Максим Далин

Лестница из терновника

…В бою со Смертью одержав победу,

Князь Жизни ей позволил жизнь дарить –

Любовью породили род людской,

И в каждом сердце – Зло с Добром на равных…

Господин Он-О из Семьи Фу, Кши-На,

Нги-Унг-Лян, 1278 г.

…Свежий ветер избранных пьянил,

С ног сбивал, из мертвых воскрешал…

Если ты на свете не любил –

Значит, и не жил, и не дышал!..

В. Высоцкий, Россия, Земля, ХХ век

Книга первая

Знакомство

…Нам прививки сделаны от слёз и грёз дешёвых,

От дурных болезней и от бешеных зверей,

Нам плевать из космоса на взрывы всех Сверхновых –

На Земле бывало веселей!

В. Высоцкий, Россия, Земля, ХХ век

Запись N24-01; Нги-Унг-Лян, Кши-На, горное плато Хен-Ер

Сегодня я, наконец, на месте. Радостно.

Вообще-то, «на месте» – громко сказано: от гор Хен-Ер до ближайшего города километров четыреста, никак не меньше; абориген может попасть сюда только случайно – поэтому этнографу тут, в сущности, делать нечего. В горах работают биологи; это место – биологический рай, месяц работы опровергает сотню лет классических теорий. Лаборатория тщательно замаскирована; даже вблизи она напоминает горный кряж – чтобы гарантировать секретность миссии: аборигенам совершенно не нужно о ней знать. Ксенологи и эволюционисты с Земли пускаются на любые ухищрения, чтобы попасть на плато Хен-Ер хотя бы в командировку.

Этнографы на Нги-Унг-Лян так не рвутся. В этом мире уже произошло катастрофически много несчастий с земными учеными. Смерть – не худший случай, ей-Богу…

А вообще, я замечал, даже биологам аборигены не нравятся. Срабатывает охранная система «ключ-замок» – местные гуманоиды слишком похожи на людей, но при этом не люди, наше подсознание выдает неслышный сигнал тревоги: «Чужой! Оборотень!» В других гуманоидных мирах система иногда сбоит, не распознает, чужак воспринимается, как землянин другой расы – люди пускаются во все тяжкие. Гражданское население Земли вытаращивает глаза: «Ах, Аэлита! Неужели возможно – с инопланетянкой?!» – ужас, помноженный на болезненное любопытство. Что возьмешь с гражданских… Этнограф знает: вживешься в образ, просуществуешь в их мире, в шкуре шамана-барона-аптекаря-министра-менестреля лет десять – и они для тебя уже не инопланетяне. Люди для тебя инопланетяне.

Но на Нги-Унг-Лян такого не случалось и, надо думать, не случится. Совсем чужие. Хотя у меня нет статистики для точного вывода… мой предшественник, продержавшийся дольше всех, не проработал тут и полугода. Сняли с программы – нервное расстройство. Его от аборигенов тошнит, физически. От любого телесного контакта, хоть от толчка локтем в толпе, замыкает – фобия. А казалось бы – прожженный парень, немолод, работал на Шиенне…

Смешно, как подумаешь. Шиенна считается непростым местом: гуманоидная – да ладно, человеческая! – культура, уровень развития основных государств мира соответствует примерно Х – ХI веку земной Европы. Как говорил один из моих приятелей-историков, милейший Женька Проскудинов, «царство мрака и срака». Местные жители ещё не знают понятий «канализация», «гигиена» и «микробиология» – ох! По колено в грязи, дерьме и прочих средневековых радостях. К вони города надо привыкать неделями. И ничего, нормально. Привыкаешь в конце концов. И к тараканам ростом с ладошку младенца, и к крысиному помету в твоем утреннем напитке, и к цвету нижней юбки твоей случайной подружки – каковой цвет гражданским лучше не описывать. И к обыденным смертям. Работать интересно; на частности порядочный этнограф не должен обращать внимания.

Брезгливость – свидетельство профнепригодности. Зато фатализм – очень и очень полезное качество.

Нги-Унг-Лян – «старше» Шиенны. Можно прикинуть век семнадцатый-восемнадцатый, причем культура – не сравнить с шиеннской. Аккуратники. Уже изобрели примитивный микроскоп, понимают, что такое зараза, но и раньше отличались мастерским избеганием эпидемий. Надо думать. Их обычный уровень смертности – в мирное время, в нормальной обстановке – так высок, что приличная земная эпидемия чумы, вероятно, погубила бы цивилизацию. Они очень наблюдательны, среди них есть отменные интуитивные лекари, они любят чистоту и прирождённые эстеты; их города – конфетки, сравнительно. В здешних, расположенных в предгорьях Хен-Ер, в стране под названием Кши-На, есть что-то общее с раскрашенными японскими гравюрами по ощущению; Анатолий Петрович, начальник биологической партии в разговоре со мной называет аборигенов «эти твои самураи».

Со странным выражением лица. Боюсь, что это – гадливость.

Я рассматриваю фотографии «своих самураев», своих нги-унг-лянских ровесников, сделанные со спутника – никто, кроме этнографов, в прямые контакты не вступает. То же самое впечатление, что и на Земле – никакие они, конечно, не самураи. Но не кажутся мне отвратительными, как многим другим парням с Земли. Хотя… я ещё с ними не жил.

Мой камуфляж несовершенен. Я смотрю на себя в зеркало – и на изображения местной молодежи. Прикидываю возраст своего «персонажа» – он старше меня лет на восемь. За тридцатилетнего местного жителя я никак не схожу, и моя, довольно-таки привлекательная для земных барышень физиономия кажется мне грубой харей по сравнению с фотками аборигенов.

Здешние мужчины – гораздо женственнее наших. На земной лад – очень женственны, одно это у многих землян вызывает омерзение. Из-за мягкого очерка лица, больших глаз, чистой линии подбородка, у всех, вне зависимости от местной расы, как у земных женщин; правда, у отчаянных местных мачо с возрастом лицо грубеет, но ненамного. Из-за того, что на их телах фактически нет растительности, а на лицах её нет в принципе. Гнусно было, когда весь мой волосяной покров выжигали лазером, зато теперь я гладкий, как младенец – первого работавшего здесь этнографа убили от ужаса перед его щетиной: приняли за злого духа. Ещё из-за того, что их подросткам и юношам нравятся косы, ожерелья, браслеты, из-за того, что местная аристократия следит за руками, как может, и показывает холеные пальцы, как земные манерные дамочки. Из-за подчёркнуто небрежных поз, кошачьей лени и расслабленности движений в покое – и пружинной собранности в минуту опасности, опять-таки, кошачьей. Из-за балетной какой-то пластики, чужого строения скелета и мускулатуры, чужого строения суставов… Человеческие мужчины движутся гораздо более угловато, резче – особенно демонстрируя силу. Боюсь, что в толпе буду выглядеть, как танк на городской улице…

Внешность аборигенов обманывает дилетантов. Мы все мыслим стереотипами; наши стереотипы, прихваченные с Земли, могут определить юного местного аристократика, как «жеманного хлыща», он кажется слабым и зависимым – если не приглядываться. Землян несет, они могут почувствовать себя королями в этой «стране слепых», стране хлюпиков – и это их последняя иллюзия в жизни.

Мне никогда не подделать жаркий огонёк, горящий в глазах любого аборигена, эту искорку в их душах, которая при виде крови разгорается в полыхающий костер. В меня вцементирован ограничитель внутривидовой агрессии, я не могу убить человека, не перешагнув через высоченный внутренний барьер – у здешних, похоже, этот ограничитель отсутствует в принципе. Как факт. Любил-убил. Господь наш Иисус до этого мира не добрался – а буде добрался бы, вероятно, был бы тут крайне непопулярен. Другие представления о гуманизме.

Перед самым отлетом случайно слышал, как мама говорила по телефону приятельнице: «Коля исследует цивилизацию гермафродитов», – с легким презрением к самому факту существования гермафродитов, ничтожных созданий. Ей простительно, она химик. На самом деле, Коля – я – прилетел сюда, чтобы исследовать цивилизацию боевых гермафродитов. Отнюдь не бабочек. Гермафродитов – прирождённых убийц. Гермафродитов с Нги-Унг-Лян, мира, опровергающего теорию эволюционистов о невозможности существования биологической системы такого типа, не вырождающейся через несколько поколений.

Старые теории допускали в качестве модели статичную культуру гермафродитов, размножающихся автономно, запуская природный механизм самооплодотворения в подходящем возрасте – её даже описывали в научных трудах и фантастических романах (правда, больше в романах, чем в трудах). Тогда у генетиков считалось модным доказывать, что эта модель не работает: при фактическом клонировании, без обновления генетического материала, в каждой цепочке поколений стремительно накапливается генетическая погрешность, возникают мутации и наследственные болезни, вскоре становясь несовместимыми с жизнью. Для того, чтобы эффективно бороться с вырождением, высшим животным необходимо постоянное обновление генофонда, а потому оптимальнейший способ размножения – двуполый, соединяющий генетический материал двух организмов.

Гермафродиты с Нги-Унг-Лян нашли альтернативу. Оригиналы, надо отдать им должное…

Биологи гостеприимны. На обед у них – местная дичь и местные же фрукты, здешняя флора и фауна съедобна и даже вкусна, если её готовить на земной манер; потом, в роли радушных хозяев, зоологи Крис и Сашка приглашают меня в виварий, чтобы я посмотрел на животных. Виварий – зрелище, поражающее воображение, хоть эти существа уже давно знакомы по фильмам-слайдам. Видовое разнообразие зоологи хорошо представили. Забавное создание, которое хочется назвать «попугаем», важно надувшись, сидит во главе стайки «условных самок», уже перелинявших, менее ярких, без хохолков. В отдельных клетках на изрядном расстоянии друг от друга – звери, очень напоминающие земных енотов; они игнорируют пищу, занятые одной жгучей проблемой – как добраться друг до друга. Они пыжатся, фыркают, ерошат шерсть роскошными полосатыми гривами, пушат мохнатые хвосты столбом – как земные животные-самцы перед самкой – но при этом демонстрируют выраженную агрессию, скалятся, щелкают зубами и показывают когти. На языке нги-унг-лянских гермафродитов это означает: «Я люблю тебя, а потому сделаю самкой или убью! Подчинись!»

– Хочешь, стравим их? – смеётся Сашка. – Половозрелые особи в период активного поиска партнёра, хе! Молодые, шустрые… Если их выпустить – немедленно подерутся, а потом победитель у побеждённого причиндал откусит и съест. И будет у него самочка.

– Пошляк, – смущённо улыбается Крис. – Ник, этот вид млекопитающих организует брачное сражение наиболее традиционным способом. В природе у каждого взрослого самца – гарем трансформированных самок, а молодые ищут себе…

– Приключений на гениталию, – заканчивает грубый Сашка и хохочет, конфузя англичанина.

– А вы знаете, ребята, – говорю я тоном мэтра-этнографа, – что представители здешних городских низов стравливают таких половозрелых и делают ставки на то, кто останется самцом? Популярная плебейская игра… азартная.

– Сыграем, мужики? – тут же предлагает Сашка. – На интерес? Не, я серьёзно – мучаются же зверюшки, у них гон, а мы всё равно собирались наблюдать трансформ и беременность…

Крис колеблется. Эти существа традиционно легко размножаются в неволе. Биологи хотели отловить несколько пар, сравнить трансформацию у нескольких «условных самок», подсадить уже рожавшую «условную самку» к «условному самцу» и пронаблюдать, как спаривание пройдет в этом случае… Но мне интересно – и Крис соглашается. Мы с Сашкой делаем ставки; я выбираю более тёмного, с забавной полоской над глазами в виде буквы W, Сашка – того, что посветлее, который всё время морщится, показывая клыки. Ребята очень умело вынимают шипящих и лязгающих зубами зверей из клеток за шиворот и запускают в просторный вольер.

– Чтобы не стеснялись, – комментирует Сашка. – Это у них будет общая территория. А то чужак на территории владельца скованно себя чувствует, может просадить бой из чистой нерешительности.

– Наверняка местные владельцы тотализатора умело этим пользуются, – замечаю я.

Я жду, что звери сцепятся сразу, но они принимают друг против друга угрожающие и живописные позы, демонстрируя собственную боевую подготовку – и осторожно, чуть касаясь, обнюхиваются, начав с носов и закончив анальной зоной, совсем как земные собаки. Они двигаются очень медленно, не сводя друг с друга глаз – и вдруг с визгом кидаются в драку, сцепившись в вопящий клубок.

Клубок то распадается, то сцепляется снова. Мой хватает Сашкиного за ухо, Сашкин пронзительно верещит и вцепляется моему в губу. Мой отдирает противника от себя обеими передними лапами, напрыгивает сверху, треплет за холку… Пышная чёрно-бело-серая шерсть – в крови…

И тут Сашкин заваливается на спину, всем видом умоляя: «Не бей меня», – подставляя горло под укус, отдается на милость победителя. Остановка агрессии позой покорности – так делают млекопитающие и на Земле, а вот дальнейшие действия победившего – это уже местная экзотика.

– Тьфу ты, пропасть, – усмехается Сашка. – Мой продул, бестолочь! Тоже – сс-слабак…

– Кофейку мне принеси, если проиграл, – торжественно и барственно говорю я. Крис смеётся.

Между тем, проигравший кричит, но не вырывается. Победитель тщательно вылизывает «новую самку»; он становится бережным и осторожным. Враг-самец превратился в объект заботы и любви.

Поучительная картина. В этом мире в принципе отсутствует разделение на два пола с рождения – но почти все животные Нги-Унг-Лян утверждают свой пол и мужское доминирование в бою.

И люди…

Я пью кофе и снова разглядываю себя в зеркало, стараясь смотреть глазами аборигенов. Хочется быть совершенно уверенным, что нигде не напортачено – но, вроде бы, всё в порядке. Я выгляжу, как простолюдин. Грубая скотина, высоченный и слишком широкий. Хамская морда с крупными чертами, тяжёлая челюсть, маленькие глазки… Волосы коротко, неровно острижены. Деревенщина или наемник. Или – и то, и другое. Урод, но с лица не воду пить. На мне длинная посконная рубаха, такая же длинная куртка из якобы дешевой недубленой кожи, широкие штаны – мне не по чину подчёркивать гульфик, обойдусь и так – и тяжёлые сапоги, подкованные железками. У меня на бедре – тесак в ножнах. Эта штуковина напоминает мачете, местные мужики используют такие для рубки тростника, резки лоз – и брачных поединков. Мой тесак – копия местных, но из керамилона; теоретически может резать не только медные листы, но и железные лезвия. Меня год до позеленения обучали местным приемам боя, модифицированным земными инструкторами. В данный момент я весьма сносный фехтовальщик.

Я не люблю фехтования, я не маньячил холодным оружием, я собираюсь уклоняться от боя, как только смогу. Фехтование любят люди другого типа – им противопоказана работа на Нги-Унг-Лян. В начале исследований был момент, когда среди этнографов выбирали увлеченных бойцов – потом эту практику прекратили навсегда: у фехтовальщиков-землян не выдерживает психика, они превращаются в одержимых убийством. Аборигены это чувствуют – одного из наших д`артаньянов зарезали во сне, второго – пристрелили, третьего забрали домой, когда горожане начали от него с омерзением шарахаться.

Здесь не нужен вояка. В любом мире хватает и своих убийц. Здесь нужен человек, способный удержаться на той тонкой грани, на которой аборигены балансируют с младенчества – между любовью и смертью. И жестокие женственные лица здешних бойцов не должны бесить, не должны раздражать, не должны провоцировать. Они должны перестать быть тебе инопланетянами.

Вот тогда ты соберешь годный материал.

* * *

Ра почувствовал, что становится взрослым, в день первого поединка Старшего Брата.

До этого жизнь казалась простой, понятной и светлой. Любые неприятности забывались быстро, так же быстро, как высыхают на листве дождевые капли – небесные слезы. Разбитое колено заживало. Зимняя лихорадка унималась. Страстные ссоры с товарищами по играм после драк сходили на нет. Мать и Отец не бывали недовольны подолгу. Мир устроен хорошо, и всё в нем занятно – примерно так выглядела философская база Ра в те времена.

Конечно, Ра знал, что небосвод Семьи Л-Та вовсе не безоблачен – но он сам не видел этих облаков в солнечном сиянии детства. Он, как любой из братьев, скорее, гордился, слыша в адрес Семьи Л-Та слова «опальный род» – надлежало насмешливо и надменно ответить: «Такая опала – это не пропасть, а вершина, потому что Государи всегда опасались моих предков!» Возможно, Семья Л-Та не располагала большим богатством, но Ра никогда не бывал по-настоящему и подолгу голодным – потому врезал бы любому, кто назвал бы его родичей бедными. Все остальные неприятности и хлопоты казались Ра непостижимыми, а потому несуществующими. Жизнь в его представлении была вечной, спокойной и огромной, как Лиловая гора – во всяком случае, до тех пор, пока не пришло Время Старшего Брата.

Ра обычно общался с Третьим братом – они были почти погодки. Старший Брат и Второй Брат, само собой, всегда существовали на другом этаже бытия, выше и дальше – почти в мире взрослых. Ра страшно радовался, когда удавалось провести в этом горнем пространстве хоть некоторое время. Там было невероятно интересно: бешеные необрезанные жеребцы, фыркающие и дико косящие кровавым глазом, лихие драки на палках, ужасные истории, рассказанные ночами, у костра, венки из цветов и ожерелья из красных ягод, шуточки, понятные ровно настолько, чтобы можно было посмеяться вместе со всеми… Юноши из свиты Старшего и Второго общались с Ра снисходительно-нежно, будто имели в виду старую пословицу: «Старший – благословение Небес, Младший – их улыбка». И казалось, всё так и пойдет. Всегда.

