачьего жеманства наших московских барынек и барышень. Потому-то и стараюсь оградить ее от лишней роскоши, хочу, чтобы она с детства знала, как живут простые люди. От жизненных невзгод веером не отмахнешься!» И вот эту самую Аленушку, которую ростовщик когда-то баловал вопреки просьбам покойного графа, Илья Романович и ограбил не без его деятельной помощи! Князь заверил и всячески подтвердил, что все Мещерские погибли в страшном московском пожаре, а он, Белозерский, является их единственным законным наследником.

Тогда, три года назад, Летуновский дал себе слово искупить собственную невольную вину. С той поры он действовал в интересах виконтессы де Гранси, решительно отказавшись от какого-либо вознаграждения с ее стороны. «Передайте виконтессе, что я намерен вернуть по принадлежности деньги и поместья ее родителей, чего бы мне это ни стоило!» – заявил он Лаузаннеру-Алларзону. План по разорению князя первоначально был прост, так как ростовщик прекрасно знал его главную слабость – карты. Но не тут-то было. В дело вмешалась строгая экономка, которую поляк сам же когда-то рекомендовал Белозерскому. Летуновский сто раз проклял себя за то, что сам вложил оружие сопернику в руки. «Это все равно, что подарить кому-то свирепую сторожевую собаку, а потом полезть в этот дом с целью ограбления! – сетовал он про себя. – Да еще и с самомнением оказалась бабенка-то!» «Цербер» Изольда проявила себя достойным противником. Если бы не экономка, не ее близкие отношения с князем, которыми она тешила свое тщеславие, Илья Романович влачил бы нищенское существование в Тихих Заводях, а то и вовсе угодил бы в долговую яму.

Летуновскому с Лаузаннером пришлось поломать голову. Барон предпринял поездку на Урал, купил там за гроши несколько «пустышек» и подобрал надежных людей, согласившихся участвовать в афере. Летуновский, наблюдавший за деятельностью Лаузаннера, одновременно восхищался расторопностью сыщика и в то же время побаивался его. «Этот ваш Иегуда Алларзон уж очень смел и боек, как я посмотрю!» – писал он виконтессе в Париж. Продаваемые поместья Белозерского покупались на имя барона, и ростовщик всякий раз настороженно спрашивал в письмах Елену: «Вы ничем не рискуете? Вы настолько доверяете этому еврею?» Между тем при покупке каждого поместья барон сразу же оформлял дарственную и отправлял ее с курьером в Париж. По просьбе виконтессы, имя одариваемого в бумагах не указывалось, она могла вписать его в любой момент.

Летуновский все рассказал Теофилии, поскольку вообще никогда от нее ничего не скрывал и даже уговорил ее подыграть ему с пасьянсом. Супруга долго упиралась, потому что считала гадание на картах большим грехом. «Да ведь тебе не надо, в самом деле, раскладывать никакого пасьянса! – возмущался Казимир Аристархович. – Придется только сказать, что князю выпала удача во всех начинаниях!» «Ты сам не отдаешь себе отчета в том, на что меня подговариваешь! – молодая женщина негодовала так, словно ее склоняли к прелюбодеянию. Она даже заплакала и, уходя к себе в будуар, бросила: «Ни за что, слышишь, ни за что!» Однако вечером, когда ростовщик сидел, насупившись, в своем кабинете у камина, Теофилия осторожно, на цыпочках, подкралась к нему и с виноватым вздохом проговорила: «Что же, я сделаю по-твоему, жена должна во всем слушаться мужа и повиноваться ему…» Ее настроение, прежде неизменно радужное и легкое, менялось теперь с той же частотой, с какой Теофилия ходила к исповеди, а исповедовалась она несколько раз в неделю. Каждый раз, сообщив Белозерскому, какую баснословную удачу сулят ему карты, Теофилия отправлялась в церковь, а после вновь закатывала мужу сцену. «Какого лешего ты сплетничаешь и посвящаешь в наши дела иезуитов?!» – негодовал Казимир Аристархович. «Я исповедовалась, а не сплетничала! – вспыхивала Теофилия. – Вы хотите разорить человека, пустить его по миру и даже меня в это впутали!» «Ну, знаешь! – негодовал Летуновский. – Не думал я, что женюсь на такой святоше!» Теофилия плакала и по нескольку дней дулась на мужа, не желая принимать его на своей половине. Однако Летуновский хорошо изучил отходчивый характер супруги и ничего не принимал близко к сердцу. Вскоре она опять сидела у него на коленях и, накручивая на тоненький палец рыжие с проседью бакенбарды Казимира, щебетала о всяких невероятных пустяках.

…И вот вчера Летуновский узнал, что виконтесса прибыла в Москву. Она прислала ему короткую записку и просила непременно приехать на другой день. Именно на встречу с ней, с прежней «Аленушкой», которую он по неведению ограбил, ростовщик собирался столь тщательно и нервно, поливая бранью камердинера за все его прегрешения, вольные и невольные, – от следов прикипевшего крахмала на манжетах до внезапно хлынувшего дождя, который барабанил в оконные стекла, как назойливый проситель, которого не желают принять.

* * *

Элен де Гранси сняла небольшой особняк в переулке рядом с Маросейкой, сдававшийся за полцены по причине своей дурной славы. Здесь двенадцать лет назад граф Х. в порыве безумия зарубил топором жену и дочь. Графа признали сумасшедшим, и он до сих пор пребывал в соответствующем заведении под неусыпным надзором докторов и жандармов. Родственники-опекуны безумца и его имущества, отбыв за границу, сдавали дом за ничтожно малую цену. Однако желающих снять апартаменты, в которых произошло страшное убийство, не находилось, и особняк пустовал. Барон Лаузаннер, не веривший в привидения, предложил Елене этот выгодный вариант, заметив: «Предрассудки порой неоправданно дорого обходятся людям… Но те, кто предрассудкам чужд, могут выиграть на них!» Подумав немного, Елена согласилась, однако самым строгим образом наказала: «Пусть священник освятит все комнаты!» До священника, однако, дело не дошло, потому что сыщик не вернулся в Москву, а погиб самым ужасным образом на глазах у виконтессы. Всю дорогу из Петербурга в Москву она вспоминала об этом страшном событии и кляла себя за то, что не сумела предотвратить смерть человека, который был ей так необходим. Теперь Елена даже не понимала, что она будет делать в Москве без Алларзона, без своего основного орудия мщения, ведь это он разработал план полного разорения князя Белозерского, ее дядюшки. Именно он являлся постановщиком спектакля, последний акт которого еще не был разыгран. Алларзон был так скрытен, и в силу своей профессии, и по натуре, что виконтесса даже не знала всех участников этой пьесы. И, как назло, не осталось никаких записных книжек и дневников сыщика! Все уничтожил свирепый огонь, бушевавший несколько часов в его доме. Теперь была одна надежда – Казимир Летуновский, хотя бы частично посвященный в план барона Лаузаннера.

Виконтесса со своей малочисленной свитой прибыла в Первопрестольную поздним вечером. Накрапывал мелкий сентябрьский дождь, пахло мокрыми липами и дымом костров, пылавших по всему городу. По мнению доктора Гааза, утверждавшего, что холера распространяется не только по воде, но и по воздуху, эти костры были хоть и малой, но все равно защитой перед надвигающейся на город страшной эпидемией.

Новая дорога, недавно проложенная из Петербурга в Москву, сильно утомила Элен. Несмотря на то что ее называли модным французским словом «шоссе», она тем не менее показалась виконтессе скверной и мучительной по сравнению с европейскими дорогами. В скорости был небольшой урон: от Парижа до Варшавы проезжали тридцать – тридцать пять миль за сутки, а из Петербурга в Москву двадцать восемь миль за двадцать четыре часа уже казались чудом. Но качество дорог не шло ни в какое сравнение. Тряска была настолько ужасной, что невозможно было уснуть, и к концу путешествия тело ныло так, словно подверглось жестокому избиению, несмотря на мягкие подушки, которыми путешественники запаслись загодя. Поэтому, прибыв в Москву, смертельно уставшие Елена с Майтрейи сразу уснули, толком даже не успев рассмотреть свое новое пристанище.

Они проспали почти сутки и только на третий день по приезде выбрались в город. Прогулялись пешком до Красной площади, а оттуда, наняв экипаж, проехали по бульварам и остановились у Новодевичьего монастыря. Впервые за семнадцать лет Елена посетила могилы родителей и была крайне удивлена тем, что надгробия находились в прекрасном состоянии. Она-то думала, что найдет их заросшими мхом и крапивой, совершенно заброшенными. Напротив, отполированные гранитные плиты блестели, как новые, трава вокруг них была прополота, а на могилах отца и матери лежали букеты увядших цветов. «На днях была очередная годовщина их смерти, – размышляла виконтесса. – Кто же принес сюда эти цветы? Не дядюшка ведь, в самом деле?!» Других родственников у нее не осталось, и Елена терялась в догадках.

– Смотри, здесь написано твое имя! – в изумлении воскликнула Майтрейи, указав пальцем на могильную плиту.

– Там лежит моя нянька Василиса, – спокойно ответила виконтесса. – После пожара ее по ошибке приняли за меня и похоронили рядом с родителями. Так я перестала существовать для мира живых, и мне пришлось родиться заново, с новым именем.

Елена говорила почти шутливо, но в ее голосе слышалась глубоко спрятанная горечь. Майтрейи жадно внимала этому очередному откровению своей покровительницы и подруги, сдвинув тонкие, прелестно очерченные брови, и ее смуглое лицо слегка бледнело от волнения. С тех пор как они пересекли границу Российской империи, принцесса узнавала много нового о своей наставнице. И хотя виконтесса рассказывала далеко не все и старалась быть очень осторожной, ее прошлое было так печально, что рассказы эти всякий раз глубоко ранили сердце Майтрейи. Девушка молча изумлялась тому, насколько скрытной и загадочной оказалась Елена, которую она с детства считала самым близким человеком, с которой привыкла делиться сокровенными тайнами и желаниями. В детстве не было у Майтрейи такого секрета, который оставался бы неизвестен Елене долее минуты. Но теперь Майтрейи начинала взрослеть и понимать, что человеческое сердце глубоко и в нем есть такие пропасти, о которых другому человеку, будь он даже близким и любимым, ничего не дано знать.

Посетив кладбище, они вернулись домой, и виконтесса, осмотрев свое новое жилище, снова, как и в Петербурге, осталась очень недовольна выбором Алларзона. В прошлый раз она разбранила только его вульгарный вкус, хотя снятый им в Петербурге особняк был устроен с полным комфортом. Сейчас она находила, что дом вовсе непригоден для жилья. Правда, высказать свои претензии нынче было некому…

Дом, который снял для нее знаменитый парижский сыщик, снаружи выглядел совершенно невинно. Это был типичнейший московский особняк, притаившийся в одном из переулков, в один этаж, с небольшим мезонином, оштукатуренный и окрашенный в желтый цвет, с плоскими полуколоннами по фасаду. Вход в него был со двора, совсем крошечного, где едва помещался один экипаж. Все было довольно скромно и вполне привлекательно, учитывая цену, за которую предприимчивый Алларзон снял жилье. Сюрпризы, и неприятные, начинались внутри.

Когда виконтесса со своей воспитанницей прошли анфиладой комнат, вытянутой вдоль фасада, они молча переглянулись. На всегда веселом, оживленном личике Майтрейи отобразился испуг. Елена, пожав плечами, заметила:

– Что же, мы здесь не навсегда…

Она говорила небрежно, чтобы успокоить девушку, до которой, стараниями слуг, уже дошла страшная история особняка. Майтрейи была глубоко чувствительна к подобным вещам. На этот раз и сама Елена, отличавшаяся куда большим хладнокровием, испытала нечто вроде страха.

С первого взгляда в этом доме не замечалось ничего зловещего. Комнаты были маленькие, но светлые. Обои – чистые и довольно дорогие. Обстановка – старомодная, но вполне достаточная. И все же этот дом внушал тревогу, смутную и неодолимую. Сам его стылый воздух, в котором чувствовался угрожающий сладковатый душок, сохранил в доме атмосферу той кровавой расправы, которую учинил здесь безумец. Елена долго простояла у окна, но по переулку никто не прошел, не проехал ни один экипаж. Казалось, этого места избегали. Оглядев комнаты, виконтесса приказала снять и вынести из дома во флигель все зеркала и портреты, которые здесь водились в необычайном изобилии. Они казались ей немыми свидетелями преступления – в зеркалах отражались ужасные сцены, портреты предков графа и графини беспомощно взирали на то, что происходило на их глазах. Майтрейи целиком одобрила этот малодушный шаг. Едва оглядевшись в этом доме, она мечтала только о том, чтобы скорее отсюда уехать.

Вечером явился Летуновский. Виконтесса совсем не увидела перемен в его внешности. В детстве ростовщик казался ей стариком, сейчас он выглядел точно так же, словно время для него остановилось. Зато Казимир Аристархович едва узнал в этой бесстрастной красавице прежнюю Аленушку, бойкую, веселую, наивную девчушку, которую он баловал в детстве дорогими подарками. У Аленушки были самые веселые на свете глаза, какие только видал Летуновский. Глаза виконтессы были словно зимние озера, закованные голубым льдом. Взгляд, холодный и пронизывающий, разом охватил всю фигуру ростовщика, заставив его задрожать.

– Государыня моя, Елена Денисовна, должен я повиниться перед вами в содеянном, хоть и без злого умысла я это натворил… – начал он, предпринимая неуклюжую попытку встать на колени. – Ведь я, получается, вас ограбил, отдав прощелыге Белозерскому то, что по праву принадлежало вам.

– Немедленно встаньте! – строго приказала виконтесса. – Не вы меня ограбили, а дядюшка. Он всю Москву сумел обмануть, не только вас. Поэтому не в чем вам передо мной виниться. К тому же теперь мы компаньоны и делаем одно дело.

– Увы, вынужден признаться, что наше с вами дело прогорает, – заявил Летуновский после того, как поднялся с колен и был приглашен сесть в кресло.

– То есть, как прогорает? – сдвинув брови, грозно спросила Элен.

– Ваш дядюшка не желает больше вкладывать средства в изумрудные горы и золотоносные жилы и ведет себя так, будто сошел с ума! – горестно сообщил Летуновский. – Кто же мог этого ждать?! Он был покорен, как ягненок, и плясал под мою дудку… И вдруг начал бунтовать!

«Час от часу не легче! – с тревогой думала Елена. – С Зинаидой вышла осечка, ей удалось сбежать, еще и дядюшка начал коленца выкидывать!»

– Не понимаю, что с ним происходит, – продолжал между тем Казимир Аристархович. – Откуда что взялось? Заговорил о каком-то золоте, которое сам раздобудет… Поместий у него больше нет, значит, доходов он никаких не имеет. Часть капитала сохранила для него Изольда Тихоновна, экономка, которую я сам в свое время ему рекомендовал. Однако денег надолго не достанет. Оптимизм князя кажется мне беспочвенным… Разве что Илья Романович внезапное наследство получил, на наше с вами несчастье?

– Неоткуда ему ждать наследства, – твердо заявила виконтесса, – родственники его покойной супруги бедны, как церковные мыши. Насколько я знаю, он женился по любви, а не по расчету. Я слышала однажды, как мои родители обсуждали брак Ильи Романовича на Наталье Харитоновне, удивляясь, что он выбрал именно ее, когда были невесты и побогаче, и породовитей. Что же касается нас, Белозерских-Мещерских, то вы и сами прекрасно знаете, я – его единственная родственница.

– Что же тогда стряслось? – развел руками поляк. – Ну не клад же он нашел, в самом деле?.. А еще, – вспомнил вдруг Летуновский, – явился к нему этот разбойник после стольких-то лет…

– Разбойник? – переспросила Елена.

– Илларион, бывший дворецкий князя, – подтвердил ее догадку Казимир Аристархович, – свалился, как снег на голову. И, представьте себе, подлецу известно, что вы живы! Откуда он это может знать?

– Илларион ведь некогда служил частным приставом в Гавани, – загадочно усмехнулась она, – и по долгу службы был посвящен во многие тайны.

Виконтессу даже порадовала эта новость, потому что Алларзон еще год назад потерял из виду Иллариона Калошина, бежавшего из столицы в неведомом направлении.

– Неужели дядюшка снова взял его на службу? – поинтересовалась Елена.

– Взял! Два сапога пара, хозяин и слуга! – в сердцах воскликнул Летуновский, не упомянув, впрочем, о том, что способствовал встрече старых знакомых. – Вопрос лишь в том, достанет ли Белозерскому денег платить жалованье этому молодчику? По глазам вижу – аппетиты у него нешуточные! И где князь возьмет деньги, в которых, по его словам, больше нужды не имеет? Как бы сейчас пригодился ваш сыщик!

– К моему глубокому сожалению, барона Лаузаннера больше с нами нет… Он погиб во время пожара в своем доме, – коротко сообщила Елена, решив, что лишние подробности Летуновскому знать ни к чему.

Однако этих слов было довольно, чтобы вызвать у ростовщика сильнейшую нервную реакцию. Его лицо внезапно покрылось багровыми пятнами. Он тяжело задышал.

– Это был поджог? Лаузаннера убили? – вдруг подпрыгнул он в кресле и, тяжело дыша, произнес: – Я предчувствовал что-то подобное… Даже во сне видел! Такие авантюры, какую вы затеяли, добром не кончаются!

– Что вам в голову взбрело, дорогой Казимир Аристархович? – спокойно перебила его Елена. – Это был несчастный случай, каких сотни. Неопытная, неуклюжая служанка разлила керосин и опрокинула свечку. Я сама была тому свидетелем, и мне едва удалось спастись. Вот взгляните, на руках до сих пор видны следы ожогов.

И она показала ему тонкие, белоснежные руки аристократки, испещренные мелкими розово-коричневыми шрамами. Казимир Аристархович, услышав про несчастный случай и несколько успокоившись, покачал головой:

– По всей видимости, вам не суждена смерть от огня. Пережив московский пожар двенадцатого года, вы будете жить долго и счастливо!

Ему самому льстила эта мысль, ведь он тоже пережил московский пожар. Мечтая о небывалом долголетии, Летуновский цеплялся за любую соломинку, за любую примету или просто глупое поверье.

– Каждый проживет столько, сколько ему отмерено, – усмехнулась виконтесса де Гранси, – хотя мне бы очень хотелось сократить срок пребывания на этом свете одному моему родственнику.

– Увы, дорогая моя виконтесса, – вздохнул Казимир Аристархович, – князь находится в полном здравии, обзавелся любовницей… Да еще, судя по его поведению, откопал где-то клад…

После его ухода Елена еще долго не поднималась с кресел, обдумывая все, что рассказал Летуновский. Она прекрасно понимала, что трусливый, мнительный и лицемерный ростовщик никогда не заменит ей Алларзона, с его цепким умом и смелостью солдата, без оглядки бегущего в атаку. Однажды сыщик признался, что был когда-то унтер-офицером наполеоновской армии, провел несколько лет в русском плену, а потом еще какое-то время жил в обеих столицах, пока не получил в наследство небольшой уютный домик в Париже. С бывшим офицером можно было строить грандиозные планы и смело смотреть в глаза опасности. Казимир же оказался форменным трусом, малопригодным для рискованных дел. Но искать нового сообщника уже не было ни времени, ни сил.

Ее тревожные грустные мысли прервала Майтрейи. Девушка ворвалась в гостиную в невероятном возбуждении.

– Представь себе, Элен, – воскликнула она с порога, – я только что видела в окне своей комнаты Глеба Белозерского!

– Ты не обозналась? Это действительно был он? – с некоторой долей сомнения спросила виконтесса.

– Да, да, совершенно точно! Я его ни с кем не могу спутать! – вырвалось у принцессы, и она тотчас залилась румянцем. – Представь, он шел по нашему переулку в компании двух очень странных людей и оживленно с ними беседовал. Я так и остолбенела, они прошли мимо окна, и он в мою сторону не взглянул…

– Почему тебе показались «очень странными» его спутники? – Елена едва сдерживала улыбку, настолько девушка была воодушевлена этим незначительным происшествием. Наивная и прямая, она не привыкла хитрить и совсем не умела скрывать свои чувства.

– Они были похожи на циркачей, уличных артистов, – вдохновенно сообщила принцесса. – Один совсем маленький, почти карлик, в костюме Арлекина, а другой, напротив, высоченный, широкоплечий атлет, в трико и плаще…

– Гм… Действительно, странная компания для Глеба, – задумчиво произнесла Елена.

– Я хотела окликнуть его из окна, – еще пуще краснея, призналась девушка, – но посчитала это не совсем приличным. Тогда я послала за ним служанку Мари-Терез…

– То есть, ты решила пригласить его к нам на обед вместе с циркачами? – рассмеялась, развеселившись, наконец, виконтесса де Гранси.

– Об этом я не думала, – потупилась Майтрейи.

– И что Мари-Терез? Вернулась с добрыми вестями?

– Да, то есть… Нет! Она упустила их из виду. Говорит, они свернули в какой-то крохотный проулок, а она побоялась идти следом, потому что совсем не знает города и боится воров.

– Очень разумно с ее стороны, – одобрительно кивнула Елена. – Москва только с виду кажется простой, а на самом деле заплутать в ней легко, как в лабиринте. Имей это в виду, если решишься на променад в одиночку, чего я тебе решительно не советую! Однако вполне вероятно, что Глеб обитает где-то неподалеку, – неожиданно заключила она, – раз он шел пешком и не взял извозчика. Да и прохожих в этом переулке что-то не видать… Думаю, мы вскоре увидимся…

Лицо принцессы при этих словах просветлело. А виконтесса, отослав девушку в ее комнату и перебравшись из гостиной в будуар, полулежа на кушетке и теребя пальцами бахрому на атласном покрывале, вдруг вспомнила тот далекий вечер в библиотеке Мещерских, когда они с маленьким Глебом и Евлампией уютно устроились за самоваром, а старый Архип, ворча и почесывая спину, растапливал для них камин.

– Боже! – вдруг воскликнула Елена и, вскочив на ноги, нервно зашагала по комнате. – Как я могла забыть о библиотеке!

Никто, ни Алларзон, ни Летуновский, ни дядюшка не догадывались, какую ценность представляет библиотека Мещерских. Елене было известно, что князь хотел продать ее сразу же после войны, когда редкие книги стоили гроши, но благодаря Глебу и Борису этого не сделал. Теперь же стоимость библиотеки должна была достичь баснословной цифры.

– Вот где клад зарыт! – хлопнула в ладоши виконтесса, разбудив под потолком звонкое эхо. Она тотчас написала записку Летуновскому.

«Пожалуйста, скорее узнайте, – говорилось в ней, – сколько примерно сейчас могут стоить редкие средневековые фолианты по медицине, алхимии, астрологии, философии и прочим наукам. А также попробуйте выяснить, не навещал ли в последнее время дядюшку кто-нибудь из известных московских букинистов? Поторопитесь! От вашей расторопности может зависеть успех нашего дела…»

Глава третья

Дорожные встречи, случайные и не случайные. – Триумф политики деревенского «Фигаро». – Княжна Головина вновь обретает мать

Если Элен де Гранси дорога из Петербурга в Москву показалась длинной и мучительной, граф Евгений Шувалов почти ее не заметил. В компании статского советника Дмитрия Антоновича Савельева, новоприобретенного друга, бывшего недруга и соперника, он чувствовал себя превосходно и ничем не тяготился. Большую часть пути они вспоминали свое боевое прошлое: Савельев – войну с турками, Евгений – французские баталии. Ничто так не сближает мужчин, некогда побывавших в переделках, как рассказы о самом страшном, смертельно-роковом в их жизни. Тем более, когда-то оба во время военных действий получили тяжелые увечья, от которых долго не могли оправиться.

Савельев расхохотался, когда на первой же после Петербурга станции их нагнала знакомая карета, кучер которой имел еще более ошеломленный вид, а лошади – загнанный. Карета с грохотом въехала на двор почти сразу за их экипажем, едва путники успели выйти, чтобы немного размять затекшие ноги.

– Сдается мне, твоя сумасшедшая племянница все-таки не вернулась к родителям, как ты ей приказал, сэр Ланселот! – с добродушной усмешкой констатировал Дмитрий Антонович. – Знаешь, видал я на своем веку влюбленных барышень, видал и таких, которые считались решительными… Но твой предмет – вне конкуренции! Ну и характер! И в кого она такая?! Отец – истинный дипломат, рассчитывает каждое слово, осторожен, пуглив… Не хотелось бы сказать – труслив. Вот о ее матушке ничего сказать не могу – не имею чести быть знакомым. Должно, в нее пошла…

И действительно, из запыленной кареты поспешно выбралась Татьяна в сопровождении своей английской служанки. Увидев графа, она тотчас кинулась к нему, не смущаясь тем, что на них смотрел с десяток зрителей – проезжающих и служащих станции. Евгений, лихорадочно сочинявший краткую, убедительную речь, которая уж во второй-то раз должна была подействовать и вернуть обезумевшую девушку в лоно семьи, не смог припомнить из нее ни слова. Когда Татьяна, в своем черном платье, покрытом дорожной пылью, прямая и дрожащая, как натянутая струна, пошла прямо к нему, не сводя с него голубых глаз, сейчас грозно потемневших, ему показалось, что это приближается сама судьба, которой бессмысленно что-то доказывать. Граф молча протянул руки ей навстречу, словно принимая ее появление как неизбежность. Татьяна сделала еще шаг, остановилась и вложила тонкие дрожащие пальцы в его ладони. Ее руки были ледяными.

– Я поехала за вами, хотя вы прогнали меня домой, – сказала Татьяна низким, сдавленным голосом. Чувствовалось, что она в любой миг может разрыдаться. – Вы должны запомнить, что никакого дома там, в Петербурге, у меня больше нет. Я не хочу без вас жить ни одного дня, а вы предлагаете мне ждать шесть лет, пока не истечет срок ссылки. Помните, я угрожала вам, что покончу с собой, утоплюсь, если вы меня отвергнете? – Улыбка, появившаяся на ее побледневших губах, была одновременно жалка и величественна, как бывает жалко и величественно искреннее проявление сильных чувств. – Это было ребяческое заявление. Так говорят девчонки, чтобы им купили новую куклу или скаковую лошадь. Я беру свои слова обратно – я не стану сводить счеты с жизнью. Жизнь сама покинет меня – я не смогу жить, если вы отвергли меня, мое сердце само остановится…

– Послушайте, дорогая моя! – перебил ее граф, при этом слегка пожимая ледяные руки девушки. – Я готов на все, чтобы вы не страдали так, как сейчас страдаете… Кроме одного: я не могу губить вашу жизнь. Давайте повременим, пока не кончится моя ссылка…

– Заклинаю вас, больше ни слова о ссылке! – взмолилась Татьяна. – Какое мне дело до нее?

– Не могли бы вы, мадемуазель, отпустить моего арестанта, – с подчеркнутой вежливостью обратился к Татьяне подошедший к паре Савельев. – Сейчас он в некотором роде представляет собой собственность государства!

– Снова вы лезете в чужие дела! – грубо бросила ему девушка. – Жандарм!

– Я лезу в чужие дела, как вы изволили выразиться, не по склонности натуры, а по долгу службы, так сказать, – улыбнулся ей ничуть не задетый статский советник и прибавил: – Ну, а как товарищ вашего дядюшки предлагаю всем вместе отужинать в здешнем трактире, разумеется, за мой счет.

– За мой! – возразил Евгений.

– Поужинаем за счет казны, – подмигнул ему Савельев. – Мы ее не разорим!

Трактир при станции был довольно приличный – недавно выстроенный, чистый, еще пахнущий свежим тесаным деревом. Для «благородных» гостей тут имелось особое отделение, отгороженное от остального зала дощатой переборкой, оклеенной дешевыми голубенькими обоями в цветочек. Там приезжие и устроились втроем.

За переборкой расположились слуги Евгения и Татьяны. Вилим и Бетти, долговязые, рыжие, востроносые, очень походили на брата с сестрой. Это было неудивительно, если учесть, что Вилим (или Вильгельм) был незаконным сыном крепостной девки, которая прижила его от немца-учителя, а Бетти (или Элизабет) происходила из Манчестера, из семьи старшего приказчика крупного торговца мануфактурой. Возможно, их воинственные германские предки некогда и состояли в родственных отношениях…

– Что это ваши прекрасные глазки все на мокром месте? – приосанившись, начал светскую застольную беседу камердинер графа. С девицами он всегда держался развязно.

Выпуклые «рачьи» глаза прекрасной англичанки, красноватые от природы, сейчас были совершенно красны от пролитых слез. Она то и дело подносила к ним платок.

– Как же мне не платч, – отвечала англичанка, плохо говорившая по-русски, – если май леди дэн и нотч рыдай?

Она старалась не смотреть прямо на Вилима, держалась прямо, словно ее костлявая спина была прибинтована к доске, и почти ничего не ела.

– Зря, между прочим, не кушаете, – заметил жизнелюбивый Вилим, – неизвестно, что вас там ждет впереди. Уж если вы с барышней насовсем бежали из Питера и этаким вот тайным манером, даже и без багажа, хотите ехать за моим господином до Москвы, а там – до нашей владимирской деревни, то – ууу… Наголодаетесь еще в дороге!

– Май леди так решил! – гордо заявила Бетти. – Она хочет, чтобы все было, как у других декабрист!

Вилим поперхнулся и зажал рот салфеткой, изумленно глядя на англичанку, которая тем временем с подозрением разглядывала лежавший перед ней на тарелке кусок тушеного мяса.

– Значит, вот как… – пробормотал слуга, снова берясь за вилку и нож, чтобы вступить в сражение с жилистым трактирным жарким. – А деньги-то на дорогу у вашей госпожи есть?

– У леди деньги мало! У мэня йэст май сэлори… Май жалованье… Тоже мало… – смущаясь, призналась Бетти.

– Вы будете тратить свое жалованье на госпожу? – удивился Вилим, до сей поры имевший весьма низкое мнение о великодушии прислуги женского пола. Дитя людской, он был слишком хорошо знаком с ее нравами и обычаями. Вилим знал сотню способов обокрасть своего господина, но, к чести его надобно признать, ни разу не воспользовался ни одним из них.

– Йес, – гордо заявила служанка, – я буду давайт кушать май леди, даже если я сам умирайт голодны смертч. Так!

И Бетти храбро принялась за еду.

Услышав это, молодой камердинер графа проникся уважением к англичанке, над которой раньше посмеивался и про себя называл «жердью». Он вспомнил, как в марте четырнадцатого года при осаде Парижа рискуя жизнью, вытаскивал тяжелораненого барина из-под обломков рухнувшего здания. В тот миг он тоже не думал о себе и не слышал, как рядом свистели пули.

Тем временем за соседним столом шла не менее увлекательная беседа, которая также мешала ее участникам отдавать должное гастрономическим чудесам дешевого придорожного трактира.

– Вот увидите, когда вы вернетесь домой, ваш папенька уже по-другому на все посмотрит, – убеждал Татьяну Евгений. – Ну, а ваша маменька всегда была разумной женщиной…

– Но только не в последнее время, – с тяжелым вздохом заключила девушка и грустно добавила: – Мне кажется, что у меня больше нет семьи…

– Не надо так отчаиваться! – продолжал уговаривать ее граф. – Только представьте: я пришлю вам в Петербург приглашение на Рождество, и вы с вашими домочадцами приедете к нам в деревню. По снегу, в теплых санях, все вместе, без всякой вражды, без ссор!

– А я, в свою очередь, выступлю миротворцем между вашим папенькой и дядей, – вставил Савельев, снова подмигнув Евгению, – и вообще берусь подготовить господина сенатора к неизбежной развязке.

– Вы оба сейчас говорите глупости! – вспылила девушка. – Отец никогда не согласится на этот брак…

– Вы не можете этого знать наверняка, – возражал Дмитрий Антонович, – под грузом обстоятельств человек иной раз меняет свои самые твердые и незыблемые решения.

– Хорошо. В таком случае поставьте себя на место моего дорогого папеньки-сенатора, – неожиданно предложила Татьяна. – После всего, что случилось, вы бы дали своей дочери согласие на брак с декабристом? Чтобы она уехала от вас за тридевять земель?

За столом установилась тишина, Татьяна и Евгений выжидающе смотрели на статского советника, будто от его следующих слов зависело их будущее.

– Если бы у меня была взрослая дочь… – протянул Савельев после затянувшейся паузы, глядя куда-то в сторону, – во всяком случае, я не стал бы чинить препятствия ее любви… – Помедлив немного, он добавил: – Даже если бы избранником моей дочери был государственный преступник.

По всему было видно, как нелегко дались чиновнику Третьего отделения эти крамольные слова.

– Даю тебе честное слово, Савельев, что я не поставлю в известность твое жандармское начальство об этом разговоре, – на этот раз без всякой иронии произнес Евгений.

– Вы оказались намного человечнее, чем я о вас думала! Мой отец никогда, никогда в жизни бы так не сказал! Вы – молодец! – взволнованно призналась статскому советнику Татьяна, скорая как на осуждение, так и на восхищение.

Она впервые посмотрела Дмитрию Антоновичу прямо в глаза. До этого лицо жандарма ее не интересовало, она отметила лишь пересекавший щеку уродливый шрам, и этого было достаточно, чтобы проникнуться к Савельеву еще большей неприязнью. Теперь же, избавившись от предубеждения против этого человека, Татьяна разглядела в глубоком, задумчивом взгляде Савельева страдание, какую-то неутихшую боль, которую не сумел скрыть от своих собеседников этот могущественный, облеченный властью человек. Но в следующий миг, взяв себя в руки, статский советник уже смотрел на влюбленных с покровительственным видом, как добрый, но строгий отец на проказливых детей.

– Я вижу, что решение ваше твердо, Татьяна Павловна, вы доказали это своей готовностью принести жертвы, которых от вас не посмеют принять! Я лично берусь подготовить вашего папеньку к предстоящей помолвке, – серьезно обратился к девушке Савельев. – Вот как только управлюсь с делами в Москве и вернусь в Петербург, первый же визит нанесу господину сенатору. Даю вам слово офицера! А вы, в свою очередь, должны пообещать мне, что немедленно возвратитесь домой и больше не будете нас преследовать, подвергая себя множеству опасностей и неудобств… Все можно устроить совершенно цивилизованно, без кровавых страстей!

– И не подумаю возвращаться! – дерзко перебила его Татьяна, вспыхнув, как маков цвет. – Не смейте мне указывать, вы мне не отец!

Статский советник покачал головой и заметил Евгению с усмешкой:

– Смотри, брат Шувалов, как бы тебе не сгореть дотла от эдакого огня!

– Дорогая, – нежно взял ее руку граф, – не надо ссориться с господином статским советником. Он искренне хочет нам помочь и желает только добра.