Пока Ра не оказался в крайне неловком положении, случайно подслушав чужой разговор – взрослый разговор, совершенно не предназначавшийся для его ушей.

Ра сидел на полу в комнате Матери и чинил клеточку для сверчков. У него на коленях лежал пучок гибких сухих травинок, которыми нужно было связать тоненькие реечки – сложное и требующее внимания дело. Ра увлекся так, что почти не замечал ничего кругом. Как всегда в летнюю жару, рамы выставили – и солнечный воздух, пахнущий садом, заполнял комнату. В снопах солнечного света медленно плавали пылинки. Ра хотелось прохлады, и он спрятался от горячих лучей за расписной ширмой, на которой в голубых тростниках сражались дикие коты.

Шаги и голоса словно разбудили его. Ра услышал шелест шёлковой накидки Матери и сильный влажный запах лилий. Мать сопровождал Старший Брат; судя по шуму, который он произвел, распахивая дверь и задев что-то ножнами меча, Старший нервничал или злился.

«Вообще-то, похоже на него, – подумал Ра, – но не в обществе же Матушки!»

Он поборол мгновенный порыв выбежать к Матери навстречу, чтобы обнять её; говорились такие странные слова, что Ра просто должен был дослушать всё до конца. Ведь если его заметят – отошлют, сказав: «Тебе ещё рано думать о многих вещах». Это несправедливо.

– Мне не нравится! – говорил Старший Брат запальчиво, шагая по комнате взад-вперед. – Почему всегда было можно, а теперь нельзя? Запретите мне ходить босиком, чтобы не огрубели ступни, спать на земле, чтобы не подцепить лихорадку, запретите мне дышать воздухом с гор, чтобы я не вдохнул проклятие! Каким заморышем меня считают?

– Весенний гром, ты говоришь не о том, – сказала Мать. По её голосу Ра понял, что она не сердится, но огорчена. – Ни я, ни Отец, не запрещаем тебе поединков на заточенном оружии в принципе. Мы всего лишь не хотим, чтобы это были поединки именно с Ди.

Старший Брат остановился.

– Но – почему? – спросил он как-то растерянно, сразу снизив тон.

Голос Матери похолодел.

– Вы оба выросли, – сказала она. – Кто тебе Юноша Ди, ураган?

– Паж, – сдавленно ответил Старший. – Партнёр для тренировок.

– Он – родом из деревни, – продолжала Мать. – У него нет ничего, кроме того, что мы ему дали. Ты ведь понимаешь, что в любом случае Официальный Союз с Ди исключен?

Старший молчал.

– Ты ведь не хочешь разбить его жизнь и сердце? – спросила Мать мягче. – Ты, наверное, не хочешь, чтобы мы с Отцом отослали его назад в деревню? Мне кажется, юный рыцарь, получивший образование вместе с тобой, не будет счастлив среди мужиков…

– Он мне… друг… – сказал Старший так, будто ему причиняли боль, и он старался не закричать. – Просто друг.

– В вашем возрасте среди ровесников не бывает «просто друзей», – сказала Мать. – Бывают враги, слуги, никто – и возлюбленные. Я нахожу, что мы напрасно не поговорили с гадальщиком ещё год назад – но это поправимо. Господин К-Тар из Семьи А нашёл Юношу из хорошего дома, который подходит тебе по пяти знакам. Я хотела показать тебе его письмо, а ты вскочил, как рассерженный кот, – Ра с удивлением услышал в её голосе улыбку.

– Да я убью этого типа и всё! – усмехнулся Старший, но сразу вслед за словами зашуршала бумага.

Ра ужасно захотелось взглянуть на настоящее письмо от Официального Партнёра, но тогда получилось бы, что он до этого вел себя нескромно и подслушивал украдкой. «Лучше пусть обо мне вообще не знают», – подумал Ра и остался сидеть за ширмой.

Звуки рисовали совершенно отчетливую картину. Шёлковый шелест и чуть слышный скрип – Мать села и, вероятно, улыбается, наблюдая за Старшим. Шуршание бумаги, насмешливое фырканье – Старший читает письмо.

– Юноша Яо из Семьи О-Ми! – сказал Старший то ли зло, то ли с каким-то жестоким смешком. Он произнес «Я-аао», как бродячие актеры декламируют трагедии. – «Писал в день, когда зацвели розовые акации!» Протягивает мне руку! Ха, Мать, его ладонь меньше моей!

Они помолчали – вероятно, рассматривали традиционный отпечаток ладони на письме. Ра подумал, что Старший Брат, наверное, сразу приложил к отпечатку свою ладонь.

– Нельзя судить по бумаге, – сказала Мать. – Юноша Яо рожден в тот же год, день и час, его Семья занимает достойное положение. Вот увидишь, знаки сойдутся, если вы коснетесь друг друга руками.

– Ну и каков он? – спросил Старший. Теперь он, похоже, хотел скрыть небрежностью любопытство. – Он хорош собой? Он – хороший боец? Он нормально воспитан? Почерк у него… ничего.

– Он аристократ, – сказала Мать, повеселев. – Красивый. Волосы цвета мёда. Фехтовальный стиль «Прыжок Рыси», как и у тебя. Вот что сказал гадальщик. Тебе надо ответить на письмо. Когда он приедет, ты сам всё увидишь.

– Дашь мне бумагу? – спросил Старший. Он ещё волновался, но его злость прошла. Теперь он торопился написать ответ Юноше Яо из Семьи О-Ми – и забыл обо всём остальном.

Мать вышла в дверь, ведущую к кабинету, и Старший почти выбежал за ней. Ра, собрав своё имущество – реечки, траву, каркас клеточки – выскользнул в противоположную дверь, в сад – и едва не столкнулся с Юношей Ди.

Ди и вправду родился в деревне – но, глядя на него, об этом никто не догадался бы. Его обветренное, умное и нервное лицо казалось аристократически породистым, манеры – безупречными, а вкус – утонченным: Ди был совсем маленьким, когда его взяли в свиту юного Князя. Ра тихонько восхищался им издали: и его фехтовальным стилем, и тем, как легко он понимал зверей – соколов, лошадей, и собак – и, в особенности, тем, что в его голосе не слышалось снисходительности, когда он обращался к младшим. Ди всегда был весел, но сейчас выглядел бледным и напряжённым; он грыз костяшку указательного пальца – и прокусил её до крови.

«Ди тоже слышал этот разговор, – подумал Ра. – Ему плохо оттого, что Старший не приказал отослать письмо этого чужака назад и не стал возражать, когда Мама запретила поединки. Неужели из-за этого стоит так мучиться?»

– Ди, – сказал Ра, – тебе не хочется, чтобы у Старшего Брата был Официальный Партнёр?

Ди слизнул кровь и улыбнулся через силу.

– Что ты, Дитя, – сказал он. – Меня это радует. Значит, скоро мы с тобой будем есть пионовые пирожные на свадьбе, да? О, у тебя ускакал сверчок? Ты идёшь ловить другого?

Ра подумал, что Юноша Ди не хочет говорить откровенно. Сперва это его обидело, но потом, размышляя и вслушиваясь в пение сверчков в саду, Ра решил, что Ди просто нужно побыть одному и смириться с положением плебея, которому никак и никогда нельзя вступить в брак с господином.

Впервые Ра задумался о странных и сильных чувствах, которые правят миром взрослых. С одной стороны, зачем Ди нервничать и огорчаться, ведь Мама вовсе не хочет отсылать его в деревню. Он может по-прежнему дружить со Старшим; им запретили только поединки на остром оружии… С другой стороны, почему Старший должен знакомиться, сражаться и вступать в брачный союз с каким-то там Яо, которого никогда в жизни не видел? Чем этот Яо лучше Ди, кроме того, что он – аристократ? Тем, что у него волосы цвета мёда, длинные, как у людей благородного происхождения, а у Ди – короткие и тёмные? Да ну и что, зато Ди – самый сильный из всех юношей свиты, он лучший наездник и лучший стрелок, и, уж конечно, умнее этого Яо!

Летний зной раскалил сад до бледно-золотого цвета. Сверчки звенели громче, чем обычно, а розовая акация благоухала тяжёлым, сладким, хмельным ароматом, который висел над кустами в ярких гроздьях цветов неподвижно, как туман. Ра бросил недоделанную клеточку и ушёл к водоему. Из каменной чаши, оплетенной плющом, бил ключ, и холодная вода стекала в бассейн, где хотелось не просто выкупаться, а поселиться навсегда, превратившись в рыбку-златоперку. Третий Брат и дети из свиты Ра плескались в воде. Рядом, на камне, сидел горбатый Юноша К-Ви, старый дядька детей Семьи Л-Та, который, будучи калекой, никогда ни с кем не сражался и не был в браке. Он рассказывал сказку, и в его голосе слышалась страстная вера в каждое собственное слово.

Ра, очнувшийся от знойного полусна после холодной воды, присел рядом с К-Ви, чтобы послушать.

– …Шёл Юноша Т-Кен дремучим лесом, – говорил К-Ви, почесывая колено на искривленной ноге, – и вдруг увидал между деревьями железный дом. Окна в том доме светились синим огнём, а вокруг стоял частокол из копий, и на тех копьях – головы мертвецов…

– Там жила Девка Ш-Рки? Да? – шепотом спросил Крошка Ие, младший паж Ра. – Ведьма?

– Она, – кивнул К-Ви, и его зрачки расширились, будто прямо перед ним оказался железный дом Тысячи Бед. – Как вышла она навстречу, как распахнула ворота, как увидал Т-Кен ведьму – так и понял, что и союз её был проклят Небесами, и метаморфоза её была проклята, и тело её было проклято. Груди у неё были, как железные шипы, между ног могла проехать телега, груженная бочками, а лица и вовсе не было – сухой череп без кожи, в глазницах огонь, в пасти жёлтые клыки. И сказала ведьма, что раньше и вправду владела Счастливым Мечом, но уже давно отдала его единственному сыну. Получить этот Меч можно только после поединка – но надлежит помнить, что сотня бойцов уже оставила головы на копьях. Её сын проигравших бой в живых не оставляет – так она сказала.

Ра слушал – и не столько слышал, сколько, как и К-Ви, видел внутренним взором ужасный железный дом и юного ведьмака с волосами цвета меда, заплетенными в косу, в ожерелье из живых зрячих глаз, с нежным жестоким лицом, странным образом похожего на Юношу Яо. На поясе у ведьмака висит Счастливый Меч в золотых ножнах, а на руках – чёрный полосатый кот-баска, и он того кота чешет и гладит…

Из грёзы его вышвырнул крик Второго Брата:

– Мать! Старший рубится с Ди!

В таком сообщении не было ничего принципиально ужасного, юноши из свиты затевали поединки постоянно, кто-нибудь то и дело рубился с кем-нибудь на остром оружии – царапины от клинков считались роскошным украшением, а боевая доблесть придавала веса в компании молодёжи. Но тон Второго, то, как Мать выбежала из розовых кустов, без накидки, с замершим, встревоженным лицом, то, как, кривясь от боли, вскочил на ноги Юноша К-Ви – всё это объяснило Ра, что поединок вышел не чета прежним, обычным.

О детях забыли. Ра вслед за Матерью выскочил в квадратный мощёный дворик, где обычно устраивались лихие игры с оружием – увидел толпу дворни, жмущуюся к стенам, чтобы не мешать сражающимся, и Старшего с Ди, скрестивших клинки.

Ра едва ли не каждый день смотрел, как эти двое устраивали возню или дрались на палках. Он уже привык к их весёлому азарту, подначкам, синякам и ссадинам, выставляемым напоказ, как трофеи, к их хохочущим и откалывающим шуточки друзьям вокруг – но сегодня было другое и выглядело по-другому.

Лица Старшего и Ди показались Ра незнакомыми и почти страшными. Он никак не мог определить их выражения, почти одинакового у обоих: то ли это настоящая ярость, то ли злая радость, которой горы по пояс, то ли что-то среднее и гораздо более сложное. Солнце обливало мир нестерпимым зноем, и белые рубахи бойцов насквозь промокли от пота и прилипли к телу.

Ра вдруг стало жутко. Он оглянулся на Мать, но она словно окаменела, прижав пальцы к губам. Ра вспомнил, как легко она кричала раньше: «Эй, весенний гром и осенний ливень! Хватит лупить друг друга, идите обедать!» – и понял, что сейчас Мать молчит, потому что любое слово, сказанное ею, может стоить жизни одному из бойцов.

Их нельзя отвлекать. Их ведет Судьба. Нельзя, грешно становиться у Судьбы на пути – даже если кого-то ждёт смерть. Любовь и смерть всегда рядом, смерть всегда стоит за спиной у любви, смерть всегда подразумевается, жертва всегда подразумевается – Мать сделала безнадёжную попытку обмануть Судьбу, но это не в силах смертных. Эти слова всегда и все говорят: свадьбы после поединка может и не быть, родов после свадьбы может и не быть, счастья после родов может и не быть.

В данном случае, свадьбы, родов и счастья точно не будет. У Старшего – письмо от Официального Партнёра, подумал Ра. От незнакомого красивого юноши, который носит на бедре меч своей матери с эмблемой Семьи… а на руках – чёрного кота…

Меч Ди скользнул по мечу Старшего до гарды – и Старший остановил руку Ди в одном вздохе от своего горла. Они замерли в отчаянном напряжении, лицом к лицу, в позе «Встреча Буйволов» – и Старший выдохнул:

– Я под тебя не лягу. Умереть легче.

– Я – твой паж, – проговорил Ди сквозь зубы. – Только паж. Не посмею убить господина.

Мгновенного усилия Ди, потребовавшегося на слова, хватило Старшему, чтобы освободиться и отпрянуть. В следующий миг меч Ди коснулся плеча Старшего; царапина казалась неглубокой, но кровь тут же залила рубаху Старшего до пояса.

– Я заберу тебя в свой деревенский дом, – усмехнулся Ди, скидывая со лба мокрую чёлку. – И моя Матушка огорчится, что моя благорожденная жена – неумеха. Ты же думаешь, что пирожки растут в огороде?

– Твоя мать огорчится, что её любимица – наложница Князя, а не законная жена мужика, – парировал Старший насмешку, как фехтовальный выпад. Это было бы почти как раньше, если бы не реакция Ди – он отшатнулся, будто его ударили хлыстом.

– Я не буду наложницей, – огрызнулся Ди. – Я – не игрушка для тебя.

– Моя жена уже решена, – рассмеялся Старший, и смех прозвучал зло. – У тебя выбора нет.

Ди стиснул зубы, легко уклонился от удара и полоснул Старшего по правой руке чуть выше локтя – двигаясь небрежно, почти играючи. Взгляд Старшего стал отчаянным. Тяжёлые чёрные капли запятнали светлые каменные плиты. Ра оглянулся на Мать; она смотрела на сражающихся, ломая пальцы. Поединок близился к концу – и конец обещал быть ужасным. Ди оказался более сильным бойцом, Старший вряд ли мог долго держать оружие в раненой руке. Ра подумал, что ожидается как раз тот ужас и позор, который Мать предвидела, запрещая Старшему Брату драться с Ди острым оружием.

Но в этот момент Старший прищурился, облизнул губы и ударил снизу, а Ди даже не попытался парировать удар или увернуться. Он даже отвёл в последний миг руку с мечом – и клинок Старшего, не встретив сопротивления, вошёл в тело Ди ниже рёбер, с поражающей лёгкостью, будто Ди был бесплотным духом.

На миг оба замерли. Старший расширившимися глазами смотрел на кровь, текущую по лезвию. Кто-то в толпе вскрикнул, и Ра показалось, что Мать облегчённо вздохнула.

Ди подставил левую ладонь под капающую кровь – и провел вдоль клинка окровавленными пальцами. Он улыбался – и живые краски выцветали на его лице.

Старший то сжимал, то разжимал руку на рукояти меча, с выражением нестерпимой боли. У него, очевидно, не хватало решимости ни выдернуть меч, ни прикончить Ди – и Ра подумал, что Старший всем сердцем жалеет и о том, что согласился на поединок, и обо всём, что успел сказать другу перед его смертью.

– Ты зачем? – прошептал Старший еле слышно. – Я бы женился, я бы – что угодно… Зачем ты?!

– Врёшь, – Ди улыбался, и струйка крови вытекала из уголка его губ. – Не надо. Живи, Н-До. Всё хорошо.

Он протянул Старшему меч, и это простое движение, похоже, окончательно обессилело его. Старший бросил меч, чтобы помочь Ди осторожно опуститься на камни. Лицо пажа уже было изжелта белым.

– Я подхожу тебе по одному-единственному знаку, – выдохнул Ди с кровью, протягивая Старшему раскрытую ладонь. – Вот по этому.

Старший потянулся навстречу, и их ладони, соприкоснувшись, совпали идеально, как любой предмет совпадает с собственным отражением в зеркале.

– Не умирай! – взмолился Старший, будто Ди мог его послушаться.

– Всё хорошо, Н-До, – простонал Ди. Он больше не мог улыбаться. – Всё правильно. Ты меня хотел – я изменяюсь для тебя. Я твой. Вытащи меч, очень больно.

– Прости, – шепнул Старший. По его лицу текли слёзы, которых он, кажется, не замечал. Старший ухватился за рукоять меча с решимостью человека, собравшегося заколоться, и изо всех сил рванул его на себя. Из глубокой раны Ди хлынула кровь; он инстинктивно попытался зажать её руками, его лицо приобрело бесконечно удивленное выражение – и Ди мягко завалился на бок.

– Ди, – окликнул Старший, занеся руку, будто хотел потрясти Ди за плечо, но побоялся причинить ему боль. – Погоди. Так нельзя. Я ещё не успел…

Он ещё не успел ничего понять, подумал Ра и догадался, что тоже плачет.

Потом Старшего Брата оттаскивали от трупа, а он рыдал и цеплялся, с ног до головы в своей и чужой крови. Потом Мать перевязывала раны Старшего, а он покорился, словно оцепенев, с равнодушным опустевшим лицом. Потом Отец вернулся из города, куда с утра уезжал по делам – и его встретили приготовления к похоронам, спокойная печальная Мать и родители Ди, не смеющие показать свою тяжёлую скорбь и не способные радоваться чести, которой Ди удостоился – почётной смерти на поединке с аристократом чистейшей крови.

Ра не мог принимать участие в общей суете. Он сидел в кустах, в крохотной естественной беседке из зарослей розовой акации, уставший от слёз, полупьяный от сладкого запаха, и пытался уместить в голове жестокие понятия взрослого мира. Ра думал, что ему страшно не хочется взрослеть – не понимая, что эти мысли сами по себе означают начало взрослости.

Ра впервые в жизни думал, что мир зол и несправедлив. Он ненавидел незнакомого Яо, похожего на юного ведьмака, испытывал к Старшему Брату странную смесь жалости и злости – и не мог вспоминать о Ди. Ди он любил.

Ра вспоминал собачек и лошадок, когда-то в светлом детстве связанных Ди из сухой травы и подаренных ему, вспоминал, как ловили сверчков, как Ди учил его швырять нож в цель, как Ди, Старший Брат и сам Ра, радостно к ним прибившийся, отдирали кору со старого валежника, собирали толстых белых личинок и жарили их на углях, устраивая себе шикарное угощение далеко от дома… Вспоминать игрушки, сверчков и жареных короедов было легче, чем вспоминать лицо Ди, бледное и вымазанное кровью, и его прощальную улыбку пополам с болью.

Я никогда не убью друга, думал Ра. Как бы ни сложился мой поединок, друга я не убью ни за что. С нынешнего времени я начну тренироваться целыми днями, научусь всем боевым техникам на свете – и к поединку буду готов победить так, чтобы мой друг остался жив и чувствовал как можно меньше боли. И я никогда не скажу своему другу, что не женюсь, если выиграю – это подло.

Я буду убивать только врагов, думал Ра. И Старший Брат после этого тоже, вероятно, будет убивать только врагов. Мы же не такие гады, как юный ведьмак. Почему Т-Кен дал этому убийце измениться и сделал своей женой? Это ведь несправедливо…

Тогда Ра и представить себе не мог, что полгода спустя Старший Брат убьёт на поединке Юношу Яо из Семьи О-Ми, намеренно и абсолютно хладнокровно. И что Юноша Яо окажется вовсе не похожим на ведьмака, что он будет худеньким и высоким, с маленькими ладонями – действительно не совпадающими с рукой Старшего Брата. И что он окажется довольно посредственным бойцом, будет печально играть на флейте – и Старший Брат запрезирает его всей душой. И что мать Яо проклянет духа Ди, а Мама печально скажет, что свиту для подрастающих детей надо подбирать более тщательно.

А Старший Брат мало-помалу совсем сменит свиту на компанию городских головорезов, приобретя прочную репутацию человека без сердца.

Запись N24-08; Нги-Унг-Лян, Кши-На, пригород Тхо-Н

Сегодня начинаю работать всерьёз.

Как я, вроде бы, уже говорил, в приступе доброжелательности ребята с биостанции хотели подкинуть меня ночью почти до города. Пришлось поблагодарить и отказаться: легенды о НЛО в этом мире совершенно не ко времени. В результате, последние километров двадцать я прошёл пешком.

Поздняя весна; по земным меркам – май; умеренный климат, вроде земных средних широт. Всё цветёт. Деревья стоят в цветах, как в облаках – белых, розовых, золотисто-жёлтых – из-за этого буйного цветения на многих растениях не видно листвы. Розовая акация пахнет ванилью или чем-то похожим; нги-унг-лянская айва пахнет мёдом и корицей, златоцветы пахнут мёдом и хмелем. Вокруг всего этого великолепия жужжат местные пчёлы, бело-жёлтые мохнатые шарики с крылышками. Очень жарко.

Впервые увидел аборигенов и поговорил с ними в деревушке Ф-Дэ, почти в пригороде уездного городка. Насколько я знаю, неподалеку от деревни проходит проезжий тракт, чужаками их не удивишь – но мелюзга всё равно глазеет на меня, приоткрыв рты. Немного странно видеть стайки мальчишек разного возраста без признаков девчонок поблизости; такое чувство, что женщины падают с неба взрослыми. Мальчишки, как в любом обитаемом гуманоидами месте, носятся, вопят, дерутся на палках или на самодельных деревянных мечах – но я заметил, что кое-кто из местной однородной в отношении пола мелюзги, особенно совсем маленькие, нянчат тряпичных зверушек. Старшие присматривают за мелюзгой привычно и с готовностью – здесь это заметнее, чем на Земле.

Взрослых я интересую меньше, чем детей – у взрослых свои взрослые заботы. Я останавливаюсь у плетня, за которым чистенький дворик, прошу молодую женщину, которая кормит цыплят, принести воды. Она окидывает меня взглядом, усмехается:

– Не очень внятно говоришь.

Да, красавица, язык у вас фонетически невозможный – чуть другой характер звука придает совсем другой оттенок смысла. Практика на Земле совсем не то, что практика с носителями языка. Через недельку на Нги-Унг-Лян акцент пропадет.

– Я здесь чужой, – говорю виновато.

Она уходит в дом. Здешние женщины бывают поражающе красивыми; эта, к примеру – высокая, гибкая, с великолепными формами: тяжело поверить, что это «условная самка», фактически – трансформированный мужчина. Одежда – длинное платье из тонкой ткани, что-то, напоминающее корсаж – округляющее и приподнимающее грудь, шарф вокруг бедер и накидка-пелеринка с набивными голубыми и жёлтыми цветами. Костюм подчёркивает её женственность, так же, как мужские костюмы подчёркивают мужество своих носителей. Тело тут скрывают очень тщательно, зато грудь у женщин и пенис у мужчин акцентируют одеждой, как могут – цветом, формой, кроем… Это значит «я – состоявшийся член общества, важный и ценный», к таким вещам относятся серьёзно.

Когда красавица приносит чашку с водой, я спрашиваю о работе.

– Тут нет таких, у кого лишние деньги, – говорит она. – Всяк справляется сам. Иди в город, на базар.

Кажется, она мной слегка брезгает. Восхищённые взгляды на чужих подруг тут не в чести, тем более, если смотрит неуклюжее и косноязычное чудовище. Делаю смущённый вид: да, я безобразный чужак, сейчас уйду. Она забирает чашку. Мальчишки – лет трех и лет пяти – зовут её в глубь двора, и она уходит.

Я воодушевлен. Первый контакт прошёл не так плохо. Меня приняли, я не вызываю чрезмерной неприязни, я не кажусь более чужим, чем иностранец. Я отправляюсь в город.

Лес бел, золотисто-розов и фиолетов. Акация впечатляет больше всего: нежнейшие розовые мотыльки цветов в золотом пуху тычинок, благоухая, осыпают голые и чёрные колючие ветви – необыкновенно нервная и утончённая эстетика. Наверное, из-за этого контраста ощетиненных колючек и розовой нежности, акация и считается в здешних местах символом всего прекрасного, а уж любви и боя – в особенности. Тот, кто будет обрабатывать мои видеозаписи, получит настоящее эстетическое удовольствие.

Видеозапись ведётся всегда – и всегда, непрерывно, транслируется на спутник. Потом её обрабатывает компьютер – на предмет выявления фрагментов, выделенных этнографом; аналитики получают уже только то, что предназначено, по мнению исследователя, для всеобщего обозрения.

Остальное, правда, хранится в базе данных Интеркосмического Этнографического Общества. Хорошо, что архив закрыт семью печатями и доступен только специалистам с супер-пупер-полномочиями – а то какой-нибудь маньяк вполне мог бы поднять видеозаписи и понаблюдать за бедолагой-этнографом в сортире, в постели, в проблемах и в неприятностях. Этнограф – существо публичное, во всяком случае – этнограф во время работы. Жизнь наша – как свеча в фонаре.

Первые модификации следящей аппаратуры, используемые в свое время ещё КомКоном, представляли собой фальшивые драгоценности: объектив камеры встроен за «бриллиантом», микрофоны – где придется. Неудобно – камера в ухе вечно закрыта волосами-воротником-головным убором, орден дает чёткую картинку окружающих животов, а перстни не выдерживают никакой критики. Оптимален обруч на голове – «а во лбу звезда горит» – да, всё это представляет из себя, если мир соответствует и твоя роль соответствует, но «бриллиант» можно потерять, его могут украсть, его могут разбить – сплошное искушение для аборигенов. И ещё хорошо, когда такая диадема не противоречит местной моде. А сколько на белом свете миров, где – таких украшений не существует, таких статусов не существует, просто условий для звезды во лбу не существует в принципе? Да и соответствующая роль… каждый раз, когда я читал отчеты восьмидесяти-столетней давности, невольно представлял себе этнографа-антропоида из чужого высокоразвитого мира, сошедшего на грешную Землю веке в восемнадцатом и явившегося с такой лучезарной блямбой в сибирскую деревню… Какое счастье, что всё совершенствуется!

Мне бы с такой бижутерией пришлось очень кисло. Роль бы не оправдала, да и диадем местные ребята не носят вовсе. Мои сканеры встроены непосредственно в глаза, информация передается по зрительному нерву и далее – на имплантат, вживленный в затылочную кость. Крохотные микрофоны, существующие в коже под ушными раковинами, пишут звук. И всё это безобразие я непрерывно транслирую в астрал… то бишь, на спутник слежения. Как там шутили в стародавние времена? Левым глазом фотографирую, правым – проявляю микроплёнку, хе. «Нужное и ценное» выделяется особым движением зрачка, его долго и специально тренируют, доходит до автоматизма – чуть увидишь что-то интересное, тут же, автопилотно, сооружаешь этот зрительный кульбит, «вугол-нанос-напредмет». Что до всяческих неприятностей и проблем – так мы считаем, что читающий материал компьютер должен непременно засечь сигнал SOS, а это поможет спасателям немедленно вытащить этнографическую душу грешную из любой задницы, куда она провалится. Хорошо бы.

Сигнал SOS – это частота пульса, сердечный ритм и сокращение-расширение зрачков в момент жестокого экстрима. Считается, что бравая спасательная команда выдернет меня с эшафота или из камеры пыток тёпленьким – страх смерти подаст сигнал без моего согласия и будет нам счастье. Задумывалось хорошо, но, как всегда, гладко было на бумаге – моих коллег скоропостижно убивают в бою, режут во сне и травят ядом, они умирают совершенно счастливыми, не успев ничего сказать напоследок далёкой Родине, зато парочку любителей лихого секса с инопланетянками вытаскивали из постелей с шумом, гиком и последующим скандалом. Следящая аппаратура реагирует на зашкаливающее сексуальное возбуждение, как на любое возбуждение, а Этнографическое Общество ходоков не одобряет.

Нет в жизни совершенства… Но это лирическое отступление.

Надо только отмечать режимы «съемка для публики» и «съемка, потому что съемка» – проще пареной репы. Разве что иногда находит страстное желание сбежать из состояния «Большой Брат следит за тобой» – но приходится мириться. В конце концов, забываешь об этой связи – да и пёс с ней. Инструкции, соображения безопасности, обычные благоглупости гражданских – а хуже того, прогрессоров.

Прогрессоры – кровные враги этнографов.

Между КомКоном и Этнографическим Обществом за любой мир идут форменные звёздные войны. КомКон может счесть мир перспективным для будущих отношений с Землёй и представить план ускорения НТП; Общество – и ваш покорный слуга – уверено, что в большинстве случаев такое вмешательство глубоко аморально. КомКон рвётся спасать, помогать, жечь корабли и рубить гордиевы узлы; Общество считает абсолютно любую чужую культуру ценностью, имеющей право на существование. КомКон иногда провоцирует глобальные конфликты в мирах, где работают его сотрудники; этнографы порой умирают, собирая чистое знание, но не убивают и не провоцируют убийства ради чисто гипотетического светлого будущего чужой цивилизации… Чёрт… увлекся.

Неважно. КомКон к Нги-Унг-Лян лап не тянул. Они отступились – не знают, как тут работать, не знают – зачем. И здешнего светлого будущего не могут себе представить. Их представители навестили базу в горах Хен-Ер; парочка прогрессоров прогулялась в город – и возвратилась в праведном гневе. Нги-Унг-Лян их возмутила: согласно их рабочим теориям, такая гадость, как этот мир, вообще право на существования не имеет. Их шеф потом рассматривал фотографии, сделанные с наших видеозаписей, как отвратительный курьез, и вынес вердикт: «Мир, очевидно, является социально-биологической аномалией и представляет чисто научный интерес исключительно с этой точки зрения. Вряд ли эта квазицивилизация с выраженной тенденцией к самоуничтожению просуществует достаточно долго». Сказал – как припечатал.

Очень хорошо. Развязал нам руки. Не придется бегать за прогрессорами, чтобы попытаться их отговорить от какого-нибудь дикого эксперимента. Никто не будет мешаться под руками. Но, между нами говоря, я понимаю, отчего они отстали так быстро.

Будь Нги-Унг-Лян обитаема разумными рептилиями с подобными свойствами, или хоть осьминогами, которым двуполость ничего не изменит в смысле степени чуждости землянам – этим миром бы не с такой миной интересовались. И разума аборигенам стремились бы, скорее, прибавить, чем убавить. Дело в том, что разумные осьминоги-гермафордиты – это очень интересно, но нги-унг-лянцы – почти люди. Очень похожи. Феноменально – для настолько биологически чуждого вида. Сам факт этого сходства оскорбителен для многих из нас, а для амбициозных и знающих, как надо на самом деле, комконовцев – он оскорбителен в особенности. Вот и всё.

Тропинка вьётся по лесу, и я иду по ней один: май – не то время, когда жители деревень поминутно мотаются в город. Я иду и любуюсь видами. Ясный и яркий солнечный день, небо голубое, как на Земле. Цветов под деревьями больше, чем травы: жёлтые здорово напоминают одуванчики, а белые – этакий гибрид ландыша и крокуса. На златоцветнике с писком дерутся местные «воробьи» – маленькие и взъерошенные голубовато-серые птахи с розовыми нагрудничками. Весна…

Тропинка резко сворачивает, огибая огромный, заросший цветущим кустарником, замшелый валун. И из-за поворота я вдруг слышу крик человека, рычание какой-то зверюги – а мимо меня галопом пролетает взнузданная и осёдланная лошадь.

Ничего себе! Кто-то из аборигенов попал в беду неподалеку от тракта и от деревни! Я выхватываю из ножен тесак и бегу на помощь.

Успеваю к развязке. Лежащий на земле парнишка сбрасывает с себя «дикого кота» – пятнистое существо ростом с азиатскую рысь. Кот распорот мечом парнишки от шеи до брюха, а его победитель – весь в крови от удара лапой. Мцыри с барсом.

Я подхожу, герой смотрит на меня, отирая кровь со щеки. Одежонка бедненькая, но из-под потрепанной куртейки торчит широкий вышитый родовым орнаментом воротник рубахи, и штаны благородный молодой человек носит в обтяжку, с зашнурованным вышитым гульфиком. Меч тоже хорош – не то, что тесаки крестьян. Итак, Мцыри – нищий, но настоящий аристократ, я думаю. Ему лет шестнадцать-семнадцать, тот катастрофический возраст, который здесь называют Временем Любви – период созревания, когда выброс гормонов делает тело эротической игрушкой непонятного пола, а норов – совершенно нестерпимым. Я вспоминаю «енотов» в лаборатории.

Надо обратиться к нему «Господин», но я – мужик-лапотник. Я ни чёрта не смыслю. Я говорю:

– Ты серьёзно ранен, Мальчик?

Он улыбается через силу.

– Рана пустяковая. Серьёзно, что лошадь убежала. Этот гад её испугал, а я не удержался в седле… – пропускает «Мальчика» мимо ушей. Очень недоволен собой.

– Я помогу её поймать, – обещаю я. – Лошадь найдётся, если ты цел.

Смотрит на разодранную руку.

– Поцарапал. Крови много, но царапина неглубокая, только рукав порвал, – поднимает глаза на меня. – А вот нога ужасно болит. Колено. Я ушибся.

Колено – это да. Это, судя по положению ноги, вывих. Он пытается встать, я его останавливаю.

– Не стоит. Ты вывихнул сустав. Я могу вправить – но это больно…

Смотрит с любопытством, которое сильнее боли.

– Ты – лекарь?! Никогда не подумал бы…

– Я не лекарь, – говорю я и улыбаюсь. – Я горец. Моя бабка умела лечить – и я кое-чему от неё научился.

Горец – это святое. Проще всего создавать так легенду на равнине. В горах живут интересные дикари по определению, тем более, что Хен-Ер необитаемы. Это мы, лаборатория – гипотетическое племя интересных дикарей. Мне поверили – Мцыри кивает.

– Я ничего не знаю про горцев. Ты очень издалека? У тебя такой акцент…

Он желтовато бледен, и зрачки – как блюдца, но дворянская честь велит поддерживать светскую беседу даже если подыхаешь от боли. Я чувствую невольное уважение.

– Я потом тебе расскажу, – обещаю я, осматривая его. – А сейчас твою ногу нужно крутануть и дернуть. Будет больно, но недолго. Держись за что-нибудь.