Татьяна взглянула ему в лицо, пожала плечами и вдруг закрыла ладонями лицо, склонилась на грудь к Евгению и разрыдалась. Услышав из-за перегородки звук рыданий, Бетти бросила вилку и расплакалась тоже, словно между слезными железами госпожи и служанки существовала невидимая мистическая связь. Вилим из уважения к чувствам горничной даже перестал жевать.

– Пойду, узнаю насчет лошадей, – с этими словами Дмитрий Антонович поспешно ретировался. По всему было видно, что он не на шутку взволнован и растроган.

Через полчаса казенная карета была готова. За нею порожняком должна была следовать карета Шувалова с Вилимом на облучке, та самая, на которой Евгений нелегально прибыл из владимирской деревни в Петербург. Наемная карета, впопыхах нанятая Бетти для бегства с Татьяной, представляла собой не что иное, как старую развалюху, чьи славные подвиги и дальние путешествия остались в далеком прошлом. Она еще не была готова. Возница, нерасторопный мужичонка с красным носом выпивохи, переминаясь с ноги на ногу, отвесил несколько поклонов подряд господам, когда те выходили из станционного трактира, а потом обратился к молодой княгине:

– Полагается мне, барыня добрая, деньжат с вашей милости получить на починку оси. Экипаж деликатный, городской, а ваша милость сорвали меня с биржи да приказали ехать незнамо куда… Того гляди – развалимся по дороге!

– Ну-ка, дай гляну на твою развалюху! – Савельев направился к сооружению, которое извозчик имел наглость именовать каретой. Мужичонка следовал за ним вприпрыжку, окрыляемый надеждой получить «на водку», все время пытаясь обогнать статского советника и на ходу жалуясь ему на трудную долю петербургского извозчика.

– Да знаю я вашего брата! – отмахивался от него, как от назойливой мухи, Дмитрий Антонович. – У вас у всех трудная доля, когда денег на опохмелку не хватает!

Осмотрев оси и колеса, Савельев пришел к неутешительному выводу.

– Н-да, действительно, раритет… Небось, еще при государе Павле Петровиче был изготовлен! На такой колымаге далеко не уедешь! Ваша невеста, граф, в опасности, – заявил он Шувалову, – и вряд ли доедет на этом чудовище обратно до Санкт-Петербурга.

– Так пусть берет мою карету! – тут же нашел выход Евгений. – Я все равно еду с вами, в казенной.

– Так-то оно так, – согласился статский советник, – а в каком экипаже, скажите на милость, я вас отправлю в деревню? Ведь мы расстанемся, даже не доехав до Москвы? Вы отправляетесь в свою ссылку, я – в столицу…

– Моя деревня всего в ста верстах от городской заставы, – напомнил Шувалов. – Там станции на каждом шагу, и весьма бойкие. Найму уж где-нибудь экипаж, да получше того, в котором погналась за мной Татьяна! Главное, вернуть наших беглянок домой…

На том и порешили. Татьяна с англичанкой, не скрывая радости, пересели в удобную карету графа. Евгений строго-настрого наказал Вилиму доставить барышню в Петербург, на Каменный остров, сдать с рук на руки родителям, а потом немедленно вернуться в деревню. На дорогу Вилиму была выдана некоторая сумма денег.

На прощание, высунувшись из окна кареты, Татьяна с горечью сказала возлюбленному:

– Бог свидетель, я хотела последовать за вами, чтобы никогда уже не расставаться на этом свете… Но вы предпочитаете соблюсти все формальности и приличия, и ждать, ждать… Что ж, третий раз я на вашем пути не встану! Пусть будет так, как вы хотите. Я подчиняюсь вашей воле и своей судьбе.

– Мы скоро встретимся, – виновато пряча глаза, пообещал Евгений, сжимая ее руки, – не держите только на меня сердца…

– Да не на каторгу я его везу, в самом деле! Не в Сибирь! – возмутился статский советник, чье присутствие нимало не смущало влюбленную пару, как, впрочем, и наличие кругом зевак. – Некоторые молодые барышни, начитавшиеся романов, весьма склонны все драматизировать!

– А некоторые жандармы, начитавшиеся циркуляров, весьма склонны лезть не в свое дело! – взорвалась Татьяна.

Лицо Дмитрия Антоновича уже исказилось гримасой и с уст рвалась очередная колкость, но тут вмешался Вилим:

– Вы уж извиняйте, ваше высокородие, – с высоты облучка бесцеремонно откозырял камердинер графа статскому советнику, – но барышню, должно быть, заждались папенька с маменькой. Надобно поспешать…

– Пишите мне в деревню! – успел только крикнуть возлюбленной Евгений. – Адрес Вилим подскажет…

– Прощайте! – сдавленно произнесла Татьяна и задернула кожаную шторку, чтобы никто не увидел вновь ее слез. Читатель может не сомневаться, что верная Бетти в тот же миг расплакалась тоже.

– Ну и плут же, однако, этот твой рыжий! – сказал Савельев, когда карета скрылась в дорожной пыли. – Себе на уме и весьма высокого мнения о собственной особе!

– О да! – подтвердил Евгений. Он улыбался, хотя на сердце у него было тяжело. – Но, собственно, у него немало добродетелей… Например, он невероятно предан мне, услужлив, честен. Чего еще можно желать?

– Повидал я на своем веку этаких услужливых и честных фигаро, – с недоверием заметил статский советник. – Они, как правило, помыкают своими господами.

– Ты, брат, прозорливец! – засмеялся граф. – Так и есть, порой он мною крутит… Ведь, если бы не Вилимка, я бы никогда не предпринял столь опасного вояжа в Петербург. Он раздобыл чужие документы и усадил меня, еще не протрезвевшего, в карету…

– Способности у него, однако, впечатляющие! Мой тебе совет – жени его поскорее! – вполне серьезно предложил статский советник. – Стрелы Амура сильно действуют на этих пронырливых каналий. Они почему-то всегда умудряются навязать себе на шею такую благоверную, которая потом ими всю жизнь крутит, как волчком!

– А ты не думаешь, дорогой мой жандарм, – усмехнулся Евгений, – что молодожены объединят свои таланты и вместе начнут вертеть и крутить своим господином?

– Были такие случаи, – согласился Савельев, – доходило даже до уголовщины! Но это бывает, если господин совсем размазня и безмозглая марионетка! Ты, Шувалов, не таков и сможешь за себя постоять. Я ведь не первый день тебя знаю! – Он многозначительно коснулся шрама на своей щеке, и оба разом рассмеялись.

* * *

…Между тем Татьяна, заявившая о своей покорности судьбе, вовсе не собиралась возвращаться домой. Попытка пойти напролом не удалась, и теперь она обдумывала план дальнейших действий. В этом плане отсутствовала только одна составляющая – покорное ожидание официально благословленной свадьбы под родительским кровом. Татьяна понимала, что отец-сенатор никогда не согласится на ее брак с опальным родственником. Совместные доводы Евгения и статского советника были очень убедительны, но убеждали они только их самих. Татьяна уже приняла и отвергла с десяток самых сумасбродных планов своего немедленного воссоединения с любимым, как вдруг поняла, что карета останавливается.

Отъехав всего на полверсты от дорожного трактира, Вилим остановил лошадей и спрыгнул с козел.

– Что случилось? – испуганно спросила княгиня, выглядывая из окна кареты.

– У меня есть план, Татьяна Павловна, – заговорщицким громким шепотом произнес камердинер графа. В такой секретности, правда, не было никакой нужды, так как подслушивать было некому, но Вилим испытывал наслаждение оттого, что в его жизни появилась новая интрига, а интрига без тайны для него интереса не имела. – Ведь вы не хотите возвращаться в Петербург? Нет? А я, по секрету вам признаюсь, обещал графине Прасковье Игнатьевне, что хозяин приедет обратно в деревню с невестой. Что же получается? Выходит, вам в Питер возвращаться совсем не резон! Вас ждут совсем в другом месте!

– Браво, браво, Вилим! – бурно захлопала в ладоши Бетти. Слуга, явно подражавший какому-то виденному им актеру, шаркнул в пыли ногой и театрально раскланялся. Татьяна утерла слезы и невольно улыбнулась.

– Да, но как же мы поедем? – озадачилась она. – Ведь мы тогда снова встретимся в дороге с графом и статским советником? Будет то же, что сегодня. Они велят мне возвращаться в Петербург…

– А мы их обгоним, вот и не встретимся! – с самодовольной улыбкой заявил Вилим.

– Но как?

– Днем мы будем ехать медленно, деревнями, в объезд. Там дороги хуже, но у вас в карете имеются мягкие подушки. Зато еда в деревне нам обойдется дешевле, да она там и посвежее. Уж мы с Бетти не оставим вас голодной, ваше сиятельство! Ночью же я буду выезжать на главный тракт и гнать лошадей во всю мочь в ту пору, когда наши господа отдыхают на постоялых дворах. Верьте чести, мы их обгоним!

– Да, но ты совсем не будешь спать! – с сомнением произнесла княгиня. На лице англичанки был ясно написан ужас вперемешку с восхищением. Бетти обожала чувствительные романы и все с ними связанное – геройство, клятвы, подвиги и жертвы.

– Я буду спать днем на сеновале, пока лошади отдыхают, – тут же нашелся Вилим. – Часа два-три меня вполне освежат. Я неприхотлив! А вы будете спать ночами в карете. Будет, конечно, трясти, но к этому привыкают…

– Он – джени! Джени! – снова восторженно захлопала в ладоши Бетти.

– Да, ты – гений! – воскликнула окончательно убежденная Татьяна. – Не будем терять времени, едем скорее!

Перед тем как княгиня задернула занавеску, московский Фигаро успел подмигнуть своей рыжей Сюзанне. Та добродетельно зарделась и спряталась в глубь кареты с такой поспешностью, словно ее пытался соблазнить сам неотразимый Ловлас. Вилим уселся на козлы, взмахнул бичом, гикнул диким голосом… Лошади бодро взяли с места, и карета покатилась вдаль, вздымая облака белой пыли.

* * *

Еще двое наших старых знакомых направлялись из Петербурга в Москву, но не в экипаже, а верхом. Насколько драгунский кивер шел к лицу штабс-капитана Белозерского, настолько же нелепо он смотрелся на голове прапорщика Ростопчина. В кивере тот казался еще меньше ростом, а мелкие черты лица становились совсем незначительными. Другим бравым офицерам форма неизменно шла, его же сильно старила, и в свои семнадцать лет он выглядел на все тридцать. Словом, тщедушный сын знаменитого губернатора окончательно терялся рядом с красавцем Борисом Белозерским.

Всю дорогу младший Ростопчин пребывал в меланхолии, причиной которой стала внезапная смерть примы Неаполитанской оперы Сильваны Казарини. Первая же его влюбленность закончилась таким нелепым и трагическим образом! Борис, прекрасно знавший, что у его друга не было ни малейшего шанса заслужить расположение певицы, тем не менее всячески его утешал, чтобы тот окончательно не пал духом:

– Она ведь обещала тебе еще один тур вальса, это говорит о многом! И мазурка была за тобой, помнишь? А уж после мазурки Казарини была бы тобой просто покорена… Ты отлично танцуешь!

– Да, да, непременно была бы покорена! – самодовольно и вместе с тем горестно восклицал Андрей. При упоминании рокового бала в Царском Селе он тут же приходил в невероятное волнение, на его бледных щеках проступали розовые пятна. – Если бы, черт возьми, не французская кадриль! И не мерзавец Бенкендорф! Это он погубил Сильвану…

– В «Петербургских ведомостях» писали о каком-то сердечном приступе, – напомнил Борис.

– Это ложь! – возмущался Ростопчин. – Ты видел ее – это была певчая птица, райский цветок, совершенство! Какой у нее мог быть сердечный приступ при таком изумительном цвете лица?! Полно тебе… Она покончила с собой. Бенкендорф сказал ей во время танца какую-то мерзость, я видел, как страшно она изменилась в лице и потом танцевала как неживая. Наверняка он унизил ее, захотел сделать своей шпионкой и доносчицей. Я предвидел его домогательства, поэтому ни за что не уступал ему французскую кадриль. Но Сильвана сама предпочла его мне…

– Потому что она испугалась за тебя, – заметил старший товарищ. – Иначе вышел бы грандиозный скандал, а ты сам знаешь, Бенкендорф не из тех людей, с кем можно ссориться!

– Да, да, разумеется, она поспешила предотвратить скандал! – подхватил Андрей. – Ведь этот мерзавец посмел мне угрожать, и я не собирался это так оставить. Бедняжка! Ах, какой он негодяй!

– А почему ты не бросился за нею вслед, когда она расстроила наше каре и покинула зал? – Этот вопрос Борис давно уже хотел задать другу.

– Так ведь я в это время танцевал, неужто ты не видал?.. С Виельгорской…

– С Эльзой Карловной, что ли? С Биронихой? – усмехнулся Белозерский.

– Нет, с ее дочкой, – выдержав паузу, признался Ростопчин.

– Так ведь ей всего десять лет! Она – дитя! – недоумевал Борис.

– Ну вот поэтому я и не мог бросить танца и расстроить каре, – поник головой Андрей, – ведь это был первый бал в ее жизни. Первая кадриль с настоящим кавалером – и вдруг такой конфуз… Бедняжка выплакала бы себе глаза!

– Что ж, это было очень благородно с твоей стороны, – с удивлением взглянул на друга штабс-капитан.

Борис не винил себя напрямую в гибели той, что безнадежно любила его с детства. Да, он оттолкнул ее, отверг ее нежные чувства, не оставил ей надежды, которую Сильвана, оказывается, питала все эти годы. Да, он был прямолинеен, почти груб, позволил себе даже насмехаться над этой девицей… Но только так можно было привести в чувство чересчур экзальтированную итальянку. «И какая невероятная глупость! – восклицал про себя Борис. – Можно ли было оставаться такой наивной дурочкой!» Он не верил в то, что именно его издевки стали причиной гибели певицы, но все же осознавал некоторую свою причастность к этой неожиданной, трагической развязке. Прочитав в газете некролог, Борис несколько дней не мог прийти в себя. Его мучила совесть. Он даже порывался писать стихи, посвященные Сильване Казарини, надеясь, что их напечатают в ближайшем номере «Сына Отечества». Однако рифмы вылетали какие-то несуразные, сравнения банальные до зубной боли, и в результате выходило нечто шаблонное, неискреннее, вроде панегирика на заказ. Борис Белозерский не умел посвящать стихов Каталине Обольяниновой, позже принявшей сценическое имя Казарини, ни при ее жизни, ни после ее смерти. В конце концов, он вынужден был признать, что не испытывает к покойнице никаких чувств и только зря тратит время. Несмотря на угрызения совести, он в ту же ночь легко и вдохновенно написал сонет, посвященный индийской принцессе. О прекрасной Майтрейи он помнил каждую секунду и хранил ее необыкновенный образ в своем сердце. Наутро он отослал сонет в редакцию «Сына Отечества», и уже к вечеру получил записку от Булгарина, что стихи понравились и будут опубликованы в ближайшем номере.

Однако Борису не терпелось самому прочесть сонет Майтрейи, как некогда он читал свои стихи покойной Лизе Ростопчиной, приводя девушку в трепет и восторг. Он отправил записку кузине, виконтессе де Гранси, с просьбой принять его, но посыльный вернулся с ошеломительной новостью – виконтесса вместе с воспитанницей отбыли в Москву. Это было ударом для штабс-капитана. Борис так надеялся, что индийская принцесса, столь явно обласканная двором и лично императрицей Александрой Федоровной, останется в Царском, и он будет часто с нею видаться, приезжая из Гатчины.

С каждой минутой князь Борис все больше ощущал, что не видеть Майтрейи для него становится мукой. Он испросил в полку отпуск для себя и Андрея Ростопчина, которого не мог оставить в плену его черной меланхолии. К тому же, прапорщик недавно получил письмо от матери, в котором та сообщала о приезде старшего брата, графа Сергея, вернувшегося домой после долгих лет скитания по Европе.

Решено было, что они вдвоем отправятся в путь. Однако Белозерский до конца не представлял себе, какую рану оставила Сильвана Казарини в сердце его друга. Андрей всю дорогу говорил только о безвременно умершей певице и о роковом бале в Царском Селе да осыпал проклятиями шефа жандармов.

Штабс-капитан предпочитал ехать деревенской дорогой, полагая, что мягкая земля полезнее лошадям, чем засыпанное гравием шоссе. Его конь по кличке Преданный служил ему девять лет и считался самым старым в полку. Однако Борис ни за что не хотел с ним расставаться, любил его всей душой и берег.

* * *

Доехав до большого села, путешественники решили перекусить в трактире, стоявшем у самой околицы. Они спешились и, так как их никто не встречал, сами привязали коней к кормушке с сеном. В это ранее время в темноватой просторной зале, пропахшей табачным дымом и кислыми щами, было еще малолюдно. В углу одиноко обедал какой-то мрачный бородач. В другом углу два мужичка, уже довольно пьяненькие, братались и лезли друг к другу целоваться. Впрочем, они не слишком шумели. Офицеры, усевшись за стол у окна, заказали подоспевшему сонному половому обед.

– Каждое лето, отправляясь в отпуск в наше подмосковное имение, я изучал все кабаки на этой дороге, – просвещал товарища Белозерский, – и знаю прекрасно, что где можно вкушать, а чего лучше не касаться. Здесь, например, можно было угоститься недурственными печеными петушками…

– Отчего только петушками? – без энтузиазма поинтересовался Ростопчин.

– Да потому, дружище, что курица несет яйца, и режут ее в деревне только, когда она нестись перестает! А петухов в курятнике много не нужно. Оттого и петушки… Как только я отведаю их тут, сразу чувствую – дом уже рядом!

– А меня вот домой не тянет… – признался Ростопчин.

– Неужели? А как же Вороново? – удивился Борис, считавший ростопчинское поместье самым прекрасным местом на земле. Ведь именно там он испытал настоящее счастье, встретил свою первую любовь, а людям свойственно идеализировать места, где они были счастливы.

– Знаешь, дружище, Вороново без отца превратилось в монастырь, последнее пристанище иезуитов, – криво улыбнувшись, ответил Андрей. – Матушка собрала там два десятка девиц, в основном француженок, старых дев и падших женщин. Выстроила католическую часовню. Она бы и собор построила, если бы ей позволили. Святые отцы приезжают из Москвы служить воскресные мессы, исповедуют и причащают девиц. Матушка даже вознамерилась обратить всех своих крестьян в католичество и сама принялась обучать их французскому и латыни…

В своем гневном воззвании, оставленном на воротах пылающего поместья, граф Федор Васильевич Ростопчин написал в двенадцатом году: «…Я по собственному побуждению поджигаю свой дом, чтобы вы не осквернили его своим присутствием. Французы!.. Здесь вы найдете только пепел!» По иронии судьбы и по прихоти супруги покойного губернатора в заново отстроенном Воронове царил исключительно французский дух. Даже крестьяне принудительно обучались языку, который яростный галлофоб Ростопчин всячески изгонял из русской жизни и из собственной лексики. Однако курьезам не суждено было иссякнуть в этом славном семействе. Мужики слабовато продвигались во французской грамматике, зато графиня Екатерина Петровна, разменяв шестой десяток, была вынуждена наконец-то сесть за штудии родной речи, и она вдруг, хоть и коряво, заговорила по-русски. Вдоволь наобщавшись с крестьянами, графиня безмятежно использовала необычные для своей среды просторечные обороты и слова, вроде «ахти», «авось», «кажись», «анадысь». Особое удовольствие ей доставляло слово «посыкнуться», то есть посягнуть, возыметь дурное намерение. Она употребляла его по случаю и без случая. «Да как ты посыкнуть-то посмел на барское добро?!» – выговаривала она конюшему, опоившему лошадь. «В погребе мыши посыкнули на окорок, надоть его в людскую отослать…» Словом, если бы граф Федор Васильевич воскрес, он бы немало удивился такому прогрессу.

Андрей всегда неохотно вспоминал о доме. Его раздражала опека Бенкендорфа и неусыпный надзор императора Николая за семьями, перешедшими в католичество. И, конечно, особое значение государь придавал семье Федора Ростопчина, который должен был остаться на страницах истории как русский патриот и хранитель православной веры.

– Всякий раз, как я возвращаюсь домой, мать заводит разговор о перемене веры, – жаловался другу Ростопчин-младший. – При этом она прекрасно понимает, что мне придется тогда оставить службу и поставить крест на любой карьере в России. Для нее самый показательный пример успеха – это наша строптивица Софи, вышедшая удачно замуж за француза и ставшая настоящей француженкой. Брат Сергей, скитавшийся по Европе и приехавший в Москву, скорее всего, от безденежья, тоже вполне подходит для осуществления маменькиных замыслов. Он ничего из себя не представляет! Но меня-то, русского офицера, она могла бы оставить в покое! Так нет, ей угодно сделать из меня католика, хотя бы для этого потребовалось сломать мне жизнь…

Граф Андрей обратил очень мало внимания на поданных петушков, в самом деле превосходно запеченных. Он бесконечно говорил о наболевшем, потакая своей меланхолии, изливал душу перед человеком, которого считал не просто самым близким другом, но в какой-то степени даже родственником.

Когда обед был окончен и офицеры, расплатившись, вышли из трактира, штабс-капитан обратил внимание на стоявшую во дворе карету. Рядом возился, запрягая лошадей, рыжеволосый долговязый парень, безбородый, безусый, но с огненного цвета бакенбардами.

– Ба! Да это же Вилимка Сапрыкин! – воскликнул Белозерский. – Слуга моего московского соседа, графа Шувалова.

– Князь Борис Ильич! – тотчас признал его славный Фигаро. Он держался развязно и фамильярно, как человек, знающий себе цену. – Какими судьбами? Вот так встреча!

– Разве граф не в своей деревне, под домашним арестом? – шепотом спросил Борис, вплотную приблизившись к Вилиму. – Хотя, кажется, я видел его давеча в Царском Селе, на императорском балу…

– Обознаться изволили, ваше сиятельство, – глазом не моргнув, нарочито громко ответил слуга, – мой хозяин безвыездно проживает в своем Владимирском имении, как ему и положили от властей.

– Наверное, обознался, – не стал спорить штабс-капитан, – давно не видел твоего хозяина, уже и лицо его стерлось в памяти. А кого же в таком случае ты везешь и куда следуешь? – поинтересовался Борис.

– А это княжна Головина со своей английской горничной решили проведать графа в деревне, – с апломбом произнес Сапрыкин. – Так что я их милость сопровождаю!

– Княжна, вероятно, родственница Шуваловым? – продолжал допрос Белозерский.

– Племянница моего хозяина, – кивнул Вилим.

– Племянница? Держу пари, что молода и хороша собой?

– Так и есть, – с достоинством ответил Вилим. – А вот и они изволят идти, собственной персоной…

На задах трактира виднелось отдельно стоящее строение, в котором проезжавшим отдавались внаем для отдыха комнаты. Однажды Белозерский и сам воспользовался гостеприимством местного предприимчивого трактирщика и сто раз проклял здешних клопов. Оттуда и вышла Татьяна в сопровождении Бетти. Фигаро бросился к ним и, подведя барышню к господам офицерам, представил князя так свободно, будто был ему ровней:

– Прошу любить и жаловать, Татьяна Павловна: наш московский сосед, князь Белозерский Борис Ильич.

Штабс-капитан поклонился и поцеловал смутившейся девушке руку. После чего указал на всеми забытого, окончательно затосковавшего прапорщика:

– Граф Андрей Ростопчин, сын нашего легендарного московского губернатора.

Молодой Ростопчин поцеловал юной особе ручку с трепетом и любезно спросил:

– Как же вы отважились на такое путешествие, без надлежащего сопровождения? Должно быть, вы очень смелая девушка…

– Приходится быть смелой, – оправившись от внезапного смущения, прямо отвечала Татьяна, – когда твой суженый находится под арестом, а родители даже слышать не хотят об этом браке.

– Так вы невеста Шувалова?! – изумившись, воскликнул штабс-капитан. – Вот так новость! А все его считали безнадежным холостяком.

– И, судя по всему, вы сбежали из дома? – предположил прапорщик.

– А что мне оставалось делать, господа? Ведь сердцу не прикажешь…

– Это верно, – согласился Борис. Андрей тотчас поник головой, вспомнив свою несчастливую влюбленность. – В таком случае, – продолжал Белозерский, – разрешите нам сопровождать вас в дороге! Мы послужим вам надежной охраной до самой Москвы. Увы, в деревню мы вас сопровождать не сможем – служба… Но до московской заставы – мы ваши верные слуги!

– Да-да, – поддержал прапорщик, – вам совершенно невозможно так ехать! Мы станем вашими рыцарями и будем считать вас нашей госпожой! Приказывайте, что вам угодно, – мы исполним!

– Я вам очень признательна, господа, – растрогавшись этой пылкой речью, произнесла Татьяна. – И я без всяких колебаний принимаю ваше великодушное предложение!

– Да только ничего у вас не выйдет, господа драгуны, – заносчиво возразил рыжий слуга. – Я намереваюсь доставить княгиню в деревню за пятеро суток. Буду гнать лошадей ночами по главной дороге, а днем делать привалы в деревнях.

– Разумно, – одобрил Борис и с улыбкой добавил: – Мы с Ростопчиным придерживаемся такой же тактики. Галопом пускаем коней только по ночам, когда дорога совершенно пуста.

– Я буду делать всего лишь два привала, утром и вечером, по два-три часа, чтобы поспать и дать отдых лошадям, – продолжал пояснять Вилим и, взбираясь на козлы, с ленцой, зевая, добавил: – Так что могу хоть на что поспорить, что вам, с вашими барскими привычками, ни в жизнь меня не догнать.

– Нет, братец, ты нас плохо знаешь, – иронически подкрутил ус штабс-капитан, – на учениях нам приходилось делать долгие марш-броски вовсе без сна и пищи. Впрочем, ты забавный малый, и если желаешь непременно заключить пари, давай поспорим.

– Мои условия, – сразу встрепенулся и по-деловому начал Сапрыкин, – если по пути до московской заставы вы отстанете хотя бы на милю, подарите ящик «Вдовы Клико» четырнадцатого года моему хозяину на свадьбу.

При этих словах Татьяна покраснела до самых кончиков ушей. Она поспешила сесть в карету и закрыть окно шторкой. Однако весь дальнейший разговор девушка слушала очень внимательно, прижав палец к губам, приказывая тем самым Бетти молчать. Англичанка, восхищенная бойкостью Вилима и его смелостью с господами, беззвучно хихикнула.

– Экий ты чудак, братец… Почему шампанское должно быть непременно четырнадцатого года? – поинтересовался Андрей.

– Думаю, потому, что в этом году граф Шувалов был тяжело ранен при взятии Парижа, – пояснил Борис. – Ну, а мне-то что с тебя взять, коли ты проиграешь пари? – обратился он к Вилиму.

Тот задумался, почесал затылок. По всему было видно, что проигрывать он не собирался, а взять с него действительно было нечего.

– Пусть заберется на пожарную каланчу, – придумал Ростопчин-младший, – и кукарекает, пока его оттуда не снимут.

Грубоватая шутка была вполне в духе его батюшки Федора Васильевича, который, в бытность свою московским губернатором, любил устраивать для слуг всякие забавные состязания, иногда кончавшиеся увечьями.

– Идет, – согласился Вилим, – прокукарекаю отличным манером, коли проиграю. Да только я выиграю!

– По рукам! – воскликнул штабс-капитан. – Разбивай, Ростопчин!

Едва карета, сопровождаемая теперь двумя вооруженными всадниками, тронулась с места, Бетти прошептала по-английски своей госпоже: «Он обеспечил нас охраной до самой Москвы! Господа теперь есть и спать не будут, лишь бы не проиграть пари! Ах, какой он умный!» Татьяна, до сих пор поглощенная лишь своими чувствами, впервые внимательно взглянула на служанку. Та зарделась и поспешно уткнулась в какой-то чувствительный роман, который все равно не могла читать из-за сильной тряски.

Когда до Москвы оставалось всего полсотни верст, Борис Белозерский начал подшучивать над шуваловским Фигаро.

– Придется тебе все-таки, Вилимка, кукарекать с пожарной каланчи! – смеялся он, подмигивая Андрею Ростопчину.

– Заливаться петухом – дело нешуточное, – в свою очередь подхватывал прапорщик, – надо бы хорошенько порепетировать. Ну, например, можно погонять лошадей и одновременно кукарекать.

– Правильно, одно другому не мешает, – продолжал насмехаться штабс-капитан. – Или вот еще! Ты мог бы будить нас средь бела дня по-петушиному, когда мы отдыхаем на деревенском постоялом дворе.

– Смейтесь, смейтесь, господа, – с невеселой улыбкой отвечал Вильгельм Сапрыкин, – мы пока еще не в Москве, а в дороге всякое может случиться.

И как в воду глядел!

* * *

Во время последнего привала на постоялом дворе, уже под самой Москвой, Бориса разбудил шум на улице. Выглянув в окно, он увидел возле трактира толпу, состоявшую в основном из мужиков и баб. Они что-то громко обсуждали, а одна баба вопила в голос: «Ой, люди добрые, что ж это деется! Скоро нас всех на тот свет заберут!»

– Что за чертовщина?! – воскликнул в сердцах штабс-капитан. Ему снилась Майтрейи, он читал ей стихи, которые на днях будут напечатаны в «Сыне Отечества», и она восхищалась ими, как некогда Лиза. И такой прекрасный сон был прерван криком сумасшедшей бабы!

Андрей тоже проснулся и спросонья вяло спросил:

– Что там творится?

– Не могу понять, народ зачем-то собрался… – пожал плечами Борис. – Пойду, посмотрю…

– Я с тобой! – соскочив с постели, быстро стал одеваться Ростопчин.

При виде внезапно появившихся офицеров народ немного расступился, и Белозерский протиснулся к крыльцу трактира. Знакомый трактирщик, стоявший на верхней ступеньке, был бледен и, очевидно, чем-то сильно напуган. В ответ на расспросы он молча указал Борису куда-то под крыльцо. И в тот миг, когда толпа затихла, штабс-капитан услышал негромкий, уже осипший крик младенца. Справа от крыльца, в тени, на куче мусора, лежала мертвая женщина, а по ее животу, обтянутому линялым полотном сарафана, ползал малыш, еще грудной, не умеющий ходить, месяцев шести-семи. Голова покойницы была обмотана рваным платком, лица видно не было, и лишь по виду загорелой до черноты шеи можно было предположить, что она молода.

– Вона, может, господин офицер разберется, – произнес кто-то из мужиков, – а то нашего урядника не дозовешься…

– Третий день в запое Тимофей, – раздался другой голос из толпы.

– Кто это? – обратился Борис к трактирщику, кивнув на женщину.

– Бродяжка, – едва вымолвил тот, стуча зубами, как в лихорадке, – вчера здесь объявилась… сказывала, что с Волги пришла…

– Холерная она! – взвизгнула та самая истеричная баба, которая разбудила Белозерского.

– Как пить дать, – спокойным голосом подтвердил мужик, сообщивший о запойном уряднике, – Волга нонче вся в заразе.

– А ребенок? – спросил всезнающего мужика Белозерский. – Он-то вроде здоров. Почему же его никто не возьмет от нее?

– Здоров-то он с виду здоров, да кто его знает! – отвечал всезнающий мужик. – Возьмешь такого ребятенка в дом, да свою же семью и накажешь. Не ровен час, все от холеры примрут.

– Неужели среди вас нет никого, кто пожалел бы этого несчастного младенца? – обратился к мужикам и бабам Борис. «Неужели страх перед холерой сильнее христианской любви?» – про себя недоумевал он, оглядывая мрачные, непроницаемые лица.

Ответа не было. Люди упорно молчали. Малыш к этому времени замолк. Крепко обняв мертвую мать, он, постанывая, сосал ее холодный палец, ища себе пищи и спасаясь от страха.

– Где тут ближайший лазарет? – обратился к трактирщику штабс-капитан.

– Больница есть в селе Алтуфьеве, – подсказал всезнающий мужик вместо лишившегося от страха дара речи трактирщика. – Это верст девять отсюда, надо взять налево от столбовой дороги. Я покажу…

– Эй, братец, ты в своем уме? – дернул Бориса за рукав Андрей, который до сих пор не вмешивался в переговоры своего командира с крестьянами. – Девять верст туда и столько же обратно! Восемнадцать верст – займет у нас полдня. А через час проснется Вилимка, и мы карету с этим рыжим чертом на козлах уже не догоним. Ты проиграешь пари…

– К черту пари! – закричал Борис. – Вели седлать лошадей! Едем в Алтуфьево!

Белозерский с трудом оторвал малыша от матери. Он едва сделал шаг, прижав младенца к груди, как народ в страхе отпрянул одной живой волной.

– Дайте хоть тряпку какую-нибудь обернуть его, вы, христиане православные! – бросил он.

Одна из молодых баб, словно в беспамятстве, сорвала с себя новешенький цветастый платок и кинула Борису. Обернув в платок вновь заоравшего младенца, штабс-капитан ловко вскочил на коня, приведенного прапорщиком. Окинув напоследок жгучим взглядом крестьян, он хотел многое им высказать, пристыдить… Но так и не произнес ни слова, словно его сковало то же темное, тяжелое молчание, что и стоявшую у крыльца толпу.

Теперь, держа на руках младенца, штабс-капитан не рисковал гнать Преданного галопом и ехал рысью. Зато малыш, укачанный ровным бегом лошади, крепко уснул и не беспокоил больше душераздирающим криком господ офицеров. Вскоре добрались до Алтуфьева. Местный фельдшер, полный весельчак весьма почтенного возраста, осмотрев ребенка, констатировал, что тот абсолютно здоров, и принялся кормить беднягу хлебным мякишем, смоченным теплым парным молоком, сердобольно приговаривая:

– Наголодался, бедняжечка! У-ту-ту, какой крепыш! Хорошо тебя мамка выкормила, брат… – В его близоруких добрых глазах показались слезы. – Ну, ничего, жить-то надо, проживем как-нибудь… Мы тебя тут подкормим и пристроим к хорошим людям. Мальчики у нас нарасхват! Землю пахать надо… Пахарь будешь!

«Пахарь» сидел на коленях у фельдшера, прижавшись к его круглому теплому животу, с жадностью кукушонка заглатывал мякиш и, казалось, внимал каждому слову.

– А еще у нас прорезались два зуба, – продолжал добрый старик, – и мы будем кушать все, что нам дадут… Эге, брат, да ты не прост!

– Пожалуй, нам пора ехать, – встрепенулся Борис, умиленно наблюдавший за идиллической картиной.

– Честь имеем! – заторопился Андрей.

Оба щелкнули каблуками, звякнули шпорами и направились к двери, но их окликнули.

– Погодите, господа! – обратился к ним фельдшер. – А имя?