Мцыри лихо улыбается, хватается за корень, выступающий из тропы – и я вправляю его колено. Он на минуту отключается; я перевязываю его руку лоскутком чистого холста из своей сумки. Царапины смазываю стимулятором регенерации – должен же быть у настоящего горца бальзам, подаренный бабкой на дорогу?

Действие стимулятора клинически проверено на здешних млекопитающих. Он действует медленнее, чем на землян, но безотказно.

Я оттаскиваю Мцыри с тропы на траву – и он приходит в себя. Я спрашиваю:

– Легче?

Он кивает.

– Горячо, но уже не так болит. Ты здорово это сделал, как ученый костоправ… Вправду поможешь мне поймать лошадь?

– Конечно.

– Как тебя зовут?

Меня зовут Николай Дуров. Имя вполне горское, я считаю, одна беда – они его не произнесут. Так что я собираюсь назваться Ником. Ник. Чудесное сочетание звуков. Со здешними фонетическими вывертами на местном языке его можно произнести шестью разными способами. Что, соответственно, будет значить Ухват, Лист Молочая, Красный, Оса, Подожди и Ищу. Я выбираю последний вариант.

Мцыри смеётся.

– Это – твое имя? И что ты ищешь?

Улыбаюсь в ответ. Улыбкой настоящего горца, мудрого от природы.

– Как знать… истину, быть может.

– Юноша Ник? – спрашивает Мцыри.

Выясняет мой статус. Непременная добавка к имени означает состояние твоего пола на данный момент. Необходимая вещь в этом мире абсолютной нестабильности.

– Мужчина Ник, – говорю я. Я уже был женат у себя в горах. Сражался, победил, женился и у меня были дети. Потом я всё потерял по трагической случайности – и покинул свой опустевший дом. Такова моя легенда.

Все этнографы рвутся посмотреть, как в этом обществе обстоят дела на верхних ступенях власти – только туда никому не добраться. На данный момент землянин не может адекватно сыграть здешнего аристократа, что бы наш брат о себе не воображал. Я не собираюсь и пытаться. Я просто горец. Я думаю, что бродить по белу свету неудобно для глубокого исследования культуры, а потому намерен пожить на одном месте. Пообщаться с людьми и посмотреть на быт изнутри, а не снаружи. Это совершенно не обязательно делать во дворце.

– У меня когда-то было всё, а теперь ничего нет, – говорю я. – С тех пор, как погибла моя семья, я – бродяга. Ушёл с гор в поисках новой жизни.

– Ах вот что ты ищешь… – Мцыри улыбается сочувственно. – Если хочешь, можешь жить у нас в поместье. Маме всегда нужна помощь по хозяйству… правда, она не может платить много.

– Я вижу, Господин, – говорю я. – Это не важно, – до меня дошло, с кем я имею дело – я чуть кланяюсь. Мцыри победительно смеётся, чувствуя себя Гаруном аль Рашидом.

Я впервые близко общаюсь с аборигеном, даже прикасался к нему – очевидно, у меня нет фобии, по крайней мере, на данный момент. Мцыри, в сущности, симпатичный парнишка. Он очень загорелый, у него тёмные глаза, смазливая мордашка злой девчонки, длинная русая челка и отлично тренированная мускулатура. Мне очень хотелось бы считать его обычным подростком, это здорово облегчило бы общение, но надо всё время держать в уме, что он – не человек. Его нормальные реакции могут отличаться от наших, отличия не должны вызывать раздражения и неприятия.

– Если так ты зовешь меня на службу, то я считаю день счастливым, – говорю я. – Как к тебе обращаться, Господин?

– Юноша Лью из Семьи А-Нор, – сообщает Мцыри с родовой гордостью и протягивает мне руку. – Помоги мне встать – и пойдем искать лошадь.

Конечно, Юноша. Я был бестактен, какой же он Мальчик! Он воспринял это обращение, как мягкий упрек – «детский сад – штаны на лямках, кошка его оцарапала и лошадь сбросила!» – и принял без обид. Не спесив. А с именем всё понятно. Лью, так, как он произносит – Верный.

В смысле – способный на преданность. У Мцыри выразительное имя, много говорящее о его семье. О его матери, скажем. Вдове.

Не будь она вдовой, не говорил бы он за всех. Надлежало бы посоветоваться с отцом, но он лично принял решение. Старший сын вдовы, вот что я думаю.

Я помогаю ему подняться, мы снимаем шкуру с убитого кота – нельзя же бросать на дороге охотничий трофей Мцыри! – и идем искать лошадь. Аборигены приняли мою легенду. Я – слуга Господина из Семьи А-Нор. Моя работа начинается просто прекрасно.

* * *

С тех пор розовая акация цвела ещё один раз, отцвела, осыпалась, покрылась узкими сладкими стручками, а потом листва на ней тронулась осенней рыжиной.

Н-До здорово изменился после того, как убил своего любимого пажа на поединке – и изменился не только внутренне: когда он шёл по городской улице, на него оборачивались прохожие. Н-До привлекал все взгляды – его лицо приобрело совершенство и законченность в выражении постоянной готовности к бою и насмешливой жестокости.

Свои волосы – не цвета мёда, а цвета выгоревших колосьев ся-и, почти до пояса длиной – Н-До заплетал в косу вместе с побегами лунь-травы; в двадцать лет он догнал ростом Отца, которого за глаза и в глаза называли Корабельной Сосной. В его компании фехтовальный стиль «Прыжок Рыси» был не в чести; Н-До начал тренироваться с наставником в стиле «Укус Паука». Кажется, это изрядно не нравилось Отцу.

– Я не хочу, чтобы моего первенца называли убийцей, – сказал он как-то, при очередной попытке «серьёзного разговора». – Ты должен подумать о репутации Семьи.

– Я думаю, – отозвался Н-До, маскируя насмешку почтительностью. – У Семьи прекрасная репутация. Я хочу её поддержать. Дети нашего рода всегда обманывали ожидания и черни, и светских лизоблюдов, это хорошо, правда?

– Не способ, – возразил Отец.

– Чернь говорит: «Старший – благословенная жена», – улыбнулся Н-До. – А я так не считаю и лучше умру, чем отдам меч. Лощёные аристократики лепечут, что жизнь – бесценный дар, а я знаю вещи, стоящие дороже. О них писал Учитель Ю в Наставлениях Чистосердечным. Отец, я прошу позволения идти своим путём.

– Ты учишься убивать, – сказал Отец. – Не лучший путь.

– Я учусь побеждать, – Н-До говорил слишком задушевно и проникновенно для настоящего почтения, так говорят с ребенком, а не с родителем. – Я не отдам Маминого меча и не хочу рядом слизняка, рохлю и труса, который после метаморфозы станет бесформенной клушей. Я хочу, чтобы мои дети были достойны памяти наших предков. Понимаешь ли?

Отец не нашёл слов для убедительных возражений. Н-До утвердился в своих мыслях, а думал он о ладони Ди, о его духе, появлявшемся в снах, и о том, что других таких нет.

Н-До должен был заниматься делами Семьи. Он вместе с Отцом объезжал родовые земли, а вместе с управляющим сводил счета, ему случалось подолгу пропадать в полях, если Отец желал точного отчёта – но в последнее время Н-До охотнее ездил в город, чем оставался в усадьбе. Смерть Ди странным образом встала между ним и Братьями; городские приятели, отчаянные парни его возраста из более или менее благородных Семей, казались ближе и понятнее. В их компании Н-До чувствовал себя спокойнее – в отличие от Отца, Матери и Братьев, которые теперь казались Н-До ещё детьми, кое-кто из этих парней мог себе представить, что такое «убить на поединке».

Город сам по себе нравился Н-До – будил любопытство, смутные желания, странный азарт… Н-До с Юношей У и Юношей Хи с наслаждением бродил по улицам, отвечал на взгляды прикосновением к эфесу и сам глазел с бесцеремонностью самоуверенного бойца, разбираясь в хаосе собственных чувств.

В деревне жизнь течет слишком спокойно, там всё слишком понятно. Молодые деревенские парни, разумеется, не проводят время в благородных тренировках, развлекаясь вульгарными драками; они не носят мечей, единственный поединок в жизни проводя на тех же тесаках, которыми рубят лозы и режут хлеб. Деревенские женщины не будят воображения – они слишком далеки и в них нет ничего интересного. Многие из деревенских молодух по бедности вместо благородной накидки и шёлковых юбок носят платок вокруг пояса вполне мужского костюма; это выглядит тем безобразнее, чем красивее женская фигура – ведь даже у деревенских случаются эффектные метаморфозы. Жаль смотреть на молодуху, которая тащит воду или рубит дрова, кусая губы, бледная от напряжения, потому что её свекровь считает, что Время Боли у бедняжки затянулось – но это самые сильные чувства. Город – другое дело.

Конечно, уездный городок, неподалеку от которого расположились земли Л-Та – не столица. Но и тут, по сравнению с деревней, всегда шумно и многолюдно. Около храма Благословенного Союза – лавки торговцев шёлком, бумагой и цветным стеклом; на главной улице с лотков торгуют жареной саранчой, карамелью и печёным сыром, который тянется на зубах длинными пряно-солеными нитями – город пахнет сыром, маслом лилий, конским навозом и дымом уличных курильниц… Аристократки, возвращаясь из храма, где молились о легких родах и о семейном счастье, покупают палочки карамели и шелковистую бумагу с золотым обрезом для записывания стихов…

Н-До смотрел на аристократок – и поражался, насколько, в сущности, часты их телесные изъяны, не скрываемые даже великолепной одеждой, но иногда проходила настоящая женщина, сияющая чистой красотой, силой и здоровьем, с выражением несмиренной родовой гордости. С ней хотелось перекинуться хотя бы парой слов, хотя прелесть чужой благородной женщины вызывала, скорее, восхищение, чем вожделение.

В городе Н-До начал постепенно узнавать ту сторону жизни, которая дома не показывалась ему – как говорят, «увидел тень от облака». К примеру, приятели издалека показали ему никудышников – как показывают любую тошнотворную дрянь, чтобы пронаблюдать за реакцией. Никудышники чистили выгребную яму; за ними приглядывал плебей с таким выражением, будто ему давно опротивели и рабы, и должность. Н-До ощутил ожидаемое дружками омерзение – но к нему примешалась холодная жуть, будто довелось взглянуть в пустые глаза поднятого чародейством трупа. Жалеть это ходячее ничто он не мог, хотя, вероятно, надлежало бы – для этого нужно было вообразить себя на его месте, а на такой прорыв воображения мало у кого из молодых людей нашлись бы душевные силы. Люди, обрезанные, как скот, опускались в сознании на уровень человекообразного скота; Н-До лишь порадовался, что таких рабов не держат в поместье Отец с Матерью.

В квартал, где находились весёлые дома, компания Н-До идти не смела, хотя парни постоянно подначивали друг друга на эту тему. Любопытно – но слишком… стыдно? Страшно? Тяжело себе представить женщину для всех, наготу, показанную за деньги? Или – ужасно думать о том, каким образом женщина могла попасть в такое место и что она думает о приходящих к ней мужчинах? Н-До, пожалуй, чувствовал всё понемножку – и любопытство ещё не одолело страх, брезгливость и жалость.

Но той осенью Н-До никак не мог не думать о благородных юношах и сформированных женщинах. Оттого, дожидаясь своих дружков в трактире, набрался храбрости заговорить с солдаткой – благо она тоже ждала кого-то за чашкой жасминового настоя. Эта женщина выглядела явной простушкой, плотная, темноволосая, с обветренным жестоким лицом, с белым шрамом, рассекающим бровь; холщовая рубаха и куртка из грубой кожи, проклепанная сталью, должны были скрывать её тело – но совершенно ничему не мешали. В трактире было жарко, и солдатка расстегнула куртку; Н-До, устроившийся за столом напротив, видел совершенство её груди в распахнутом вырезе рубахи, а короткий платок с бахромой подчёркивал скульптурную точность бедер. Глаза Н-До всё время останавливались на её руках, узких ладонях с длинными пальцами, с обломанными ногтями и мозолями – в конце концов, женщина рассмеялась.

– Каких знаков на моих грабках ищешь? С твоими не совпадут, не надейся!

– Я не надеюсь, – сказал Н-До. – Просто интересно…

– Как выглядит тело чужого трофея? – усмехнулась солдатка. – Узнай на своем теле или на своем трофее, Дитя.

От циничной шуточки к щекам Н-До хлынула кровь, и солдатка развеселилась совсем.

– Тебе ещё рано об этом думать. Благородные взрослеют поздно.

– Я думал о том, что в армии, как говорят, присягая, клянутся не сражаться с товарищами по оружию, – сказал Н-До.

– А мы не с государевой псарни, – сказала женщина. – Мы – дикие псы, дерёмся за того, кто плеснёт похлёбки. Не знаю, как у государевых вояк, а у нас не слышно, чтобы кто-то жаловался на подруг.

Она повела плечом, на котором висели ножны тяжёлых метательных клинков. Боевой тесак так и не покинул её пояса – зрелище было цепляюще-невероятным, почти непристойным. Даже если женщина ещё не родила – нельзя же продолжать носить меч с собой, будто подразумевая возможный поединок с мужчиной!

– Где же ты… менялась? – спросил Н-До, облизывая губы. Говорить и слушать об этом было нестерпимо стыдно и нестерпимо интересно.

– Мы стояли в приграничной деревушке, – сказала солдатка спокойно. – Вдова из деревенских приютила меня на пару недель; мы догнали своих, как только я начала ходить.

– Тебя могли убить в бою, – сказал Н-До.

– Всех могут убить в бою, – солдатка улыбалась, и Н-До не видел в её глазах ни капли той скрытой горечи и боли, какая так часто светит из глаз плебейки. – Кого угодно могут убить когда угодно. Зато мы свободнее, чем мужики – и даже свободнее, чем благородные…

Приятели Н-До болтали, что все солдатки, в сущности – девки, и он надеялся, что это правда, но чем дальше заходил разговор, тем очевиднее была ложь той похабной болтовни. Женщина – не девка и не вдова, а напряженный интерес молодого аристократа ей смешон. Н-До понимал, что нужно придумать, как проститься и уйти, не дожидаясь своих дружков, но никак не мог насмотреться на неё, поэтому сидел, глазел и пил до тех пор, пока не подошёл её мужчина – кто знает, муж или любовник. Н-До взглянул в его лицо с дважды сломанным носом, в прищуренные смеющиеся глаза – и встал.

– Чему ты учишь благородного Мальчика, сердце мое? – сказал солдат с благодушным смешком человека, абсолютно уверенного в любви к себе. – Мы – плохая компания для такого, как он.

Женщина улыбнулась ему навстречу и обняла его за шею, позволив лапать себя любым непотребным манером, на глазах у всех желающих смотреть. Н-До выскочил на улицу в злобе, тоске и крайнем возбуждении, досадуя на себя, на весь мир – и больше всего на Мать и Отца.

В тот момент ему казалось, что именно они лишили его всяких надежд на счастье. Скорбь смешалась с жестокостью в такую смесь, что ею можно было бы взорвать подкоп.

Н-До думал, что, возможно, не убьёт своего партнёра… по крайней мере, не убьёт его сразу. В последнее время он постоянно думал о женщинах – в день разговора с солдаткой у него, вероятно, хватило бы храбрости, любопытства и дерзости пойти к девкам. Н-До отправился бы прямо туда, не подойди к трактиру шальная парочка – Юноша У и Юноша Хи, ближайшие приятели.

Хи сходу принялся рассказывать о балагане на площади у храма, где за три гроша показывают морскую собаку, двухголовую змею и прочих мерзких тварей, а У добавил, что какой-то юный бродяжка там же танцует на барабане – и нельзя было сказать о непотребном квартале, чтобы это не выглядело глупо.

Н-До пошёл с ними к храму.

Морская собака оказалась совсем не похожей на собаку – скорее, на кошку, только без хвоста. На её круглой мокрой голове росли два пучка усов, как пышные плюмажи из белого конского волоса, а глаза напоминали круглые пуговицы; тварь плавала в кадке с водой, загребая лягушачьими лапами. Друзья посмеялись над ней, строя предположения о том, в воде ли спариваются такие твари или выходят на сушу, подивились странным монстрикам в клетках, похожим на храмовые картинки, изображающие мелких бесов – и вышли из шатра как раз к началу танца.

Танцор, очевидно, ровесник Третьего Брата Н-До, не старше, представлял собой куда более захватывающее зрелище, чем самые отвратительные звери. Начать с того, что он не носил меча. Его рубаха была завязана под грудью узлом, открывая полоску загорелой кожи на животе, а штаны не прикрывали лодыжек. Волосы, выгоревшие до почти серебряного цвета, он заплел в косу и закинул за спину. На миг Н-До встретился с ним взглядом: взгляд танцора, насмешливый, презрительный и обещающий одновременно, сразу обесценил разговор с солдаткой. Н-До залюбовался его нервным лицом с тонкими чертами, как любуются солнечными бликами на лезвии.

Пожилой флейтист завел мелодию в сложном прерывистом ритме – и танцор вспрыгнул на барабан босыми ногами. Большой плоский барабан отозвался глухим гулом; танцор заставил его тяжело зарокотать, чуть улыбнулся толпе – и выхватил из ножен, спрятанных в рукавах, два узких клинка, ослепительно сверкнувших на солнце. Старинный танец – «Укротитель Молний».