– Какое имя? – озадачились драгуны.

– Ну как же! Вы спасли мальчика и теперь должны дать ему имя.

– Глеб, – не раздумывая, предложил штабс-капитан. – Пусть будет Глеб Борисович.

– Прекрасно! – воскликнул старик и обратился к малышу: – Ну, что, Глебушка, уже съел свой хлебушко? А у меня еще есть кашка…

Но этой заманчивой кашки господа офицеры уже не увидели. Они вышли во двор лечебницы и направились к колодцу. Обоих мучила жажда. Белозерский набрал полное ведро и, обливаясь, захлебываясь от жадности, выпил почти треть, после чего передал ведро прапорщику. Но Ростопчин не успел даже отхлебнуть – внезапно над ними распахнулось окно, и добрый фельдшер в отчаянии закричал:

– Не смейте! Что вы делаете?! Вода может быть заражена!

– Да бросьте! – махнул рукой Белозерский. – Отличная вода!

– Нет уж, извольте в этом вопросе мне подчиниться, господа! – не унимался старик. – А коли хотите пить – пожалуйте ко мне на чай, скоро поспеет самовар… Холера близко, воду можно пить только вареную, запомните это и друзьям передайте! – И добавил смягчившимся, добродушным тоном: – Ну так что же? Чайку?

Однако чаевничать офицерам было некогда. Пожав плечами, Андрей вылил воду из ведра наземь и заявил:

– В трактире вина выпью! Оно полезней…

* * *

…Дальнейшее путешествие статского советника и графа Шувалова было безмятежным и легким и носило тот беспечный характер, который всегда доставляет путешественникам удовольствие и отвлекает от тяжелых дум. Уже перед самой Москвой, когда близился час расставания, Евгений признался:

– Веришь ли, брат Савельев, у меня на самом деле никогда не было настоящих друзей. Думал я, что есть один, да обманулся! Был такой, подполковник Андрей Рыкалов, из-за которого я в Петропавловскую крепость и угодил! На войне я считал его своим самым верным другом, а на поверку он оказался подлецом и завистником. Сам он состоял в тайном обществе, в Союзе Благоденствия, и меня как-то на собрание затащил, только я понятия не имел, куда попал. Мы там сильно повздорили… И представь, в отместку, чтобы меня погубить, он внес мое имя в протокол, в список членов общества, и после во все протоколы вносил! А сам вскоре вышел в отставку и уехал в Америку… Ау, брат, не достанешь его оттуда… А хотелось бы мне в глаза ему взглянуть! – Евгений кусал губы, вновь переживая те страшные дни заточения, когда его таскали на допросы, бессмысленные, оскорбительные, бесконечные. – Ну, это случай, вопиющий к небу, как говорили наши деды… Другие были проще. Скажем, мой кузен Павел, ныне сенатор Головин… В юности он мне казался идеалом и был ближе всех на свете. Каких только достоинств я ему не приписывал, да, по правде говоря, он ими в избытке и обладал! Есть люди, которые всем нравятся, которых все любят… Приветлив, ласков со всеми, блестящ в разговоре, неизменно уместен… И что же? С годами кузен превратился в чинушу, эгоистичного и трусливого… И я не могу ничего иного, как презирать его!

– С сенатором я имел случай пообщаться и могу сказать, что идеального в нем я заметил мало! – с улыбкой отвечал Дмитрий Антонович. – В нем наверняка и раньше было все то, о чем ты сказал, брат Евгений, только ты этого не замечал! Ты – человек без двойного дна, Шувалов, простой, в самом хорошем смысле, и потому ты видел в людях в основном положительные качества. С годами пришли страдания, пришел опыт, зрение обострилось. У меня вот в детстве тоже были два закадычных дружка, Васька Погорельский и Севка Гнедой. Я-то всегда знал, что они не ангелы, хоть Севка и сделался священником. Ваську отец часто бил, учил уму-разуму. Нынче он, унаследовав поместье покойного папеньки, сечет своих крестьян до смерти, день ото дня звереет и беспробудно пьянствует. Вот тебе и друг… Куда с таким?! Этого зверства в нем раньше не видно было. А с Севкой нас поссорила Елена Денисовна. Не простил он мне той «потешной свадьбы», которая вывернула наизнанку всю мою жизнь. До сих пор обиду держит, хотя по долгу службы (и дружбы!) должен бы простить. Гостил у меня недавно в Петербурге. Говорил красиво, долго говорил, до одури, примеры из Священного Писания приводил… А в душе, чувствую, презирает меня. Видит во мне только жандарма… – с тяжелым вздохом заключил Савельев.

– Странные мысли посещают меня в последние дни, – после долгой паузы признался граф, – будто вся эта история с Еленой, наша с тобой давняя дуэль, новая неожиданная встреча – все это было предопределено и имеет какой-то тайный, неведомый нам с тобой смысл…

– Все под Богом ходим, – пожал плечами статский советник.

Не доезжая до Москвы, на одной из крупных станций, они расстались. Попрощались жандарм и ссыльный, словно старые друзья, сердечно обнявшись и крепко пожав друг другу руки. Евгений, как и намеревался, нанял экипаж и отправился прямиком в деревню.

– Я вот о чем, барин… Я везти рядился, оно конечно, и от слова своего не отрекаюсь… Но как бы нам с вашей милостью в карантин не угодить! – проехав версту и основательно откашлявшись, обернулся извозчик. Он и до этого хотел заговорить с седоком, крякал, чесал в затылке и часто оглядывался. Это был крепкий, солидный мужик с широченной спиной, туго обтянутой новым армяком, и умными хитрыми глазами. – А то на позапрошлой неделе один мой товарищ застрял на Нижегородской дороге. По слухам, до сих пор там баклуши бьет, местных клопов откармливает.

– Разве здесь, на Владимирском направлении, поставили карантины? – удивился Шувалов. – Ведь холера с юга идет!

– Она, кажись, уже отовсюду лезет, – критически заметил возница, – говорят, уже по Волге-матушке до Ярославля добралась, знать, и во Владимир скоро прибудет!

– Ну-у, ты хватил, братец! – усомнился Евгений. – Где Ярославль, а где Владимир!

– Так ведь зараза не на лошадях скачет, а, как ученые люди говорят, все больше по воде плывет, да по ветру летит. Подует ветерок с Ярославля на Владимир, вот мор там и зачнется.

– Типун тебе на язык! – раздраженно прервал разглагольствования ученого извозчика граф. Однако не на шутку задумался. «Не хватало мне еще проторчать с месяц в карантине! Матушка с ума сойдет от тревоги!» Помимо мыслей о холере, его тревожило собственное состояние. Насидевшись в своей деревенской ссылке, Евгений отвык от всякого движения, тем более от дальних путешествий. Он был разбит, все суставы ломило, возобновились резкие боли в желудке. Трактирная пища напоминала о себе страшной изжогой. Ему все время мучительно хотелось пить, тряска так раздражала, что временами Евгений хотел выпрыгнуть из экипажа и пойти рядом пешком.

И, едва они добрались до Владимирской дороги, как он принял неожиданное решение.

– Стой! – крикнул он извозчику. – Поворачивай, голубчик, в Москву!

На лице резво обернувшегося возницы сверкнула радостная улыбка. «Ай, барин, хорошо придумал! – воскликнул он. – Уж довезу, так довезу – домчу живым манером! Эгей!» И, развернув лошадей, с веселыми прибаутками заработал хлыстом. Экипаж покатил по дороге так быстро, словно и впрямь убегал от наступавшей по пятам холеры.

* * *

Оторвавшись от офицерского эскорта за несколько верст до Москвы, Вилимка праздновал победу.

– Барыня, а что, каков я выдумщик?! Ведь выиграли мы ящик шампанского на вашу свадьбу с графом! – торжествующе кричал он с козел Татьяне.

Та заливисто смеялась в ответ. Какой девушке, будь она одета в парижское платье или в деревенский русский сарафан, не ласкает слух, не веселит сердце слово «свадьба», если замуж она собирается за любимого?

– Вильям – джени! Джени! – восхищенно шептала окончательно влюбленная в шуваловского Фигаро Бетти.

Свернув на Владимирскую дорогу, рыжий возница продолжал вовсю шутить и балагурить, развлекая своих спутниц. Однако, проехав несколько верст, он поутих. Ему показалось странным то, что творилось на дороге. Наступала осень, многие москвичи должны бы уже возвращаться с дач и из поместий, но в сторону первопрестольной не замечалось никакого движения. Напротив, в сторону Владимира тянулась бесконечная вереница дормезов, повозок, кибиток, как будто туда хлынул поток дачников. Казалось, май и сентябрь поменялись местами. Временами нашим путешественникам приходилось ехать шагом, настолько их теснили ехавшие рядом экипажи самого диковинного и разнообразного вида. «Что за чертовщина?! – недоумевал Вилим. – Не война же началась, в самом деле?» Он хорошо помнил, как в сентябре двенадцатого года Москва почти опустела. Рассказывали, что именно на Владимирской дороге тогда скопилось множество повозок, потому что во Владимир вывозили целые обозы церковной утвари.

На всякий случай Сапрыкин решил расспросить одного извозчика, открытая ободранная коляска которого ползла рядом. В ней располагался единственный пассажир, по всей видимости, сильно подкутивший. Он то и дело валился боком на сиденье, хотя экипаж еле двигался и тряски особой не было. С трудом поднимаясь, пассажир в сердцах ругал возницу: «Каналья! Коновал! Клоп презренный! Всего меня измутузил! Всю душу вытряс!»

– Послушай, дяденька, – обратился Вилим к извозчику, так нещадно порицаемому за свое искусство. Извозчик был угрюмый мужик лет пятидесяти, обладатель всклокоченной пегой бороды и надвинутой на брови барашковой шапки. – А чего это нынче все пустились во Владимир? И где дачники? Отчего не возвращаются в Москву?

– Ты что, из лесу вышел? Не знаешь ничего? – нехотя проскрипел «дяденька».

– Да все едино, что из лесу! Просвети, сделай милость? – взмолился Вилим. – Который день в дороге, газет не видал, с людьми не говорил!

– Да будет Лазаря-то петь… – нелюбезно ответил извозчик. – Про холеру, небось, слыхал?

Вилим утвердительно кивнул.

– Ну, так она уже во Владимире, говорят, на днях в Москву пожалует… Вот и тащатся из первопрестольной все, кто куда… Между двух огней оказались!

– Людишки в деревни бегут, как от чумы! – неожиданно вмешался в разговор пьяный пассажир. – Но холера – дело другое! – Он многозначительно ткнул пальцем вверх. – Невежи! Д-дураки! Воду пить нельзя, а надо пить вино!

Сделав это заявление, пассажир вновь повалился на сиденье кибитки и больше уже не поднялся. Спустя мгновение послышался его густой храп.

– А те, которые по Владимирке в Москву с дач возвращались, – продолжил извозчик, – в карантины все и попали. От Москвы до Владимира аж четыре карантина на заставах устроили. Первый в Обухове будет, впереди. Я как раз туда и везу господина фельдшера. А тебе, рыжий, – внезапно подмигнул он Вилиму, внезапно проявив некоторую живость, – не советую с нами до Обухова доезжать. Недели на две там застрянешь, это как пить дать. Эти все, что с нами едут, еще до Обухова по деревням рассеются, дорога опустеет.

– Ну, дела! – присвистнул Фигаро и озадаченно почесал в затылке. «Если поверну в Москву, – размышлял он, – непременно столкнусь с графом и получу на орехи за то, что не отвез княжну в Петербург!» Хитрец изначально замышлял доставить Татьяну в деревню хотя бы на сутки раньше, чем туда же явится Евгений, надеясь заручиться поддержкой Прасковьи Игнатьевны. Ведь графиня для того и послала сына в Петербург, чтобы он нашел себе невесту! Если женщины выступят против графа единым фронтом, тот не устоит – так рассуждал Фигаро. Не в пример другим камердинерам, Вилим хотел, чтобы его господин женился. Он был слишком уверен в своем влиянии на графа, чтобы бояться его утратить с появлением в жизни Шувалова жены.

Вильгельм Сапрыкин все еще мучился вопросом, ехать ему дальше или повернуть в Москву, когда впереди на дороге показались клубы пыли и послышался шум подъезжающих экипажей. Отчетливо стал слышен стук множества копыт.

– Это кто же там скачет навстречу? – удивился извозчик в барашковой шапке, любопытно вытягивая шею. – Видать, из Обуховского карантина кого-то выпустили! Ишь, несутся… Засиделись, знамо дело…

И в самом деле, навстречу каравану, плетущемуся по Владимирскому тракту, мчалось никак не меньше десяти разномастных экипажей. Поравнявшись с караваном, они замедлили ход, возницы пустили коней рысью.

Внезапно из окна проезжавшей мимо кареты раздался крик:

– Вилимка, черт рыжий! Куда?! Куда тебя несет?! А ну-ка, съезжай на обочину! – Из окна кричала не кто иная, как графиня Прасковья Игнатьевна.

Сапрыкин тотчас свернул на обочину, остановил карету и спрыгнул с козел, подняв тучу пыли. Карета Шуваловой также остановилась.

– Кто это? – успела испуганно спросить Татьяна, выглянув из окна.

– Маменька нашего графа, – громким шепотом сообщил Фигаро, округляя лукавые синие глаза. – Вы, сударыня, не извольте волноваться, положитесь на меня. Сейчас я вас ей представлю.

Графиня была в самом скверном расположении духа. Такой сердитой Вилим ее давно не видел.

– Ты только представь себе, – распахнув дверцу кареты, делилась она со слугой, как со старым приятелем. – Я целый месяц не могу добраться из деревни домой в Москву! Две недели меня продержали в Покрове и еще две недели – в Обухове! Неслыханное самоуправство! И какие там фельдшеры грубияны, ничего слушать не хотят… Я буду жаловаться самому… – Тут она осеклась, очевидно вспомнив, что является матерью декабриста и жалобы ее могут не возыметь прежней убедительной силы. – А где Евгений? Почему он не показывается из кареты? Спит? Болен? – Гнев на ее лице сменился страхом.

– Граф в полном здравии, – поторопился успокоить ее Вильгельм и загадочно добавил: – То есть, был в полном здравии, когда я его оставил… В карете я везу не графа…

– Где ты оставил его?! Кто в карете?! – еще больше испугалась Прасковья Игнатьевна.

– Вы не извольте беспокоиться, ваша светлость! – самым убедительным тоном произнес Фигаро. – Граф поехал из Питера в Москву в сопровождении своего приятеля, очень надежного господина, тот на государственной службе состоит… Должно быть, граф скоро в деревню прибудет. А везу я его нареченную невесту, княжну Татьяну Павловну Головину, дочь сенатора и вашего дальнего родственника.

– У меня голова кругом от твоих вечных фокусов… – призналась растерянная и в то же время обрадованная графиня. – Я и не знала, что у Павла имеется дочь… Как же это у них так быстро сделалось с Евгением?

Слуга очень коротко поведал о встрече ее сына с Татьяной, о внезапно возникшем между ними чувстве, а также о том, что Евгений, находясь под формальным арестом, отправил бежавшую за ним невесту обратно к родителям в Петербург.

– И пришлось мне пойти против воли господина графа, – без тени угрызений совести заявил Вильгельм. – Помилуйте, куда это годится? Кто так женится? Жених шесть лет просидит в медвежьем углу, а невеста что же? В Петербурге на балах щеголей немало! Так господин граф холостяком и останется. И повез я княжну прямиком к вам, в деревню! Под ваше покровительство, стало быть…

– Ух, рыжий черт! Пройдоха ты этакий! Я всегда в тебя верила! – восторженно воскликнула графиня Шувалова. Опершись на руку польщенного Вилима, она легко, по-молодому, спрыгнула на землю и поспешила к карете. Графиня распахнула дверцу и без всяких церемоний протянула руки невесте сына: – Вот вы где от меня прячетесь! Дайте же взглянуть старухе, порадоваться на вас! Танечка! Подите сюда, я вас обниму… Не бойтесь меня, я буду вам как мать… Послал Господь такую красавицу дочку на старости лет! Милостив ко мне Творец, милостив не по моим заслугам!

Подоспевший Вилим молча дивился тому, на какие бурные изъявления нежности оказалась способна его госпожа, всегда такая резкая, жесткая в своих поступках и мнениях. Он едва ее узнавал – даже суровое лицо графини, иссеченное морщинами пережитого страдания, вдруг сделалось свежее и моложе. Его черты смягчились, глаза мягко сияли.

Татьяна, всю дорогу храбрившаяся, но с трепетом ожидавшая этой встречи, которая решала ее судьбу, молча бросилась в объятия будущей свекрови. Внезапно девушка расплакалась. Слова Прасковьи Игнатьевны о том, что та станет ей матерью, вызвали в ее памяти недавние сцены петербургской домашней жизни. Ее собственная мать в последнее время совершенно к ней охладела, смотрела сквозь Татьяну, словно не замечая ее, не находила для нее ни единого ласкового слова. Девушка, не понимавшая причин такой перемены, страдала молча и не плакала, даже когда слезы подступали к самому горлу. Волю чувствам она дала только сейчас.

– Будьте мне матерью, – прошептала она, пряча голову на груди у Прасковьи Игнатьевны. – Кроме вас и Евгения, у меня никого больше нет…

Глава четвертая

Три диплома Сорбонны стоят одной рекомендации московского пекаря. – Бродячие актеры на Хитровом рынке. – Холера морбус собирает первый урожай

Глеб Белозерский прибыл в Москву еще неделю назад. Дилижанс довез его до почтовой станции на Мясницкой. Отсюда было рукой подать до дома отца, откуда в тринадцатом году они с нянькой Евлампией так спешно уехали, можно сказать, сбежали. Тогда тоже стоял сентябрь. Накрапывал мелкий дождь, и порывистый ветер осыпал нанятую кибитку разноцветными листьями. «Время – деньги… Надо быть поспешать», – то и дело бормотал слегка подвыпивший извозчик. Расставаясь с родным домом, Глеб не испытывал никаких сентиментальных чувств, и немудрено – ведь в этом доме его пытались убить. Мальчика душили досада и злость на отца, терзала мысль, что теперь он лишится великолепной библиотеки, где оставалось так много непрочитанных книг. Он оглянулся лишь для того, чтобы помахать рукой заплаканному брату Борису и старому слуге Архипу. Глеб знал, что отец следит за ними с Евлампией из окна, но ни разу не посмотрел наверх, туда, где на втором этаже находился кабинет князя. Борис на прощание свято поклялся брату, что не даст отцу продать библиотеку, но и эта клятва была уже ни к чему. Глеб не собирался возвращаться в отчий дом. Дождь усиливался. Евлампия крикнула извозчику: «Трогай!» Мальчик никогда не чувствовал себя таким одиноким, как в тот день.

…Теперь, семнадцать лет спустя, ноги сами привели Глеба к особняку у Яузских ворот. Здесь ничего не изменилось за минувшие годы. Стены дома были окрашены свежей бледно-розовой краской, того же оттенка, что и прежде. Глеб взглянул на окна кабинета отца. Они были плотно завешены шторами, как и тогда, в последний день. Потом он перевел взгляд на окно своей комнаты. Там висела кокетливая тюлевая занавеска с рюшами. «Комната прислуги», – подумал он и угадал. В их с Борисом комнатах нынче обитала экономка. Когда Борис приезжал на побывку, он жил в отдельном флигеле, прежде называвшемся «гостевым». Илья Романович, не любивший стесняться в своих привычках, счел, что взрослому сыну приличнее и удобнее жить отдельно.

Не успел Глеб взглянуть на библиотечный флигель, как услышал: «Па-асторонись!» Оказывается, он стоял на мостовой и мешал проехать подводе, груженной дровами, свежими, огромными березовыми, дубовыми и осиновыми чурбанами. На дровах сидели двое мужиков в запачканных тулупах и о чем-то громко спорили, выразительно помахивая в воздухе топорами. Телега остановилась у самых ворот дома Белозерских. Возница, бросив вожжи и спрыгнув на землю, раздраженно крикнул седокам: «Угомонитесь вы, псы окаянные! Всю дорогу лаетесь, али это по-христиански?!» Спорщики разом утихли, и возница привычно позвонил в колокольчик, висевший над калиткой. Через какое-то время калитка отворилась, к мужикам вышел старик в белой косоворотке до колен, сгорбленный, седой, как лунь. «Архип! – застучало в висках у Глеба. – Господи! Сколько же ему лет?!»

Дворня на днях торжественно отмечала восьмидесятилетие самого старого слуги в доме Белозерского. По этому поводу князь, в последнее время стесненный в средствах, даже купил в дорогой кондитерской торт в виде русской церкви. Купола на нем были украшены разноцветными кремами, как на Василии Блаженном, колокола отлиты из шоколада, а кресты позолочены. «Вот бесовское попущение! – усмехнулся именинник, увидев роскошный подарок. – Кондитер-то не иначе как еретик, хранцуз или италиянец… Как же мы церковь-то будем кушать? Не слыхал я что-то про такое…» Однако после небольшой богословской дискуссии в людской нашли выход. Кресты с куполов, перекрестившись, сняли, завернули в салфетку, «на память», и отдали имениннику, а торт съели за милую душу. Князь Илья Романович намеревался отправить старика на покой, в Тихие Заводи, но Изольда Тихоновна воспротивилась. «В доме полно бездельников, а вот Архип – нужный человек! Он следит за всеми каминами и печами, содержит их в прекрасном состоянии, вовремя зовет трубочистов, договаривается с мужиками о заготовке дров. Знает, какой печке какие дрова подходят, когда топить, когда вьюшку закрыть, чтобы не угореть… Покорен, неприхотлив, ест как птичка, не слышно его и не видно… Что стар – это верно, но старость хорошему слуге не укор! Шутите вы, князь?! Нет уж, Архип останется!» В конце концов, князь согласился с экономкой, как было почти всегда.

Когда подвода с дровами въехала во двор особняка и старик стал закрывать ворота, Глеб не выдержал. Он подошел совсем близко к отчему дому, что первоначально не входило в его планы, и тихо окликнул Архипа. Тот не сразу признал в нем «маленького барина». Какое-то время старик вглядывался полуслепыми глазами в лицо незнакомого молодого человека, а потом, еще сомневаясь и в то же время постепенно осознавая, кто перед ним стоит, спросил слабым, надтреснутым голосом:

– Глебушка?.. Неужто вернулись?..

– И вовсе я не вернулся… – сбивчиво, по-детски волнуясь, ответил Глеб. – Вовсе я не собираюсь сюда возвращаться… Мне этот дом хуже тюрьмы! Ты разве не знаешь?

Архип повесил голову. Кому, как не ему, было знать обо всех ужасных событиях, что произошли в этом доме семнадцать лет назад. Ведь именно он ухаживал тогда за больным, заточенным в своей комнате мальчиком, которого родной отец пытался с помощью яда отправить на тот свет.

– Я мимо проходил, – продолжал оправдываться молодой человек, – нынче приехал и хотел искать комнату… Вдруг вижу тебя, старого моего слугу… Ну вот и окликнул…

– И правильно сделали, барин, потому как Архип вам быстро жилье сыщет! – оживился старик, радуясь, что может быть нужным. – Вот послушайте… Здесь, неподалеку, в Подколокольном переулке есть маленькая пекарня. Ее хозяин сдает комнатку с мебелями и просит недорого. И люди тихие, хорошие такие, смирные. Сделайте милость, подите к нему и скажите, что пришли от меня. Можете с ним торговаться, он уступит! У вас-то, чай, рубля лишнего не бывает… А я, как с дровами управлюсь, вас проведаю.

– Не знаю, как тебя благодарить, Архип… – Молодой князь протянул бывшему слуге руку, но тот в страхе отшатнулся.

– Мне вас приходится благодарить, барин, – глухо произнес старик, недоверчиво вглядываясь в лицо Глеба, вновь безуспешно силясь узнать в этом приветливом господине прежнего, норовистого, заносчивого и упрямого мальчугана. – Не забыли меня, какой мне еще благодарности нужно, в мои-то годы? Я уже помру скоро, а вы, стало быть, помнить меня будете… Вот я словно бы еще и поживу…

В тот же день молодой человек поселился в Подколокольном переулке в меблированной комнате, над самой пекарней. Сюда проникали соблазнительные ароматы свежей выпечки, и у Глеба кружилась голова. «Когда исчерпаются мои ресурсы, – с грустью думал он, – эти запахи станут невыносимы и доведут меня до обморока. Впрочем, тогда надо будет искать другое жилье, дешевле… Пусть эта квартира скромна, мне она пока не по карману!» Он понимал, если не устроится в ближайшее время на службу в больницу, его ждут нищета, голод и какой-нибудь смрадный угол в трущобах. Денег, полученных от графа Обольянинова на шпионскую деятельность, оставалось совсем немного. Кроме того, надо было запастись теплыми вещами на зиму. Он в такой спешке уехал из Парижа, что ни о чем не позаботился. Когда Глеб отправлялся из Генуи в Одессу, ему и в голову не могло прийти, что он пробудет в России до осени, тем более до зимы. Молодой человек был довольно беспечен, так как с детства привык во всем полагаться на чужие заботы о себе. О нем всегда кто-то пекся: нянька Евлампия, позже – его покровитель граф. Сейчас Глеб оказался предоставлен самому себе.

Распаковав саквояж с лекарствами, он достал три диплома об окончании Сорбонны. Только один из них был подлинным, выданным на имя Глеба Ильича Белозерского. Два других, на имя австрийского подданного Вальтера Буззати и французского подданного Филиппа Роше, изготовил для него Обольянинов. Не раздумывая ни секунды, Глеб бросил обе фальшивки в огонь. «Со шпионством покончено раз и навсегда, – твердо сказал он себе, – даже если буду помирать с голоду, ни за что не соглашусь шпионить!»

На следующее утро он первым делом решил расспросить хозяина пекарни о московских лечебницах и врачах. Большая семья пекаря, состоявшая из восьми детей мал мала меньше, черноокой смуглой жены-красавицы и двух престарелых тетушек-приживалок, теснилась в четырех комнатах. Дохода от маленькой пекарни все-таки не хватало на прокорм такой оравы, и потому отец семейства решил отдавать внаем пятую комнату. Хозяина звали Фролом Матвеевичем Дерябиным. Был он родом с Волги, из зажиточной купеческой семьи. Однако, ослушавшись родителя и взяв в жены цыганку из табора, он бежал в Москву, тем самым лишившись наследства и всякой поддержки со стороны отца. «Я сам себе проторил дорожку в жизни, – любил хвастаться романтичный пекарь, будучи слегка в подпитии. – Сам замесил и испек свое счастье! Пусть недостатки у меня во всем имеются, да зато я никому на свете не должен, и никто мне не указ!»

Глеб застал все семейство за самоваром и был тут же приглашен к завтраку, так как в цену комнаты входил еще и стол. Об этом Дерябин сразу же предупредил квартиранта, чтобы тот не вздумал с ним торговаться. Хозяйка налила постояльцу большую чашку чаю и подала на блюдце две свежевыпеченные ватрушки с маком и изюмом. Когда молодой человек с аппетитом принялся за еду, она удовлетворенно кивнула головой, отчего в ее ушах покачнулись огромные золотые серьги – явно еще таборного происхождения.

– Чего-чего, а сдобного добра нам ни у кого занимать не приходится, – с простодушным самодовольством заявил Фрол Матвеевич, кивнув на гору ватрушек, высившуюся на огромном расписном блюде. – Уплетайте за милую душу, гостюшка, а то уж больно вы худы и бледный вид из себя имеете…

Тетушки-приживалки мгновенно прекратили сосать чай с блюдечек и одновременно уставились на постояльца, словно оценивая его «бледный вид». Этим они несколько смутили Глеба, так что тот даже перестал есть.

– Подскажите мне, любезный хозяин, нет ли здесь у вас поблизости какой-нибудь больницы? – спросил молодой человек, ни на минуту не забывавший о своем неустроенном положении.

– Мать честная! – воскликнул пекарь, изменившись в лице. – Да неужто вы, сударь, хворы? Я же и подмечаю – бледны и даже как бы немного с зеленцой…

– Нет-нет, вы меня неправильно поняли, – поспешил его успокоить Глеб. – Я сам доктор. Недавно окончил Парижский университет и теперь хочу поступить здесь на службу.

– Дохтур? Парижский университет! – выпучил глаза Дерябин. – Да мне вас сам бог послал!

– Аленка заболела, – с тревогой взглянула на Глеба жена пекаря, – с ночи у нее жар, и несет девчонку, так уж несет, не приведи Господи… Уж не холера ли проклятая?!

– Типун тебе на язык, Розка! – стукнул по столу кулаком пекарь. – Напророчишь сейчас, молчи, ну?!

Тетушки дружно взвизгнули.

– Давайте-ка посмотрим больную! – поднялся из-за стола Глеб, шумно отодвинув стул. – Где девочка?

Шестилетняя Аленка, смуглая брюнетка, вся в мать, мирно спала в полутемной комнатке, больше похожей на чулан. По случаю болезни ей отвели целую кровать – обычно дети пекаря из-за нехватки места спали по двое в одной постели. Доктор потрогал девочке лоб и послушал пульс.

– Жар есть. Но не сильный, – шепотом сообщил он родителям.

– А ночью вся прямо пылала! – также шепотом произнесла мать.

– Рвота была? – спросил Глеб.

Родители покачали головами.

Вернувшись к столу, молодой врач выписал рецепт и заявил:

– Не похоже на холеру. Когда проснется, напоите крепким чаем, потом пусть примет эти лекарства, а вечером поглядим, – он протянул бумажку с рецептом отцу. – И еще, – строго добавил Глеб, – если боитесь холеры, не пейте сырую воду и запретите детям пить из колодцев. Чаще мойте руки. Желательно с мылом и особенно перед едой. А также не ешьте немытые фрукты и овощи.

Пекарь с женой переглянулись. Женщина тяжело вздохнула. Советы доктора казались простыми, но разве уследишь за детьми, когда они носятся по двору как угорелые и, взмокнув, всякий раз прикладываются к ведру у колодца? А уж яблок и груш в этом году огромный урожай по всей Москве, никто их никогда не моет… Срывают с деревьев, а то и поднимают с земли падалицу, в лучшем случае обтирают яблоко о рубаху и сразу надкусывают. И с мытьем рук дела обстоят не лучше, хотя мыло в доме нашлось бы, не такие уж они бедняки… Но не любят дети умываться с мылом, да и взрослые чаще всего обходятся одним торопливым омовением в сенях, у общей лохани, которая служит всему семейству с утра до вечера… Рабочему человеку в будни некогда долго плескаться, для мытья отведен субботний день, банный.

– Сколько я вам должен, доктор? – почтительно спросил пекарь.

– Ничего не надо, – сделал отрицательный жест молодой человек. – Я ведь пока еще не практикую, а с вас тем более денег не возьму.

– Нет, так дело не пойдет, – возмутился тот, – Фрол Дерябин ни у кого никогда милостыню не просил! Вы за границей, на чужбине, учились, науку постигали, вон, позеленели весь… Зато теперь можете болезни понимать! За это полагается платить… Мы тут не дикари какие, знаем и понимаем, что к чему!

– Хорошо-хорошо, – согласился Глеб, чтобы не обидеть хозяина. – Вы заплатите мне, когда девочка поправится.

Тетушки-приживалки, все это время переминавшиеся с ноги на ногу в дверях, не вытерпели и просунулись в комнату. Шепотом, но взахлеб и наперебой они принялись просвещать молодого человека насчет московских докторов, которых знали наперечет. Имена Гильтебрандта, Маркуса, Штольца и Гааза так и сыпались из их увядших уст, причем почти без искажений, из чего можно было сделать вывод, что уважение этих дам к светилам медицины весьма высоко. Последний из упомянутых, доктор Гааз, чье имя у всех москвичей было на слуху, не так давно стал заведовать тюремными больницами. Тетушки сокрушались о том, что приемов гражданских лиц он больше не ведет. Глеб был удивлен, узнав, что в Москве работает столько замечательных докторов и открыто такое количество больниц. «Голицынская, Екатерининская, Александровская, Мещанская»… – приживалки Дерябина продолжали сыпать названиями с таким азартом и знанием дела, будто во всех этих больницах им случилось полечиться и обо всех они сохранили теплые воспоминания. «Куда же мне податься?» – раздумывал молодой доктор.

– Вы, сударь, начните с доктора Маркуса Михаила Антоновича, – будто подслушав его мысли, посоветовала одна из старушек, когда заманчивая тема начала иссякать.

– Это главный врач Голицынской больницы, – подхватила другая, – человек влиятельный… Первый человек в своем ремесле!

Долго не раздумывая, Глеб взял извозчика и поехал в Замоскворечье. Впрочем, его смущало то соображение, что, если он получит там место, придется каждый день изрядно тратиться на извозчика в оба конца. До собственного выезда молодому доктору было еще очень далеко…

* * *

Голицынская больница поразила его в первую очередь чистотой и порядком. В ней царил истинно немецкий дух, впрочем, как и во всей российской медицине того времени. Выяснилось, что главный врач срочно вызван в Комитет по холере, созданный генерал-губернатором Голицыным еще в августе. Глеба принял его заместитель, чопорный немец средних лет, глядевший на молодого человека свысока и даже с неприязнью. Он представился как Иван Францевич Пяст и принялся изучать бумаги визитера.

– Вы кого-то хотели здесь удивить парижским дипломом? – наградил он Глеба презрительной ухмылкой. – И почище вашего врачи ходят без места. Так-с!

– Но я хотел бы получить место в вашей больнице, – не обращая внимания на хамство доктора Пяста, твердым голосом произнес молодой человек.

– А где вы практиковали? – иронично поинтересовался Иван Францевич.

– Я занимался частной практикой в Париже и Генуе, – глазом не моргнув, ответил Глеб.

– Частной практикой, стало быть? – оскорбительно рассмеялся заместитель главного врача. – Не имея никакого опыта, не числясь при клинике, вы приобрели себе клиентов? Не смею подвергать ваши слова сомнению, но… Значит, вы занимались частной практикой… А позвольте узнать, сколько вам лет?

– Двадцать три года, – Глеб изо всех сил крепился, чтобы не надерзить.

– Сколько же вам было, когда вы окончили университет?

– Девятнадцать.

– Вы что же, издеваетесь надо мной? – лицо доктора Пяста сделалось суровым и непроницаемым, на нем не осталось и тени издевательской улыбки.

– Ничуть, – поспешил объясниться молодой человек, – я поступил в Сорбонну тринадцати лет от роду, сдав все экзамены на «отлично». К тому времени я уже обладал достаточными знаниями в естествознании, химии, математике и свободно изъяснялся на шести языках: французском, итальянском, немецком, древнееврейском, латыни и греческом. За время учебы добавилось еще три языка: арабский, английский и санскрит.

– Зачем вы мне рассказываете эти басни про языки? – раздраженно спросил Иван Францевич.

– Затем, что я их изучал не ради собственного тщеславия, – терпеливо ответил Глеб. – Я читал на них медицинские труды разных стран и эпох…

– А-а, вот оно что, – снова ухмыльнулся Пяст, – то есть, вы теперь знаете, как лечить бубонную чуму сушеным крокодилом?

– Я знаю, например, средство, которым индусы еще в древности останавливали холеру. – Глеб произнес это торжественно, даже с пафосом, и посмотрел прямо в глаза Ивану Францевичу, ожидая его реакции.

– Вы еще очень молоды и наивны, – бросил заместитель главного врача после длинной паузы, во время которой он пытался осмыслить все признания этого странного молодого человека. Не придя ни к какому выводу, он поморщился, будто лизнув хины: – Ну, хорошо, а рекомендации у вас имеются?

– Рекомендации? – растерялся Глеб.

– Как же без них? Конечно, рекомендации от докторов, с которыми вы консультировались, например, созывая консилиум. Без рекомендаций сюда устроиться никак нельзя.

– Но я ни разу не созывал консилиумов! – возмутился молодой человек. – Мне это совершенно не требовалось! Я ни разу не ошибся в поставленном мною диагнозе…

– Послушайте, Глеб Ильич, – перебил его Иван Францевич уже намного мягче, – доктор Маркус вас не примет в клинику без рекомендаций, и точка. Вижу, что человек вы необычный, но чтобы найти место в какой-либо московской больнице, этого качества недостанет. Примите во внимание еще и свой юный возраст. Ступайте и помяните мое слово – вам везде скажут то же, что и я, и куда резче. Я еще вас пожалел!

На этом разговор был окончен. В ближайшие дни Глеб мог убедиться в правоте слов доктора Пяста. Везде от него сразу требовали рекомендаций, всех настораживал возраст парижского врача, а кое-кто даже прямо сомневался в подлинности его диплома. Все бы кончилось весьма плачевно для Глеба, если бы не случай.

* * *

Как-то вечером в его комнату постучали и тут же ввалились Фрол Матвеевич и Архип, оба вроде как навеселе. Дерябин держал в руках поднос с горячими плюшками, а старый слуга тащил самовар. Они явно хотели сделать Глебу сюрприз, но застыли на пороге, увидев, что Глеб сидит за столом и что-то сосредоточенно пишет. На полу, вокруг печной трубы, были разложены на газетных листах для просушки некие извилистые корневища.

– Это что еще значит? – присвистнул Фрол Матвеевич.

– И где же вы такого страху набрали, барин? – изумился Архип, удивленно выглядывая из-за самовара.

– Сегодня был в трех аптеках, – не отрываясь от своей писанины, стал объяснять Глеб, – и скупил все имеющиеся у них корни белой чемерицы. Беда только, что корни свежие, недавно привезенные из Малороссии… А надобны сушеные!

– И на что они вам надобны? – осторожно поинтересовался булочник.

– Это единственное известное мне средство против холеры, – спокойно продолжал молодой доктор. – Для начала я высушу эти корни, потом натру на терке и таким образом приготовлю порошки.

– Говорил я тебе, Фрол, с этим парнем никакая хворь не страшна! – подмигнул Дерябину старик. – В детстве он сам себя вылечил прям у меня на глазах!

Видно было, как старый слуга гордится своим бывшим подопечным.

– А мы вот вам перекусить принесли, господин доктор! – опомнился хозяин квартиры, водрузив на стол блюдо с горячими плюшками.

– И чайку, Глеб Ильич! – Архип торжественно поставил рядом с плюшками дымящийся самовар, слегка помятый, но начищенный до блеска.

Глеб отложил в сторону тетрадь и карандаш, окинул взглядом подношения и произнес упавшим голосом:

– Я не хочу вас обманывать, Фрол Матвеевич… Лакомиться мне не на что. У меня в скором времени закончатся сбережения, и взять будет неоткуда, потому что мне везде отказывают от места.

– Как так? – возмутился Дерябин. – А как же ваш парижский диплом? А Настенька-то, голубка моя… Вы помогли – и пошла на поправку!

– Всех смущает мой возраст и отсутствие рекомендаций… – признался молодой человек.

– Протекция им нужна, свиньям, вот что! – воздев корявый указательный палец к небу, гневно воскликнул Фрол Матвеевич. – Без протекции ты сегодня – нуль, никчемная букашка! Все устраивается по знакомству, все! Копейку заработать хочешь – ищи знакомство, рубль желаешь получить – ищи сто знакомств… И будь ты даже семи пядей во лбу, без протекции не пробьешься!

– Что же мне предпринять? – упавшим голосом спросил Глеб. – У меня-то в Москве вовсе нет никаких знакомств.

– Вы, Глебушка, не кручиньтесь, – ласково, по старой памяти, проговорил Архип, придвигая своему бывшему господину чашку с чаем. – Может, и мы вам на что-то сгодимся! Авось, что и надумаем сообща…

– Чего тут думать? – усевшись за стол, заявил булочник. – Нужно искать доктора. Есть у меня один на примете…

– Кто таков? – заинтересовался Архип.

– Один немец, – таинственно пояснил Дерябин. – Здесь неподалеку живет, зовется Штайнвальд Густав Карлович. В Мещанской больнице служит. Я ему каждое утро к завтраку крендели-брецли доставляю с соленым маслом, с марципаном и еще с сыром. Они с супругой без них прямо свой кофий пить не могут, вот уж любят, так любят! Говорят, мои ничуть не хуже, чем в ихней Баварии… – самодовольно добавил булочник. – Вот прямо к нему и обращусь, вдруг он что-нибудь присоветует…

…На следующее утро Фрол Матвеевич ворвался в комнату Глеба, когда тот еще спал.

– Подымайтесь, ну-ка, Глеб Ильич! – растолкал он жильца за плечо. – Так что, доктор Штайнвальд хотят видеть вас прямо сей момент. Они едут на службу и требуют, чтобы вы непременно составили им компанию.

Молодой человек, поборов крепкий утренний сон, тотчас вскочил с постели:

– Куда идти?

– Да недалеко идти, спуститься только! – Булочник, волнуясь не меньше доктора, помогал ему одеться. – Они внизу ждут, на крыльце…

Утро было темное и сырое, накрапывал дождь. Зеленоватый свет газового фонаря выхватывал из тьмы маленькую, субтильную фигуру, укрывшуюся под огромным черным зонтом.

– Доброе утро, господин Белозерский! – Зонт покачнулся, на свет выступило лицо мужчины лет пятидесяти, с птичьим заостренным носом и глубоко посаженными маленькими глазками. Как ни странно, лицо это показалось Глебу знакомым. Впрочем, недоумение молодого человека немедленно разъяснилось.

– Вы меня, очевидно, не узнаете? – продолжал Штайнвальд. – Неудивительно! Ведь я вас лечил, когда вы были в младенческом возрасте. Я был вашим семейным доктором…

– Кажется, припоминаю… – пробормотал Глеб.

– Вот не думал, что сын князя выучится медицине! – прищурился доктор.

– Видите ли, это долгая история… И мне бы очень не хотелось, чтобы кто-нибудь знал о моем происхождении, – смутившись, признался Глеб.

– Понимаю, да! – кивнул Штайнвальд. – Не беспокойтесь, я буду держать язык за зубами.

Они взяли извозчика и вместе отправились в Мещанскую больницу. Там в довольно просторном кабинете, который Густав Карлович делил с двумя коллегами, он подробно изучил диплом Белозерского. Штайнвальд долго растирал нахмуренный лоб, барабанил пальцами по столешнице и наконец изрек:

– Положение ваше незавидное! Всему виной не только ваш юный возраст и отсутствие рекомендаций. Есть еще кое-что… – он тяжело вздохнул.

– Говорите, прошу вас, я готов ко всему!

– Увы, Глеб Ильич, наши немецкие доктора не любят брать на службу… скажем так, не немцев.

– Я это уже почувствовал, – усмехнулся Глеб. Он не раз пожалел, что так поспешно сжег фальшивый диплом на имя австрийского подданного.

– Однако есть один вариант, при котором ваш возраст может сослужить вам добрую службу! – Штайнвальд посмотрел на молодого человека с ободрительной улыбкой. – Дело в том, что сын знаменитого доктора Гильтебрандта, Иван Федорович, ваш ровесник, сейчас служит помощником профессора в Хирургическом институте и делает на этом поприще большие успехи. На днях ему поручили организовать лечебницу при Московском университете. Он будет набирать персонал из молодых талантливых докторов и лучших студентов медицинского факультета. Я давно знаком с его отцом и с чистой совестью могу вас порекомендовать…

…Иван Федорович Гильтебрандт поступил в Московский университет в возрасте двенадцати лет на отделение словесности. Написал два сочинения, за которые получил серебряную и золотую медали. Потом перевелся на физико-математическое отделение, но, проучившись всего год, решил, в конце концов, пойти по стопам своего отца, знаменитого хирурга. Медицинское отделение он окончил в возрасте девятнадцати лет и получил должность помощника профессора в Хирургическом институте.

– Как легко делать карьеру, если твой папенька знаменитый врач! – с усмешкой изрек Глеб, когда они со Штайнвальдом на следующий день отправились в Московский университет.

Густав Карлович покачал головой.

– Мы не выбираем себе родителей, – рассудительно произнес он, – мой отец, например, был мелким лавочником. Как он учился, кто его учил?! Но этот святой человек все до копейки тратил на мою учебу в Депре, желая для меня иной, лучшей доли, а сам жил с матушкой впроголодь. Поверите ли, у нее целой сорочки годами не было, и я не стыжусь в этом признаться, как не постыдилась бы и она! О! Она носила свои ветхие заштопанные сорочки с таким же достоинством, как королева – свои бесценные кружева! – И надо было видеть, каким светом озарилось при этих словах лицо доктора. – А ваш папенька богат, он мог платить за ваше обучение в Париже… Мы должны ценить то, что имеем!

Выслушав заявление о богатстве и о родительской любви своего отца, Глеб сделал про себя выводы, что добряк Штайнвальд не посвящен в тайны семьи Белозерских и уже очень давно не является их семейным доктором.

* * *

Новая лечебница встретила их запахами свежевыкрашенных стен и полов. В просторном коридоре суетились студенты. Они таскали кровати и прикроватные тумбочки довольно неприглядного вида и ставили их в комнатах, предназначенных под палаты. Кровати были громоздкие, железные и, по-видимому, тяжелые, потому что студенты обливались потом и бранились. Руководивший работами молодой человек с копной рыжих волос, с живыми серыми глазками, не по возрасту мудрыми, одетый в коричневый, вышедший из моды сюртук, время от времени строго обращался к своим сверстникам: «Господа студенты, извольте еще немного потерпеть и по возможности не сквернословить!» К нему-то и подошел Густав Карлович. Они поприветствовали друг друга и заговорили по-немецки.

– Откуда эта рухлядь? – спросил Штайнвальд.

– Из Старо-Екатерининской больницы, – отвечал молодой Гильтебрандт. – Гааз прислал. Новые койки нам только в следующем месяце обещают.

– Я был вчера у него. Он требует установления ванн для холерных в своей больнице.

– Да, да, я слышал об этом, – с усмешкой подтвердил Иван Федорович, – он собирается купать зараженных в теплой водичке с травами, как на каком-то курорте. Притом, заметьте, совершенно бесплатно, в то время как в Теплице, например, берут двенадцать добрых крейцеров за час!

– Что за причуда – купать холерных? – пожал плечами Штайнвальд. – Он полагает, что сможет их таким образом излечить?

– Излечить вряд ли, – продолжал насмехаться Гильтебрандт, – разве что вымыть перед смертью…

– Господа, позвольте с вами не согласиться, – неожиданно вклинился в их разговор Глеб, демонстрируя при этом безукоризненное баварское произношение, – холерный во время болезни теряет огромное количество воды, и ванна отчасти компенсирует ему эту потерю. К тому же я читал, что холерных мучают ужасные судороги, а теплая вода расслабляет мышцы…

– Кто вы? – удивился новоиспеченный заведующий лечебницей.

– Разрешите вам представить доктора Белозерского, недавно прибывшего из Парижа, – спохватился Густав Карлович, забывший на минуту о своем протеже, – Глеб Ильич изучал медицину в Сорбонне. А так как я давно знаком с ним, то и решил порекомендовать вам его в качестве помощника.

– Замечательно, – неожиданно мягко улыбнулся только что злословивший молодой Гильтебрандт, – докторов у нас катастрофически не хватает. А позвольте узнать, – обратился он к Глебу, – где вы читали о холере? Насколько мне известно, в Европе ее никогда не было.

– В индийских медицинских книгах. В Индии вспышки холеры наблюдались еще в древности.

– И что же индусы? – с ироничной усмешкой спросил Штайнвальд. – Купали больных в травяных ваннах?

– До этого они, пожалуй, не додумались, – не обращая внимания на уколы со стороны коллег, продолжал Глеб, – однако кое-что действенное им удалось открыть.

– Неужели есть лекарство от холеры? – изобразил на своем лице крайнее и не очень натуральное удивление Густав Карлович.

– Ну, не совсем лекарство… – смутился Глеб.

– Что же это такое? Не томите, молодой человек! – куражился над ним старый врач.

– В общем… это растение такое… довольно ядовитое, если его неправильно применять… Белая чемерица, – выпалил, собравшись с духом, Белозерский.

– Ах, вот оно что! – театрально воздев руки к небу, воскликнул Штайнвальд. – А мы-то думали, это что-то диковинное, из недоступных простым смертным районов Гималаев. А это обычный Veratrum album, который можно купить в любой аптеке…

Молодой парижский доктор прекрасно понимал, что над ним насмехаются, и в былые годы непременно бы обиделся и наговорил дерзостей. Но у него за плечами был не просто медицинский факультет, а настоящая школа злословия, которую он успешно закончил, сдав экзамен на «отлично». Он считал, что нет ничего язвительней и больнее французской насмешки, тонкой и убийственной одновременно. Поэтому неуклюжие саркастические выпады двух образованных немцев не оставили на его самолюбии ни царапины.

– Так ведь это замечательно, что лекарство доступно! – с самым простодушным видом воскликнул Глеб. – Значит, мы встретим неприятеля во всеоружии.

– А вы помните, Глеб Ильич, что о белой чемерице писал Авиценна? – спросил Гильтебрандт. – «Она – яд для собак и для свиней, испражнения того, кто ее пил, убивают кур!»

– Ну, да, конечно помню, – кивнул Глеб. – Но Авиценна применял ее как рвотное при отравлениях. И довольно успешно. Вот вам и еще одно доказательство, господа, – Veratrum album дезинфицирует организм больного.

– А скажите, Глеб Ильич, – снова обратился к нему Иван Федорович, хитро прищурившись, – разве парижские профессора одобряют гомеопатию и рекомендуют своим студентам читать Ганемана?

– Нет, не одобряют. И я не читал Ганемана, – поспешил заверить Белозерский. – Только вот что мне не понятно… Если наши предки успешно применяли в своей практике различные яды, почему мы должны от этого слепо отказываться? Зачем приносить такие жертвы в угоду прогрессу?

– Наши предки, дорогой Глеб Ильич, – вновь вмешался Штайнвальд, – успешно применяли не только яды, но и сушеных змей, лягушек и крокодилов. И также успешно отправляли на тот свет массу пациентов. Неужели вы верите в это средневековое мракобесие?

– Нет, я верю только в собственный опыт, – заявил Глеб, – а мне удалось по методу Авиценны спасти одного человека от отравления опаснейшим ядом с помощью белой чемерицы.

– Что ж, похвально. – Гильтебрандт произнес это с явной симпатией. Он любил тех, кто отстаивает свою точку зрения до конца. – Я попрошу вас, Глеб Ильич, завтра же приступить к обязанностям моего помощника. Но при одном условии, – с улыбкой добавил он, – в моей больнице не применять никаких гомеопатических средств!

На том новые коллеги и расстались, напутствуемые добродушной улыбкой доктора Штайнвальда, который от всей души радовался тому, что сумел оказать услугу сыну князя Белозерского, когда-то доставлявшего ему практику и доход. Честный немец полагал неблагодарность самым тяжким из смертных грехов.

* * *

На другой день, ближе к вечеру, Глеб прогуливался в окрестностях Хитрова рынка. В здешних дешевых, грязноватых лавчонках можно было накупить снеди за сущие копейки и жить припеваючи целую неделю на ржаных лепешках, селедке, луке, квашеной капусте и постном масле. Молодой доктор уже начинал испытывать серьезный недостаток в средствах и тратил последние деньги.

Внезапно его слух поразила знакомая мелодия. Неподалеку в густой толпе некто невидимый выводил на расстроенной скрипке грустный еврейский мотив. Глеб часто его слышал во время выступлений бродячего цирка лилипутов, с которым когда-то скитался, бежав из родного дома. Его сразу кольнула мысль о Евлампии, няньке-карлице, дарившей ему в детстве столько любви и заботы. Глеб во всех унизительных подробностях вспомнил тот несчастный день, когда он самым безжалостным образом прогнал свою няньку. С тех пор молодой человек не получил от Евлампии ни одной весточки и был уверен, что она утопилась в море, на берегу которого им тогда довелось жить. Никто не видел, как она выходила за ворота особняка.

На рыночной площади теснился народ. Протиснувшись между зеваками, для чего ему пришлось основательно поработать локтями, Глеб увидел маленького человечка в костюме Арлекина, игравшего на скрипке, а рядом с ним – верзилу почти двухметрового роста. Богатырь ловко подбрасывал в воздух огромные гири и ловил их играючи, словно они были из папье-маше, а не из железа. Время от времени он ставил гири на землю и приглашал кого-нибудь из публики попробовать их приподнять. Желающие убедиться в честности трюка «хитрованцы» смело подходили, азартно брались за гири… И едва отрывали их от земли. «Силен, братец, нечего сказать!» – с уважением хлопали они атлета по плечу и не забывали бросить монету в старую помятую шляпу, лежавшую в пыли рядом с гирями.

Глеб с первого взгляда узнал в маленьком скрипаче Иеффая, племянника директора цирка лилипутов Якова Цейца. Атлета же он видел впервые. Вскоре незамысловатое выступление, призванное скрасить досуг местных жителей, закончилось. Публика стала расходиться, и циркачи засобирались. Иеффай спрятал скрипку в футляр, атлет сложил обе гири в крепкий деревянный ящик, сбитый из толстых досок и оклеенный разноцветными звездами и кружками. Они пошли прочь по бульварам быстро и молча, ни на чем не задерживая взгляда, зато люди, идущие им навстречу, то и дело останавливались и улыбались при виде карлика и верзилы. Глеб неотступно следовал за ними, не решаясь приблизиться. «Что я скажу Иеффаю, когда он спросит меня об Евлампии? – мучился угрызениями совести молодой человек. – Что поступил как самодур и негодяй? Что я достойный сын своего отца, который отталкивал и оскорблял всех, кто его любил, а таких людей было немного…»

Наконец он решился и окликнул по имени маленького человечка в костюме Арлекина, едва поспевающего за своим здоровенным спутником. Иеффай Цейц остановился и недоуменно посмотрел на Глеба. Атлет тоже обернулся. Он смотрел на подошедшего незнакомца с подозрением и крайним недоверием.

– Ой! – воскликнул маленький циркач, близоруко щурясь. – Неужели это Глеб? Такой большой! А ведь вы были почти с меня ростом!

Доктор склонился к Иеффаю и крепко его обнял.

– Это я, Иеффай! Собственной персоной!

– А сколько воды утекло! – взмахивал крошечными ручонками карлик, морща полудетское лицо, изрезанное морщинами. Он был глубоко растроган неожиданной встречей. – Сколько за это время всего случилось!

Маленький скрипач качал головой, в глазах у него стояли слезы.

– Ты мне должен все рассказать! Непременно все расскажешь! – настаивал Глеб.

Иеффай и его друг, носивший артистическое имя Геракл, снимали маленькую комнату на чердаке в старом обветшалом доме в одном из переулков неподалеку от Хитровки. Кровати им заменяли топчан и сундук, перевернутый цирковой ящик для гирь служил столом. Больше в комнате никакой меблировки не было, если не считать роскошных гирлянд из паутины, свисавших с черных чердачных балок.

Атлет извлек из ящика устрашающего вида гири, перевернул его – мигом явился стол. Глеб торжественно выложил на него снедь, купленную на последние деньги, все свои запасы на неделю.

– Это же настоящий пир! – Иеффай радостно потер свои младенческие ручки и признался: – Нам с Гераклом давненько не доводилось сытно покушать!

Геракл кивнул в знак согласия. Казалось, он был начисто лишен дара речи. Во время выступления на рыночной площади атлет казался Глебу молодым. Теперь он имел возможность получше его разглядеть и убедиться, что Гераклу уже давно перевалило за сорок. Возле его суровых, редко моргавших глаз пролегли глубокие морщины. Серебристые кудрявые локоны, лежащие на плечах атлета, можно было принять за парик, однако они оказались естественными и от самых корней до кончиков совершенно седыми. Можно было предположить, что этот немой или казавшийся таковым человек некогда пережил много горьких минут.

С детской непосредственной жадностью утолив первый жгучий голод, Иеффай степенно начал рассказ:

– Значит, дядя мой Яков отдал богу душу семь лет назад… Чума, которой он переболел в Одессе в тысяча восемьсот тринадцатом году, ослабила его окончательно… В конце жизни он практически оглох и ослеп, хотя лет ему было еще совсем немного. Бабушка ваша, Евлампия Захаровна, ухаживала за ним до последнего дня…

– Постой! – взволнованно перебил его Глеб. – Как ты сказал? Евлампия ухаживала за Яковом до последнего дня. Я правильно тебя понял?

Он не мог в это поверить, до такой степени свыкся с догадкой, что его нянька утопилась в море там, в Генуе, после того как он ее прогнал.

– Ну да, – обескураженно подтвердил Иеффай. – Разве она вам не писала?

– Я давным-давно ничего про нее не знаю… – смущенно признался Глеб. – Я даже думал, что она умерла…

– Что вы, что вы! – испугался карлик. – Ваша бабушка в полном здравии и живет совсем недалеко отсюда…

Оказывается, четыре года назад, когда бродячий цирк лилипутов снова гастролировал в России, Евлампия узнала от дальней родни, к которой заехала во Владимир, что ее родной брат Мефодий тяжело болен. Она рассталась с цирком и пешком ушла в Хотьково, откуда была родом.

– На обратном пути, когда мы возвращались из Москвы, заехали к ней, – рассказывал Иеффай. – Брата она уже похоронила и стала опекуншей его несовершеннолетней дочери. Ехать с нами в Европу ваша бабушка наотрез отказалась, и вскоре наш цирк распался. Ведь после смерти Якова Евлампия (Ева Кир, как мы ее называли) управляла труппой. Без нее все было кончено для нас…

– Евлампия была директором труппы? – не верил своим ушам Глеб.

– Нет, директором был я, – уточнил циркач, – но так или иначе, после смерти дяди Якова все держалось на Еве. Когда она нас покинула, артисты уже не слушались меня, начались ссоры при дележке… Потом все разбрелись кто куда, а я вот нынче выступаю с Гераклом, – с неожиданной гордостью заявил маленький человечек.

– Значит, Евлампия живет в Хотькове? В поместье своего брата?

– Ну, поместье – это громко сказано, – рассмеялся Иеффай, – там жалкий домишко с покосившейся крышей да огород, вот и все поместье. Дворни всего два человека: один дурак, другой пьяница. Мы на днях с Гераклом гостили у нее.

– Отчего же она мне ни разу не написала? – понуро пробормотал Глеб. – Все учила меня других прощать, а сама вон как обиделась…

Он теперь не знал, чему больше удивляться: тому ли, что Евлампия оказалось жива, или тому, что за столько лет она не подала о себе ни весточки, хотя некогда все силы положила на то, чтобы выходить и спасти любимого болезного подопечного. Ради него она покинула дом князя, где многие годы безбедно жила и пользовалась уважением, ради него порвала с Белозерским навсегда…

– Ну да, обиделась, – нехотя признался циркач. – Помню, она жаловалась Якову, что у тебя теперь своя жизнь и нянька тебе больше не нужна…

Сгустившиеся за крошечным окошком сумерки почти утопили чердачную комнату в темноте. Слышно было, как по близкой крыше стучит дождь, иногда доносились отдаленные раскаты грома. Иеффай зажег огарок сальной свечи, Геракл тем временем устроился на топчане. Положив руку под голову, великан сомкнул веки и, казалось, уснул. Глеб засобирался домой.

– Когда мы с Гераклом оставим Москву, обязательно еще раз заглянем к Еве, в Хотьково, – сообщил циркач напоследок и осторожно добавил: – Если пожелаете, Глеб Ильич, то мы и вас прихватим за компанию.

Но молодой человек никак не изъявил желания вновь увидеть свою пятиюродную бабку, когда-то самоотверженно служившую ему нянькой. Он скомканно попрощался с Иеффаем, пообещав заглядывать, если выдастся свободное время, и, закрыв за собой щелистую дверь, торопливо спустился по крутой темной лестнице.

На улице лил дождь, но Глеб не замечал, что вода струится по его лицу, просачивается под одежду. «Не писала… Годы не писала! А Борисушке, небось, слала письма каждую неделю!» Воскресла детская ревность, раскрылась и кровоточила так и не зажившая окончательно рана. Он вновь чувствовал себя отвергнутым, всеми забытым, никем не любимым…

– Святители мои! – всплеснул руками Фрол Матвеевич при виде своего жильца, переступившего порог. – Да на вас же сухого места нет! Схватите инфлюэнцию или еще того хуже…

– Не беда, я сам себя и вылечу, – пробурчал молодой доктор. Больше всего на свете он сейчас хотел побыть один, но заботливый булочник не оставил ему такой возможности. Он по пятам прибежал за Глебом в его комнату, за ним устремились тетушки-приживалки, вооруженные суровыми полотенцами и свистящим, испускающим пар самоваром. Жильцу было велено укрыться за ширмой, сбросить с себя всю одежду, обтереться и одеться в сухое. У Глеба имелась лишь одна запасная перемена белья, так что булочник одолжил ему костюм своего старшего сына. Тетушки немедленно утащили поданную им мокрую одежду, исчезнув безмолвно и бесследно, как две тени. Дерябин тем временем наливал жильцу чай.

– Да, я ведь и забыл! – вдруг спохватился Дерябин. – К вам тут из больницы приходили с запиской.

– Давно? – Глеб высунул голову из-за ширмы.

– Примерно час назад…

Записка оказалась от Гильтебрандта. Она была писана по-немецки на клочке старого рецепта, по всей видимости, в страшной спешке. «Срочно приезжайте! У нас первый больной».

– Черт! – в отчаянии воскликнул доктор. – Я должен быть там немедленно!

Из-за усилившегося дождя извозчика удалось найти лишь через четверть часа. Доктор уже сидел в экипаже, когда провожавший его булочник решился задать вопрос.

– Холера? – тихо шепнул он в окошко.

– Она самая, – подтвердил худшие опасения Фрола Матвеевича доктор. Он не видел смысла в том, чтобы скрывать страшную правду от своего благодетеля.

– Значит, все-таки пришла! – перекрестившись, прошептал Дерябин, глядя вслед удалявшейся наемной карете.

* * *

Когда молодой доктор прибыл в больницу, там, несмотря на позднее время, было многолюдно. Суета царила вокруг одного-единственного больного. На студента политического отделения Трофимова, почувствовавшего ближе к вечеру страшное недомогание, сбегались смотреть студенты и профессора со всего университета. Заведующий Иван Федорович Гильтебрандт, обычно сдержанный, уже не стеснялся в выражениях при виде очередной партии зевак и чуть ли не набрасывался на них с кулаками:

– Идите к чертовой матери! Мешаете работать!

Было очевидно, что неопытный, едва назначенный главным врачом лечебницы Гильтебрандт пребывает в растерянности, если не сказать, в панике.

Увидев Глеба, он сразу бросился к нему, хотя еще накануне смотрел на своего ровесника с парижским дипломом свысока и подшучивал над его гомеопатическим снадобьем.

– У нас первый больной, коллега! Высокая температура, сильная рвота, понос, появились судороги, – скороговоркой начал сын знаменитого хирурга. – Организм больного обезвожен, однако все наши попытки хоть как-то влить в него воду бесполезны. Я уже написал записки Гаазу и моему отцу… – Он выдержал паузу и со вздохом закончил: – Но у них, по всей видимости, нынче своих забот полно…

Белозерский тем временем быстро вымыл руки и прошел к больному. Перед ним лежал полутруп с изможденным лицом. Щеки Трофимова запали так глубоко, что, казалось, прилипли к зубам. Неестественно глубокими выглядели глазные впадины, цвет кожи больного приобрел мертвенно-бледный оттенок. Студент находился в забытьи, и, когда Глеб взял его руку, чтобы нащупать пульс, тело юноши дернулось в конвульсии. «Ангел смерти уже рядом, и бедняга чувствует его близость!» Глеб сам удивился этой внезапно промелькнувшей мысли, ведь он никогда не верил ни в бога, ни в дьявола.

– Пульс едва прощупывается, – констатировал Белозерский, – сорок ударов в минуту. При том что он весь горит!

– Он долго не протянет, – покачал головой Иван Федорович. – Что будем делать?

– Много у вас кипяченой воды? – обратился парижский доктор к ординаторам.

– Целый чан вскипятили, – ответил кто-то за всех.

– Тогда берите простыни, окунайте их в воду и, не выжимая, пеленайте в них больного!

Никто не сдвинулся с места. Статус Белозерского в лечебнице до сих пор не был ясен. Ординаторы и сиделки, только что набранные из числа студентов Московского университета, видели его впервые.

– Что стоите как истуканы?! – закричал не своим голосом Гильтебрандт. – Делайте, что приказал вам мой заместитель!

Студенты бросились выполнять приказ, содрав простыни с соседних, пока еще пустых кроватей. Все суетились, отчаянно мешая друг другу. Кто-то догадался намочить полотенце и протереть Трофимову лицо.

Иван Федорович между тем тихо сказал Глебу:

– Вы, верно, вспомнили сейчас про ванны доктора Гааза, над которыми я давеча смеялся. Я считаю попадание воды в организм через поры кожи малоэффективным средством. Мокрыми простынями мы немногого добьемся.

– К тому же все равно слишком поздно, – добавил Белозерский, кивнув на больного.

Едва Трофимова запеленали в простыни, у него начались предсмертные судороги. Через несколько минут все было кончено. Гильтебрандт перекрестился на католический манер и вышел из палаты. Глеб, заложив руки за спину, последовал за ним.

Весть о первом смертельном случае холеры быстро разнеслась по городу. Вскоре в лечебницу Московского университета пожаловала целая делегация во главе с генерал-губернатором, князем Дмитрием Владимировичем Голицыным.

Градоначальника сопровождали два знаменитых доктора, виднейшие московские светила: Федор Петрович Гааз и Федор Иванович Гильтебрандт. Делегацию встретил декан политического факультета, профессор Денисов и сразу же препроводил их в только что организованную лечебницу. У дверей ординаторской Голицын, в силу своей застенчивости, несколько замешкался, потому что оттуда раздавались крики спорящих молодых врачей.

– Я тебе в двухсотый раз повторяю, – высказывал в сердцах Иван Федорович своему заместителю, с которым уже перешел на «ты», – в моей больнице – никакой гомеопатии! Знахарям и разного сорта целителям нет места в цивилизованной медицине!

– Так может, ты холерным будешь животы разрезать во славу науки и цивилизации?! – не соблюдая никакой субординации, высказывал своему начальнику Белозерский. – А я так думаю, если больного спасет травяная ванна, значит, надо предоставить ему ванну. Если поможет «уксус четырех разбойников», значит, надо натирать его этим чумным уксусом!

– Тебе надо было не ко мне идти, а в сумасшедший дом, к Ивану Яковлевичу. Он лечит людей собственными испражнениями и матерными словами!

…Пациента Преображенской больницы Ивана Яковлевича Корейшу знали далеко за пределами Москвы как ясновидящего, юродивого и даже целителя. С разрешения главного врача больницы господина Саблера к нему допускали посетителей, взимая с них небольшую мзду двадцать копеек. Пожертвования шли на нужды лечебницы, которая благодаря Ивану Яковлевичу процветала и постепенно поднялась до уровня образцового учреждения. Сама супруга губернатора, княгиня Татьяна Васильевна, однажды посетила юродивого только затем, чтобы проверить его якобы необыкновенные способности. Она задала ему всего лишь один вопрос: «Где в данную минуту находится мой супруг?» Иван Яковлевич, подумав минуту-другую, назвал ей точный адрес, хотя Москвы он совершенно не знал, потому как был привезен в сумасшедший дом из Смоленска и никогда оттуда не выходил. Его авторитет в некоторых кругах был огромен…

Услышав ругань молодых докторов, губернатор с застенчивой улыбкой обернулся к Гаазу и воскликнул по-французски:

– Страсти уже накалились здесь до предела! Того и гляди, начнется дуэль на хирургических ножах.

– Это ничего, ваше превосходительство, – ответил ему с ласковой улыбкой Федор Петрович, – это даже хорошо. Молодые должны спорить, а иначе наука будет стоять на месте.

Дверь в ординаторскую открыл Гильтебрандт-старший и с порога высказал сыну по-немецки с суровым видом:

– Иоганн, весь университет слышит, как вы тут бранитесь! К тому же здесь его превосходительство, генерал-губернатор.

– Признаюсь, мне было весьма интересно вас послушать, молодые люди, – вместо приветствия сказал Голицын.

Гильтебранд-младший залился румянцем и смутился. Глеб же, напротив, с самым вызывающим видом скрестил руки на груди. Он готов был продолжить спор даже с маститыми профессорами, с одной стороны, осознавая свою правоту, с другой – чувствуя бессилие перед надвигающейся страшной эпидемией. На выручку пришел Федор Петрович. Чтобы хоть как-то разрядить обстановку, он со скептической улыбкой заявил:

– Впрочем, хотя спорили вы и горячо, ничего нового, господа, я не услышал. Вот уже несколько месяцев мы дискутируем о холере, а люди продолжают гибнуть, и нет никакого способа остановить эпидемию. Дорогой мой Иоганн, – обратился он к Гильтебрандту-младшему, – в вашем споре я принимаю сторону молодого человека, которого вы нам до сих пор не представили. Любые средства хороши, если они помогут спасти людей.

– Ах, извините, господа! – опомнился Иван Федорович. – Разрешите вам представить моего заместителя – Белозерского Глеба Ильича. Он недавно из Парижа, окончил медицинское отделение Сорбонны.

– Прекрасно, прекрасно! – Гааз с воодушевлением пожал руку Глебу. – Нам сейчас потребуется много докторов с хорошим образованием.

Реакция Гильтебрандта-старшего была более сдержанной.