Флейта звенела и лилась дождевыми струями, барабан рокотал тяжело и угрожающе, как далекий гром, а танцор окружил себя сиянием ножей, вращая ими так, что едва можно было уследить за движениями его рук. Повинуясь мелодии, он то внезапно замирал вместе с ней в позах, похожих на позы атакующей змеи, то делал несколько стремительных выпадов, в смертоносности которых никто бы не усомнился. Безумное сочетание полудетской беззащитности и отточенной техники ловкого хищника создавало нервное напряжение, действительно, предгрозовое, которое овладело толпой зрителей целиком. Оно не спало сразу, как кончился танец.

Флейтист убрал в футляр инструмент и протянул танцору, спрятавшему ножи, медную тарелку для подаяния. У тут же бросил на медь горсть мелочи – и был вознаграждён яркой улыбкой.

– Эй! – окликнул танцора мужчина средних лет, одетый, как зажиточный горожанин. – Кому ты принадлежишь?

Танцор остановился. На тарелку, которую он держал, продолжали бросать монетки.

– Я свободный, – сказал танцор, чуть растягивая слова на южный манер. – Хочешь драться?

Горожанин облизнул губы, вынимая вышитый кошелек.

– Не вижу смысла. Ты без всяких драк мог бы поменять свои бесконечные дороги, холод, голод и базарные танцульки на счастливую жизнь в тепле и довольстве…

Танцор рассмеялся.

– В качестве твоей наложницы? Предполагается, что ты возьмешь меня без боя? Очень смешно – а когда я тебя убью, будет ещё смешнее!

Ответ доставил зевакам большое удовольствие. В толпе кто-то свистнул. Молодые женщины, укутанные в шерстяные накидки, хихикая, захлопали в ладоши. Флейтист взглянул на танцора с отцовской нежностью. Н-До положил на тарелку пару серебряных монет.

– Спасибо, богатый Господин, – сказал танцор, в чьем насмешливом тоне не слышалось ни нотки почтительности. – Это всё мне? Не ошибся?

– Если бы ты убил паршивца, который покушался тебя купить, я заплатил бы золотой, – сказал Н-До, тоже смеясь. – Иногда мне жаль, что таких, как ты, мало среди аристократов.

– Сразись со мной, – предложил танцор, непонятно, в шутку или всерьёз.

– Не дури, Таэ, – сказал флейтист, подходя. Танцор протянул ему тарелку.

– А что? У меня была бы жена-аристократка, а её богатая родня ненавидела бы нас, – сказал он весело.

– Маленькая дрянь, – усмехнулся Н-До, скрывая грусть притворным гневом. У хлопнул его по плечу, показывая, что пора уходить. – Мне, пожалуй, пришлось бы убить тебя.

– Жаль, что я так и не узнаю, хорош ли ты в бою, – сказал Таэ без тени обиды и махнул рукой.

Толпа расходилась, и приятели тоже пошли прочь.

– Представляешь, как бы выглядело это чудо после хорошей метаморфозы? – мечтательно спросил Хи вполголоса. – Не жена, конечно – но какая была бы наложница… Паршивец-то зорок…

– Воображаешь, что победил бы его? – хмыкнул Н-До. – И вообще – стал бы драться с плебеем? С профессиональным танцором с ножами? Сумасшедший риск за сомнительную радость…

– Не стал бы я с ним драться, – сказал Хи. – Знаешь, говорят, что можно заставить трофей отлично измениться и без поединка – нужно только вызвать у него злость, боль и страх перед тем, как обрезать. А это – не проблема.

– Ведешь себя, как насильник – и, скорее всего, имеешь калеку, которая тебя ненавидит, – с отвращением сказал Н-До. Ему вдруг стало очень неуютно.

У кивнул, изображая благородное негодование – но вышло как-то неубедительно.

– Это всё равно, – возразил Хи. – Я получил бы то, что на стыке девушки и юноши, а потом… Да какая разница! Я не собираюсь жениться на таком трофее – и детей не стал бы дожидаться.

– Подло, – сказал Н-До.

– Ты, говорят, убил двоих? – улыбаясь, спросил Хи.

Н-До развернулся и пошёл прочь.

– Ты приедешь на Праздник Листопада? – крикнул У вдогонку.

– Не знаю, – буркнул Н-До, не оборачиваясь.

Запись N73-05; Нги-Унг-Лян, Кши-На, поместье А-Нор

Маленький Лью собирается к своему сюзерену на Праздник Листопада. Я намерен его сопровождать.

Хорошее было лето. Плодотворное. Я узнал по-настоящему много, но главное – я начинаю привыкать. Я чувствую себя очень славно: похоже, мои отношения с аборигенами налаживаются.

Мать Лью, Госпожа А-Нор, ко мне благоволит. Ещё бы – я из кожи вон лезу, чтобы стать в её маленьком хозяйстве незаменимым. Я – демонстративный бессребреник. Я успел ей объяснить, что на свете один, как перст, что, в сущности, просто искал замену семье и людей, в общении с которыми можно забыть горе – всё отлично сошло. Я получаю за работу гроши, но ем чуть ли не вместе с господами – Лью благоволит ко мне не меньше.

Да, он – старший. У него двое братишек, девяти и семи лет. С тех пор, как их отец умер от какой-то сердечной болезни, сюзерен не платит Семье – и они, непонятно как, существуют на скудный доход с земель. Клочок земли сдается крестьянам в аренду, арендная плата вносится, большей частью, не деньгами, а натурой – Госпожа А-Нор едва сводит концы с концами. Усадьба представляет собой небольшой дом, изрядно подбитый ветром, окруженный обширным и довольно сильно заросшим садом; крыша покрыта не черепицей, а тростником, внутри – чистенько прибранная нищета. Единственные предметы роскоши – книги, письменный прибор, оружие и несколько отличных картин на шёлке, оставшихся с лучших времён. Госпожа А-Нор бережет, как зеницу ока, выходную накидку – а собственное приданое постепенно перешивает в детские костюмчики. Она мне нравится, эта худая, жёсткая женщина с резкими движениями, которая смягчается только в обществе детей. Её моральные принципы неколебимы; в деревне говорят, что Госпожа А-Нор резко развернула к порогу какого-то состоятельного хлыща, пожелавшего на ней жениться. Сказала, что честная женщина принадлежит тому, кто сильнее, а не тому, кто богаче – а сила проверяется только поединком. Это в том смысле, что женщина не может сражаться: если ты проиграл – то это был последний поединок. Гордячка. Вероятно, очень любила мужа; за это говорит ещё и её фигура. По народным приметам, чем сильнее чувства, тем легче и точнее проходит метаморфоза – любящая буквально становится красавицей. Забавно, что у примет есть вполне научное обоснование: жаркая страсть – более сильный гормональный выброс.

Кроме меня, Госпоже А-Нор служит пожилая семейная пара – садовник, он же лакей, и кухарка. Садовник – суровый мужик, ровесник моего персонажа-горца, то есть, ему лет сорок; он давно женат, уже вышел из возраста возможных гормональных перестроек, его лицо огрубело, а тело как бы отлилось в форму, утратив большинство женских чёрточек. Кухарка – смешливая толстая тетка, совсем земная. «Условные женщины» сильно полнеют в двух случаях: при неудачной метаморфозе и от страстной любви к еде – у кухарки второй диагноз. Дети этих почтенных людей изображают свиту Лью, когда и они, и Лью, свободны от домашних забот. Забот хватает – сад, конюшня, птичник, где живет кое-какая живность; я ухаживаю за местной домашней скотиной, делаю массу домашней работы – и наблюдаю именно то, что хотел.

Непринуждённую и непарадную сторону жизни.

У Госпожи А-Нор нет средств содержать домашнего учителя, но детям нужно образование; она учит их сама – у моей Госпожи каллиграфический почерк, отличная память и изощренная фехтовальная техника. Младшие дети учились фехтованию у собственной матери, а их мать, будучи в статусе Юноши, когда-то считалась третьим мечом уезда. Отец Семьи, насколько я понимаю, и вовсе был фехтовальным монстром – до самой смерти он учил детей сюзерена; Лью начинал учиться именно у него, а с мамой только оттачивал мастерство. Теперь он рубится со мной – он совсем непростой противник, у него стальные тросы вместо нервов и правильное воображение убийцы. Будь у Лью боевой опыт, земному фехтовальщику в спарринге с ним приходилось бы несладко.

Ещё Лью и его Второй и Третий Братья, Ет-А и Би, которых родственникам не положено называть по именам, ловят со мной рыбу, собирают саранчу и короедов – кошмарных тварей ростом с сардельку, считаемых местным деликатесом, ставят силки на птиц и учат меня распознавать съедобные грибы. Я – дядька при барчуках, в чистом виде.

Я совершенно погружен в этот мир. Я вижу и слышу вокруг деревню. Я давно понял, отчего срывает с петель и прогрессоров, и этнографов – но дал себе слово не судить аборигенов земными мерками, и с моей психикой на данный момент всё в полном порядке.

Мы с садовником «обрезаем» поросят, которыми Госпоже А-Нор за что-то заплатили. Поросята – очень удачное приобретение. На мой взгляд, зверушки больше напоминают помесь тапира с капибарой, но функционально – форменные свиньи. У них вкусное мясо, они быстро жиреют – и совершенно всеядны. А обрезают их, как большую часть домашних животных – чтобы самцы, созрев, не рвались в драку друг с другом. Получаются не самки, а… хочется назвать результат «боров» или «мерин», скорее, кастрированные самцы. Для получения полноценной самки, во-первых, крайне желателен полноценный поединок, чтобы стресс выбросил в кровь гормоны, необходимые для трансформации, а, во-вторых, после поединка должно произойти спаривание, которое «раскрывает», окончательно формирует вторую половую систему. В обход этих условий получается бесплодное существо, мясной или вьючный скот.

Человека, с которым проделали такую вещь, называют «ничто». «Никудышник». Кошмарная участь преступников, военнопленных и рабов – тюрем в земном понимании нет в этом мире. Попавшегося злодея обрезают, как свинью: он обречен на вечный каторжный труд и общее гадливое презрение. Когда такие материи обсуждаются в присутствии землянина, его начинает мелко трясти, несмотря на любую подготовку, а местные даже ухитряются обсмеивать эту тему.

Во всяком случае, она – не табу. Но тактичные аборигены заметили, что тема мне неприятна, и не особенно распространяются. Я оставляю сбор информации о местной пенитенциарной системе на потом. В конце концов, работа только начата.

Я приобрел репутацию мужика, с трудом выходящего из глубокой депрессии. Это объясняет деревенским жителям мои длинные паузы в разговоре, моменты, когда мне приходится сражаться с раздражением, и этакое подчёркнутое, декларированное целомудрие. Из сочувствия первое время при мне старались не хвастаться женами и не болтать о семейных делах; это и хорошо, и плохо. С одной стороны, мне пришлось долго присматриваться к этой сфере жизни, с другой – у меня была фора, чтобы успеть адаптироваться.

Лью рассказывает о моих лекарских талантах матери, она, вероятно, ещё кому-то. Через некоторое время я приобретаю репутацию костоправа, это вызывает уважение. Ко мне обращаются за помощью. Я вправляю вывихи, лечу растяжения и заговором плюс наложением рук останавливаю кровотечения. Заговариваю стихами Мандельштама – горский язык производит на поселян правильное впечатление. Я не лекарь, но до настоящих лекарей далеко, они живут в городе – и их услуги дороги; я всегда под рукой и знаю, как лечить те простые болячки, которые случаются у деревенских мужиков и баб во время сельскохозяйственных работ.

К моей безобразной морде в деревне постепенно привыкают. Я вместе с аборигенами в поле и в лесу, учусь всему, чему могу – деревенские жители прощают мне безобразие, и молодёжь мало-помалу начинает обращать обычные шуточки-подначки и ко мне. Это – расположение, знак симпатии и доверия, даже влечения, но нужно заставлять себя не дёргаться, когда милейший Юноша Иу, деревенский обалдуй, с которым мы косим луг Госпожи А-Нор, кричит через покос:

– Ник, сразись со мной! Ты похорошеешь после метаморфозы, вот увидишь – и моя Мать полюбит тебя! Она одобряет крупных женщин!

Я делаю глубокий вдох и считаю про себя до пяти. А потом отвечаю:

– Я не стану с тобой драться – не хочу искать жену в постели граблями, Иу! Ты слишком тощий, тебе никакая метаморфоза не поможет.

Иу хохочет; его дружки, которые ворошат сено, тоже закатываются. Правильная реакция. Такие выпады – не всерьёз, ребята просто хотят дать понять, что твое лицо не вызывает физического отвращения. Это – своеобразная вежливость, деревенское грубоватое дружелюбие. Я предпочел бы такие знаки внимания со стороны «условных женщин», но по здешнему этикету это было бы предельно непристойно, женщины не заигрывают с чужими прилюдно ни при какой погоде. Нужно мириться с тем, что есть. Мне понадобилось три месяца, чтобы привыкнуть, не напрягаться, отбрехиваться автоматически и весело – мои покинувшие Нги-Унг-Лян коллеги так и не научились реагировать спокойно. Чёрт побери, грош цена нашим методикам подготовки кадров, если ученый в чужом мире истерикует, как жеманная девица!

Хотя порой думаешь, что с осьминогами было бы проще. Например, потому, что вряд ли тебе пришлось бы самому изображать осьминога…

Пока мне везёт и я не присутствую при поединке – крестьяне не сражаются летом, во время страды, оставляют свадьбы на осень, совсем как на Земле в старину. Я не смею смотреть на чужих молодых жен – слишком пристальный взгляд может спровоцировать убийство, и ни одна живая душа убийцу не осудит. У меня в высшей степени странное положение.

Лью хочет со мной общаться. Он благодарен мне за многие вещи – и за вправленный вывих, и за то, что я помогаю его матери, и за бескорыстие – и искренне хорошо ко мне относится. Он – славный, мой Мцыри… Но в какие же тупики он ставит меня походя!

Я понимаю, Лью растет без отца. Иногда ему хочется поговорить со старшим Мужчиной, из всех окружающих старших он выбрал меня. В сущности, я не имею морального права его отсылать… но всё время балансирую между правдой и легендой. Не могу же я врать человеку, который хочет докопаться до сути!

Вечерами я выхожу из своей каморки, устроенной рядом с комнатой Лью, подышать свежим воздухом. Сижу в беседке, густо оплетённой лианами, похожими на клематисы; Лью подкрадывается, как котенок, устраивается рядом.

– Хочешь пирога, Ник?

По статусу мне не полагается делить трапезу с Господином, но Лью от щедрот приносит пирог с господского стола и мы его съедаем. Пирог – это вполне отлично. Его начинка – вареная рыба и местные травы, а пекут его из муки, похожей на кукурузную. По мне – гораздо вкуснее и привычнее, чем жареная саранча, которую Лью обожает, и к которой мне пришлось долго привыкать.

Я отряхиваю ладони. Лью шалит – берет меня за руку, прикладывает свою ладонь к моей. Считается, что ладони должны совпадать по размеру у близких друзей и у супругов. Наши – не совпадают: узкая длинная кисть Лью с тонкими пальцами – совсем другой формы, не говоря уж о размере. Он ещё ребенок, в сущности… хотя нежной его руку не назовешь. Мозоли, царапины, обломанные ногти – не то, что рука богатого и растленного аристократа.

– Это суеверие, Господин, – говорю я. – Ты всё равно можешь мне доверять.

Лью смеётся. Вдруг спрашивает:

– Твоя жена была красивой, Ник?

Вспоминаю Зою – и киваю.

– Тяжёлый бой? – о чем это он? Ах, да…

– Да, – отвечаю после паузы. – Она была сильной и гордой.

– Ужасно резать того, кого любишь? – спрашивает, отвернувшись. – Даже ради будущего любви, а?

Ах ты, чёрт побери, какой земной вопрос…

– Знаешь, – говорю совершенно искренне, – ужасно… но, наверное, закономерно.

– А если чувствуешь, что проигрываешь бой… как ты думаешь, легче убить или умереть? Или сдаться?

Мцыри, Мцыри… Вообще-то, я в курсе его сердечных дел. Госпожа А-Нор нанимала Астролога, чтобы тот нашёл Лью достойного партнёра для боя и брака, но этот Ромео-Джульетта не принял письма. Он, видите ли, без памяти влюблён в сына своего сюзерена – с тех пор, как десяти лет от роду впервые его увидал. Детские страсти, мечты о недостижимом… Сюзерен – Смотритель Земель, важная особа, отмеченная королём. Он серьёзно богат, его статус так высок, что бедолага Лью терпим в свите только в память о заслугах отца. Я несколько раз мельком видел предмет обожания Лью – это высокий статный блондин, старше Мцыри года на три, с совершенно жлобским выражением смазливой физиономии. Он мне не нравится – и я еле сдерживаюсь, чтобы не начать выговаривать Лью, как земной девчонке, которая может попасть в беду. Это он постоянно слышит и без меня – от своей матери.

Предостережения, как всегда, ни на что не влияют и ничему не помогают.

Дети и подростки удивительно стимулируют контакт. На свете немного людей, совершенно равнодушных к детям; я к таким уж точно не отношусь. Не угодно ли: начинаешь беспокоиться за судьбу инопланетянина – делаешь первый шаг к тому, чтобы стать в этом мире своим.

Я собираюсь на Праздник Листопада, чтобы попытаться присмотреть за подростком, беззащитным перед собственной гормональной бурей. А потом уже – чтобы сделать записи самого Праздника, которые нужны для моей работы. Процесс контакта сдвинулся с мертвой точки.

* * *

Праздника Листопада в городе не получилось, хоть Н-До и помирился с Юношей Хи на следующий же день – Отец и Мать получили приглашение на Праздник в дом Смотрителя Земель, Уважаемого Господина Эу-Рэ.