– Сколько вам лет? – спросил он, глядя на Глеба с недоверием.

– Мы ровесники, отец, – ответил за своего заместителя Иван Федорович, – Глебу Ильичу двадцать три года.

– Совсем еще мальчишки! – покачал головой знаменитый хирург.

– Но какова судьба! – удивился губернатор. – Именно этим «мальчишкам» достался первый холерный пациент.

– Трофимову тоже было двадцать три года, – вмешался профессор Денисов, до этого хранивший молчание.

– Это все не случайно, господа! – воздев указательный палец к небу, подытожил Гааз. – В этом я вижу Божий промысел…

– А состав «чумного уксуса» вы знаете, молодой человек? – тем временем экзаменовал Белозерского Гильтебрандт-старший. – Или так, к слову его упомянули?

– На литр винного уксуса берется по две унции розмарина, шалфея и перечной мяты, по пол-унции гвоздики, цитварного и дягилевого корней. Все это кипятить и настаивать три дня, – без запинки отвечал Глеб. – Это снадобье впервые было изготовлено в начале восемнадцатого века в Марселе четырьмя колодниками, грабившими зачумленные дома…

– Я завтра же пришлю тебе две ванны, Иоганн, – тем временем обещал Федор Петрович Гааз главному врачу университетской больницы. – Ты только не отмахивайся, не вороти нос, сынок! Это дело правильное. А твой заместитель, кажется, умница… Еще в «уксус четырех разбойников» иногда добавляют чеснок, – обернувшись к Глебу и к Гильтебрандту-старшему, с улыбкой подсказал он.

– Что же нам теперь делать, ваше превосходительство? – пытал губернатора декан политического отделения Денисов. – Неужели закрываться?

– Распускайте всех студентов на вакации, – твердо заявил генерал-губернатор. – Пока холеру не одолеем, занятий не будет…

Делегация вскоре отбыла. Глеб и Гильтебрандт остались на ночное дежурство, и вскоре им принесли еще одного больного. Им оказался университетский сторож.

Он почувствовал себя плохо, пошел в уборную и там потерял сознание. Болезнь протекала настолько скоротечно, что докторам оставалось только в отчаянии разводить руками. Сторож скончался через два часа. Потом поступили два студента. Они не дожили до утра.

Утром декан политического отделения Денисов собрал в актовом зале всех студентов и профессоров и объявил им, что занятия в связи с эпидемией холеры отменяются и возобновятся, когда болезнь будет полностью ликвидирована.

После собрания Денисов пошел в лечебницу и упал прямо на пороге ординаторской. К тому времени уже прибыли две ванны из Старо-Екатерининской больницы от Гааза, но они декану не помогли. Вечером того же дня он скончался.

Так началась эпидемия холеры морбус. Москва задымила кострами. По Тверской покатились первые «холерные телеги» с трупами.

Глава пятая

Триста тысяч детей императора российского. – «Шарлатан» Ганеман и белая чемерица. – Польские отравители, французские шпионы и вишневая настойка из Малороссии. – Неверная жена барона Гольца. – Глеб Белозерский получает драгоценный подарок

Весть о начавшейся в Москве эпидемии застала императора в Зимнем дворце. Срочная депеша от московского генерал-губернатора Голицына была получена эстафетой вечером девятнадцатого сентября, почти через сутки после смерти студента Трофимова. Начальник Третьего отделения Бенкендорф был тотчас отозван из отпуска, который он проводил в своем прибалтийском поместье, в Фалле. Александр Христофорович по старой кавалерийской привычке приехал в столицу верхом в сопровождении денщика.

Был седьмой час утра, когда он вошел в кабинет государя, где застал Николая Павловича за обычной утренней зарядкой с карабином. Шефа жандармов, своего старого друга Алекса, император мог принять в любое время суток.

– Не уберегли мы с тобой Москвы от холеры, – вместо приветствия с укоризной произнес Николай. – Под самые холода, мерзавка, пришла в Первопрестольную! И карантины не спасли. Видать, прав был Гааз, по воде да по воздуху пробиралась, шельма!

Давно Александр Христофорович не видел императора в столь возбужденном состоянии. Взор Николая пылал гневом, когда он говорил:

– И главное, все эти наши хваленые знаменитости, светила медицины, оказались совершенно беспомощными, никуда не годными докторишками! Теперь известно, какова им цена!

– Вчера в одной газете, – припомнил вдруг Бенкендорф, – я прочитал, что в Смоленске в военном госпитале какой-то врач излечил нескольких пациентов от холеры. Может быть, врут?

– Узнай, кто таков! – сразу оживился Николай. – Потом срочной эстафетой передай Голицыну. Пусть немедленно выпишет его себе в Москву!

На этой фразе император закончил утреннюю процедуру, переоделся и приступил к завтраку, который по обыкновению разделил со старым приятелем. Они усаживались за маленький столик, как два добропорядочных бюргера, и, попивая чай, вели мирную беседу. Однако сегодня аппетит у обоих отсутствовал, и крендели остались нетронутыми.

– Москву следует закрыть, – рассуждал Александр Христофорович, – заранее предупредив об этом москвичей, чтобы те, у кого есть подмосковные имения, успели в них укрыться.

– Москву-то мы закроем, Алекс, – согласился император, – но… – Он сделал небольшую паузу, посмотрев старому другу прямо в глаза. – Лишь после того, как я въеду в Кремль.

– Это огромный риск, – слабо возражал шеф жандармов, прекрасно понимая, что переубедить Никса, если тот уже принял твердое решение, все равно, что прекословить мраморной статуе.

– Государь должен быть со своим народом в сей грозный час, – не без пафоса произнес Николай Павлович. Но Бенкендорф знал, что за этими громкими словами стоит подлинная любовь к Отечеству и своему народу, а также невероятная ответственность, которую император всегда глубоко чувствовал и осознавал. – Люди должны видеть, что государь рядом с ними, не бросил их на произвол судьбы и вовсе не боится холеры. Тогда и они превозмогут свой страх, не поддадутся панике, и болезнь отступит, как отступила от Москвы чума в тысяча семьсот семьдесят первом году…

– Но ведь твоя бабушка, Никс, не приезжала тогда в чумную Москву, – вставил Бенкендорф, слабо надеясь отговорить императора от рискованной поездки.

– Она послала графа Григория Орлова с большим штатом лекарей, – продолжал исторический экскурс Николай Павлович, – и они блестяще справились с эпидемией, так что бабушка только диву давалась. Ведь она уже панихиду заказала по Григорию, но граф оказался не робкого десятка. Он разъяснял московскому люду, что чума любит труса, и главное – побороть страх в себе и укрепиться духом.

– Так пошли в Москву меня, – предложил шеф жандармов, – зачем самому-то ехать?

– Я хочу укрепить дух москвичей, – помедлив, ответил император, – чтобы они не чувствовали себя оставленными, а, напротив, видели – государь с ними, и он не боится холеры…

Александр Христофорович в какой-то миг перестал слышать речь Николая. Он вдруг перенесся в затопленный, разоренный разрушительной стихией Петербург и увидел другого государя, которого народ нарек Благословенным. Во время страшного наводнения двадцать четвертого года генерал-адъютант Бенкендорф стоял рядом с императором Александром на каменной лестнице Зимнего дворца. Вода достигла уже шестой ступени. Императорский катер с матросами качался на волнах, привязанный к пристани. Нева хлынула в город, сметая все на своем пути. Мимо них проплыла сенная барка с женщинами и детьми, отчаянно кричащими, молящими о помощи. «Бенкендорф, голубчик, – обратился к нему император по-французски, – я не могу такое вынести… Попробуй что-нибудь сделать для этих бедолаг!» В небесно-голубых глазах Благословенного стояли слезы, лицо сводили судороги. Он из последних сил сдерживался, чтобы не разрыдаться.

Чтобы добраться до катера, Бенкендорфу пришлось плыть в ледяной, обжигающей тело воде. Дна, то бишь мостовой, под ногами уже не ощущалось. Взобравшись на борт, не успев как следует отдышаться, он тотчас стал отдавать команды. И только когда матросы налегли на весла и катер начал медленно разворачиваться, борясь с бурным течением, генерал-адъютант обернулся в сторону Зимнего. Каменная лестница дворца была пуста.

Вспомнив этот эпизод шестилетней давности, Александр Христофорович подумал, что Никс на месте брата поступил бы иначе. Он бы не испугался ледяной воды, хотя вовсе не имел «железного здоровья», как полагали многие. В ту ночь они были бы в одной лодке и вместе спасали бы людей, вылавливая из Невы живых и мертвых.

– А если, не дай Бог, ты заболеешь и умрешь? – напрямик спросил шеф жандармов. – Что будет с державой?

– Я не умру, – быстро, не задумываясь, ответил Николай.

* * *

О своем намерении ехать в холерную Москву император сообщил Александре Федоровне ближе к вечеру. Весь день он готовился к этому нелегкому разговору, не зная, с чего начать, ожидая самой непредсказуемой реакции со стороны супруги. Императрица была плохо осведомлена о неведомой ранее болезни. Бесконечно занятая детьми, она почти не вникала в происходящее и если что-то слышала о холере, то это задевало ее слух, но не сердце. Ей казалось, что эпидемия бушует где-то очень далеко, на границе с Персией или даже с Китаем. Поэтому, когда император сообщил ей, что зараза достигла Москвы, в первый момент Александра Федоровна оторопела.

– Холера в Москве? – с изумлением переспросила она. – Боже мой! Как это могло случиться? Какой ужас!

К Первопрестольной и государь, и государыня всегда относились с трепетом и особой душевной теплотой. Ведь именно в Кремле прошли первые месяцы супружеской жизни генерал-инспектора по инженерной части Николая Романова и прусской принцессы Шарлотты-Фридерики-Луизы-Вильгельмины. Именно там родился их первенец Александр и впервые была устроена кремлевская рождественская елка. Это Александра Федоровна, тогда еще великая княгиня, привезла из Берлина сей чудесный обычай, не прижившийся в свое время при Петре, и сделала его сначала московской, а потом всеобщей русской традицией. Москва для императрицы всегда была связана с праздником и со счастьем, и теперь ей было невыносимо тяжело узнать, что сейчас в этом городе свирепствует беспощадный мор.

– Шарлотта, я должен быть в Москве, с моим народом, – тихо произнес император, пристально глядя на супругу. – Это необходимо.

– Нет, ты не можешь так с нами поступить! – в отчаянии вскрикнула она.

– Ты же знаешь, я никогда не отменяю своих решений, – спокойно напомнил государь.

Обычно подобная фраза из его уст означала, что тема исчерпана. Но на этот раз Александра Федоровна так просто не сдалась. Поздним вечером она пришла в кабинет мужа с маленьким Костей на руках и с любимицей императора Сашенькой. Дочка бросилась к отцу и, сев к нему на колени, крепко обняла за шею. Императрица не могла говорить, слезы душили ее. Костя, посмотрев на сестру, так же крепко обнял мать, прижавшись личиком к ее щеке. Когда малыш понял, что мама плачет, он тоже немедленно разревелся. Николай Павлович, поглаживая Сашенькины вьющиеся шелковистые волосы, произнес фразу, ставшую впоследствии знаменитой:

– У меня в Москве триста тысяч детей, и они погибают… – Помолчав, он добавил: – Наберитесь мужества и молитесь за меня…

* * *

Когда первый холерный больной поступил в Старо-Екатерининскую больницу, доктор Гааз, к ужасу всего медицинского персонала, обнял его и троекратно расцеловал, приговаривая: «Не волнуйся, голубчик, мы тебя непременно вылечим!»

– Что вы делаете, Федор Петрович? – попытался его урезонить после в ординаторской кто-то из докторов. – Ведь это форменное самоубийство!

– Еще раз повторяю вам, дорогие мои, – с невозмутимой улыбкой отвечал Гааз, – холера – это не чума, она не передается от человека к человеку, а разносится только через воду, пищу и по ветру.

– А зачем же вы обещаете больному выздоровление, когда везде мы наблюдаем лишь летальные исходы?

– Больной должен верить в выздоровление, иначе никакая медицина его не спасет! – твердо отвечал врач. – Доктор тоже должен верить в то, что он может помочь больному, даже если ситуация безвыходная. В противном случае вовсе не стоит заниматься медициной.

Первый холерный пациент доктора Гааза умер через несколько часов. Травяные ванны ему не помогли, но значительно облегчили мучения. В начале эпидемии в Старо-Екатерининской больнице не было ни одного случая выздоровления, впрочем, как и в других московских лечебницах. И только на пятый день произошло чудо: с помощью ванн удалось спасти семилетнего мальчика, он пошел на поправку.

– Если кому-то это помогает, значит, все было не зря, – говорил Федор Петрович молодым университетским докторам Гильтебрандту и Белозерскому за чашкой чая, приехав к ним с приятной новостью. И тут же добавлял: – Но не надо обольщаться! Организму мальчика требовалось немного воды для восстановления, и у него здоровое молодое сердце.

Иоганн курил трубку перед распахнутым окном и, казалось, был погружен в свои мысли. Глеб внимательно выслушал Гааза, а потом предложил:

– Мне кажется, мы сможем достичь большего эффекта, если заменим травяные ванны солевыми. Ведь вместе с водой из организма человека вымываются, прежде всего, соли.

– Я тоже так считаю, – поддержал Гильтебрандт, оторвавшись от своих раздумий и выбив трубку о подоконник. – Коллапс сердечный вызван в том числе и отсутствием в организме солей.

– Почему бы не попробовать? Хорошая идея! – воодушевился Федор Петрович.

– И все-таки я считаю ванны малоэффективным средством, – продолжал настаивать на своем главный врач университетской больницы. – Вот если бы можно было воду ввести прямо в кровь пациенту, мы бы имели тогда совсем другую картину…

– Неплохо бы еще иметь какое-нибудь лекарство от холеры, особенно предохранительное, – выказал сокровенное желание Гааз.

– У меня есть такое лекарство! – немедленно откликнулся Белозерский.

– Опять ты со своей гомеопатией! – возмутился Гильтебрандт.

– Ну-ка, это интересно! Что там у вас? – Федор Петрович, открытый всему новому, чуждый гордыни совершенно, по свойству своего нрава хватался за любую соломинку.

Глеб рассказал о белой чемерице.

– Veratrum album? Старинное и ныне почти забытое рвотное? Кто бы мог подумать? – удивлялся Гааз.

– Я снабдил им всех своих знакомых, – признался Белозерский, – и пока что никто не заболел. Могу с вами поделиться. – Он выдвинул ящик из своего личного стола и достал несколько порошков, аккуратно, как в аптеке, завернутых в бумажные фунтики.

– Вот ведь умница, Глеб Ильич! – восхищался Федор Петрович, сгребая сверточки себе в карман. – Непременно попробуем сегодня же! Испытаем в первую очередь на себе…

– Порция самая минимальная, – предупредил Глеб, – буквально на кончике ножа. Такое количество порошка рвоты не вызовет, а от холеры предохранит.

Один пакетик с порошком доктор Гааз оставил на столе.

– Иоганн, – строго обратился он к Гильтебрандту, – возьми, испробуй на себе!

– Даже не подумаю! – снова отвернулся к окну Иван Федорович, разжигая очередную трубку. В эти роковые дни он курил не переставая. – В гробу я видел все эти Ганемановы зелья и снадобья!

– Какой же ты после этого врач, Иоганн, – ласково пожурил его Федор Петрович, – если порошка испугался? Да еще и дымишь в ординаторской, как боцман с каперского корабля! Я не могу этого одобрить! Вот что, голубчики мои, – не меняя отеческого тона, продолжал знаменитый доктор, – завтра у нас предвидится расширенное заседание Комитета по холере. Прибудет из Смоленска доктор, у которого холерные по большей части излечиваются и не умирают. Я думаю, всем интересно будет его послушать. Непременно приходите… А мне пора уже и честь знать! – Поднявшись со стула, он вдруг по-свойски обратился к Белозерскому: – Проводишь меня, Глеб Ильич?

Оставшись наедине с Глебом, доктор Гааз уже совершенно серьезно спросил:

– Скажи мне, сынок, только честно, без утайки… Ты ведь в Париже посещал лекции Самуюэля Ганемана? И наверняка читал его «Органон врачебного искусства»?

Зная о презрительном отношении врачей-аллопатов к гомеопатии, молодой доктор никогда, ни при каких обстоятельствах не признался бы в том, что втайне от своих парижских преподавателей ходил на лекции скандального Ганемана. Однако обманывать Гааза он не посмел. В этом человеке было нечто, внушающее отвращение к всякой подлости.

– Да, я слушал его лекции в Париже, – невозмутимо сообщил Белозерский, будто речь шла о каком-то рядовом, провинциальном фельдшере, – и читал «Органон».

– Так я и думал! – погрозил молодому доктору Федор Петрович и немедленно поспешил его успокоить: – Ты только не волнуйся, сынок! Эта твоя страшная тайна останется между нами. Наши московские немцы недолюбливают этого выскочку-саксонца и ничего не хотят слышать о гомеопатии. Я тоже до некоторых пор воспринимал Ганемана как шарлатана и никак не более того. Считал, что ему следовало бы пойти по стопам его родителя и многочисленных предков, создавших знаменитый мейсенский фарфор, а вот заниматься медициной ему не стоило бы… Однако в последнее время я склоняюсь к тому, что в некоторых случаях гомеопатия может быть полезна. Да-да! Возможно, как раз при эпидемических заболеваниях, таких, как холера…

И, выдержав многозначительную паузу, доктор с лукавым видом спросил:

– Признайся, Глеб Ильич, ведь ты о белой чемерице прочитал не у индусов, а у этого шарлатана Ганемана?

– О белой чемерице я узнал еще в детстве из одной старинной книги, – с чистой совестью признался Белозерский, – и однажды, на свой страх и риск, применил этот порошок на практике как противоядие. Опыт оказался удачным, потому я и поверил Ганеману.

– Молодец, сынок! – похвалил зардевшегося молодого врача знаменитый доктор. – Все должно проверяться практикой. Без практики наше дело не живет… Надо идти и на риск, если это потребуется!

Распрощавшись с Глебом, Гааз направился к коляске, которая ждала его возле университетских ворот. Молодой врач смотрел ему вслед, не в силах отвести взгляд от этой ничем не примечательной фигуры. Впервые в жизни ему хотелось кого-то назвать отцом, но… Между ним и доктором Гаазом невидимо вставала фигура князя Белозерского, обозначался жестокий взгляд его серых глаз, язвительная усмешка на тонких губах… И лучшие порывы, самые сокровенные сердечные движения доктора гасли, разбиваясь об эту преграду.

* * *

Статский советник Савельев, приехавший в Москву еще до того, как начался мор, был принят губернатором Голицыным в его кабинете.

Будучи осведомлен о беспокойстве императора и шефа жандармов Бенкендорфа насчет распространяемых в Москве слухов о причастности поляков к эпидемии холеры, князь Дмитрий Владимирович поделился с чиновником Третьего отделения своими мыслями.

– Слухи эти, ничем не обоснованные, – сообщил он, – возникли еще в августе. Некто Самохвалов, приказчик очень богатого и уважаемого купца Астахова, на рыночной площади призывал изгнать всех поляков из Москвы. Никаких последствий его тогдашние призывы не возымели. Однако уже в сентябре, когда холера со всех сторон окружила город, тот же Самохвалов и еще несколько человек напали на двух поляков-лавочников и жестоко избили их. Если бы не подоспели жандармы, то, скорее всего, эти разбойники забили бы несчастных до смерти…

– Осмелюсь спросить, ваше превосходительство: удалось ли жандармам арестовать оного Самохвалова? – воспользовавшись паузой, поинтересовался статский советник.

– Увы, того и след простыл, – развел руками губернатор и продолжил: – Возможно, что его уже нет в Москве. Я известил об этом инциденте Александра Христофоровича. Он ответил мне, что пришлет вас для расследования. – Князь, видимо волнуясь, налил из графина стакан воды, отпил немного и доверительным тоном добавил: – Пока вы ехали к нам, произошло еще кое-что. Буквально на третий день после избиения лавочников утонул шляхтич Тадеуш Заведомский, тесть известного всей Москве купца первой гильдии Казимира Летуновского. На теле покойного не было найдено никаких следов насилия, поэтому было решено, что поляк либо покончил с собой, либо упал в реку случайно, по пьяному делу, так как любил подкуражить. Однако впоследствии нашлись свидетели, видевшие, как пьяного шляхтича сбросили в реку с моста.

– А чем торгует купец, у которого служил этот самый Самохвалов? – спросил Савельев.

– Понятия не имею, голубчик, – в своей мягкой манере произнес губернатор, – но мысль вашу я, кажется, разгадал. Вы, очевидно, думаете, что пан Летуновский перешел Астахову дорогу, у того возникла ненависть ко всем полякам и он подговорил своего приказчика распространять антипольские настроения?

– Все может быть…

Князь Дмитрий Владимирович попросил статского советника по возможности скорее расследовать это дело и по завершению доложить о нем начальнику Третьего отделения.

Савельев, ничего не откладывавший в долгий ящик, тем же вечером нанес визит Казимиру Летуновскому. Поляк принял важного чиновника с опаской, а когда узнал, что тот приехал из Санкт-Петербурга вести следствие по поводу антипольских настроений в городе и потому интересуется его покойным тестем, то и вовсе растерялся.

– Не могли бы вы назвать имена свидетелей, которые видели, как сбрасывают с моста в реку вашего тестя Тадеуша Заведомского? – спросил статский советник, удобно устроившись в собственном кресле Казимира Аристарховича. При этом Савельев смаковал вишневую наливку, любезно предложенную ему хозяином кабинета, где происходил разговор. – Наливка весьма хороша, – похвалил он между делом, – вишневую особо уважаю. После нее и сон крепче, и голова яснее… Но в меру, конечно…

– Смею ли я предложить вам, ваше высокородие, бутылочку-другую из собственных запасов? – заискивал перед ним встревоженный Летуновский. – Такой наливочки вы во всей Москве не сыщете, мне ее поставляет один зажиточный помещик из Малороссии…

– Да, вишня в Малороссии необыкновенная! – с несвойственным ему восторгом воскликнул чиновник Третьего отделения, а затем, хитро прищурив глаз, напомнил: – Так как же насчет ваших свидетелей, Казимир Аристархович?

Ростовщик мучился дилеммой: соврать или сказать правду? Если соврать, опять придется платить подставным свидетелям, и еще неизвестно, не испугаются ли они повторить свои слова перед таким высоким чином. К тому же ушлого чиновника Третьего отделения вряд ли удастся провести…

– Тут такое дело, ваше высокородие… – Летуновский достал из кармана носовой платок и старательно промокнул пот со лба. – В тот злополучный день у меня с тестем вышла небольшая домашняя ссора из-за денег… Покойный пан Тадеуш уж слишком злоупотреблял моей снисходительностью… Впрочем, он злоупотреблял весьма многим и весьма часто! – Признание давалось Летуновскому со страшными трудами, его бросало то в жар, то в холод. – Мы нехорошо расстались, и он, вероятнее всего… То есть, я так думаю… Что он сам пошел к реке и утопился. Хотя не могу быть до конца в этом уверенным! Однако священники в подобных случаях не соглашаются ничего слушать, а моя супруга – женщина весьма набожная, религиозная, впечатлительная… Бедняжка так еще молода и много страдала… Я не мог допустить, чтобы ее отец покоился за кладбищенской оградой…

– То есть, вы подкупили лжесвидетелей? – не выказав ни возмущения, ни удивления, закончил Савельев.

– Мой грех, ваше высокородие, каюсь, – удрученно опустив голову, признался поляк. – Исключительно ради спокойствия супруги… Мне не было никакой корысти что-то скрывать! Пусть бы его похоронили, где ему полагается, за оградой, мне все равно… Но женщины…

– Ну что же, истина в данном случае мне дороже всего, – отставив в сторону рюмку с недопитой наливкой, заключил статский советник. – Благодарю вас за откровенность, Казимир Аристархович. Могу вас заверить, что этот разговор останется между нами!

Летуновский, не ожидавший такого легкого исхода, рассыпался в благодарностях. Он порывался немедленно послать слугу в погреб за вишневкой, не желая слушать возражений чиновника, который никогда и ни при каких обстоятельствах не брал мзды. Также хлебосольный поляк настойчиво приглашал статского советника отужинать в кругу его семьи, заночевать попросту, «по-московски», и вообще, всячески располагать его домом как своим собственным.

– Дома-то ведь все одно лучше и здоровее, нежели в гостинице, на казенных харчах! – уговаривал визитера Казимир Аристархович. – Жена будет рада! Если вы боитесь стеснить нас, так это совершенно напрасно!

Но Савельев был непреклонен.

– Благодарю за гостеприимство, но принять его не могу – у меня дел огромное множество, – отговаривался он.

– Так может, я буду вам хоть чем-то полезен? – искренне расстроился Летуновский. – Как-никак, я здешние нравы знаю отлично, да и людишек всех назубок… Изучил досконально!

– Вот как? Ну, а с купцом Астаховым, к примеру, знакомы? – забросил удочку чиновник. – Дела с ним имели?

– Как же, известен он мне довольно! Купчишка-меховщик, так себе, – Казимир Аристархович скривил рот, – негодный. Прямо скажу: не козырная карта в колоде. Дел я с ним никаких не имел никогда.

– Отчего же он негоден? Вроде прибыльное дело меховое? – поинтересовался Савельев.

– Дело-то прибыльное, – подтвердил поляк, – да только купчик этот больше охоч не до дела, а до дамского пола, и все капиталы родительские (свои так и не нажил!) спускает на девиц. С законной супругой уже больше года в разъезде. Скандальная история… Долго бедняжка терпела его похождения, но последней подлости не вынесла.

– Что же он натворил? – сощурился статский советник.

– Да этот дуралей Астахов вздумал крутить роман с модисткой жены! – выпалил Летуновский, наслаждаясь сплетней. – Ну, и француженка быстро взяла его в оборот. Нашла подходец… Так завертела им, что он даже детей родных из дому прогнал, да к тому же лишил их наследства.

– Француженка, значит, – задумчиво повторил Савельев. – Ну что же, благодарю! Мне и впрямь пора, хотя поболтали мы с вами очень мило! Передайте супруге мой почтительный поклон!

«Цепляйтесь за любой французский след, Дмитрий Антонович, – напутствовал его начальник Третьего отделения, отправляя в Москву. – Король Луи-Филипп после июльских событий боится нашего вторжения во Францию и поэтому хочет натравить на нас Польшу. Любых французов, которые попадутся в деле, немедленно хватайте и допрашивайте!»

* * *

…Француженка-модистка Луиза Кавана была арестована на другой день и допрошена в кабинете главного полицмейстера. Она призналась, что получила задание от своего знакомого, работающего во французском консульстве. Однако купец Астахов, над которым она заимела такую власть, рассмеялся ей в лицо, услышав байку о поляках, будто бы заразивших Волгу холерой. «Да ты, поди, шпионка! – бросил купчик. – Из-за тебя, Луизка, я детей родных из дому прогнал, опозорился на всю Москву, а теперь ты, стерва, хочешь, чтобы я еще и родине своей вредить стал? У, гадина… Не бывать этому!» Однако, изрядно поругавшись, патриот не спешил идти в Управу и доносить на любовницу. Луиза же тем временем принялась за его приказчика Самохвалова, показавшегося ей подходящей кандидатурой. Она не мудрствовала и поступала так же: обольщение, покорение, байка о поляках, «пустивших в Волгу холеру». Молодой человек, в делах любви еще неискушенный, совершенно потерял голову. Однажды, изрядно выпив, он отправился на рыночную площадь, где частенько собирался народ, чтобы обсудить последние новости. В основном все обсуждали надвигающуюся на Москву эпидемию холеры. И тут воспламененный приказчик произнес гневную, разоблачительную речь, прямо призвав ошеломленных слушателей к избиению поляков и выдворению их из Москвы. Кто-то в недоумении пожимал плечами, кто-то отмахивался, мол, пустое, «колокол льют», но были и такие, которые поддержали Самохвалова. «Правильно! Бить надо шляхту!» – раздавалось тут и там. «Они завсегда на наше добро точат зуб… В двенадцатом, вона, с Наполеоном к нам пришли!» Однако дальше гневных выкриков дело не пошло. Не так-то просто оказалось своротить народ на расправу, ведь горожане собирались на рынке всего лишь для того, чтобы почесать языками.

«Вот дуралей! Простофиля! – Луиза последними словами отчитывала провинившегося приказчика. – Тоже Цицерон выискался! Надо было просто подговорить верных людей, напоить их да пойти громить поляков!» Так приказчик в следующий раз и поступил. На деньги француженки Самохвалов напоил трех своих товарищей. Их громкие пьяные речи о «мерзавцах-поляках» были дружно подхвачены завсегдатаями трактира, уже довольно сильно подкуражившими. Известно, что в пьяную голову любая идея проникает легче… Кто-то вспомнил, что неподалеку находятся две польские лавочки: парфюмерная и «стеклянная». «Так чего же мы сидим, братцы?! – не своим голосом вскричал Самохвалов. – Громить этих кровопийц! Немедля! Без всякой пощады!» «Братцы» взвыли…

Ворвавшись в обе лавки одновременно, пьяная толпа учинила настоящий погром, превратив весь товар на полках в груды стекла. Затем громилы выволокли на улицу хозяев лавок и принялись их избивать. Кто-то из приказчиков или домочадцев несчастных поляков сбегал в Управу и позвал жандармов. Это спасло беднягам жизнь. Погромщики, услышав полицейские свистки, бросились врассыпную, однако кое-кто из них едва стоял на ногах. Некоторые народные мстители были тут же схвачены и препровождены в Управу. Самохвалову удалось скрыться. Он прятался у коварной модистки, боясь выйти на улицу и показаться на глаза своему хозяину, купцу Астахову, которого уже вызывали на допрос к главному полицмейстеру. Стоит ли говорить, как был этим доволен Астахов…

Выслушав признания Луизы Кавана, Савельев приказал тут же арестовать модистку вместе с приказчиком и держать их в тюрьме до особого распоряжения начальника Третьего отделения. Он эстафетой послал Бенкендорфу полный отчет о проведенном расследовании. Шеф жандармов ответил не сразу, так как находился на отдыхе в своем прибалтийском поместье. Самохвалова и француженку он велел покамест держать в тюрьме, потому что собирался лично их допросить. Статскому советнику приказано было оставаться в Москве и поступить в полное распоряжение московского генерал-губернатора.

Эта депеша от Бенкендорфа была получена, когда в городе уже началась эпидемия холеры.

– Кто бы мог подумать, что вы уложитесь в какие-то два-три дня по приезде?! – удивлялся князь Голицын. – Блестяще, голубчик! Выше всяческих похвал! – и после паузы добавил: – А теперь я попрошу вас об одной весьма срочной услуге…

Именно Савельеву было поручено привезти из Смоленска доктора Хлебникова.

– Вам, как чиновнику Третьего отделения, ни на одной станции не посмеют отказать в лошадях, – резонно рассуждал генерал-губернатор, – тогда как моя власть будет становиться все слабее по мере вашего удаления от столицы! Никто быстрее вас не сможет доставить в Москву столь необходимого нам сейчас человека… С Богом!

* * *

По дороге в Смоленск статский советник размышлял о столь странном стечении обстоятельств. Покидая Петербург, он сетовал на то, что не успел разыскать некоего доктора Хлебникова, бывшего начальника военного госпиталя в Яссах, служившего там во время турецкой кампании одиннадцатого года. Доктор проходил у него по делу мнимого барона Гольца, по всей видимости, французского шпиона, останки которого были найдены недавно в лесу неподалеку от Павловска. И вот теперь Савельев направлялся в Смоленский военный госпиталь тоже за каким-то доктором Хлебниковым. «Быть может, родственник?» – не веря в такое удачное совпадение, вопрошал себя Дмитрий Антонович. Дело в том, что в документах Молдавской армии не было указано ни имени-отчества доктора, ни даже его инициалов.

«Хорошо бы, если родственник, а не однофамилец, – с надеждой думал чиновник Третьего отделения. – Вдруг удастся навести справки…»

Сам он тоже в одиннадцатом году лежал в госпитале в Яссах после ранения в коленную чашечку. Савельев смутно помнил те дни, потому что ежедневно напивался допьяна, не в силах перенести свалившиеся на него разом несчастья. Во-первых, то была смерть отца, по завещанию отпустившего на волю крестьян. Это сделало сына практически нищим. Во-вторых, то был конец военной карьеры, о которой Савельев мечтал с самого детства. Хромой гусар – уже не воин.

Однажды он был вызван к начальнику госпиталя по очень неприятному поводу. В очередной раз напившись, штабс-капитан Савельев переполошил ночью всю лечебницу, устроив стрельбу из пистолетов, которые прятал под подушкой. С пьяных глаз ему привиделось, будто бы его самым оскорбительным образом вызвали на дуэль. Доктор Хлебников осмотрел тогда его плохо сросшееся колено, затем велел посадить скандального офицера на лошадь и отправить, от греха, домой, в Кострому.

Статский советник неохотно вспоминал те дни, да и вспомнить мог немногое. Как ни силился он восстановить в памяти лицо начальника госпиталя, ничего не выходило.

* * *

Алексей Серафимович Хлебников принял чиновника из Петербурга с удивлением, но весьма радушно. Объяснив ему суть дела, Савельев попросил поторопиться со сборами.

– Надо срочно возвращаться в Москву, – твердил он, – вас ждут и надеются на вашу помощь…

– Конечно, конечно, – тут же засуетился бодрый старичок и, моментально собрав свой большой клеенчатый докторский саквояж, рапортовал по-военному: – Готов, ваше высокородие!

– Это все? – удивился Дмитрий Антонович. – Лекарства и инструменты? Из одежды потеплее ничего не хотите взять? В Москве скоро наступят холода.

– Холодов не боимся с двенадцатого года, – махнул рукой Хлебников.

– Вы тогда были в Смоленске?

– И в Смоленске, и на Березине, – улыбнулся доктор, – и в Битве Народов под Лейпцигом принимал участие, – не без гордости добавил он.

Дмитрий Антонович всегда испытывал чувство зависти к участникам Отечественной войны, даже к тем, кто находился в армейском тылу. Ему стыдно было признаваться, что он в это героическое время гонял по лесам дезертиров да колодников, а в перерывах между расправами устраивал в Костроме пьяные оргии и позорил свою фамилию самыми грязными выходками.

– Я заметил, вы немного прихрамываете, – садясь в карету, мягко сказал Алексей Серафимович. – Подагра? Ранение?

– Турецкая пуля, – небрежно ответил бывший гусар.

– Вот оно что! – протянул доктор. – Вы тоже участвовали в турецкой кампании? Мне ваше лицо как будто знакомо…

– А вы не были начальником госпиталя в Яссах? – с запинкой выговорил Савельев. Он не мог поверить в такую удачу.

– Та-ак… Вы, очевидно, лечились у меня? – догадался Хлебников. – Что же не признали-то сразу? Неужели я сильно изменился?

– Я сам изменился с тех пор, доктор, я! – улыбнулся статский советник. – А в те дни был словно помешанный…

Он подробно рассказал доктору о своем пребывании в госпитале, а тот мечтательно заключил:

– Невероятный был случай… Пьяный гусар ночью устроил пальбу прямо в палате! Как же, помню, помню! Правда, вас и не узнать! Вы теперь такой серьезный, корректный… Шрам у вас откуда?

– На дуэли получил, – признался Савельев. – Дело давнее…

– Да вы, как я погляжу, большой были сорвиголова, ваше высокородие! – рассмеялся Алексей Серафимович.

Дальнейшая беседа велась непринужденно, ведь встретились два старых армейских ветерана. Однако чиновник Третьего отделения не торопился с вопросами, которые должны были установить истину в деле барона Гольца. Только когда они уже подъезжали к Москве, статский советник, словно о чем-то внезапно вспомнив, спросил своего спутника:

– А не знавали ли вы в те времена капитана первого ранга Конрада Гольца, получившего тяжелое ранение под Рущуком?

Реакция, последовавшая за этим вопросом, удивила Савельева. Доктор переменился в лице, опустил голову и, помешкав, тихо произнес:

– Я знал, что когда-нибудь мне придется за это ответить…

– За что же ответить, Алексей Серафимович? – недоумевал статский советник. Для него очевидной была та версия, которую они разработали с помощником: барон Гольц умер в госпитале от ран, а кто-то из персонала больницы воспользовался его документами. – В чем вы себя-то вините?

– Как же мне себя не винить, ваше высокородие, когда я вступил в сговор с преступником…

– С бароном Гольцем?!

– Увы, – сокрушенно кивнул Хлебников. – Стыдно признаваться на старости лет, да молчать нельзя, унесу в могилу тяжелый грех… Ведь он поступил ко мне не с тяжелым ранением, а с самым наилегчайшим: шрапнелью задело плечо, вырвало кусок мяса, не повредив даже кости. Прусак этот окаянный сразу стал уговаривать меня, чтобы я записал ему тяжелое ранение в живот. Я сперва не понимал, зачем ему это нужно, а потом он уж сам раскрыл карты. Ему необходимо было срочно вернуться на родину, занятую французами, под другим именем. А капитан первого ранга Конрад Гольц должен был навсегда остаться в Яссах…

– Другими словами, барон хотел дезертировать, – уточнил Савельев.

– Однако надо заметить, что он не был российским подданным, – возразил доктор, словно пытаясь уменьшить свою вину.

– Да, и все же он присягал на верность русскому государю-императору, – настаивал на своем статский советник, – значит, все-таки дезертир!

– Значит, ваш покорный слуга помог дезертиру сбежать из армии во время военных действий! – Алексей Серафимович произнес это с досадой, ударив себя кулаком в грудь. – Никогда себе этого не прощу! Но ведь Гольц умолял меня поступить таким образом, потому что он узнал из письма друга, что жена изменяет ему с французским офицером.

– Значит, он собирался проникнуть на оккупированную территорию под чужим именем, – рассуждал Савельев. – А где же он собирался раздобыть новые документы?

– Понятия не имею, – пожал плечами доктор.

– А его документы вы уничтожили?

Хлебников опустил голову и после паузы произнес:

– Мы не имели права уничтожать документы умерших офицеров. Я отправил их в штаб Молдавской армии…

– Надеюсь, их благополучно туда доставили? – почувствовав растущее напряжение, с каким Алексей Серафимович проговаривал слова, статский советник с еще большим рвением преследовал истину.

– Нет, – помолчав, признался доктор. – Мой помощник, доктор Михельгаузен, которого я послал в штаб Молдавской армии, обратно не вернулся. Документы Гольца пропали.

– Это довольно запутанная история, – улыбнулся довольный Савельев, для которого тайна уже почти прояснилась. – Ваш помощник, доктор Михельгаузен тоже был родом из Пруссии, так же, как и капитан первого ранга Конрад Гольц?

– Кажется, да, я уже точно не помню, – пожал плечами Хлебников.

– А сможете припомнить, не было ли у вашего помощника лицо изрыто оспой?

– Было! – воскликнул пораженный доктор. – Откуда вы знаете?

– Теперь мне нетрудно представить всю картину, – подытожил Дмитрий Антонович. – Именно Михельгаузен доставил Гольцу письмо из Пруссии от его якобы гамбургского друга (Гольц был родом из Гамбурга). Письмо, скорее всего, поддельное, потому что ваш помощник был мастером подделывать письма. Барон, прочитав письмо, впал в отчаяние, но Михельгаузен тут же подсказал выход. Зная ваш мягкий характер, он быстро придумал, как надо действовать. Умерший на бумаге Конрад Гольц мог преспокойно вернуться в Гамбург к неверной женушке с документами доктора Михельгаузена…

– Но для чего затевался весь этот спектакль?! Не пойму! – всплеснул руками возмущенный Алексей Серафимович, для которого представленная картина вовсе была лишена смысла.

– С документами капитана первого ранга, да еще с титулом барона наш герой мог без труда проникать в расположение русских войск, а также вольготно себя чувствовать в высших кругах Москвы и Санкт-Петербурга…

– Вы хотите сказать, что мой помощник изначально был шпионом? – не верил своим ушам доктор.

– Он был настоящим негодяем, авантюристом, мошенником, картежником, не гнушавшимся самой грязной работы на мсье Савари, – подвел черту Савельев. – Однако закончил мнимый барон свои дни бесславно. Это произошло в мае тысяча восемьсот тринадцатого года. У него до последнего времени не было даже могилы, его останки обнаружили случайно в болоте под Павловском…

* * *

Князь Илья Романович встретил сына против обыкновения довольно прохладно, и на это имелись основания. Тот не предупредил о своем приезде и свалился, как снег на голову, как раз, когда князь вознамерился продать библиотеку Мещерских. Сделать это планировалось втайне от Бориса. «Надо же такому конфузу случиться! – мысленно сокрушался Белозерский-старший. – Будто почувствовал, что я библиотеку продаю… Что ж, потерпим еще немного, отпуск у него наверняка краткосрочный». Князь прекрасно понимал, что тех денег, которые Изольда Тихоновна держит у себя под замком, надолго не хватит. Ведь с продажей имений он лишился дохода, а только на содержание особняка в год уходила немалая сумма. Если не продать в самое ближайшее время библиотеку Мещерских, придется ради экономии перебираться в Тихие Заводи, как это было заведено еще во времена Натальи Харитоновны.

В первый же день своего пребывания в Москве Борис был зван на ужин к Ростопчиным. Графиня Екатерина Петровна не очень жаловала драгунского офицера, памятуя о том, что он когда-то против ее воли стал женихом покойной Лизы. Однако Борис, наделенный счастливым даром привлекать сердца, умел расположить к себе даже такую злопамятную особу, как графиня Ростопчина. Он почтительно преподнес ей маленькую, изумительно изящную статуэтку Парижской Богоматери из слоновой кости, приобретенную им в антикварной лавке на Невском. Екатерина Петровна весьма расчувствовалась и не без умысла заявила: «Я была бы счастлива, если бы такие подарки мне делали мои сыновья!» Присутствующий при этом граф Сергей парировал: «Маман, в следующий раз я вам привезу из Неаполя Святого Януария. Лаура выберет самую роскошную статую! – обратившись к находившейся тут же сожительнице, он перевел ей свои слова. – Поставите ее прямо при въезде в Вороново! Мужики будут шапки ломать…» Злая ирония или даже издевка заключалась в том, что император Николай запретил католикам устраивать места для богослужения в домах и поместьях. Сидевшая рядом незаконная жена графа, чей супруг в данное время находился в Неаполе в сумасшедшем доме, бурно защебетала на неаполитано, возбужденно жестикулируя, видимо пытаясь изобразить, какую великолепную статую выберет для своей покровительницы. «Помолчи, будь добра! – грубо оборвала ее графиня и обратилась к сыну, сверля его холодным, надменным взглядом: – А ты, Сережа, забудь о загранице и не поминай больше об этом. Достаточно уже покуролесил!»

Екатерина Петровна поставила старшему сыну условие: он будет получать двадцать тысяч франков ежегодно, как завещал ему отец, только в том случае, если останется в Москве. В противном же случае он лишится всяких средств. Таким образом графиня решила привязать Сергея к себе. Она прекрасно понимала, как только он вырвется на свободу, Лаура с ребенком будут брошены на произвол судьбы – он вовсе не был нежным супругом и родителем. Не дай бог, снова пойдут карты и кутежи… Между матерью и сыном то и дело вспыхивали ссоры. «Вы решили, маман, запереть меня здесь наравне с приживалками? Ей-богу, даже в долговой тюрьме мне не было так скучно и душно, как у вас в доме, с вашими иезуитами и богомолками!» – негодовал граф Сергей. «Иногда, Сережа, приходится и поскучать, – внешне спокойно, а на самом деле едва сдерживая гнев, отвечала графиня на выпады сына. – Все одно лучше, чем грешить и развратничать… Поживешь у меня с годок, пообвыкнешься, – добавляла она по-русски, освоив к старости лишь крестьянскую разговорную речь, – глядишь, ужо и охолынешь к странствиям да к пустым хлопотам!»

Андрей, оказавшись в эпицентре семейных дрязг, брезгливо морщился во время пикировки матери с братом и в разговор не встревал. «Здесь Содом и Гоморра, – шепнул он на ухо Борису, – католической благодатью даже не пахнет!» «А по-моему, немного пахнет!» – штабс-капитан с улыбкой указал на Лауру. Неаполитанка, как всегда во время ссор, сидела с закрытыми глазами, сложив ладони лодочкой, и молилась. Внезапно из соседней комнаты, где помещалась няня с ее сыном, раздался плач младенца, и тогда, прервав молитву, уже немолодая тучная мамаша горной серной бросилась к своему чаду. Малыша окрестили Франческо, но граф Сергей упорно называл сына Федором.

За ужином, чтобы поддержать не клеившийся разговор, граф Сергей обратился к Борису:

– А кстати! Ведь я путешествовал из Парижа в Петербург с одной вашей родственницей, нынче подданной Франции… Имел честь ее сопровождать…

– Вы, верно, имеете в виду мою кузину, – догадался драгунский офицер, – виконтессу Элен де Гранси? Так вы ехали в одной карете?

– Да, – самодовольно подтвердил Ростопчин. – Я служил щитом для обеих дам.

– Вы, очевидно, имеете в виду воспитанницу моей кузины, мадемуазель…

– …Маргариту Назэр, – поспешил вставить граф Сергей, дабы штабс-капитан не произнес вслух настоящее имя принцессы, словно угроза для дочери магараджа Синха исходила от старых дев, приживалок Екатерины Петровны. – Божественное создание! – восхищался он. – Добрая, скромная и весьма неглупая девушка. Всю дорогу читала сочинение мсье Стендаля… А какое сердце! Когда я рассказал ей о нашей бедной Лизе, она двое суток оплакивала ее и никак не могла остановиться…

– Вы рассказали ей о Лизе? Но зачем?! – Лицо Бориса залилось краской, он тяжело дышал. Могло показаться, что граф Сергей нанес ему страшное оскорбление и он вот-вот вызовет его на дуэль.

Андрей, прекрасно понимая, что сейчас творится с его другом, накрыл ладонью руку Бориса и крепко ее сжал, что, по всей видимости, означало: «Держись холоднее! Не выдавай своих чувств!»

– Ваша кузина живо интересовалась нашей семьей, и мы много об этом говорили! – спокойно ответил Ростопчин, отправляя в рот кусок заливной телятины и запивая его рубиновым лангедокским вином из погреба покойного графа, выставленным по случаю приезда Андрея. – И не удивительно… Ведь Элен с детства дружила с нашей Софи. Маман, – громко обратился он к графине, которая никогда не прислушивалась к пустой застольной болтовне, витая в эмпиреях, – вы помните Елену Мещерскую? Так вот, вообразите, она нынче виконтесса де Гранси.

– Разумеется, я помню, – с неудовольствием отвечала Екатерина Петровна, так резко отвлеченная от своих мыслей. – Ведь мы встречали ее в Париже в салоне мадам Свечиной…

«Значит, Майтрейи посвящена в историю моей юношеской любви, – с горечью размышлял про себя Борис Белозерский, полностью утратив аппетит. – И, возможно, даже знает про клятву, которую я давал Лизе: никогда и никого, кроме нее, не любить. Об этой клятве известно каждому в семействе Ростопчиных, а граф Сергей, судя по всему, не из тех, кто хранит чужие тайны…»

Для штабс-капитана вечер окончательно был испорчен, когда он узнал еще одну новость. Граф Сергей, продолжая рассказ о кузине, упомянул имя Глеба.

– Надо сказать, что ваш брат – искусный доктор, – сообщил Ростопчин-старший, – он вернул повара виконтессы буквально с того света. Редкий дар для аристократа!

– Глеб сейчас в Петербурге? – изумился Борис.

– Не знаю, где он сейчас, но в августе был в Царском Селе…

«В августе был в Царском Селе! Черт! – выругался про себя драгунский офицер. – И я там был в августе… И Гатчина совсем рядом! У него есть адрес моего полка. Почему он не подал о себе никакой весточки? Впрочем, на Глеба это похоже… Бирюк! Нелюдим!»

Борису вдруг захотелось расплакаться, как в детстве, когда брат не проявлял к нему ответной сердечности, а, напротив, выплескивал свою злобу и желчь, насмехаясь над его первыми виршами. Он был так расстроен, что хотел уже встать и откланяться, хотя в разгар застолья это выглядело бы весьма странно и неучтиво, как вдруг Лаура возбужденно и оглушительно затараторила на своем итальянском диалекте. Никто, кроме графа Сергея, ее не понимал.

– Ишь ты, раскудахталась, несушка! – Екатерине Петровне явно доставляло удовольствие говорить «по-крестьянски», но словарного запаса графине часто не хватало, и волей-неволей приходилось возвращаться к французскому. – Тебя ведь никто не слушает, милочка, а поговорить-то хочется!

– Лаура, когда волнуется, может говорить только на неаполитано, – пояснил для гостей Ростопчин-старший. – Ничего, я переведу. По стечению обстоятельств или по воле божьей она плыла в Одессу на одном корабле с вашим братом Глебом. Она была на последних месяцах беременности, к тому же страдала морской болезнью. Если бы не доктор Белозерский, который сопровождал ее до самой Москвы, Лаура отдала бы богу душу. Кстати, в Россию он приехал под другой фамилией…

– То есть как под другой фамилией? – встрепенулся штабс-капитан. – От кого он прятался?

– Таких подробностей она не знает, – продолжал переводить граф Сергей, – но когда у них проверяли документы в Одесском порту, у Глеба оказался французский паспорт на имя доктора Роше…

«Так вот почему он не черкнул мне письма, – немного утешился Борис. – Глеб жил в Царском Селе под чужой фамилией! Значит, были у него на то причины! Однако кузине «мсье Роше» доверился… Впрочем, кузина – не драгун, к тому же французская подданная…» Ему очень хотелось найти убедительную причину для молчания любимого брата.

Штабс-капитан с трудом досидел до конца ужина и откланялся, почти не различая лиц, бормоча что-то обязательное и бессвязное. Он приехал к Ростопчиным в гости верхом, по военной привычке не пользуясь экипажем, и сейчас внезапно пожалел об этом. Борис чувствовал легкое головокружение и дурноту. «И чем меня опоили Ростопчины?» Он пытался настроиться шутливо, но перед глазами неотвязно вставала одна картина за другой: толпа у трактирного крыльца, мертвая женщина с живым младенцем на груди, сельская больница в Алтуфьеве, колодец, возле которого он так славно утолил жажду прямо из ведра…

Во двор своего дома он въехал полулежа, обняв за шею коня, запутавшись пальцами в его гриве, почти теряя сознание. Преданный шел медленно, чтобы не уронить хозяина. Без понуканий он прошел от Малой Лубянки до Яузских ворот и уже у особняка князя издал густое, тревожное ржание. Выбежавшие слуги сняли Бориса с коня и на руках отнесли в дом. Илларион тотчас доложил князю Илье Романовичу, что его сын приехал из гостей в бесчувственном состоянии.

– Пусть проспится! – махнул рукой Белозерский. – Я в его годы из гостей в другом виде и не приезжал. Это даже считалось неучтивым – не напоить гостя до беспамятства! Сейчас времена другие, скудные… И веселиться-то толком не умеют! Пускай себе спит!

– И то верно, ваше сиятельство, – залебезил перед господином дворецкий, – сон – лучшее средство для того, кто сверх меры подкуражил! Я сразу так и распорядился: уложить молодого князя и не тревожить!

– Распорядись еще там, чтобы к утру ему в комнату рассолу огуречного поставили, – добавил заботливый отец.

* * *

Первым забил тревогу Архип.

– Да что же это такое, барин? – ворвался он в покои князя под утро и начал его трясти за плечо что было мочи. Сил у старика оставалось еще предостаточно, а уж если он впадал в гнев, то дворня даже побаивалась его оплеух.

– Ведь у Борисушки нашего, у красавчика нашего бесценного, кажись, холера! – кричал на весь дом старый преданный слуга, и в его тусклых старческих глазах метался ужас. – Не пьяным он из гостей явился, а больным!

– Ты, старый пень, совсем сбрендил? – возмутился спросонья князь. – Пора, ой, пора тебя взашей гнать! Поставлю на своем – поедешь в Тихие Заводи клопов кормить!

– Мне уже скоро червей кормить придется, барин, так что, больно-то клопами не стращай! – дерзко ответил слуга. – Ты на сына своего глянь да вели за дохтуром скорее послать…

Весь дом словно вскипел от одного слова «холера». Илья Романович, едва увидев сына, в жару, без памяти, отправил карету за Штайнвальдом. Через полчаса карета вернулась без доктора.

– Что же теперь делать, а?! – схватился за виски Илья Романович. Им вдруг овладела паника, которой никто никогда у него не наблюдал. – Что делать?!

Он привык, что доктор приезжал всегда по первому зову, а тут не обещали даже, явится ли он вообще. Москва охвачена эпидемией, все врачи, без исключения, заняты в больницах.

– Как же это… Мой Борисушка умрет и никто ему не поможет?!

Князь упал на колени перед постелью и, обхватив руками ноги любимого сына, стал покрывать их бурными поцелуями и орошать слезами.

Этот внезапный порыв, сотрясший кровать, на минуту возвратил Борису сознание. Он приоткрыл измученные глаза и прошептал:

– Не надо, не плачьте… Чему быть, того не миновать…

Стоявшая в углу его комнаты Изольда Тихоновна, в одной сорочке и в шали, едва не спадающей с полных плеч, наблюдала всю сцену от начала и до конца. Она была до такой степени изумлена переменой в князе, которого всегда считала бесчувственным, что на какое-то время лишилась дара речи. Наконец экономка пришла в себя и, обретя свою прежнюю рассудительность, произнесла:

– И в самом деле, князь, вы еще, слава богу, не на похоронах, чтобы так убиваться. Надо подумать о деле. Нужно перенести Бориса в карету и отвезти в ближайшую больницу… Уж там доктора не посмеют от него отказаться!

– Что-о-о?! – возмущенно пропел Илья Романович, поднимаясь с колен и сжимая кулаки. – Вы мне намерены указывать? Вы хотите, чтобы я, столбовой дворянин, отправил своего сына в больницу умирать вместе с плебеями? С кучерами?! С бродягами?!

– Хорошо, будь по-вашему… Пусть умирает здесь, на руках у столбового дворянина, – отчеканила она, смерив князя ледяным взглядом. – Не удивлюсь, если завтра заболеете и вы…

– Пошла вон! Вон, дура! – не дав экономке договорить, заорал Белозерский, сотрясая в воздухе кулаками.

Изольда Тихоновна удалилась с высоко поднятой головой, завернувшись в шаль с величием патрицианки. Ее гордость была страшно уязвлена – оскорбление было нанесено при слугах.

– Что делать, Илларион? – в отчаянии обратился Илья Романович к дворецкому.

– Искать другого доктора, – последовал ожидаемый ответ.

– Где искать?! Какого доктора?! Все сейчас на дежурствах в больницах, ведь эпидемия в городе…

Илларион промолчал.

– Я знаю хорошего дохтура, – неожиданно вставил Архип. – Дай карету, барин! Он, хоть и неподалеку живет, да, кажись, тоже на дежурство ходит… Придется в больницу заехать!

– Так ведь доктор с дежурства не поедет, – засомневался Илья Романович.

– Этот поедет! – твердо заявил старик, ткнув указательным пальцем в потолок, словно намекая на известный ему свыше факт.

– Езжай, старый, – упавшим голосом ответил князь. – Вся надежда на тебя теперь…

Но в его голосе не было никакой надежды. Князь в сопровождении Иллариона вышел отдать распоряжения.

Архип, оставшись наедине с больным, достал из кармана маленький пакетик с порошком белой чемерицы, который приготовил для своего старого слуги Глеб. Взяв порошка на кончике ножа, как учил молодой доктор, он размешал его в стакане воды.

– Архип… умираю! – услышал он за спиной голос молодого хозяина. Борис лежал, едва приоткрыв воспаленные веки, и смотрел на старика в упор.

– Эх-эх, разве такие богатыри помирают? – покачав головой, с укоризной ответил Архип. – Небось, еще до ста лет доживете! И жить еще надоест! Вот лекарство выпьете, и сразу полегчает…

– Что это? – недоверчиво прошептал офицер. – Ведь доктор еще, кажется, не приезжал.

– Пейте, не спрашивайте! – строго приказал старый слуга и добавил со значением: – Это дохтур из самого Парижа прописал…

– Доктор из Парижа… Как наш Глеб… – улыбнулся Борис и выпил все без остатка.

Когда Архип, усевшись на козлах кареты (от кучера он решительно отказался), тронул лошадей, окончательно рассвело. Подъехав к пекарне Дерябина, он увидел свет в щелях закрытых ставней в окнах первого этажа. Булочник вставал спозаранку и с двумя подмастерьями принимался за работу. Услышав, что к дому подъехала карета, Фрол Матвеевич открыл ставень и выглянул в окно. Узнав старого приятеля, он ударил себя ладонями, белыми от муки, по ляжкам и воскликнул:

– Батюшки мои! Да неужто ты, божий старичок, привилегию на старости лет получил – разъезжать в барской карете для утреннего моциону?

– А некогда мне с тобой лясы точить, Фрол, – строго остановил его старик. – Беда у нас дома – холера у молодого барина. Глеб у себя нынче или в больнице на дежурстве?

– Мы его уже третьи сутки не видим, – сообщил сразу посерьезневший Дерябин. – Надеюсь, что жив, здоров, а то ведь говорят, что и доктора некоторые тоже заболели…

Архип не стал дальше слушать, спешно распрощался с другом и поехал на Моховую. В университетскую больницу он прибыл в десятом часу утра. Здесь его ждало новое разочарование.

– Глеб Ильич вместе с Иваном Федоровичем только что отбыли к губернатору на совещание! – совсем юный доктор сочувственно смотрел на старика сквозь толстые линзы очков.

– Святые угодники! – в отчаянии вскрикнул Архип. – Это когда же они оттедова воротятся?

– Хорошо бы к обеду, – вздохнул парень и пожаловался: – Поутру еще двое преставились и четверо новеньких поступили.

Старик стянул с головы шапку, перекрестился и тихонько, прежде оглядевшись по сторонам, спросил:

– А скажи, сынок, правду старому человеку… Кто-нибудь от холеры этой проклятой выздоравливает?

– У нас пока не было таких случаев, – покачал головой ординатор, – а вот у доктора Гааза один мальчонка на поправку пошел…

Архип уселся на стул в глубине коридора, втиснувшись в самый уголок, чтобы никому не мешать, и принялся ждать.

* * *

У генерал-губернатора князя Голицына на расширенном заседании Комитета по холере собрались лучшие медицинские умы Москвы. Первым выступил главный врач Голицынской больницы Михаил Антонович Маркус. Он подвел итог первых дней эпидемии. Картина была удручающая. Число умерших перевалило за сотню, а выздоровевшим считался всего один человек. Доктору Гаазу удалось спасти семилетнего мальчика, да и то на ранней стадии болезни. Впрочем, ничего нового доктор Маркус не сообщил. Все присутствующие прекрасно знали, что дела с холерой морбус обстоят крайне скверно и в России за три месяца умерли уже более двадцати тысяч человек. Добравшись, наконец, до самого густонаселенного города страны, зараза и не думала останавливаться. Впрочем, преамбула доктора Маркуса была короткой. Все с нетерпением ждали выступления смоленского доктора Хлебникова, ради которого губернатор Голицын и созвал расширенное заседание.

Присутствующие, кто прямо, кто исподволь, разглядывали пожилого мужчину, сухощавого, не лишенного былой выправки. Отсутствие растительности на его голове с лихвой заменяли седые бакенбарды, по-военному сросшиеся с усами. Из-под очков смотрели живые серые глаза, в которых было больше любопытства, нежели робости. Он сидел между князем Голицыным и прибывшим из Петербурга чиновником Третьего отделения Савельевым.

Федор Петрович Гааз, устроившийся рядом с молодыми университетскими врачами, шепнул на ухо Глебу:

– Михаил Антонович уговаривал губернатора не привозить в Москву Хлебникова. Он подозревает в нем гомеопата и даже знахаря.

Доктор Маркус считался одним из самых ярых противников гомеопатии. Несколько лет назад он даже написал брошюру, ядовитый памфлет, направленный против учения Ганемана.

Глеб старался вообще не смотреть в сторону губернатора и смоленского врача, потому что рядом с ними сидел тот самый жандарм, который собирался сделать из него профессионального шпиона и от которого молодой доктор, в конце концов, сбежал в Москву. В какой-то миг ему показалось, что Савельев разглядывает его с интересом, будто сомневается, он это или нет? Глеб достал из кармана блокнот с карандашом и, низко склонившись, принялся что-то писать.

– Господа! – обратился к присутствующим московский генерал-губернатор, после того, как доктор Маркус закончил вступительную речь. – Отнюдь не умаляя ваших познаний в области медицины, хочу вам представить доктора Алексея Серафимовича Хлебникова, приехавшего к нам из Смоленска, где он весьма преуспел в лечении холеры. Всем нам будет небезынтересно послушать о его методах лечения.

– Честное слово, господа, – после паузы начал смоленский врач, – не понимаю, почему именно меня пригласили сюда в качестве образца для подражания, в то время когда есть более достойные примеры. Например, у доктора Арнольда в Казани и доктора Львова в Саратовской губернии смертность от холеры еще ниже, чем у меня. Они спасли уже не одну сотню людей…

– Мы их тоже непременно пригласим, – заверил его князь Дмитрий Владимирович.

– Не думаю, ваше превосходительство, – покачал головой старый доктор, ничуть не смущаясь тем, что возражает такому высокопоставленному лицу. – Названные мною доктора пользуются гомеопатическими средствами.

По залу прошел неодобрительный ропот.

– Я, господа, – возвысив голос, продолжал Хлебников, – старый военный врач и всегда был приверженцем традиционной медицины. Когда холера вступила в Смоленск, я начал с кровопусканий и магнезий. И должен вам с полной уверенностью сказать, что кровопускания при холере – это… Заведомое убийство!

Ропот нарастал, временами совершенно заглушая смоленского доктора, но тут все перебил громкий голос Федора Петровича Гааза:

– Абсолютно согласен с вами, коллега! – прогремел он, и наступила тишина, словно Гааз взмахнул волшебной палочкой. – Вы абсолютно правы! Когда организм теряет такое количество воды, кровопускание может привести к сердечному коллапсу.

– И не раз приводило, – с горечью в голосе уже в полной тишине продолжил Хлебников. – Не стану от вас скрывать, что в первые дни эпидемии в Смоленске я был в растерянности. Неизвестная у нас доселе болезнь не поддавалась никакому лечению. И тут, на счастье, в мой госпиталь поступил молодой доктор, проходивший практику в Оренбургской губернии. Мало кто знает, но холера морбус пересекла границу Российской империи еще в прошлом году. А именно, пришла с Каспия, по рекам Урал и Ялик, в Оренбургскую губернию. Два доктора-аллопата Эллениус и Львов сумели ее остановить, и она не распространилась дальше на Урал. Как же это им удалось? Поступивший к нам новый доктор показал мне тетрадь, составленную Львовым, с подробным описанием всех стадий холеры. И для каждой стадии болезни был подобран соответствующий порошок, который в разведении давал положительный эффект. Разведения эти подобрал некий помещик Корсаков…

– Помещик? – переспросил изумленный доктор Маркус. – У него нет медицинского образования?

– Представьте себе, нет, – с улыбкой ответил Хлебников. В зале снова раздался ропот. – Он служит коллежским советником при Министерстве внутренних дел. С недавних пор увлекся гомеопатией и состоит в личной переписке с доктором Ганеманом.

– С шарлатаном Ганеманом! – выкрикнул кто-то из присутствующих.

– Я прошу вас, господа, относиться спокойнее к словам нашего гостя, – вмешался губернатор и вновь обратился к смоленскому доктору: – Продолжайте, пожалуйста, Алексей Серафимович. Мы вас внимательно слушаем.

– Так вот, помещик Корсаков Семен Николаевич, только ознакомившись с описанием всех стадий холеры, предложил разведения для каждой стадии. Для самого начала болезни и как предохранительное средство весьма помогает Veratrum album – белая чемерица…

При этих словах доктор Гааз с восхищением посмотрел на Глеба и даже подмигнул ему. Он тоже достал блокнот и принялся записывать. Что касается молодого Гильтебрандта, то Иван Федорович посмотрел на своего заместителя скорее с подозрением. «А не состоишь ли и ты, братец, в переписке с Ганеманом?» – как бы вопрошал его взгляд.

– На второй стадии Корсаков рекомендовал сироп ипекакуаны, ядовитого растения, произрастающего в Индии и в американском Арканзасе. На третьей – Mercurius solubilis…

– Ртуть? – брезгливо переспросил доктор Маркус и с иронией добавил: – Замечательно! Вы слышали, господа? – обратился он ко всем присутствующим. – Нам снова предлагают применять ртуть, которую раньше выписывали сифилитикам и которая отправила на тот свет тысячи несчастных…

– На четвертой стадии, – не обращая внимания на выпады и замечания докторов, продолжал Хлебников, – когда у пациента наступает уже анемия и близится коллапс… – Он сделал в этом месте паузу и с глубоким вздохом продолжил: – Рекомендуется Arsenicum album…

– Белый мышьяк! – с усмешкой воскликнул главный врач Голицынской больницы. – И вы хотите нас убедить в том, что ваши пациенты после всех этих ядов не покидают наш грешный мир?

– Представьте себе, большинство выживает, – спокойно ответил ему смоленский доктор. – Мышьяк возбуждает весь организм, заставляет работать внутренние органы, как-то: печень, почки, сердце, легкие. Конечно, действие его сопровождается весьма неприятными ощущениями: жжением в печени, в мочевом пузыре, а иногда даже жжением в голове, чесоткой и так далее. Но вскоре все эти симптомы проходят, а пациент выздоравливает. Корсаков также рекомендует на последней стадии применять хину – кору хинного дерева, произрастающего в Андах. Все эти порошки имеются в аптеках. Надо отдать должное Корсакову: как только я начал все эти средства применять, летальные исходы в моем госпитале уменьшились в разы.

– Но ведь это дикость! – воскликнул доктор Маркус, чье негодование перешло все мыслимые пределы. – Самое настоящее варварство!

– Интересно, коллега, весьма интересно, – спокойно вставил Федор Петрович Гааз, отрываясь от записей, сделанных в блокноте. – А что же сам этот ваш помещик… Практикует?

– Семен Николаевич сейчас находится в своем поместье, в селе Турусове, Московской губернии, – ответил Хлебников, – лечит от холеры крестьян всех окрестных деревень. Я с ним переписываюсь. У него поразительные результаты, господа! На четыре сотни заразившихся мужиков и баб всего три летальных исхода…

По залу вновь прошел гул, но уже не возмущенный, а, скорее, одобрительный.

– Удивительный человек этот Корсаков, – взглянул в сторону молодых университетских врачей доктор Гааз, – помещик вроде, а ухаживает за крестьянами! – А потом вновь обратился к Хлебникову: – Скажите, дорогой коллега, как вы восстанавливаете потерю воды у холерных больных? Ведь это вопрос…

– Я применяю теплые травяные ванны, – ответил Алексей Серафимович, – однако эффект от них невелик. А вот один смоленский мещанин закутал своих умирающих детей в простыни, пропитанные уксусом, и обложил их распаренной соломенной трухой. Дети его выжили, и он стал лечить таким манером других людей. И многих спас. Я этот метод тоже использую. Он дает потрясающий эффект! Холерные после «соломы» встают на ноги, господа!

– Дикость! – снова повторил доктор Маркус, качая головой. – Чистой воды знахарство!

– Позвольте с вами не согласиться, дорогой Михаил Антонович, – вступил в дискуссию с главным врачом Голицынской больницы Федор Петрович. – Метод действительно интересный и имеет научное объяснение. И уксус, и распаренная солома – прекрасные дезинфицирующие средства. Вот после уксуса и соломы неплохо бы больного окунуть еще и в травяную ванну, – рассуждал Гааз.

– Именно так я и поступаю! – Хлебников оценил поддержку знаменитого доктора и во время своего рассказа обращался именно к нему.

– Ну что же, это было весьма и весьма полезно, – подытожил генерал-губернатор Голицын, – мы сегодня узнали достаточно много о лечении холеры морбус. Осталось только применить все это на практике. – Он окинул присутствующих своим мягким, совсем не властным взглядом и вдруг, придав голосу не свойственную ему суровость, сообщил: – Государь-император встревожен большим количеством смертей в Москве, поэтому надеюсь, очень надеюсь, что с вашей помощью картина в ближайшие дни резко изменится. Я уповаю на вас, господа. А вы, Алексей Серафимович, – обратился он к смоленскому доктору, – приступайте прямо сейчас к лечению больных в Мещанской больнице. У нас там самое катастрофическое положение с медицинским персоналом…

Услышав это, Глеб оторвал голову от блокнота и поискал глазами доктора Штайнвальда. Однако наткнулся на взгляд статского советника Савельева, который едва заметным кивком головы поздоровался с ним. Глеб сделал вид, что не заметил этого приветствия. Внутри у него все похолодело.

– А где Густав Карлович? – спросил он Гааза. – Вы давно его видели?

– Пожалуй, давненько, – отвечал Федор Петрович, тоже поискав глазами Штайнвальда.

– А что у них там в Мещанской? Что случилось с персоналом? – забеспокоился Белозерский.