Младшенький страшно возмущался их решением непременно ехать, и Н-До был целиком и полностью на его стороне: когда это Семья Л-Та зналась с преуспевающими правительственными чиновниками, богатенькими выскочками? Эу-Рэ ещё в юности так отличился в ведении дел, а впоследствии – в управлении губернией, что ему был высочайше дарован персональный титул Всегда-Господина – о, каким тоном Младшенький это произносил! «Всегда-Господиии-ин – меч гвоздями приколочен!» Н-До непедагогично хохотал, Второй усмехался, Третий хихикал в рукав, а Мать строго говорила: «Солнечный луч, забудь эти грубые и неприличные деревенские шутки!»

Шуточка, вправду, деревенская – но уморительная. Почётный титул с таким грязным и непристойным двойным дном, что невозможно делать серьёзное лицо – пусть мужики благоговеют! Никогда бы такого не принял аристократ крови – и никогда не принимали члены семьи Л-Та, как бы их не улещали подхалимы Дома Государева. Н-До считал, что иметь какие-то отношения с такими особами – унизительно и зазорно, Младший ему радостно поддакивал, но Мать и Отец были другого мнения. Приятельство с богатой и влиятельной Семьёй! Смотритель Эу-Рэ заискивает в дружбе, сказал Отец – так давайте снизойдем до него. Они богаты, это выгодно.

Младший, между тем, отказался ехать наотрез, хотя его и пытались соблазнять угощением, фейерверками и драками на палках. «Да вот ещё – в таком обществе и свинина с жареными улитками покажется противнее прошлогодней брюквы, а играть и драться я хочу с друзьями, а не со всякой завалью!» – Н-До очень любил его за эти слова и не позволил Отцу отвесить ему подзатыльник, но сам отбрыкаться не смог. Второй и Третий должны были сопровождать его, как свита, но Третий ухитрился очень удачно подцепить лихорадку и только Второй ничего не придумал. На него свалили все обязанности, воззвали к чувству долга – и он вынужден был согласиться.

– О, Старший, – буркнул Второй, когда родители отвернулись, – я чувствую себя козой на верёвке!

– Держись, – усмехнулся Н-До. – Может, ещё удастся опрокинуть на кого-нибудь миску с горячим соусом или играючи морду набить… Попробуем сделать так, чтобы было весело.

Он и понятия не имел, насколько будет весело на самом деле…

Усадьба Эу-Рэ, надо отдать ей должное, действительно, располагалась в живописном месте. Золотые ясени окружали её шелестящей толпой, как изысканные придворные дамы на столичном балу – и узкие язычки листвы, трепеща, срывались с гибких ветвей и летели по ветру, создавая чудное настроение праздника и осенней светлой печали. Старый дом из выбеленных временем плит известняка, был по-настоящему хорош, его окружала высокая и изящная ограда, кованная в виде переплетенных ветвей и гербовых щитов – но к празднику челядь Эу-Рэ завесила чугунный узор ужасными и ярчайшими фонариками в виде цветов йор и добрыми пожеланиями, написанными на алом полотне кем-то криворуким.

– Хок! – не сдержался Второй. – Необрезанного осла слышно, а безмозглого богача – видно!

Н-До попытался сдержать смешок и совершенно неприлично фыркнул.

– Тише, северные ветры! – сказала Мать огорченно. – Я вас прошу, сделайте, хотя бы, вид, что восхищены приемом.

– Отец! – воззвал Второй с комической тоской. – Взгляни, как Мать учит нас лицемерить!

Н-До рассмеялся, уже не скрываясь, но Отец даже не улыбнулся.

– Вы уже достаточно взрослые, – сказал он, раздражаясь. – Юноши Времени Любви должны уметь сдерживать себя, соблюдать приличия и вести себя так, как выгодно Семье. Вы не дома. Будьте вежливы и пристойны.

Слова Отца сразу сбили весь озорной настрой. Второй нахохлился и замолчал, а Н-До криво улыбнулся. Праздничек…

За воротами, распахнутыми настежь, открылся широкий двор, усыпанный листвой – и слуги зажигали благовония в курильницах; сладковатый дым смешивался с ароматом осени. Сам Эу-Рэ встретил Отца церемонным поклоном, и, пока слуги уводили лошадей, Н-До невольно глазел на него, бессознательно пытаясь разглядеть некую незримую печать – клеймо на душе Всегда-Господина.

Сейчас, разумеется, никто не вызвал бы Эу-Рэ на поединок, даже если бы это было разрешено – и печать вправду бросалась в глаза. Эу-Рэ обрюзг и разжирел, двигался медленно; его лицо хранило надменно-спесивое выражение, превратившееся во время разговора с Отцом в слащавое.

«Интересно, – подумал Н-До, – он что, не сражается ВООБЩЕ? Даже на палках? Даже с собственной женой и наложницами не играет? Даже с детьми? Забавно… Вот что такое «золотой мешок»… И какой смысл и радость в подобной жизни?»

– Большое счастье – видеть вас в моем доме, Господин Л-Та, – говорил Эу-Рэ, улыбаясь. – Рад приветствовать Госпожу Л-Та и ваших благородных детей…

– Счастлив вам угодить, Смотритель Эу-Рэ, – отвечал Отец холодно-любезно, с еле заметной улыбкой.

«Называет его Смотрителем, чтобы не выговаривать «Всегда-Господин», стыдится, – подумал Н-До. – Отцу стыдно, а этот Эу-Рэ, похоже, привык». К Семье Л-Та подошла Госпожа Эу-Рэ в сопровождении пары наложниц, и Н-До пришлось сделать над собой серьёзное усилие, чтобы не передернуться от отвращения.

Госпожа Эу-Рэ растолстела так, что её подбородки свисали на грудь, грудь лежала на животе, а в живот, очевидно, поместился бы целый поросенок – и у неё было точно такое же надменно-спесивое выражение лица, как и у её мужа. Наложницы казались рядом с ней худыми, как щепки: первая – женщина постарше с усталым и равнодушным бледным лицом – и вторая, совсем юная, похожая на больного изнеженного мальчика. У молоденькой грудь едва приподнимала вышитую пионами накидку, а бедра не подчёркивал даже праздничный пояс. Пока женщины знакомились и здоровались с Матерью, Н-До вспомнил о танцоре с ножами: вот такое бы с ним сделали без поединка? Если бы тот тип настоял на своем, если бы танцора продали насильно, если бы он попал в беду? Больную рабыню сделали бы, подумал Н-До – и содрогнулся. Жаль, что этого Хи не видит – перестал бы трепаться о том, чего не понимает.

Сложно сказать, о чем думал Второй, но по его хмурому лицу было ясно, что Семья Эу-Рэ ему совсем не нравится. Вероятно, Смотритель Эу-Рэ ухитрился заметить недовольство братьев, потому что радостно изрек:

– Юношам скучно с взрослыми, Господин Л-Та. Может, наши дети познакомятся между собой до пира?

Интересно, какие жабята рождаются у таких жаб, подумал Н-До – но статного юношу в длинном тёмно-синем кафтане, с мечом дома Эу-Рэ, никто не назвал бы жабёнком.

– Привет, – сказал он, глядя на Н-До с любопытством. – Я – Лян из Семьи Эу-Рэ, – и добавил после многозначительной паузы, с тенью какого-то неуловимого недобра, протягивая руку ладонью вперед, – я родился в тот же год, день и час, что и ты.

Новость вышибла у Н-До дыхание. Что?! Три совпавших знака? Да это – ложь, это – чушь, и как он, вообще, посмел?! Они что, ополоумели все?! Н-До оглянулся, раздувая ноздри: Мать чуть хмурилась, Отец прищурился и имел тот, не терпящий возражений, вид, который делал, желая без ссор настоять на своем. Чета Эу-Рэ благостно улыбалась.

– Пойдем разговаривать, – тихо, со сдерживаемой яростью в голосе, бросил Н-До. – Подальше отсюда.

– Да пожалуйста, – Лян чуть пожал плечами с самодовольной ухмылкой и пошёл прочь.

Н-До шёл за ним, обшаривая Ляна глазами. Походка и движения бойца – уже хорошо, подумал Н-До саркастически, только в кого бы? Волосы светлые, но тусклые. Черты лица правильные, оно могло бы быть очень приятным, если бы не это спесивое самодовольство – точно такое же, как у Смотрителя Эу-Рэ. Ни за что, подумал Н-До, вообще его близко не подпущу.

Лян остановился в выездном дворике рядом с конюшней. Вокруг никто не мелькал: вся челядь Эу-Рэ, очевидно, встречала гостей и заканчивала приготовления к развлечениям и пиру. Лян зацепил пальцы за тканый золотом пояс и вызывающе взглянул на Н-До:

– Не думал, что это будет неожиданностью для тебя.

– Ты же мне не написал, – Н-До, в ледяном бешенстве, даже не пытался быть вежливым. – С чего бы мне знать? Если кто-то и говорил мне, я не принял к сведению – это звучало слишком глупой шуткой.

– Я не люблю писать писем, – хмыкнул Лян. – И зачем обмениваться отпечатками ладони, если можно сравнить их при встрече? У тебя симпатичное лицо, аристократ, – и снова протянул руку интимным, приятельским, обещающим жестом.

Н-До сжал кулаки.

– Хочешь подраться? – рассмеялся Лян. – Я тоже нравлюсь тебе?

«Ди, прости!» – подумал Н-До, облизал губы и сказал, растягивая слова:

– Да, ты мне нравишься… Тебя ведь уже предупреждали, что мне нравится убивать? Я убил двоих, знаешь ли. Один из них был Официальным Партнёром, у нас совпадали все пять знаков. Жаль, что с тобой, в лучшем случае, будут четыре…

– Это ещё почему? – Лян удивился, он выглядел обескураженным.

– Ах, тебе тоже не всё сказали? – рассмеялся Н-До, которого понесло. – Не может быть пяти, даже если совпадут ладони. Пятый знак – происхождение, видишь ли.

– Я аристократ, – Ляна задело, его глаза сузились в щели и щека дернулась.

– Ага. Внук помещика, сын Всегда-Господина и рабыни, – бросил Н-До, демонстративно поправляя воротник, вытканный древним родовым узором. – А я – Князь, рождённый у Официальных Партнёров, после поединка. Ты можешь это сравнивать?

– Бывают годы, когда вы едите кашу зимой и летом – за всех своих благорожденных предков, – огрызнулся Лян. Теперь он сжал кулаки. – Накидка твоей матери принадлежала её матери, верно?

– Наши матери почти ровесницы, – усмехнулся Н-До, – а моя выглядит дочерью твоей.

Лян в ярости схватился за эфес – и Н-До расхохотался.

– Какой ты нетерпеливый, летний рассвет! Хочешь сразиться со мной по-настоящему прямо сейчас? И не боишься, что я тебя убью, Дитя? Мне нравится убивать, мой стиль – «Укус Паука», а твой?

– Нищий сноб, – процедил Лян сквозь зубы, едва взяв себя в руки. – Да я бы сделал тебе честь, взяв тебя в дом! Станешь моей женой – будешь хоть иногда досыта есть и носить не обноски, а свой собственный костюм!

– Когда ты переживешь метаморфозу – если ты её переживешь – тебе придется отвыкать от роскоши, – рассмеялся Н-До. У него резко исправилось настроение. – А вообще – это только слова. Не забывай, ты-то – не Всегда-Господин. Если меня принудят к поединку, я просто убью тебя – и всё. Я предупреждаю честно.

Лян отвел глаза. В его позе, в напряженных плечах, в пальцах, стиснувших эфес так, что побелели костяшки, Н-До прочел злость и страх – злость, прячущую страх – и тут же почувствовал к Ляну презрение, граничащее с тошнотой.

– Я вернусь к своим родителям, – сказал он, чувствуя досаду от необходимости стоять рядом с Ляном.

– Нам надо вернуться вместе, – сказал Лян, не глядя на него. – Иначе взрослые будут недовольны.

Н-До безразлично пожал плечами, и они вернулись с заднего двора в сад, где под кустами чан-чи, пурпурными, багряными и оранжевыми, как столбы осеннего пламени, уже накрывали на плотных двойных циновках из расщепленного тростника угощение для пира. Юноши шли рядом, но только очень ненаблюдательный человек мог решить, что они вместе, вдвоем или что-нибудь в этом роде.

Враги.

Взрослые пировали отдельно, дети и юноши – отдельно.

Рядом с Н-До сидел Второй и с наслаждением уплетал тушеную свинину и жареных прудовых пиявок, которым дали насосаться гусиной крови – в исправившемся расположении духа, почти весёлый. Н-До ничего ему не сказал: слова просто с языка не шли. Он бы дорого дал, чтобы на празднике присутствовали Хи, У или Т-Рой – хотелось болтать злые глупости и дурачиться, чтобы сбить отвратительный привкус последнего разговора.

С помощью еды это как-то не получалось: свинина с предубеждения и непривычки казалась Н-До слишком жирной, пиявки – пересоленными и недоперченными, а в жасминовый настой, похоже, пожалели лепестков. В конце концов, Н-До взял палочку хрустящих вафель и, откусывая маленькие кусочки, принялся рассматривать свиту Ляна, устроившуюся напротив.

Они ели и болтали. Дылда с грубым красным лицом и такими короткими волосами, что они торчали в стороны, был, вероятно, пажом или сыном управляющего: шёлковая рубаха и красивый кафтан с широкими завернутыми рукавами совершенно не меняли к лучшему его вульгарную наружность. Н-До скользнул взглядом по его обветренным рукам с квадратными ладонями и толстыми пальцами, послушал громкий голос и хохот в ответ на примитивные шуточки – и с неприязнью решил: «Зажравшийся плебей».

Худенький верткий юноша, похожий личиком с мелкими чертами на лисичку, тихонький, вкрадчивый, с мягким мурлычущим голоском, кутающийся в широкий полупрозрачный шарф, накинутый на атласную, в золоте, распашонку, лебезящий напропалую: «Мой обожаемый Господин Лян…» – и бросивший на Н-До беглый взгляд, выглядел то ли противно, то ли страшновато. Противно, когда такой в чужой свите, подумал Н-До. Этот – кровный аристократ. Он, как минимум, неглуп. Как знать, может быть, он хитер, ловок и хорош в бою… но в качестве противника кажется лжецом. Кажется опасным.

Третий – загорелый дочерна, как бывает с вынужденными проводить много времени в полях, с длинной челкой цвета лесного ореха, обаятельный чистым открытым лицом – пожирал Ляна глазами, как Князя Света. Улыбнулся Н-До быстро и небрежно – а Ляну добавил сиропа в жасминовый настой, заметив его взгляд в сторону сосуда с сиропом. Его одежда, слишком простая для праздника, показалась бы неприлично плебейской, если бы не странное изящество кроя кафтана, вышитого родовыми знаками, который он накинул поверх простой рубахи из домашнего холста. Безнадёжное дело, подумал Н-До. Нищий аристократ, влюблённый в богача – дух Ди коснулся затылка и шеи холодными пальцами.

Лян хвастался, чем только мог. Хвастался прудами в парке, где водятся пиявки, златоперки и рыбы-ножи, хвастался конюшнями, рассказывал о Празднике Листопада в Столице – и страшно наскучил Н-До. Каждую новую тираду он предварял шпилькой в адрес аристократической спеси; это, кажется, обижало загорелого юношу, которого называли Лью, зато приводило в восторг дылду Эн-О. По востренькому Ар-Нелю ничего нельзя было понять, он кивал и улыбался Ляну, но отвернувшись, улыбнулся и Лью, сделав брезгливую гримаску – зато вставлял в Лянов монолог отменные иголки.

– Господа, помните ли вы историю про сверчков с немытыми ногами? – говорил он, демонстративно перебирая пальцами веточку с пожелтевшими листьями, показывая изысканно узкую кисть с тонкими холеными пальцами. – Нет? Как можно? Очень глупая история…

– О том, как нищий князь велел всей своей дворне ловить сверчков в саду и мыть им ноги, чтобы они не осквернили грязными следами его любовного письма? – фыркал Лян. – Кто когда видел других аристократов?

Н-До сжал под столом кулаки. Пир затягивался, а раздражению было некуда деться. Слуга Ляна принес со стола взрослых кувшинчик с ежевичным вином, которое, вообще-то, по этикету не полагалось бы юношам – и Эн-О тут же выхлебал полную чашку, похваляясь тем, что ему пить вино не впервой. Лян протянул кувшин Н-До:

– Выпей, Официальный Партнёр! Это так весело – смотреть на твою свирепую физиономию!

Второй уронил в соус кусочек мяса. Ар-Нель хихикнул, Эн-О загоготал, как необрезанный осел, а Лью уставился на Ляна с видом человека, получившего пощечину.

Н-До оттолкнул кувшин, расплескав вино по столу. Жест выглядел прямым вызовом, но в этот самый момент распорядитель ударил в гонг и прокричал, что начинается праздничное представление. Гости зашумели, поднимаясь с мест.

– Моя жена – решена, – бросил Лян, уходя в глубину сада. Его свита ушла с ним.

– Подначка, достойная деревенщины, – хмыкнул Второй, присвистнув, но, взглянул на Н-До и перестал улыбаться. – Чушь, это ведь не может быть правдой – то, что он несёт?

– Это правда, – сказал Н-До. – Наши родители заключили с Всегда-Господином какой-то договор. Дело в деньгах, полагаю – но я не из тех, кто продает фамильную честь. Я намерен убить его – если этого поединка не удастся избежать.

Второй поёжился и кивнул.