– Вы разве ничего не слышали? – раздался голос за его плечом. Глеб обернулся и узнал доктора Пяста из Голицынской больницы. – В Мещанской и среди докторов, и среди ординаторов многие заразились. Штайнвальд, говорят, уже при смерти…

Покинув губернаторский дом, университетские врачи и Гааз тотчас бросились к извозчикам. Молодые люди хотели немедленно ехать к Штайнвальду, но Федор Петрович остановил их юношеский порыв, здраво рассудив:

– Я думаю, не стоит нам всем вваливаться к старине Густаву. Доктора не любят и не умеют болеть. А мне все равно по пути, так что заеду к нему и по возможности уговорю переехать ко мне, в Старо-Екатерининскую…

На том и порешили.

* * *

По дороге в больницу Гильтебрандт некоторое время не произносил ни слова, не желая, по-видимому, обсуждать услышанное на заседании Комитета по холере. Его сознание, впрочем, как и сознание многих докторов наступившего века прогресса и науки, противилось тому, чтобы лечить даже самых тяжелобольных пациентов с помощью ядов.

– Если кровопускание – смерть для холерного, – заговорил он, наконец, нервно и взволнованно, словно все это время мысленно спорил с Глебом, – тогда надо поступить наоборот. С помощью шприца ввести в вену больного… – Тут Иван Федорович запнулся, ударил себя ладонью по колену и чертыхнулся. – Ну, не кровь же им вливать, в конце концов! Большинство переливаний крови заканчиваются летальным исходом. – И тут же робко, неуверенно, что совсем ему было не свойственно, предложил: – Может быть, воду им вливать, Глеб?.. Шприцем… в вену…

– Я тоже об этом думаю каждый день, – признался Белозерский, – только, скорее, не воду, а солевой раствор, ведь вместе с водой из организма уходят соли! – И добавил, глядя в глаза коллеге, ставшему уже другом: – Надо рисковать, Иоганн, как рисковали те двое докторов-аллопатов, которые в Оренбурге давали умирающим от холеры белый мышьяк…

– По рекомендации некоего помещика, вступившего в переписку с Самюэлем Ганеманом, – покачав головой, выделяя каждое слово, подытожил Гильтебрандт. – Все-таки это абсурд!

Когда они прибыли в Университетскую больницу, к ним навстречу бросились ординаторы, сообщая о тех, кто сегодня умер, а также о поступивших больных.

– Глеб Ильич! – раздался старческий, молящий голос, заглушаемый голосами молодых врачей. Белозерский обернулся, увидел своего старого слугу и поспешил к нему навстречу. Гильтебрандт сделал ординаторам знак замолчать.

– Архип? Что случилось? – Глеб прекрасно понимал, что старик не станет его беспокоить по пустяковому поводу, поэтому приготовился к самому худшему.

– Борис заболел, – коротко ответил слуга.

– Разве он в Москве?

– Прибыли с приятелем давеча из столицы, а сегодня ночью слегли…

– Что у него? Головокружение? Рвота? Рези в животе? – придирчиво расспрашивал молодой доктор.

– Голова кружилась шибко, так что с коня снимать пришлось… И рвота была… – Старик продолжал перечислять другие признаки заболевания, однако врачам, каждый день сталкивающимся с холерными больными, было достаточно услышанного.

– Кто заболел? – поинтересовался Гильтебрандт.

– Мой родной брат, – ответил Глеб, стараясь не выказывать острой боли и тревоги. Но главный врач, уже успевший изучить характер своего заместителя, так ценивший его спокойную уверенность и целеустремленность, увидел вдруг растерянного человека, у которого выбили почву из-под ног, и понял, какой удар только что получил Глеб.

– Поезжай к брату немедленно! – приказал Иван Федорович. – Даже не раздумывай! Сам знаешь, каждая минута дорога…

– Погоди! – остановил его благородный порыв Белозерский. – Мне надо кое-что тебе отдать… Архип, подожди во дворе, – попросил он старика, – я мигом…

Они вбежали в ординаторскую, и Глеб бросился к своему столу. Отперев ключом ящик и рывком вытащив его, молодой врач показал, что тот весь был наполнен одинаковыми пакетиками с белой чемерицей.

– Костромин! Сизов! – с воодушевлением позвал Гильтебрандт своих помощников и приказал: – Возьмите порошки! Это – Veratrum album. Разводить две трети унции на литр кипяченой воды и давать в обязательном порядке всем вновь поступившим больным.

– Спасибо, Иоганн! – радостно воскликнул Белозерский.

– Не за что меня благодарить, Глеб, – горько усмехнулся главный врач, – если бы не мой ослиный характер, то, возможно, многих бы удалось спасти. Я немедленно закажу в аптеке ипекакуану, ртуть и хину. От мышьяка избавь меня, мой друг. Не смогу я давать мышьяк моим пациентам.

– Ну и бог с ним! Не давай! – Глеб не узнавал своего начальника. Ему казалось, что на совещании у губернатора тот довольно скептично слушал доклад доктора Хлебникова.

Тем временем Гильтебрандт открыл сейф, стоящий у него на столе, и достал оттуда большую медную коробку, похожую на шкатулку без узоров.

– Вот, взгляни! – подозвал он заместителя.

На дне коробки, на сложенном вчетверо куске полотна лежали два новеньких шприца. Они были полностью стальные, поршневые, рассчитанные на сто миллиграммов. Глеб видел такие в Париже, на выставке. Шприцы нового поколения были еще не доступны для большинства докторов. Их совсем недавно изобрели в Англии, заменив ими допотопные старинные шприцы из бычьего пузыря с медными иглами.

– Один – тебе, другой – мне… – Иван Федорович протянул Белозерскому шприц со словами: – И запомни, мы должны с тобой сделать это во имя науки…

– Мы должны с тобой, в первую очередь, спасти людей, – как всегда, возразил начальнику Глеб. Он завернул драгоценный подарок Гильтебрандта в чистую тряпицу и положил его в свой саквояж.

Глава шестая

Легко ли выжать из камня слезы. – Виконтесса играет роль и срывает цирковое представление. – Тайна маски Прозерпины. – Незваные гости князя Белозерского

Догадка виконтессы Элен де Гранси оказалась верна. Казимир Летуновский по ее поручению через Иллариона немедленно выяснил, что в доме князя Белозерского побывал известный московский букинист. Он несколько дней работал в библиотеке князя, переписывая и оценивая книги.

– Вот поэтому князя больше не интересуют ни алмазы, ни изумруды, – заключила виконтесса. – Истинные богатства дядюшка приобрел в библиотеке моего отца, от которой уже давным-давно хотел избавиться.

– Это катастрофа! – воскликнул бывший ростовщик, хватаясь за голову. Разговор происходил в его кабинете, и он то и дело подбегал к двери и приоткрывал ее, дабы убедиться, что их никто не подслушивает. Теофилии очень не нравилось, что он до сих пор занимается этой историей с князем, по ее мнению, грязной и греховной, поэтому она вполне могла подослать к нему одну из своих горничных, а то и подкрасться сама.

– Ну, это еще не конец, Казимир Аристархович, – усмехнулась Елена, и от этой усмешки повеяло таким могильным холодом, что поляк содрогнулся. – Катастрофа наступит, когда я подожгу библиотеку Мещерских, чудом уцелевшую в московском пожаре двенадцатого года. Библиотеку, которую собирали три поколения моей семьи… Видно, ей судьба сгореть!

– Вы ведь не сделаете этого? – робко пролепетал Летуновский.

– Отчего же? Сделаю! Я думаю об этом с того самого момента, как поняла, что дядюшка, наконец, оценил мою библиотеку и намерен распродать книги по самым высоким ценам. – Виконтесса говорила спокойно, даже чересчур, и только это выдавало терзавшую ее ярость. Ни тени волнения не отобразилось на ее лице, и голос был тверд. – А я не хочу предоставить ему новую возможность разбогатеть!

– Но… Неужели у вас поднимется рука сжечь библиотеку с редчайшими фолиантами, которые на протяжении столетия собирали ваши предки? – Казимир Аристархович был потрясен и с трудом подбирал слова. – Это немыслимо… У меня в голове не укладывается!

– Так или иначе, библиотека Мещерских все равно больше не будет существовать, – заметила Елена. – Зачем же мне жалеть о ней?

– Но ведь вместе с библиотекой может сгореть и весь особняк, ваш отчий дом, – пытался урезонить ее Летуновский, – дом, в котором прошло ваше детство…

– Бросьте, Казимир Аристархович, – отмахнулась виконтесса, – после пожара двенадцатого года это уже совсем другой дом. Мне ничто в нем не дорого… – Она вдруг осеклась и, не удержав вздох, добавила: – Кроме библиотеки…

Елена стояла перед тяжелым выбором. Самые теплые воспоминания детства были для нее связаны с библиотечным флигелем. Она просиживала там часами вместе с папенькой, Денисом Ивановичем. Любила смотреть, как он работает, слушать, как скрипит его перо в тишине. Взгляд отца был сосредоточен, лицо озарялось таинственным светом. Она помнила тембр его мягкого голоса – как часто отец убаюкивал ее, рассказывая истории из прошлого или читая сказки. Истории она любила даже больше, ей чудилось в них нечто опасное и тем более волнующее… Елена засыпала в старом бархатном кресле, стоявшем напротив письменного библиотечного стола, а отец потом переносил ее на руках в детскую. За этим самым столом она и уснула вечером второго августа двенадцатого года, когда в доме начался пожар. Библиотечный флигель спас ее от гибели… И вот теперь она своими руками должна его сжечь. Должна ли? Ее мучили сомнения. Она вспомнила о своем кузене Глебе Белозерском. Эта библиотека и ему некогда спасла жизнь – мальчик выискал в ней рецепт противоядия и тем спасся от яда, которым его пытался отравить отец… «Для Глеба эти книги были дороже жизни… Как я взгляну ему в глаза, если сожгу библиотеку?!»

Ее холодный, надменный взгляд вдруг сделался растерянным, она скинула маску, приставшую к лицу за много лет, и на минуту опять превратилась в прежнюю Аленку, как звал ее в детстве отец, в ту девочку, какой помнил ее бывший ростовщик.

– Что же мне делать? – произнесла она, в отчаянии сплетая пальцы. – Это тупик! Я не смогу равнодушно наблюдать, как он распродает библиотеку моих предков, и в то же время у меня не хватает силы духа, чтобы ее сжечь! Ведь я после этого не смогу спокойно спать! Отец и дед проклянут меня на том свете!

Елене было физически плохо от одной только мысли, что пустить по миру своего заклятого врага у нее не получится и все предпринятые усилия были тщетны. «И смерть Алларзона была напрасной!» Трусливый Летуновский даже в подметки не годился мудрому, но любящему риск парижскому сыщику. Бывший ростовщик боялся сделать лишний шаг, чтобы не навредить своей коммерческой репутации, да и казался слишком старым для подобных дел.

– Может быть, в таком случае… – робко проговорил поляк, – стоит положиться на волю Бога и не предпринимать никаких опасных действий…

В эту трудную минуту он внезапно заговорил о божьей воле, в которую не верил совершенно и о которой думал бы очень мало, не будь Теофилия одержима подобными мыслями.

– На волю Бога? – сдвинув брови, опомнившись, виконтесса смерила бывшего ростовщика прежним холодным, презрительным взглядом. – А где эта воля была в тринадцатом году, когда мой дядюшка вышвырнул меня на улицу, отобрав и честное имя, и наследство?!.. По-вашему, могу я полагаться на божью волю после этого?! Да разве было только это?!

Элен де Гранси продолжала перечислять свои претензии к богу, все больше распаляясь, но Казимир Аристархович уже ее не слышал. У него в голове звучал мелодичный, кроткий голос Теофилии: «Значит, так нужно было Господу. Он испытывал виконтессу в тринадцатом году и нынче вновь хочет ее испытать. Возможно, будут и другие испытания, раз она не смирилась… Все имеет свой таинственный смысл – и счастье, и несчастье…» Летуновский даже тряхнул головой, чтобы избавиться от наваждения, настолько ясно он слышал голос жены. Повторить эти слова вслух он не решился, предвидя, какой гнев они могут вызвать у виконтессы.

Когда Елена, расстроенная, рассерженная, в самых смятенных чувствах, уехала, Казимир Аристархович поспешил в покои супруги. Он застал Теофилию в будуаре за чтением молитвенника, который с недавних пор вытеснил с книжных полок все любимые ею прежде французские романы. Сам будуар тоже изменился: из прежнего кокетливого гнездышка, где царило легкомыслие и модное безумие, куда день за днем низвергался поток парижских безделушек, которые надоедали Теофилии раньше, чем их распаковывали, он превратился в подобие кельи. Голые стены, лишенные многочисленных зеркал в золотых рамах, смотрели испуганно и печально, как ограбленные. Картины светского содержания исчезли, их сменила одна-единственная – копия Мадонны Мурильо. Туалетный столик, еще так недавно ломившийся от флаконов и баночек с притираниями и мазями, вовсе не нужными красоте Теофилии, теперь украшало распятие на подставке. По инкрустированной перламутром столешнице змеились простые черные четки.

Летуновский и прежде замечал перемены в обстановке будуара, но они совершались не сразу, а постепенно, поэтому он лишь махал рукой, словно это была очередная блажь его красавицы Теофилии. Теперь он вдруг испугался.

– Сейчас у меня было одно интересное впечатление… – несколько собравшись, проговорил ростовщик. – Признайся-ка, ты думала обо мне, когда я сейчас встречался с виконтессой? Я как будто наяву слышал твой голосок…

Супруга не сразу оторвалась от молитвенника. Летуновскому даже показалось, что она не слышит и не чувствует его присутствия. После затянувшейся паузы, когда он уже не ждал ответа, Теофилия вдруг произнесла:

– Я молилась и просила Мадонну, чтобы она образумила эту женщину и не дала ей совершить страшный грех… Виконтесса стала добычей дьявола, это он подсказывает ей одну злую мысль за другой. Ее сердце черно… Но надежда есть для всех, пока человек не умер!

И бывший ростовщик понял, что перемены, совершившиеся в будуаре, полностью отражают то, как изменилась его жена. Прежде он считал ее чрезмерно набожной, только и всего. Но перед ним явилась женщина, верующая так глубоко, что ей была дана способность передавать свои мысли на расстоянии и внушать их окружающим. Для человека приземленного, впервые столкнувшегося с чем-то сверхъестественным, это было настоящим потрясением.

Лишь в пятом часу утра он провалился в сон, но почти тотчас из него вынырнул. Ему приснилась Теофилия. Она стояла на коленях перед статуэткой Мадонны и молилась. Потом, словно ощутив его взгляд, обернулась и попросила: «Помолись со мной!»

Ни секунды не раздумывая, Казимир Аристархович вскочил с постели, взял со столика горящую свечу и отправился в покои жены. Он застал ее на коленях перед Мадонной, как увидел во сне. Уже ничему не удивляясь, ростовщик опустился рядом на колени. Теофилия читала розарий, медленно перебирая четки. Остановившись на миг, она прошептала:

– Молись за моего отца…

«Вот те на! А на отпевании отца еле-еле две слезинки обронила!» Летуновский и думать забыл о покойном тесте, хотя с момента похорон прошло немного времени. Теофилия носила траур, разорила свой будуар, постоянно молилась, произносила странные речи, а он ничего особенного в этом не видел, считая перемены краткосрочной прихотью. Ведь надоедали же Теофилии дорогие наряды, украшения, безделушки, надоест и эта игра в религиозность… Ан нет, дело оказалось серьезное! «Что же, можно помолиться за Тадеуша, хотя что толку молиться за самоубийцу? Он ведь в аду. Другое дело души Чистилища, за тех и велено молиться, жертвовать на мессы… А этот…»

Он механически читал молитвы, не вдумываясь в слова, не особо веря в их силу. Его мысли неотступно вращались вокруг покойного тестя. «Теофилия прокляла отца, – думал он, странно волнуясь, – Заведомский пошел и утопился в Яузе. Даже умер будто назло! Получается, Теофилия косвенно повинна в его смерти…» Он украдкой взглянул на жену.

«А ведь в тот злополучный вечер Тадеуш сперва зашел ко мне, просил денег… Сумма не была такой уж неподъемной… Негодяй, правда, не стоил моих забот, но если бы я дал Тадеушу денег, он не пошел бы к Теофилии, она не прогнала бы его… И мой драгоценный тесть мог бы жить и по сей день, никого этим, правда, не радуя, кроме кредиторов… Получается, я виной всему? Из-за меня Теофиличка так переменилась и страдает?!»

Казимир Аристархович с изумлением ощутил под веками вскипевшие едкие слезы. Это было так непривычно ростовщику, что все его тело пронзила острая боль.

* * *

Покинув дом Летуновского, виконтесса решила заехать в один из самых престижных букинистических магазинов Москвы. Его содержал некий француз, мсье Перрен, представительный старик высокого роста, с богатой шевелюрой непослушных седых волос, напоминающей львиную гриву. Он сразу распознал в Елене знатную особу и учтиво расшаркался перед ней, изгибая юношески стройный стан с тем изяществом, которое доступно лишь уроженцам Франции.

– Какие книги вас интересуют, мадам? – спросил букинист.

– Меня интересуют распродажи частных московских коллекций, – прямо заявила она, не видя смысла в мистификациях. – У вас имеются такие сведения?

– Конечно, мадам, – тряхнул седой гривой старый букинист. – Вот, извольте взглянуть.

Он подвел ее к своей конторке, из-за которой вышел, когда виконтесса появилась в магазине, выдвинул один из ящиков и с поклоном подал листок, исписанный по-французски красивым, каллиграфическим почерком.

– Вы можете убедиться, сударыня, что в ближайшем месяце мы ожидаем три любопытных аукциона!

На листке были указаны даты и адреса намеченных распродаж, а также фамилии владельцев библиотек. Имени Белозерского в списке не значилось.

– Как часто проводятся в Москве подобные аукционы? – поинтересовалась виконтесса.

– Довольно часто… однако, – букинист несколько замешкался, – указанные здесь аукционы вряд ли состоятся в ближайшее время…

– Почему? – Елена недоуменно подняла на него взгляд.

– Эпидемия, мадам. Сами понимаете, – развел руками старый букинист. – Все откладывается на неопределенный срок… Москвичи уезжают… Покупателей нет, и книгами никто не интересуется!

– Ах, вот что… – протянула Елена.

– Это время надо просто пережить, сударыня, и все будет по-прежнему. Если я чем-то еще могу служить вам, я весь к вашим услугам!

Виконтесса украдкой перевела дух, от сердца сразу отлегло. Роковое решение, которое ей предстояло принять, откладывалось вместе с аукционами, среди которых маячил еще не назначенный, но неизбежный аукцион Белозерского. Мсье Перрен показался Елене очень милым человеком, и она, чтобы как-то его отблагодарить, с любезной улыбкой произнесла:

– Я, собственно, ничего определенного не собиралась покупать, но раз уж я здесь… Не могли бы вы отыскать для меня книгу, которой зачитывалась ваша бабушка?

– О, мадам! – растрогался букинист, сделав честь чувствительности своей нации. Его кроткие голубые глаза увлажнились. – Я с удовольствием отыщу для вас такую книгу, однако должен вас предупредить: то, что нравилось нашим бабушкам сто лет назад, вряд ли придется по вкусу нынешней читательнице. Это может показаться сентиментальным… даже смешным! Новый век, новые нравы, знаете ли… Моя бабушка любила романы мсье Мариво. Например, «Удивительные действия взаимного влечения». Еще «Фарзамон, или Новые романические безумства». Также был прекрасный роман «Карета, застрявшая в грязи». Однако этих книг у меня сейчас в наличии нет…

«И слава богу! – подумала Елена, успевшая пожалеть о своем капризе. – Как я такое подарю Майтрейи, уже читавшей Стендаля?!»

– Зато есть очень редкая книга – «Жизнь Марианны» того же самого автора, изданная в тысяча семьсот двадцать восьмом году известной парижской издательницей вдовой Кутелье. Вы непременно получите удовольствие от чтения, сударыня, – доверительно добавил Перрен, – история любовная, авантюрная и в высшей степени запутанная… И вполне приличная!

В карете, положив изящно упакованный томик Мариво на колени, Элен де Гранси с усмешкой подумала: «Вот и я, подобно моим предкам, начала собирать библиотеку. Недурное начало: расхожая фривольная книжонка прошлого века!»

Домой она вернулась лишь поздно вечером и сразу почувствовала неладное. Ей немедленно бросилась в глаза излишняя суетливость слуг.

– О, мадам! – всплеснув руками, выбежала ей навстречу горничная Мари-Терез, одна из самых преданных и честных служанок, нанятая когда-то еще виконтом де Гранси. – У нас беда! Принцесса заболела! В доме холера, не иначе!

Девушка была напугана до крайности и готова разрыдаться. В ее глазах, расширенных от ужаса, уже стояли слезы.

– Не может быть! – вздрогнула Елена. – Что за басни?! Возьми себя в руки! Вытри глаза и расскажи все по порядку.

– Днем после обеда мы гуляли с принцессой по бульварам, – волнуясь, заговорила Мари-Терез. – Мадемуазель захотела, и непременно, дойти до Хитрова рынка, все говорила о каких-то странных яблоках, которые можно там купить… Я ничего не поняла! На рыночной площади выступали циркачи: карлик и великан. Принцесса засмотрелась на них и вдруг сказала, что видела их как-то в компании вашего кузена. Мы посмотрели все выступление до самого конца, и Майтрейи заплатила карлику целый рубль!

– Неужели она спросила его о Глебе?

– Спросила, мадам… – потупив взгляд, призналась служанка.

– Боже мой! – покачала головой Елена. «До чего доводит любовь! – с грустной иронией добавила она про себя. – Принцесса обращается за помощью к уличному фигляру, если она влюблена…»

– Карлик ответил, что ваш кузен лечит холерных больных и целыми сутками пропадает в больнице, – сообщила Мари-Терез.

– Этого и следовало ожидать, – со вздохом заключила виконтесса. Мысль о мести князю не оставляла ее ни на минуту. Елена засыпала и просыпалась с намерением рассчитаться с человеком, сделавшим ей так много зла. Известие о том, что кузен, также ненавидевший князя и взявший с нее слово позволить ему самому осуществить мщение, посвятил себя вместо этого лечению холерных больных, угнетало ее. «Прекрасно, наш доктор занимается своим благородным ремеслом и мстить своему папеньке не собирается!» – негодовала Элен.

– Мы пошли по рядам, и принцесса отыскала те самые яблоки, о которых говорила, – продолжала Мари-Терез. – Когда мы вернулись домой, она съела одно яблоко и взялась за чтение, но вскоре утомилась и захотела прилечь. Она отправилась в спальню. А час назад я заглянула к ней… У принцессы сильный жар и рвота…

– Это еще ничего не значит! – виконтесса не хотела верить в самое страшное. – Идем к ней!

Проходя в сопровождении горничной через столовую, она увидела блюдо с яблоками. Это были те самые «звонки» ее детства, плоские яблоки, в которых косточки «звенели», как в погремушке, если плод потрясти возле уха. Елена рассказывала о них Майтрейи, когда та была еще совсем маленькой. Ни в Лондоне, ни в Париже они не могли отыскать этих яблок старинного московского сорта, казавшихся принцессе сказочными, мифическими, вроде молодильных яблок из русской сказки или того яблока, которое Парис присудил Прекрасной Елене. Да и сама виконтесса уже не верила в их существование, ведь огромное количество московских садов погибло в пожаре двенадцатого года и возродилось уже с новыми сортами деревьев. Но оказалось, на Хитровом рынке в тысяча восемьсот тридцатом году еще можно было купить этот исчезающий сорт.

– Никогда не слышала, чтобы кто-то заразился и умер оттого, что съел яблоко, – сказала она служанке, остановившись у стола и взяв один румяный «звонок». Виконтесса не удержалась от искушения послушать, как гремят в нем косточки, но вместо умиления этот звук вызвал в ней глухую тревогу. «Холера? Быть того не может! Просто Майтрейи узнала, что Глеб лечит холерных больных, а при ее впечатлительности недолго и вообразить себя больной… Еще бы, от милого все мило, даже «холера»! До чего она мнительна и нервна… Я не была такой в ее годы!»

Комната Майтрейи была, пожалуй, самой мрачной в этом доме на Маросейке и сильно напоминала склеп. Девушка, повинуясь странному капризу, какие у нее случались, сама выбрала для себя это помещение, хотя Елена предлагала принцессе занять более светлую и просторную комнату. Каждый раз, заглядывая сюда, виконтесса думала, что не иначе как в этой самой комнате бывший хозяин дома убил жену и дочь, и намеревалась позвать священника, чтобы тот освятил дом. Сейчас ее мучила мысль, что она не успела это сделать.

Увидев Елену, Майтрейи приподнялась на локте. Змейка Лучинка, свернувшись клубком, грелась у нее на груди и никуда не думала уползать.

– Наконец-то ты вернулась! – радостно произнесла девушка, одарив Елену слабым подобием прежней сияющей улыбки. Взгляд у нее был отсутствующий, как у человека, поглощенного одной навязчивой мыслью, смуглое лицо страшно побледнело. – Мне ведь еще в Петербурге приснился сон о том, как я умираю от холеры, помнишь, я говорила… И вот сон сбывается…

– Не болтай чепухи! – прервала ее виконтесса. – Кто тебе сказал, что это холера? Какие глупые выдумки!

Она села рядом на кровать и положила холодную ладонь на лоб принцессе. Девушка горела в лихорадке.

– По-твоему, я здорова? – прошептала Майтрейи.

Ее лоб пылал огнем, и теперь Елена понимала, что ни о какой нервной симуляции речи быть не могло.

– Я думаю, ты больна другой болезнью, – мягко заметила виконтесса, желая поднять дух своей воспитанницы и отвлечь ее от мыслей о холере. – Ну-ка, я попробую поставить диагноз… Так-так-так… Мне кажется, ты страдаешь от любви к моему кузену Глебу!

– Не все ли равно, от чего умереть: от холеры или от любви? – Глаза Майтрейи, с трудом произносившей эти слова, помутились. – Сегодня ночью или завтра утром я непременно умру. И ты ничем не сможешь мне помочь, дорогая моя Элен.

– Не говори о смерти! Зачем об этом думать, если ты молода и любишь… Ведь ты его любишь? – шепотом спросила виконтесса де Гранси, приблизив губы к уху принцессы. Она не хотела, чтобы Мари-Терез, вносившая в это время тазик с водой, уксус и полотенце, чтобы делать больной компрессы, слышала ответ принцессы. Но Майтрейи нечего было скрывать.

– Да, люблю, – чуть шевельнув пересохшими губами, призналась она. – И никого, никогда в жизни так не полюблю!

– А если он в скором времени окажется здесь, рядом с тобой, тебе станет лучше? – Елена говорила вкрадчиво, как с капризным маленьким ребенком. – Ты тогда бросишь свои фантазии и передумаешь умирать?

– Не знаю, Элен, – Майтрейи смотрела куда-то вдаль, ни на чем не фиксируя взгляда. – Мне кажется, если я его увижу, то сразу умру…

– Ну, я за тебя спокойна, милая моя! Это любовная горячка, – поставила окончательный диагноз виконтесса, переглянувшись со служанкой. Мари-Терез, лукаво сощурившись, кивнула в ответ и с важным видом водрузила на пылающий лоб принцессы первый компресс.

* * *

Всю ночь виконтесса провела в спальне больной. Под утро Майтрейи начала бредить. Ей, по-видимому, представлялось, что она маленькая девочка и живет в Лондоне, в доме виконта де Гранси. Она то и дело обращалась к старому виконту и просила, чтобы он рассказал, как погибли ее родители в Бенгале, а когда открывала глаза и видела перед собой виконтессу, умоляла ее не ездить больше в Гайд-парк: Флоренс утверждает, что по ночам там бродят привидения. Елена вспомнила, что в Лондоне у них действительно служила старая бонна Флоренс, которой доставляло удовольствие пугать маленькую принцессу духами и привидениями, так что виконт, в конце концов, вынужден был рассчитать вздорную старуху.

Мари-Терез время от времени подменяла виконтессу, и та могла минуту-другую подремать в креслах. Когда забрезжил рассвет, Елена сказала служанке:

– Ну, медлить нечего, ночь была скверная. Надо срочно найти моего кузена Глеба. Эти циркачи с рыночной площади могут знать его адрес, как думаешь?

– Наверняка, – кивнула Мари-Терез.

Елена хотела тотчас послать девушку на Хитров рынок, но вовремя вспомнила, что Мари-Терез, хоть и понимает по-русски почти все, совсем не говорит на этом языке.

– Я сама туда пойду, – решила виконтесса. – Мари-Терез, дай мне одно из своих платьев! Наряжусь в служанку, иначе, боюсь, господа циркачи не станут со мной откровенничать.

– Вас никто никогда не примет за служанку! – всплеснула руками Мари-Терез. – Платье не скроет вашего происхождения!

– Представь себе, людей чаще всего встречают по одежке, – усмехнулась Елена. – Ты плохо знаешь жизнь… К счастью для тебя!

Виконтесса легко ориентировалась в лабиринте переулков, ведущих к Хитрову рынку, и через полчаса была на месте. Кроме скромного черного платья из тонкого сукна она одолжила у служанки еще широкий серый плащ – с утра моросил мелкий дождь. Ее фигура сделалась малоприметной, в утренней толпе спешащих на рынок мещанок мелькало немало таких же нарядов. Елена переживала, что по случаю дождя циркачи отменят свое выступление, но тревоги ее оказались напрасны. Не то артисты сильно нуждались в заработке, не то презирали плохую погоду, но, войдя на рыночную площадь, виконтесса сразу увидела «карлика и великана», описанных Мари-Терез. Те еще не начали выступления, а только раскладывали реквизит. На прощание служанка посоветовала ей обратиться к карлику, так как великан казался глухонемым. Елена так и поступила. Даже не взглянув на великана, она заговорила с Иеффаем, который был занят тем, что прилаживал к своей скрипке маленький зонтик.

– Послушайте-ка! – она осторожно коснулась ладонью его плеча, пытаясь обратить на себя внимание. Скрипач резко обернулся и оглядел незнакомку с ног до головы. В его взгляде отразился немой вопрос.

– Вы уж меня извините, – невинным голосом продолжала Елена. – Давеча моя госпожа видела ваше представление, здесь, на рынке, и расспрашивала вас об одном докторе. А сегодня ночью ей стало плохо, и она послала меня сюда, чтобы вы сказали, где можно найти того доктора…

– А-а… Ваша госпожа, верно, это та красавица индианка, которая вчера была к нам очень щедра… – Объехав с цирком множество стран, Иеффай без труда мог по внешности человека угадать любую национальность. – Да неужели твою госпожу ночью свалила холера? Вчера она выглядела здоровой!

– Никто не знает, что с ней, – отрывисто ответила Елена. – Вся надежда на молодого доктора с парижским дипломом.

Иеффай пожал плечами:

– Раз вся надежда только на него… Доктор снимает комнату в Подколокольном переулке, в пекарне, у самого пекаря. Дерябин, кажется, фамилия хозяина. Только вряд ли вы сейчас доктора дома застанете. Наверняка он в больнице.

«Вот ведь досада! – посетовала про себя виконтесса. – Я только что проходила мимо пекарни Дерябина!» Она поблагодарила карлика и протянула ему серебряный полтинник, но циркач наотрез отказался.

– Мы берем деньги только за выступление… Мы – не нищие!

Елена торопливо удалилась, а он продолжил возиться со скрипкой и зонтиком, которые никак не хотели соединяться в одной целое.

– Как это тебе нравится, Геракл? – рассуждал он при этом, протяжно выпевая слова. – Она себе думает, что Иеффай – простак, ярмарочный дурачок! Она напрасно это себе думает! Служанка за просто так, за несколько слов дает мне полтинник! Либо Москва настолько разжирела, что у служанок денег куры не клюют, либо она вовсе не служанка. Такие-то дела! А кто она тогда? И откуда она знает про нашу вчерашнюю индианку? Вот была красавица, брат Геракл! Ради таких красавиц мужчины делают всякие безумства… И, боже ж мой, я себя спрашиваю: зачем всем этим дамам вдруг позарез понадобился мой Глеб! Скажешь – холера? Да, холера не любит шутки шутить… Холера – дама серьезная, она строгая дама! Она хватает тебя за шею, потом за бока, а потом – ап! – и укладывает в яму. Она большая грубиянка, эта холера…

Так как атлет всегда молчал, что бы ему и при нем ни говорили, Иеффай за время их совместных странствий сделался чрезмерно болтлив. Тишины он не любил.

– Ты меня спросишь, почему я не взял у нее денег? Да еще в такой ненастный день, когда мы рискуем своим здоровьем и когда нам от публики вряд ли много перепадет? На это я тебе отвечу, брат Геракл, что…

В этот миг Иеффай впервые за все время своего монолога взглянул на Геракла и обнаружил, что тот застыл, как в столбняке, глядя вслед удаляющейся незнакомке, чей серый плащ мелькал в самом конце переулка. А если бы он взглянул на своего партнера раньше, во время беседы с мнимой служанкой, то имел бы возможность наблюдать, как равнодушный к любым проявлениям внешнего мира атлет смотрел на незнакомку с выражением самого инфернального ужаса на лице.

– Тебе так понравилась эта служанка? – осторожно поинтересовался карлик, проследив за взглядом атлета. – Она и вправду красива, хоть уже и не девчонка. Но ты, брат Геракл, не забывай, что мы пришли сюда не с барышнями знакомиться, а зарабатывать на хлеб насущный…

Геракл, никак не комментируя это замечание, встал с ящика с гирями и размашисто зашагал в ту сторону, где мелькнул за поворотом переулка плащ незнакомки.

– Эй, куда?! – в панике закричал Иеффай. – А ящик?! Что за шарлатанство?! Мне же не поднять этот ящик!

Но атлет уже исчез из вида.

– Ай, сумасшедший! – в отчаянии всплеснул руками карлик. – Как ты, глупый Иеффай, можешь теперь говорить, что разбираешься в людях?! Ты думал, это скала, кремень… Надежный товарищ! А он оказался сухой соломой – упала на него искра, и он ф-фу! Вспыхнул и сгорел!

Зонтик и скрипка, словно сочувствуя его горю, внезапно перестали сопротивляться, и Иеффай собрал их, наконец, воедино. Встав на ящик с гирями, чтобы быть заметнее в толпе, карлик начал играть грустную еврейскую мелодию. Было что-то сказочное в маленькой фигурке Арлекина, стоявшего на ящике, украшенном наивными аппликациями, в резких и жалобных звуках скрипки, словно негодующей вместе со своим владельцем на покинувшего их великана. В стоявшую рядом шляпу, куда до этого сыпались только капли дождя, начали падать мелкие монеты.