Смотритель Эу-Рэ устроил праздник с размахом. Актеров пригласили в городе, показывали танцы на проволоке, танцы с ножами и мечами, жонглирование… На площадке, огороженной лентой, сражались на деревянных мечах, увитых шёлковыми розочками, два шута – в кафтанах с громадными воротниками и несусветным вырезом спереди, с гульфиками размером с небольшую дыню. Они были отменными комедиантами: один изображал бойца старой фехтовальной школы, вставал в живописные позы и делал картинные выпады, не достигавшие цели на две ладони; второй прикидывался уличным мальчишкой, отпускал похабные шуточки, уворачивался, ковырял в носу, пока его противник позировал на публику, шарахался в комическом ужасе и норовил удрать, когда положение становилось опасным. Н-До, увлекшись представлением, обхохотался до слез, особенно, когда в финале «опытный фехтовальщик» победил-таки бродяжку и с озадаченным видом вытряхнул у него из штанов вполне живую, но совершенно ошалевшую курицу.

Второй, всхлипывая от смеха, ткнулся Н-До в плечо:

– Матушка будет недовольна, – проговорил он сдавленно. – Она не любит таких вульгарных простонародных развлечений… но это и вправду жутко весело!

– Дураки, – улыбаясь, сказал Н-До. – Ничего. Не будем делать вид, что добродетельны до полного невежества. И вообще, надо же хоть чем-то развлечься в этом гнусном месте!

В толпе гостей, среди праздничного шума, глядя на танцы и комические сценки, дожидаясь огненной потехи, он не видел ни Ляна, ни его прихлебателей – и несколько расслабился.

Второй держался поблизости до тех пор, пока какие-то юные незнакомцы, по виду показавшиеся Н-До вполне приличными, не утащили его драться на палках. Н-До не стал мешать Второму развлекаться. Он сам смотрел представление, пока его вдруг не осенила мысль, от которой весёлый день померк.

Не считает ли Всегда-Господин, что вся эта роскошь – праздник в честь официальной помолвки его сыночка?

Уже начинались прозрачные осенние сумерки, гости ожидали фейерверка – но Н-До разом потерял интерес и к танцорам, и к шутам. Видеть развесёлую толпу стало нестерпимо – и Н-До направился прочь из сада, решив посидеть где-нибудь в беседке на заднем дворе, в одиночестве. Хотелось всё обдумать и решить, как разом покончить с этим жерновом, невзначай повешенным на шею любящими родителями.

Н-До выскользнул за увитую лентами и увешанную фонариками калитку, прошёл мимо пустынных служб и обогнул дом, оказавшись в маленьком внутреннем садике. Здесь росли розовая акация, ежевика и синие вишни; заросли кустарников, смыкавшиеся над песчаными дорожками, образовывали небольшой лабиринт, закрытый сверху и с боков колючими пестролистными стенами ветвей. Н-До подумал, что это – безупречное место для уединенных прогулок, и вошёл в один из таких тенистых коридоров. Тень внутри была гуще; очевидно, если бы листва не начала уже осыпаться, сейчас, в сумерки, тут было бы совсем темно. Звуки музыки и весёлые крики долетали сюда издалека, еле слышно…

Н-До глубоко вдохнул похолодевший вечерний воздух и тихонько пошёл вперед. Праздник уже казался какой-то пестрой путаной грезой, и это было приятно.

И вдруг Н-До померещилась какая-то возня и голоса за поворотом живой изгороди. Говорившие не снижали голос – и Н-До пораженно узнал Ляна, который раздраженно сказал:

– Что ж теперь? Ломаться поздно!

– Прошу тебя – не здесь, – ответили ему, и Н-До показалось, что он узнал голос Лью – здорово изменившийся, прерывающийся, как от крайнего волнения или сильной боли. – Сюда кто-нибудь придет…

– Какая разница! – нажал Лян.

Н-До, со смутным ощущением неправильности собственного поведения, задерживая дыхание, раздвинул ветки. От открывшейся сцены кровь бросилась ему в лицо.

Лью полулежал на песке, опираясь на него локтями, в одной рубахе – кафтан и штаны валялись в стороне, и Н-До отчетливо увидел его голую ногу, вымазанную кровью. Лян, тоже без кафтана, стоял рядом на коленях; его меч в ножнах висел на поясе, а меч Лью он держал в руке, лезвием – Лью под подбородок.

Загорелое лицо Лью казалось белым в полумраке, глаза выглядели огромными и тёмными. Лица Ляна Н-До не видел, но о его выражении догадался по тону.

– Что скажет твоя Мать, узнав, что ты изменил меня на улице? – спросил Лью тяжело дыша и кусая губы.

– Ничего она не скажет! – в голосе Ляна насмешка мешалась с угрозой. – Какое ей дело до моих рабынь!

Последние слова прозвучали таким ударом под дых, что Н-До содрогнулся, а Лью дернулся, забыв о мече у горла – из-под лезвия показалась кровь. Лян чуть отвел руку назад:

– Не пытайся зарезаться собственным мечом, милашка! Ты – мой трофей и собственность, если это ещё не понятно!

– Я не могу быть твоей наложницей, – прошептал Лью. – Ты говорил… ты сказал, тебе претит решение родителей…

Лян рассмеялся. Н-До, сжав зубы, медленно потянул меч из ножен.

– Да, мне претит! – сказал Лян, смеясь. – Ну и что? Ты, побирушка, что ж, думал быть моей женой? Думаешь, я не замечал этих взглядов-вздохов? Как бы не так! Знаешь, будь ты покорнее, я бы подумал о тебе, как о Младшей Невестке при настоящей Жене, но ты же дрался всерьёз! Неужели надеялся изменить меня, а, дрянь?!

Лью смотрел на него расширившимися глазами; теперь у него на лице был написан один только ужас.

– Не пялься на меня так, – усмехнулся Лян. – Если ты перестанешь ломаться, это будет отличная метаморфоза… А если будешь продолжать – так станешь не девкой, а никудышником, милашка! Хочешь быть никудышником? Хлев чистить для нашего скота, а? Вот твоя спесивая мамочка обрадуется…

Тень Ди подтолкнула Н-До в спину. Он вышел из кустов, с треском продравшись сквозь ветви, выдирая колючками нитки из вышивки на одежде – и скинул на песок праздничный кафтан. Лью сдавленно ахнул, пытаясь натянуть рубаху на голые ноги. Лян вскочил – и Н-До остановил в замахе меч Лью в его руке.

– Ты что тут делаешь, Официальный Партнёр? – пораженно сказал Лян. – Иди веселиться, это мое дело!

– Отдай мне его меч, – приказал Н-До тихо, едва переводя дух от презрения и ярости.

– С какой стати? – Лян сделал шаг назад, улыбнулся и провел пальцем по окровавленному лезвию. Теперь Н-До видел, что он тоже ранен: на щегольской шёлковой рубахе расплывались кровавые пятна. – Я не отдаю трофеев!

– Или отдашь, или я заберу его у твоего трупа, – прошипел Н-До. – Послушай, Лян, давай решим это мирно. Я не хочу с тобой сражаться, мне противно. Ты просто отдашь мне его меч и уйдешь. И забудешь то, что тут было.

– С чего бы? – Лян взял себя в руки. Он принял отвращение Н-До за неуверенность в себе, перестал опасаться и смотрел теперь с обычной снисходительной улыбочкой. – Ты оскорбляешь меня, ввязываясь не в свое дело. Что за дурные претензии?

– Ты подлец, – сказал Н-До. – Отдай меч, это моя последняя попытка.

– Возьми его! – рассмеялся Лян, пародируя боевую стойку шута в спектакле. – Давай, бери! Я убью тебя, а эту дрянь, которую ты решил выгораживать, продам в бордель, клянусь! Вы оба – бобы из одного стручка, ах, нищие, но благородные! Плевал я на ваше благородство! Я ненавижу таких спесивых снобов! Где же ваши деньги и земли, если вы такие умные?

Н-До взглянул на Лью. Лью, скорчившийся на земле от боли, холода и стыда, ответил взглядом, полным ужаса и безнадёжной мольбы – и в этот миг Лян сделал первый выпад.

Н-До парировал так, что Лян чуть не упал, пытаясь сдержать удар. Ярость вскипела в крови Н-До – он почувствовал себя сильнее и быстрее, чем обычно; окружающий мир стал четок и ярок, а на теле Ляна словно нарисовали крестики-мишени в уязвимых местах.

Лян был отличным бойцом. Возможно, он был самым серьёзным противником за всю жизнь Н-До – и дрался в стиле «Полет Ястреба», двигаясь свободно и легко, но даже отличному бойцу непросто провести два настоящих боя за такое короткое время. Н-До заметил, что из-за раны у ключицы, Лян избегает некоторых движений – и вынуждал его поворачиваться раненым боком, стискивая зубы от желания увидеть кровь врага на земле.

Драться на песчаной аллейке между колючих кустов оказалось не так уж удобно. Пару раз Лян отшвырнул Н-До назад, спиной в переплетение веток. Н-До не остался в долгу; через несколько минут спины противников были располосованы колючками в кровь, а рубахи разодраны в клочья. Меч Ляна скользнул по щеке и виску Н-До, оставив ощущение не боли, а жара, Лян злорадно рассмеялся – и Н-До воткнул клинок ему в горло.

Лян выронил меч и грохнулся на колени, зажимая рану ладонями. Н-До толкнул его ногой и всадил меч под его ребро.

Над домом Смотрителя Эу-Рэ с грохотом распустились огненные цветы первого фейерверка.

Н-До подобрал меч Лью и протянул его владельцу. Лью, обхватив себя руками, покачал головой:

– У меня нет на него прав. Я изменяюсь, – сказал он дрожащими губами.

Н-До присел на траву рядом с Лью. Дотронулся окровавленными пальцами до его щеки. Это – не слабость, думал он, это – доверие. Ты же дрался всерьёз, просто не захотел – как Ди…

– Я тебя не знаю, – прошептал Лью. – А ты – меня. Что же мне делать? Я не могу понять, зачем тебе нужен…

Н-До раскрыл ладонь. Лью вытер слезы, обтер руки о подол – и приложил свою.

– Напоминаешь моего лучшего друга… погибшего… – голос Н-До тоже сорвался. – И ещё… Мы сходимся, по крайней мере, по одному знаку.

– Твоя – чуть больше.

– Я – здорово старше. А вообще – мы сходимся по двум знакам, Лью. По руке и по происхождению. Не бойся, – Н-До взял Лью за плечи и притянул к себе. Заглянул в глаза, чёрные от расширившихся зрачков. – Мы скажем вот что: мне пришлось убить его, чтобы иметь возможность жениться на тебе. Я влюбился с первого взгляда. Небеса свели нас.

Лью качнул головой.

– Н-До, кто в это поверит?

– Все, – голос Н-До стал жестче. – Потому что усомнившихся я убью.

– Ты – сумасшедший…

– Ты изменишься для меня, – Н-До коснулся пальцем искусанных губ Лью, и тот их облизнул. – Будет прекрасная метаморфоза. Идеальная.

Они оба понимали, что надо поцеловаться, но не слишком хорошо представляли себе поцелуй – и просто дотронувшись друг до друга губами, ничего особенно не ожидая. Они оба не знали, что это прикосновение прошьет их насквозь, как разряд молнии – и всё разом станет просто и понятно. Очевидно – что делать дальше.

– Нас кто-нибудь увидит, – выдохнула Лью, уже не пытаясь убрать с бедер руки Н-До. – На улице. Рядом с мертвым. Это меня опозорит.

– Никто и ничто не опозорит мою женщину, – прошептал Н-До. – Не бойся. Мне никто ничего не скажет. Я решил. Ты – моя Жена.

Он сказал даже слишком смело, смелее, чем чувствовал себя, потому что Лью была – сплошная кровь и сплошной жар, и на миг показалось страшно – как клинком в открытую рану. Но в зареве фейерверка Н-До явственно видел её лицо, её взгляд, страдающий, но при этом отважный и прямой, как у Ди – и это напомнило: «Я изменяюсь для тебя», – успокоив и обнадежив. Ты доверяешь мне, подумал Н-До, погружаясь в её кровь и огонь, ощутив мгновенное сопротивление её плоти – и Лью тут же подалась ему навстречу, как парируют выпад, стиснув зубы и глядя в глаза. Ты не знаешь страха и не боишься боли, подумал Н-До – и не нашёл, как высказать это чем-то, кроме объятий, а Лью сжала пальцы на его рукавах – держась за него, удерживая его, всё признав.

Ты возвращаешь мне часть того, что нельзя вернуть, подумал Н-До в нестерпимом блаженстве и нестерпимой нежности. А, почему, почему, почему ты, Госпожа Пламени, сражалась не со мной? – но любовь была похожа на бой, и его раненая партнёрша не собиралась сдаваться.

Как в бою, Н-До слушал её дыхание, срывающееся на всхлипы, и видел глухую черноту зрачков, и думал о том, что боль сейчас убьёт её, думал, что её боль и его ужас убьют их обоих – но в какой-то момент всё вдруг изменилось.

Лью ахнула и замерла с сосредоточенно-напряженным лицом, будто пытаясь прислушаться к самой себе – расслышать, как внутри расцветает огненный цветок. Кажется, я победил, успел подумать Н-До…

Запись N73-06; Нги-Унг-Лян, Кши-На, поместье Эу-Рэ

Поначалу всё идет хорошо и весело.

Господа веселятся в саду, где накрыты столы и устроено нечто вроде маленькой, огороженной ленточками, эстрады для циркачей и танцоров. Сад роскошен; здешняя осень красно-желта с очевидным уклоном в разные оттенки пурпурного и фиолетового. Красные и голубые фонарики парят на ленточках над пестрым кустарником. Парадные костюмы местной знати так же ярки. Кафтаны мужчин напоминают пародию на фрак: длинные полы, иногда почти до икр, но спереди вырез, чтобы не лишать публику удовольствия любоваться штанами «в облипочку», с гульфиком, украшенным плетеными шнурами. Дамы в длинных платьях, широких поясах, обтягивающих бедра, и в нескольких пелеринках разного цвета – одна видна из-под другой, и сочетания оттенков самые утонченные. Чрезвычайно элегантная публика. Маленький Лью выглядит рядом с разряженными ровесниками серым мышонком, это его несколько огорчает – но он так рад видеть сына своего сюзерена, что забывает обо всём, когда его зовут с собой. Я отвожу наших лошадей к коновязи, привязываю им на шеи торбочки с «кукурузой», и тоже отправляюсь поглядеть на праздник.

Слуги Эу-Рэ делят остатки барских кушаний; я воздерживаюсь. Повседневная пища в этом мире, на земной взгляд, гораздо сноснее праздничных деликатесов. Жареные пиявки и тушеные причиндалы свиней моей любимой едой стать не успели.

Смотритель Эу-Рэ – Всегда-Господин. Забавная штука. Насколько я понимаю, это знак отличия важного чиновника, которого правитель хочет видеть на определенном посту подольше. Ему официально, высочайше запрещёны поединки; его жизнь и статус Мужчины так принципиальны, что ради них приходится наступать на горло собственному инстинктивному поведению. Выглядит Всегда-Господин не лучшим образом – похоже, спокойная жизнь ему на пользу не пошла. Где такой чин берет себе жену – не знаю; у здешнего хозяина кроме жены обнаружился выводок довольно-таки посредственных наложниц – но детей только двое, почти взрослый парень, тот самый Лян, обожаемый Лью, и пятилетний малыш. Мне это кажется странным: обычно здешние дамы рожают и рожают – многовато мальчиков погибает в поединках, это должно быть компенсировано. Пытаюсь расспрашивать, но видимо, это не слишком прилично: местная челядь не особенно откровенничает о женщинах своего Господина.

Зато мне сообщают, что сегодня у Господина гостят родители Официального Партнёра его старшего сына. Я вспоминаю, как Лью с горящими глазами описывал мне фехтовальную технику этого Ляна, и мне невольно делается грустно. Жизнь есть жизнь, всё закономерно, но Мцыри в ближайшее время будет очень худо.

Хотя, быть может, это и к лучшему, думаю я. Поревет и перестанет забивать себе голову блажью.

Я устраиваюсь на траве у ограды и смотрю на праздник. Мои земные коллеги должны хорошо это себе представить – развлечения достаточно необычны.

Танцы с ножами и мечами, равно как и жонглирование холодным оружием разной степени опасности, очевидно, воспринимаются, как выраженно эротическое действо. Эти танцы не бывают парными; видимо, на подсознательном уровне они изображают готовность танцора к поединку, а его партнёром волен себя представить каждый желающий. Начни танцевать с кем-нибудь – в драку перейдет: два танцора показывают не танец, а эстетизированный поединок под музыку. Наверное, поэтому женщины и не танцуют… или они не танцуют в приличных местах. Ловлю себя на мысли, что мне интересно устройство и образ жизни какого-нибудь местного «весёлого квартала». Любопытно, как выглядит стриптиз по-нги-унг-лянски? Здесь ведь закрывают тканью всё, что только возможно…

Дальше – больше. Ближе к вечеру воздух буквально пропитан эросом, комические сценки – и те имеют явственный подтекст, понятный даже мне. Через некоторое время молодежь – на взводе, их подогрела эта атмосфера жестокости и соблазна; земляне в таком состоянии тискаются по углам, жители Нги-Унг-Лян затевают драки. Глаза респектабельных господ загораются острым и жарким огоньком. Мелюзга дерется на палках, вернее, на тростнике, стеблях травы, изрядно напоминающей земной бамбук – аж треск стоит, но эти потасовки никого, кроме самих малышей, не занимают. Зато на интересных юношей, которые рубятся не только на палках, но и на боевых мечах, жадно смотрят, тискают эфесы, облизывают губы, часто дышат – обмениваются репликами, довольно неловко делая вид, что действо интересует лишь чисто технически. Взрослых тоже взвели эти танцы-шманцы. Делаются хорошие мины – но хочется видеть кровь; понятно же, что ран, серьёзнее случайной царапины, не будет – но всё равно ждут. Бой – обещание и намек; так земляне упоенно наблюдают за танцорами танго.