* * *

Фрол Матвеевич ничуть не удивился тому, что его спрашивает о Глебе незнакомая женщина. Слух о том, что в доме булочника снимает комнату молодой доктор из Парижа, который лечит холерных, быстро распространился по всему околотку, не без помощи тетушек-приживалок, обитавших под кровом Дерябина.

– Здесь он живет, здесь, – ободрил булочник Елену, – да только Глеб Ильич очень занят, не знаю, когда и ждать его! Тут ведь беда случилась неподалеку, у Белозерских, в том доме, что у Яузских ворот. Холерой заболел родной брат Глеба Ильича…

– Вот как… – виконтесса, пораженная известием, растерянно вертела в руках перчатки.

– Если у вас дело срочное, я отпущу сына, пусть проводит вас, – предложил пекарь, видя замешательство гостьи.

– Нет, не стоит… – пробормотала она. – Я знаю, где этот дом…

«Явиться туда просительницей, когда я хотела вернуться в этот дом победительницей, полностью разорив дядю? Просить о помощи как о милости? Пусть не самого дядю, но его сына… Что из того – ведь он тоже Белозерский, да и потом, судя по всему, позабыл о своих планах мести! Нет, просить невозможно! Немыслимо, после всего, что я вынесла… Но как же быть с Майтрейи?» Она терзала перчатки, вовсе не вязавшиеся с ее скромным нарядом, – ажурные, из тончайшей саксонской кожи. «Эта маленькая дурочка возомнила, что умирает от любви к моему кузену! Она так впечатлительна, что, чего доброго… Я не могу вернуться ни с чем и посмотреть в ее глаза!»

Она взглянула на Дерябина, почтительно ожидавшего ее слов. Проницательного пекаря не обманул ее костюм, и дело было даже не в перчатках, которые горничная из богатого дома могла получить в подарок от госпожи, купить или попросту украсть. Руки, терзавшие перчатки, были слишком миниатюрны и белы и безнадежно разоблачали весь маскарад.

– Мне кажется неудобным беспокоить доктора, когда он занят больным братом, – обратилась она к пекарю. – Но, если это возможно, передайте ему записку. Дело очень важное и касается его лично…

…Через несколько минут сынишка пекаря бежал к дому князя Белозерского со спрятанной в картузе запиской. Кроме адреса, в ней была всего одна фраза: «Майтрейи умирает!»

* * *

Чиновник Третьего отделения Дмитрий Антонович Савельев нанес визит Илье Романовичу в самый неподходящий момент. Князь был убит горем. Любимый сын Борис находился в критическом состоянии, уже сутки корчился от боли и был бледен, как покойник. Надежд на молодого доктора, которого вчера привез Архип, князь не возлагал никаких. Белозерский думал увидеть маститого профессора, солидного, убеленного сединами старца. Вместо этого перед ним оказался тощий, бледный мальчишка с угрюмым выражением лица, в старом потертом сюртуке. Князь ни слова не сказал врачу, чей вид немедленно вызвал у него недоверие и неприязнь, а только в сердцах махнул рукой и ушел к себе в кабинет. «Старик совсем спятил! Мозги, видать, уже высохли! – честил он про себя Архипа. – Схватил и привез какого-то молокососа! Небось, студента еще, а не настоящего врача… А где настоящего-то взять в такую проклятую пору?! Пропал мой Борис!»

– Никого не принимать! – приказал он Иллариону, который с этого момента один имел доступ в княжеский кабинет. Илларион с наслаждением вспоминал былые времена своей службы у Белозерского и успешно играл роль лютого цепного пса, как и семнадцать лет назад. Он помыкал всеми слугами, распоряжался ими полновластно, а строптивым не стеснялся дать в зубы, чтобы знали свое место. Даже всевластная Изольда Тихоновна утратила, казалось, свое прежнее влияние на князя. Белозерский все еще был зол на нее после стычки у постели больного сына, а экономка затаила обиду.

– Никого видеть не желаю, слышишь?! – рычал князь Иллариону. – Всех гони к чертовой матери, даже не докладывай мне ни о ком!

Однако чиновнику Третьего отделения Собственной Его Величества Канцелярии Илья Романович никак не мог отказать в приеме. Как он ни был угнетен духом, этот визит его обеспокоил.

– Я пришел к вам по стародавнему делу, – начал с места в карьер Савельев, не видевший смысла церемониться. – Надеюсь, подробности его свежи в вашей памяти, князь! А именно, в мае тринадцатого года вы возвращались с бала-маскарада, данного матушкой-императрицей Марией Федоровной… Царство ей Небесное! – Дмитрий Антонович перекрестился. – Вы ехали в одной карете с графом Обольяниновым и неким бароном Гольцем. Вы подтверждаете это?

При упоминании о том злосчастном бале в Павловске Белозерский невольно переменился в лице. Впрочем, он тут же попытался надеть маску светской непринужденности и с кривоватой улыбкой ответил:

– Вы, сударь, чересчур высокого мнения о моей памяти… Неужто вы в самом деле полагаете, что я способен упомнить, когда и с кем возвращался с бала много лет назад? Я не сочту и всех балов, на которые был зван!

– Ну, тот бал вы должны были запомнить навсегда! – невозмутимо заметил Дмитрий Антонович. – Да и спутников ваших вам затруднительно было бы забыть! С графом Обольяниновым вы познакомились на водах в Липецке и попросили его представить вас матушке-императрице. Кстати, для маскарада вы заказали себе костюм Прозерпины в магазине у Тоньяццио. Маска была украшена подвесками из зеленого ограненного стекла… Весьма приметная маска… По вашему лицу я вижу, что вы начинаете припоминать?

Илья Романович сидел весь багровый и часто, тяжело дышал.

– Да, что-то такое действительно припоминаю… – едва выдавил Белозерский. – Маскарад… Ребячество…

– Во время бала вы встретили барона Конрада Гольца, – продолжал статский советник, – от которого скрывались, потому что за вами числился карточный долг в размере двадцати пяти тысяч рублей. С бала вы уехали втроем в карете графа Обольянинова. По дороге из Павловска в Санкт-Петербург барон Гольц был убит и брошен в болото в придорожном лесу… – Дмитрий Антонович сделал паузу, глядя прямо в глаза князю. Тот сидел, почти закрыв глаза, и цвет его лица сохранял все тот же угрожающий апоплексический оттенок.

– Я не понимаю, что за историю вы мне рассказываете… – прохрипел князь. – И к чему вы клоните…

– Я хочу заметить, ваше сиятельство, что именно вам была выгодна смерть вашего кредитора, – Савельев говорил почти мягко. – К тому же граф Обольянинов дал против вас такие показания, что оправдаться вам будет весьма нелегко…

– Обольянинов – мерзавец! Он подлец! – закричал вдруг Илья Романович, вскочив с кресла и замахав кулаками, словно собираясь драться. – Как он посмел меня оговорить?! Да это клевета, он сам и есть убийца! Он! Вы не знаете, с кем имеете дело!..

– Успокойтесь, прошу вас! – Савельев сделал примирительный жест. – Напрасно вы думаете, что я не осведомлен касательно деятельности графа Обольянинова. Он много лет шпионил в пользу Франции…

– Да, он шпион! – задыхался от негодования Илья Романович. – Мерзкий шпион и убийца! И настоящий дьявол! Он требовал, чтобы я стал его подручным, чтобы я, князь Белозерский, наушничал, доносил, читал чужие письма…

– Так расскажите мне все, что касается этого негодяя, а я с ваших слов запишу! Да велите подать бумагу, перо и чернила, я что-то их не замечаю… – И Савельев осмотрел письменный стол князя, где валялась лишь пара неразрезанных книжек романов.

В такие минуты Дмитрий Антонович от души жалел о своем помощнике Нахрапцеве, оставленном в Санкт-Петербурге. У того был прекрасный почерк и настоящий талант к скорописи. Савельев был докой лишь по части дознания – писал бывший гусар не быстро.

На звонок князя явился дворецкий. Статский советник, присмотревшись к нему, внезапно с удивлением воскликнул:

– Ба! Так ведь это Калошин?! То-то мне еще в передней почудилось, что лицо будто знакомое… Ну, верно, ты! Какими судьбами?

Признав в слуге Белозерского бывшего частного пристава, служившего под его началом в Гавани, он поднялся с кресла и по привычке протянул руку. Илларион, страшно сконфузившись и пряча глаза, завел руки за спину и неуклюже поклонился.

– Вот, служу… – бормотал Илларион, – служу, ваше высокородие…

– Мир тесен, ей-богу! – Савельев обвел взглядом позументы на ливрее дворецкого. – Ладно, потом перемолвимся словечком…

От этих слов смуглое лицо дворецкого заметно побледнело. Ему сделалось очень не по себе: бывший начальник мог вложить в последнюю невинную фразу самый неприятный смысл. Савельев был наверняка осведомлен как о том, что Илларион несколько лет покрывал тайный публичный дом в Петербурге, так и о том, что отставной пристав до сих пор находится в розыске. На деле же Дмитрий Антонович понятия не имел о давнем скандале в Гавани, хотя и был когда-то в местной управе главным полицмейстером.

Калошин не рискнул больше показываться на глаза Савельеву. Бумагу, перо и чернила принес другой слуга, Калошин же прямиком направился в комнаты экономки.

Изольда Тихоновна, как уже было сказано, находилась в негласной опале у князя с того самого момента, как заболел Борис. После своего замечания о том, что Бориса нужно везти в больницу, ненавистная всем домочадцам экономка окончательно впала в немилость. Князь и раньше предпочитал не афишировать свои отношения с ней во время сыновних визитов, однако до подобных грубых крайностей никогда не доходило. То была закономерная агония изрядно остывшей страсти князя.

Тут необходимо заметить, что Изольда Тихоновна не так горевала об утраченной нежности Белозерского, как о своем пошатнувшемся авторитете в доме. Будучи особой весьма рассудительной и заметив, что князь все менее расположен ей повиноваться, она давно уже сообразила, что при изменившихся условиях ей нужен сильный сторонник. Им она и назначила Иллариона, кидавшего на нее жгучие взгляды с момента своего появления в доме. Она была в его вкусе – сдобная, степенная, знающая себе цену. Покорить бывшего разбойника оказалось нетрудно, и потому Изольда не очень гордилась этой победой. Она была умна и властолюбива, ее любовник – только жесток. Уступив ему, Изольда все же несколько презирала его.

Дворецкий вбежал к ней сам не свой, когда Изольда уютно расположилась за самоваром. Таким она любовника никогда не видела.

– Что случилось? – Экономка поставила на стол блюдечко с налитым чаем и настороженно перекрестилась. – Неужто молодой князь преставился?

– Что – князь! Тут пришла беда такая, что… – Илларион метался по комнате, натыкаясь на мебель. – У Ильи Романыча сидит человек, который знает обо мне… Знает… Словом, он меня может схватить и услать на каторгу!

– На каторгу? – экономка сдвинула брови. – Что за выдумки? За что такое тебя да на каторгу?

– Есть за что, по старой памяти! – признался Калошин. – Только недосуг теперь рассказывать… Что же, приходится пожитки собирать да улепетывать. Кончилось мое спокойное житье, знать, не судьба…

– Как же бежать, ведь кругом карантины? – рассудительно заметила его возлюбленная, очень мало удивившись признанию Иллариона. Казалось, оно не произвело на нее никакого особенного впечатления. Видя это, дворецкий слегка остыл и тоже приобрел способность рассуждать.

– Петербургская дорога покамест не перекрыта, – размышлял Илларион, – да только в Петербург мне никакого резона ехать нету… Это все равно, что в огонь броситься живому, – меня там знают все и тотчас выдадут! А вот если бы за границу…

– На заграницу денег нужно, – все так же бесстрастно заметила Изольда, вновь берясь за блюдце с чаем. – Жизнь повсюду дорога… А у тебя-то разве деньги есть?

– А нет ли у тебя сбережений, Изольда Тихоновна? – черные глаза Иллариона внезапно сверкнули диким волчьим огоньком. – Для начала-то немного и нужно, после я добуду… Со мной не пропадешь! Закатимся туда, где не найдут нас ни в жизнь! Барыней заживешь, увидишь!

– Какие у меня сбережения? – повела полным плечом экономка, беря кусочек колотого сахара. – Я здесь княжеское добро берегу, а не свое. У меня отродясь ста рублей не водилось, а тут и тысячей не обернешься! Сказал тоже – немного нужно… Тебе, может, и немного, да мне-то нужно побольше! Я под кустом спать не стану и хлеба сухого в рот не возьму!

В наступившей тишине громко тикали настенные ходики. Остывающий самовар слегка посвистывал.

Изольда гляделась в его начищенный бок, самодовольно улыбаясь своему отражению.

– У князя деньги есть, – внезапно хрипло произнес Илларион.

– Мало ли… – Экономка косо на него взглянула. – У многих деньги есть, да нам не дадут!

– Сами можем взять! Ценные бумаги, я понимаю, у тебя под замком?

– Ты и впрямь каторжный! – возмутилась Изольда Тихоновна, сощуренными глазами обводя статную фигуру любовника. Произнесено это было не без уважения, которое она впервые к нему испытала. – Да ты знаешь, как это называется? Да меня за это в кандалы и по этапу!

– Женщин в кандалы не заковывают, – авторитетно поправил ее Калошин. – Да и бояться нечего! С деньжищами-то мы вмиг доберемся до границы, а там – сам черт нам не брат!

– Да ведь князь устроит погоню! – не сводила с него взгляда экономка.

– До того ли ему нынче, Изольда Тихоновна! – Дворецкий окончательно овладел собой и заговорил очень уверенным тоном, между тем как его любовница начинала колебаться. – Уж очень подходящий момент – молодой князь болен, при смерти… Илья Романыч ни бумаг сразу не хватится, ни нас самих!

– Отчаянный ты… – пробормотала женщина. Взволнованная уже всерьез, она покусывала пунцовую нижнюю губу острыми белыми зубками, похожими на мышиные. – Ну, положим, возьмем мы бумаги, сбежим за границу, а дальше-то что?

– Что дальше? Дальше заживем! – горячо уверял ее бывший разбойник. – Поженимся… Магазин отличный откроем! Заживем как птицы небесные, душа в душу… Чтобы, значит, ни ссор промеж нами, ни драки… Это ведь все от нищеты бывает!

Последние слова он произнес с видом глубокого убеждения. Экономка была ошеломлена таким напором. Натянув на плечи шаль, она поежилась, хотя в комнате было душно от остывшего самовара.

– Поженимся, говоришь?.. – пробормотала она. – Больно ты скор… Еще мое согласие нужно!

– Неужто ты не согласна, голубушка моя?! – Илларион потянулся было к ней с видом героя-любовника из третьесортного уездного театра, но женщина с мягкой кошачьей грацией отстранила его жадные руки:

– Погоди, постой, не трогай меня сейчас… Уйди совсем, дай подумать. Что ты мне наговорил тут… Глупостей бы не натворить!

– Думай, да недолго, – Илларион обернулся в дверях. – У меня времени нет на твои думки! Говорю тебе – попаду в каторгу, не увидимся больше! А ты так и будешь тут с князем вековать… Со старым, с немилым! Неужто думаешь, в завещании тебя помянет? Держи карман шире, Изольда Тихоновна, – не тот это фрукт! Он сына родного по миру пустит, если прежде не закопает. Так-то! Думай… А я в трактир побегу, тут, неподалеку, – человека одного нужно повидать…

С этими словами дворецкий скрылся. Оставшись одна, женщина положила ладони к загоревшимся щекам. Ее пышная грудь бурно волновалась под складками пунцовой шали, взгляд был мутен, словно от любовного томления. «Дьявол какой… – прошептала она чуть слышно, оборотившись к двери, закрывшейся за любовником. – Смутил совсем… Нет, нет, как можно?! Этого нельзя…» Она присела опять к самовару и попыталась продолжить свое чаепитие, но все валилось у нее из рук. Разбив чашку, она с досадой оттолкнула от себя осколки, а порезав ладонь, коротко вскрикнула и долго высасывала кровь из ранки.

* * *

Тем временем статский советник записывал показания князя Белозерского. Тот излагал давние события с жаром, обстоятельно, ни разу не сбившись, требуя, чтобы «все было зафиксировано со всевозможной точностью», и постоянно напоминая, что дает эти показания добровольно, из любви к порядку и уважения к закону. Князь рассказал о своем страшном карточном долге, о том, как барон Гольц, которому он был должен, внезапно уехал на войну, а потом столь же неожиданно объявился в освобожденной от французов Москве. Признался князь и в том, что решил отыграться, да едва не залез в еще более безнадежные долги. И в том, что ему пришлось из-за всех этих неприятностей срочно, не в сезон, посреди весны, укрыться в Липецке на водах. Там и состоялось его роковое знакомство с графом Обольяниновым. Об этой фигуре князь был весьма много наслышан и рассчитывал с его помощью приблизиться ко двору. Князь в мельчайших подробностях описал также свое пребывание в Петербурге и свое гощение с сыном в доме графа. Тяжелее всего ему дался рассказ о злополучном бале в Павловске, где он вновь, нежданно-негаданно, повстречал Гольца. Много лет это было его кошмаром: как барон сел в карету графа, намереваясь продолжить картежную игру, как он по дороге упомянул о том, что следил за Белозерским и Обольяниновым из окна гостиницы, расположенной напротив дома графа. Гольц похвастался тогда складной подзорной трубой, которую всегда держал при себе. Илья Романович в ярких трагических тонах, достойных пера Расина, описал, как Обольянинов, взбешенный слежкой и шантажом, выхватил неведомо откуда нож и вонзил его в грудь барона Гольца.

– Как сейчас, все стоит перед глазами… – измученный собственным рассказом, князь промокал лоб платком. – Кровь… Хрипы… Господь свидетель – я никого не убивал!

– Охотно верю вам, князь, тем более я вижу вашу готовность содействовать следствию… – кивнул Дмитрий Антонович. – Кстати, о содействии: имеется одна маленькая деталь, которую мне бы хотелось уточнить! А именно: каким образом в кулаке покойника оказалась зажата стеклянная зеленая подвеска с вашей маски Прозерпины? Ведь это улика, скажем так, весьма весомая, несмотря на свою миниатюрность!

Схватившись за виски, князь выдохнул:

– Ах, конечно! Моя маска! Маска лежала у меня на коленях, так как в карете я, понятно, уже ее снял… А так как барон сидел рядом, то в момент нападения машинально ухватил ее и удерживал, пока бился в агонии. Когда все было кончено, я с трудом вырвал маску из его руки! Но я не убивал, клянусь вам честью! Вы говорите, у меня была корысть в том, чтобы барон навсегда исчез… Но поверьте, граф Обольянинов совершил это злодейство, не посоветовавшись со мной! Он решил разом порешить мои прискорбные финансовые дела, избавив меня от старого картежного долга! – заключил Белозерский.

– Зачем же ему потребовалось оказывать вам такую услугу? – резонно усомнился Савельев. – Неужто вы были так дружны?

– Какая там дружба… – князь презрительно оттопырил нижнюю губу. – Да он просто хотел связать меня навсегда этой услугой и сделать из меня шпиона! Ему это было выгоднее, чем мне, поверьте! Что – долг… Долги я всегда платил, вам это скажет любой! Заплатил бы и ему… У меня нет привычки убивать своих кредиторов!

И князь приосанился, на миг обретя прежнее чванливое выражение лица. Савельев смотрел на него выжидательно и невозмутимо:

– Значит, он хотел сделать из вас шпиона? Он вам об этом прямо сказал?

– Разумеется! Однако не сразу, а несколько месяцев спустя, приехав ко мне в Москву…

Илья Романович подробно рассказал и о том визите Обольянинова, не забыв сообщить о своем решительном отказе шпионить, но не упомянув одну немаловажную деталь. Он ни словом не обмолвился о том, что пытался тогда отравить графа, подсыпав яд в настойку травника, и что тот лишь чудом, благодаря стараниям маленького Глеба, не отдал богу душу. Признаваясь государственному чиновнику в своих неизменно горячих патриотических чувствах, Белозерский был очень рад тому, что не пришлось вдаваться в некоторые подробности относительно бала-маскарада в Павловске, на который он так стремился попасть при посредничестве Обольянинова. Между тем Савельев знал, что главной целью поездки князя было опередить Елену, искавшую защиту у матери-императрицы от козней дядюшки. Белозерскому необходимо было очернить племянницу перед Марией Федоровной, исключив всякую возможность высочайшей помощи «этой авантюристке». Однако статский советник решил не смущать своего собеседника. Он дотошно, хотя и слегка неряшливо записал показания князя и на прощание сказал:

– Вполне возможно, вам придется приехать в Санкт-Петербург и там подтвердить ваши слова.

– На Евангелии поклянусь, – сложив ладони и закатив глаза к потолку, пролепетал Илья Романович. – Ни перед Господом не грешен, ни царю не виноват!

* * *

Выйдя во двор уже в сумерках, незаметно сгустившихся над Москвой, Дмитрий Антонович повернул за угол особняка, чтобы сесть в ожидавший его наемный экипаж. Там он столкнулся с очень странной процессией, направлявшейся в гостевой флигель усадьбы Белозерских. Возглавлял ее молодой человек, который нес на руках девушку. Та казалась бездыханной. Сумерки не помешали зоркому взгляду Савельева опознать в юноше доктора Роше, а в девушке – индийскую принцессу, блиставшую на балу в Царском Селе, где она танцевала с самим государем-императором. Статский советник был настолько ошеломлен, что не нашелся с вопросом и молча посторонился, уступая дорогу. Юноша на него даже не взглянул, так он был поглощен созерцанием своей драгоценной бесчувственной ноши. За доктором по пятам следовали старый слуга и горничная, одетая не без кокетства и похожая на француженку. Они также едва обратили внимание на уступившего им дорогу господина. Замыкала процессию одиноко идущая дама. Ее осанка и походка показались Савельеву смутно знакомыми, и когда он взглянул даме в лицо, то не удержался от негромкого возгласа:

– Елена Денисовна?! Вот встреча!

– Савельев?! – Елена была изумлена не меньше. – Вы меня напугали… Выскочили из-за угла, как черт из табакерки! Вы всегда возникаете на моем пути не к добру…

– Как знать, – пожал плечами статский советник, – может быть, именно сейчас я оказался в этом месте и в это время вам на благо?

– Прошу вас, не философствуйте, это вам нейдет! – раздраженно воскликнула виконтесса. – То, что мы снова встретились с вами, для меня ничего не значит. Позвольте, я тороплюсь…

Елена намеревалась идти, но Савельев решительно преградил ей дорогу.

– Я удивлен еще тому, что вижу вас здесь, – выделил он последнее слово, – в доме вашего заклятого врага.

Елена взглянула мимо него, сощурившись, и молча, жестом, приказала ему посторониться. Статский советник повиновался, поняв, что никаких объяснений не воспоследует. Он видел, что виконтесса необычайно взволнована, с трудом держит себя в руках, и потому счел за благо больше ей не докучать. И все же, не удержавшись, почти не надеясь получить ответ, окликнул ее:

– Елена Денисовна, еще два слова! Откуда вам известен доктор Роше?

– Как откуда? – обернулась она. – Что же тут удивительного, ведь он мой кузен!

– Простите?! – оторопел статский советник. – Вы хотите сказать, что…

– Он сын князя Белозерского! – Елена скривила губы, вымолвив ненавистное имя, и невольно взглянула на темные окна особняка. – Но сейчас он, прежде всего, врач! Не задерживайте меня, неужели вы не видели больную?!

Савельев молча поклонился, а выпрямившись, уже не увидел перед собой виконтессы – та скрылась за углом, оставив после себя лишь легкий аромат вербены, которым веяло от ее шелкового платья. Статский советник еще несколько минут стоял неподвижно, вдыхая его, и даже когда аромат совсем исчез, продолжал ощущать, что вечерний осенний воздух пахнет весенними цветами.

* * *

…Глеб, получив записку кузины об угрожающем состоянии Майтрейи, первым делом позвал Архипа, который уже прочно обосновался в гостевом флигеле. Старик еще накануне заявил князю, что не отойдет от постели Бориса, пока тот не выздоровеет, и потому не станет выполнять никаких других дел. «Да ты кем себя возомнил, пес паршивый?!» – набросился на него с кулаками дворецкий, но был тотчас остановлен окриком хозяина: «Не тронь! Пусть остается при Борисе! Заодно и за лекаришкой этим присмотрит… Сам же его и нашел!» Архип даже не смотрел при этом на Иллариона, которого терпеть не мог с тех давних пор, когда тот служил князю. Отвечать на его ругань он считал ниже своего достоинства.

– Архип, беда! – взволнованно обратился к своему старому слуге доктор. – Представь, на Маросейке заболела одна девушка… – Глеб смущенно умолк, встретив понимающий взгляд слуги. – Я должен ехать туда, немедленно! И должен остаться здесь… И еще больница! Голова кругом… Не знаю, что делать? Я же не могу разрываться между больницей и двумя домами, а больные не смогут ждать… Брата оставить невозможно, но и ее… Оставить нельзя!

– Не догадливы вы, Глеб Ильич! – отмахнулся старик. – Просто-напросто знакомую вашу надобно перевезти сюда же, к нам, в гостевой флигель. Здесь имеется еще одна вполне сносная комнатка. Устроите тут свой госпиталь, куды там вашей больнице!

Глеб сразу понял, о какой комнате говорит слуга. Это была комната в мансарде гостевого флигеля, принадлежавшая когда-то его бабушке и няне Евлампии. Комната пустовала с тех самых пор, как Евлампия с Глебом уехали из Москвы.

Ключи нашлись быстро, но заржавевший замок поддался с трудом. Глеб не сразу решился переступить порог. Здесь все напоминало о Евлампии: иконы, лампада, книги. Только не было знаменитого старинного сундука с мифическим «приданым», на котором спала карлица. Сундук она возила с собой по всему белому свету, хотя никакого жениха себе, конечно, не ждала. То была единственная материальная память о ее прошлом, о родительском доме… Сундук, прежде неразлучный с Евлампией, так и остался стоять в Генуе, в доме графа Обольянинова, откуда няня внезапно исчезла.

В комнате пахло затхлостью, по углам колыхались клочья паутины. Глеб, решившись, наконец, войти, немедленно отворил окно, впустив прохладный осенний воздух, пахнувший дымом костров и яблоками.

– Сейчас же здесь приберут, – пообещал Архип, – и постелю приготовят, самую покойную…

Кровать, изготовленная в допотопные времена, чудом уцелевшая в пожаре двенадцатого года, занимала треть помещения. Кроме нее, маленького столика и стула, в комнате больше ничего не помещалось.

– А если отец узнает? – обеспокоился Глеб.

– Куда ему? Он сюда лет пятнадцать не являлся, – возразил старик.

– Илларион донесет! – сомневался доктор.

– А мы задами пройдем, чтобы ни дворецкий, ни экономка ничего не пронюхали, – подмигнул Архип. – Вся дворня их ненавидит и будет держать язык за зубами. Не боись, Глеб Ильич! Среди живых людей живешь!

В комнате закипела уборка, а Глеб взял извозчика и поспешил на Маросейку по указанному в письме Елены адресу.

– Наконец-то! – воскликнула виконтесса при виде кузена. – Я уже отчаялась!

– Что Майтрейи? – с порога спросил он.

– Сильный жар, бредит…

– Тошнота, рвота, сильные боли в желудке? – перечислял с замиранием сердца доктор. Елена кивками подтверждала все его слова.

– Я думала сначала, это любовная горячка, ведь она не на шутку влюбилась, должна тебе признаться…

– Это холера морбус, сестра, – не дал ей договорить Глеб. Перед его глазами пронеслось огненное видение: бал в Царском Селе, Майтрейи и Борис танцуют французскую кадриль, говорят о чем-то, принцесса смущенно отводит взгляд… «О да, она влюбилась! Как можно не влюбиться в Бориса!»

Проходя мимо столовой, где на столе на блюде все еще лежали яблоки-«звонки», доктор заметил:

– Яблоки ни в коем случае не ешьте сырыми, только в печеном или вареном виде.

– Она их ела сырыми, – с горечью припомнила виконтесса.

Майтрейи металась в жару, но когда Глеб снял с ее лба нагревшийся компресс и приложил вместо него свою холодную ладонь, девушка вдруг успокоилась. Бледная тень улыбки скользнула по ее губам.

– Ее надо срочно перевезти отсюда, – сказал Глеб, не оборачиваясь к Елене.

– Куда?

– Туда, где я смогу регулярно ее наблюдать, в дом моего отца. Да, да, в твой бывший дом, – доктор все еще не решался взглянуть на кузину. – Там уже подготовили комнату…

– Ты с ума сошел?! – вскричала кузина, когда вновь обрела дар речи. Она забыла даже о Майтрейи, которую могла обеспокоить. – Ты забыл о нашем разговоре в Царском Селе?! Забыл, что я клялась вернуться туда, лишь отомстив за все свои мучения и унижения?! И ты, ты тоже мне клялся!

– Я все прекрасно помню, Элен, – заверил ее Глеб, – но обстоятельства иногда переворачивают все с ног на голову. Сначала заболел Борис, и я вынужден был инкогнито переехать в дом отца. Он видел меня мельком и, к счастью, не узнал. Теперь в опасности Майтрейи. Я не смогу разрываться между университетской лечебницей и двумя домами. Поступить так – значит пожертвовать жизнью кого-то из пациентов. Майтрейи необходимо перевезти в дом князя или в твой бывший дом, если тебе угодно, все равно, как назвать, главное, действовать как можно скорее.

– Ты сошел с ума… – в отчаянии прошептала Елена. – Рушатся все планы, которые я вынашивала несколько лет! Я жила только мыслями о мести а теперь ты отнимаешь у меня жизнь!

– Я хочу сохранить жизнь ей, – Глеб указал на постель, где лежала горевшая в жару девушка. – И брату. И еще многим людям. Борис и Майтрейи находятся на пороге смерти, сейчас нужно забыть о мести и думать в первую очередь о них! И на время отложить наши замыслы!

– Как легко ты сдаешься, – виконтесса мучительно ломала пальцы. – А мне что прикажешь делать? Поселиться в доме моего врага? Я ведь не могу бросить Майтрейи.

В это время больная застонала, у нее начались жесточайшие рвотные позывы.

– Поступай как знаешь, – бросил Глеб кузине, – а я беру извозчика и увожу ее! Прикажи горничной одеть Майтрейи…

Он поднялся со стула и решительно направился к двери.

– Нанимай коляску! – крикнула ему вслед Елена.

У ворот особняка Белозерских их поджидал Архип. Комната в гостевом флигеле была готова принять пациентку.

* * *

Глубокой ночью, когда закончились все хлопоты этого бесконечного дня, Елена могла как следует обдумать свое ложное положение. Она сидела в кресле, которое раздобыл для нее Архип, перед кроватью Майтрейи. Служанка Мари-Терез спала прямо на полу – старый слуга устроил ей ложе под столом. Принцессе стало немного легче, и она также уснула. Виконтессе же не спалось. Она не могла поверить, что вновь оказалась в этой комнате, свидетельнице ее несчастий и унижений. После того как дядюшка объявил ее авантюристкой, после предательства Евгения и жестоких слов его матери тогда, семнадцать лет назад, она бросилась к реке, чтобы утопиться в проруби. Ей помешала карлица. Евлампия привела ее в эту самую комнату, обогрела, накормила и вселила в ее сердце крохотную надежду на справедливость.

«Я выжила, чтобы мстить, вернулась, чтобы мстить, – говорила себе Елена, – а вместо этого вынуждена ждать и терпеть! Одно пребывание в этой комнате – мука для меня!»

Не помня себя от ярости, не находившей выхода, она ударила кулаком по широкому подлокотнику кресла. От этого звука проснулась чуть задремавшая Майтрейи.

– Элен, который час? – еле слышно спросила принцесса. – Что это за комната?

– Без четверти три, – посмотрев на свои карманные часы, ответила виконтесса. – Мы у друзей, не беспокойся.

– А где Лучинка? – поинтересовалась Майтрейи.

И в самом деле, о маленькой змейке, вечной спутнице принцессы, в суете импровизированного и нелегального переезда никто не вспомнил. Елена хотела, было, обещать Майтрейи послать за Лучинкой утром, но каково же было ее удивление, когда она обнаружила свернувшуюся клубком змейку на подушке, рядом с головой Майтрейи! Та никому не ведомым образом умудрилась последовать за своей хозяйкой, вероятно спрятавшись в складках ее одежды.

– Лучинка здесь, – успокоила воспитанницу виконтесса. Встав, она взяла змейку и вложила ее в ладонь Майтрейи. Та сразу обвилась вокруг тонкого смуглого запястья, превратившись в экзотический браслет. – Я не буду больше шуметь, прости… Ты должна спать! – Елена погладила принцессу по голове, как часто делала раньше, когда воспитанница была маленькой. – И тогда обязательно поправишься…

– Я поправлюсь, – прошептала больная, глядя на виконтессу огромными черными глазами, в которых еще жила тень пережитых недавно страданий. – Потому что Глеб рядом…

Вскоре она вновь уснула. Тишину комнаты нарушало лишь негромкое, добродушное похрапывание Мари-Терез, доносившееся из-под стола, да шум разыгравшегося ветра за окном. Елена долго еще не могла уснуть в своем кресле – ее угнетала близость князя, которую она чувствовала сквозь стены флигеля и особняка. «Пусть прощают те, кто хочет и может, – твердила она про себя. – Я не прощу, даже если бы могла!»

На этом заканчивается первая часть четвертой книги «Авантюристка».

Продолжение следует…

Примечания

1

«День гнева» – (лат.) католический гимн.

Content

Анна Малышева, Анатолий Ковалев
Авантюристка. Посланница судьбы

Глава первая Скромные семейные радости ростовщика Летуновского. – Благие намерения бывшего пристава Калошина. – Волк в овечьей шкуре возвращается в Москву

Глава вторая «Цербер» князя Белозерского. – Как стать миллионщиком. – Гора изумрудная и гора книжная. – Вымерший дом заселяется вновь

Глава третья Дорожные встречи, случайные и не случайные. – Триумф политики деревенского «Фигаро». – Княжна Головина вновь обретает мать

Глава четвертая Три диплома Сорбонны стоят одной рекомендации московского пекаря. – Бродячие актеры на Хитровом рынке. – Холера морбус собирает первый урожай

Глава пятая Триста тысяч детей императора российского. – «Шарлатан» Ганеман и белая чемерица. – Польские отравители, французские шпионы и вишневая настойка из Малороссии. – Неверная жена барона Гольца. – Глеб Белозерский получает драгоценный подарок

Глава шестая Легко ли выжать из камня слезы. – Виконтесса играет роль и срывает цирковое представление. – Тайна маски Прозерпины. – Незваные гости князя Белозерского

Примечания