Сражаются до изнеможения. Потом пьют настойку на местных цветах, разбавленную кипяченой водой и напоминающую по вкусу холодный чай, слушают музыкантов, умываются, стирают кровь с царапин и слизывают её с пальцев. Молодежь взвинченно весела и демонстративно миролюбива – бойцы плетут венки из пожелтевших и ставших фиолетовыми листьев, мурлычут друг с другом, упиваясь воспоминаниями и перипетиями боя; им явно хорошо. Старшие снова едят, будто хотят заесть слишком сильные чувства, пьют вино и прикидываются равнодушными. У многих – прицеливающиеся взгляды.

Я давно потерял Лью из вида – он развлекается где-то со своей компанией. Я смотрю на приготовления к фейерверку и слушаю, как сказительница, уже не первой молодости, с ног до головы укутанная в тёмную ткань, вышитую золотыми трилистниками, поет, аккомпанируя себе на струнном инструменте с длинным грифом. У инструмента мягкий нежный тон, а голос певицы – глубокое сильное контральто.

«…В ночном бою у излучины рек они сошлись на последнюю битву,

Нэд-О, и с ним солдаты барона – и Эн-Кт с его отчаянной бандой –

Сравнившие следы на прибрежном песке, как сравнивают отпечатки ладоней.

А ветер нес удушливый запах воды, темноты и свежего мяса…»

Я понятия не имею, о ком говорится в балладе, но, честное слово, сочетание прозрачных осенних сумерек и нервного страстного голоса сказительницы вызывает приступ настоящей жути.

Начинается фейерверк. Он изобретателен и великолепен. Аборигенам нравится огонь – закономерно при таком стиле жизни; огненные цветы в синем прозрачном небе, шутихи и фонтаны огня – всё это представляет собой завораживающее зрелище. Жонглеры заменяют отточенные лезвия горящими факелами. Лица гостей делаются одухотворенными. Я любуюсь вместе со всеми, чувствуя несколько детскую радость.

Игры с огнем подходят к концу, когда меня окликает незнакомый парнишка, по виду – постарше Лью, жесткий серьёзный блондин в кафтане цвета какао. На широком воротнике – в высшей степени причудливый орнамент.

– Это ты – Мужчина Ник?

Я встаю. Он зябко пожимается – явно нервничает. Очень интересно.

– Тебе надо пойти со мной, – спокойный приказ. Ничего себе…

– Я тебя не знаю…

Сдерживается, чтобы не вспылить. К нему нельзя обращаться в единственном числе – и он не желает, чтобы я задавал вопросы. Говорит подчёркнуто спокойно:

– Я – Юноша Юу из Семьи Л-Та.

Круто. Официальный Партнёр Ляна тоже из Семьи Л-Та. Об этой Семье говорят, как об аристократах почти королевского рода – с какими-то неназываемыми проблемами, правда. Всё чудесатее и чудесатее.

Я иду за Юу, больше ни о чем не спрашивая. Вокруг начинается нечто по-настоящему интересное. Психосоциальный материал высшей пробы. Интрига.

Юу выходит через высокую калитку.

Я иду за ним в закрытую часть сада, любопытное местечко – совершенно ампирный лабиринт из подстриженных кустов в версальском стиле. Мне очень интересно и слегка неспокойно.

Фейерверк закончился, совсем темно. Автоматически включается «режим ночной съемки», инфракрасные датчики в моих глазах-камерах – я чувствую себя помесью киборга с вампиром. Мир окрашивается в радиоактивно-зеленоватое, колышущееся свечение; Юу чувствует себя не так уверенно, как я – он не может видеть в темноте, как кошка, и вряд ли легко ориентируется в чужом саду. Он, щурясь, вглядывается в сумрак – и в конце концов негромко окликает:

– Старший, я не вижу тебя!

– Не кричи, Второй, – отзывается из-за стены ветвей негромкий и слишком ровный голос. – Я здесь.

Я иду на голос, тихо поражаясь: что может делать здесь его старший брат, ради которого всё это пышное действо и затеяно? У него свидание с Ляном? А я зачем? Откуда они вообще меня знают? «Мужчина Ник»?!

Выхожу из кустов на аллею – и прямо под ногами вижу труп Ляна. Он без кафтана, а рубаха залита кровью из перерезанного горла и глубокой раны ниже ребер. Его меч – в ножнах на поясе. Песок вокруг пропитан кровью, как губка. Я чувствую что-то вроде шока.

Старший брат Юу, высокий, очень стройный парень с точёным жестоким лицом, лет двадцати, по крайней мере, встает с земли, глядя на меня в упор. Он тоже в одной рубахе, заляпанной кровью; кровь течет из пореза на виске, через щеку – до подбородка и на шею. У его ног какое-то существо, скрученное в узел, прячет лицо в рукав, а босые ноги – в окровавленные тряпки. Вот тебе и праздничек…

– Лью сказала, что тебе можно доверять, – говорит братец Юу. – И ещё говорила, что ты почти как лекарь. Ты был женат… знаешь, как облегчить начало метаморфозы?

Ч-черт! Никогда ещё Штирлиц не был так близок к провалу!

Стоп! Лью?! Лью – сказала?!

– Что ты сделал с моим Господином, убийца? – срывается у меня само собой. Я делаю шаг вперед.

Видимо, это совершенно адекватная реплика. Он чуть смущается, сдает позиции, мотает головой – «нет»:

– Я – не убийца. Это был поединок… поединки… Послушай, сюда придут! Нам нужна помощь.

Я и сам вижу, что нужна помощь. Я подошёл слишком близко к аборигенам, я уже – часть этого мира и этой системы. И я имею отношение к бедняге Мцыри, мне его жаль… Какого дьявола… они сделали из него девушку?! Он всё-таки впутался…

Я присаживаюсь рядом на корточки – и Лью поднимает глаза. Его страдающая мордашка в одночасье осунулась, губы искусаны в кровь и опухли, под глазами синяки; он весь мокрый от слез и пота. Хватается за мои руки, как утопающий за соломинку.

– Ник, я не думала… я не хотела… всё вышло случайно…

Боги, боги мои… Подмосковье, девятнадцатый век! Лорд Грегори, открой… Что же теперь будет с ним… с ней? Бедная дурёшка, на Земле у таких вляпавшихся ещё был какой-никакой условный шанс всё скрыть и исправить, Нги-Унг-Лян шанса не дает.

Массирую Лью виски и – на удачу – те точки под челюстью, которые помогают приглушить боль землянину. Он… она, черт, никак не привыкнуть – горячая, очень горячая, только кончики пальцев влажные и прохладные. Метаболизм уже раскачался, процесс набирает обороты – сердце бьется часто и сильно, пульс тоже частит и дыхание участилось. Вообще, сколько я могу судить, нормальная метаморфоза. Без обмороков, болевого шока и сердечных кризов – если данные биологов основаны на сносной статистике.

Её кавалер присаживается рядом на корточки. На его лице – самые искренние забота и сострадание.

– Что я скажу её матери? – изрекаю я тоном сурового стража. – Метаморфозу она переживет, конечно – а дальше?

– Я на ней женюсь, – говорит он тихо. – Я – Мужчина Н-До из Семьи Л-Та, мое положение достаточно для брака с баронессой.

Мужчина, ага.

– Ты Официального Партнёра прикончил, – говорю я, и «тыканье» сходит с рук. Моя манера принята и здесь. – Что скажут твои родители и его родители, Н-До?

Леденеет тоном:

– Пусть говорят, что хотят.

Лью смотрит на Н-До со странным выражением, делает движение рукой, будто хочет стереть кровь с его лица – но не смеет дотронуться. Н-До берет её руку, прижимает к груди незапамятным жестом, одинаковым, очевидно, у всех антропоидов – «послушай, как бьется сердце». Лью отвечает виноватой и благодарной улыбкой.

Что-то во всём этом видится странное. Неувязка. Не верю в сражение Лью с этим парнем – она, положим, дурёшка, но… дралась она с Ляном. Вот что. Просто не стала бы с другим. И Н-До её смущает.

Да он лжет обо всём, что произошло! Ах ты, черт подери…

Я слышу легкие шаги. Оборачиваюсь.

Худенький невысокий юноша с совершенно девичьей рожицей, в подчёркнуто роскошном костюме аристократа, с факелом – остановился шагах в шести и дико смотрит на труп. Я видел его раньше, но мельком – вроде бы, это Ар-Нель из Семьи Ча, он имеет какое-то отношение к хозяевам дома.

Юу подходит к нему, сжимая кулаки.

– Ча, что за нечисть принесла тебя сюда?!

Ар-Нель улыбается напряженной улыбкой, с ужасом в глазах:

– О, Уважаемый Второй Сын Л-Та, – и отступает назад, – вы ведь не думаете, Господин, что я шпионю за вашим братом? Я всего-навсего разыскивал несчастного Ляна, об этом просил Господин Смотритель… – и отступает ещё. – О, благорожденные Господа! Да если бы мне могло прийти в голову, что тут происходит, неужели я пришёл бы сюда?! Я оставлю вас сию же минуту…

Юу обнажает меч, Ар-Нель отступает спиной вперед, натыкается на колючий куст, качает головой:

– Господин Второй Л-Та, я не хочу, я не могу драться с вами… позвольте мне уйти…

– Позволь, – бросает Н-До брату. – Всё равно все узнают.

Юу с сердцем вкидывает меч в ножны, Ар-Нель мгновенно исчезает за поворотом аллейки. Н-До приподнимает Лью, и я подсовываю под неё мою свернутую куртку. Рубаха Лью в крови насквозь, я нервничаю, думая о том, сколько крови она потеряла, и прикидываю, насколько прилично осмотреть её как следует. Кажется, я – первый землянин, непосредственно наблюдающий самое начало метаморфозы у здешнего разумного существа; предельно ценная информация и для биологов, и для психологов.

Лью не хочет, чтобы я её рассматривал. Мне кажется, что ей хуже не от метаморфозы, а от страха и стыда. Нерезко, но твердо отстраняет мою руку.

– Как ты себя чувствуешь? – говорю я как можно мягче. – Очень больно?

– Странно, – отвечает она шепотом. – Жарко. Тяжело – в животе и вот здесь. А больно… уже потом.

«Вот здесь» – это в груди. Вернее, там, где начал формироваться бюст. Быстро, я бы сказал…

Её руки дрожат. Н-До обнимает её за плечи.

– Пожалуйста, не бойся, – говорит он, но мне кажется, что ему тоже страшно. – Послушай, Ник, – обращается он ко мне, – а её поместье – далеко?

– Хочешь сбежать? – спрашиваю я. – А как? Верхом ей ехать нельзя – она кровью истечет.

– Н-До, зачем? – шепчет Лью, заглядывая ему в лицо. – Ничего не изменим, нельзя бежать – мы не трусы, верно? – но её трясет от ужаса.

Я слышу приближающиеся голоса. Юу шипит сквозь зубы:

– Ча – покойник!

– Всё равно узнали бы, – говорит Н-До, махнув рукой. – Ничего не поделаешь.

Он укрывает пропитанную кровью одежонку Лью своим кафтаном – и тут на аллейке становится очень светло и многолюдно. Рваный факельный свет придает сцене драматический пафос. Смотритель, хозяин, подлетает к Н-До, багровый, задыхаясь и трясясь подбородками, замахивается – Н-До с неподвижным лицом останавливает его лезвием меча, плашмя.

Жена Смотрителя пронзительно кричит и падает на тело Ляна. Мать Н-До, восхитительная леди, осанистая, фигуристая и чопорная, содрогается от отвращения к подобной безобразной несдержанности: её ледяной лик, похоже, не дрогнул бы, даже если кого-нибудь из её отпрысков резали на куски. До мозга костей аристократка. Смотритель, сжав кулаки, орет на отца Н-До, высоченного блондина с медальным профилем:

– Как я мог делить трапезу с отцом убийцы?!

– Господин Смотритель, – голосом, превращающим в ничто, режет аристократ, – ваше поведение недостойно и оскорбительно. Вы жаждали поединка между нашими детьми – поединок состоялся. Остальное Небеса решили за нас.

– Я не думала! Я не хотела! Будь проклят этот день! Боги, где вы?! – причитает мать Ляна, и мать Н-До брезгливо отодвигает подол шёлковой юбки от её ноги.

Гости шепчутся. У них на глазах происходит потрясающе интересный скандал; гости пытаются скрыть любопытство за сочувственными или негодующими минами.

– Это из-за неё! – возглашает Смотритель, указуя перстом на Лью, свернувшуюся в клубочек у ног Н-До. – Из-за этой нищей потаскухи! Сперва она бегала за моим сыном, теперь я её вижу рядом с вашим! Когда мой несчастный Лян покинул земную юдоль, она просто легла под вашего убийцу! У неё больше не было шансов как-то пристроиться!

– Заткнись, ты, Всегда-Господин! – бросает Н-До. – Что ты знаешь о любви и о поединках? У тебя-то всегда были только рабыни…

– Я убью тебя, мерзавец! – ревет Смотритель, а Н-До издевательски смеётся.

– Тебе же нельзя сражаться! Твоя жизнь драгоценна, ты не имеешь права ею рисковать! А стоять и ждать, когда ты меня убьёшь – не стану, не надейся!

– Когда это ты научился тявкать на старших, как паршивый щенок?

– Я покидаю твой дом. Здесь я сделал всё, чего от меня хотели – а радушные хозяева оскорбляют меня и грозятся убить.

– Ты убил Ляна!

– На поединке.

– Его меч – в ножнах.

– Я его туда вложил. Вынь и посмотри – его меч в моей крови.

Кто-то из гостей дёргается проверить – и всем тут же делается интересно. Смотритель пытается оттащить жену от тела сына, она вырывается и воет, колотит кулаками тех, кто сунулся близко. Меч вытаскивают из ножен, кровь размазана по лезвию; мать Ляна рвет меч из чьих-то рук, хватается за лезвие, режет ладонь, кровь течёт на землю, пятнает праздничные наряды…

Н-До тихо говорит мне:

– Ник, забери Лью, пока они отвлеклись. Я не хочу, чтобы они её оскорбляли – я тут сам разберусь, а вы уходите.

– Н-До, это неправда, – шепчет Лью. – Всё, что он говорил – неправда.

Н-До кивает.

– Я знаю, знаю. Поговорим потом.

Я помогаю Лью подняться. Одной рукой она пытается прикрыться охапкой тряпья, другой хватается за мое плечо. Я хочу взять её на руки, Лью отстраняется, позволяя только поддерживать себя. Я втаскиваю её в тёмную аллею. Юу с обнаженным мечом идет за нами, как телохранитель.

Ноги Лью заплетаются, она едва не падает. Задыхаясь, говорит:

– Больно и голова кружится. Прости.

Я страшно досадую на технику безопасности: как мне пригодилась бы стандартнейшая аптечка, которой в чужих мирах пользуются все, кроме этнографов! Мне жаль Лью и нечем помочь по-настоящему. При мне только «бабкин бальзам» и пара капсул нейростимулятора, замаскированных под некие фантастические семена. Использовать «бальзам» нельзя – во-первых, Лью не даст, а во-вторых, тут уж нет никаких данных о результатах такого лечения: не надо нам осложнений. Но капсулу я разламываю у Лью перед лицом.

Она отшатывается.

– Что это? Странный запах…

Держу её за затылок, чтобы не уворачивалась от паров препарата:

– Семечки живи-травы с гор. Дыши, дыши.

Юу с любопытством за нами наблюдает. Стимулятор действует – Лью лучше держится на ногах, мы с горем пополам добредаем до конюшен. Тут темно и пустынно, только горят масляные фонарики у входа в стойло: челядь побежала смотреть на труп младшего Господина. Все лошади гостей ещё у коновязи.

Помогаю Лью сесть на траву. Замечаю, что сидеть ей больнее, чем стоять – и укладываю её на кафтаны. Она вздыхает, как всхлипывает; я глажу её волосы, мокрые от пота. Как бы не простудилась – мокрая насквозь, а вечер прохладен, приближается время заморозков. Укрываю её своей курткой.

– Что делать дальше, Младший Господин? – спрашиваю я у Юу.

– Ждать брата, – говорит он. Юу тоже волнуется. Он садится на корточки, рассматривает лицо Лью, освещённое слабым светом горящего масла. Простенькая обветренная мордашка Лью от боли и обрушившихся нравственных страданий приобретает чахоточную прелесть; её щеки горят, а глаза болезненно влажны. Юу рассматривает её восхищённо-задумчиво. – Как ты познакомилась с моим Старшим? – спрашивает он.

Лью приподнимается на локте, поводит плечами. Улыбается – и вдруг рыдает, закрывая лицо рукавом. Мне нестерпимо жаль её.

– Она красива, – говорит мне Юу извиняющимся тоном. – Просто странно…

Я окончательно утверждаюсь в мысли, что Н-До лгал. Пока я записывал для Земли здешнее огненное шоу, Н-До спасал мою девчонку от чего-то гнусного – и это очень по-человечески.

Возможно, более по-человечески, чем иногда в мирах людей…

* * *

Н-До смотрел, как Госпожа Эу-Рэ воет над трупом, и думал о матери Лью.

Лью сказала, что у неё нет отца. Её мать – одна. Что бы она сказала, когда узнала бы, что у Лью нет чести? Что может почувствовать аристократка, узнав, что её Старший – никудышник?

Не было бы никакой метаморфозы. Юноша Лью отказался от метаморфозы, как Юноша Ди отказался от жизни. Надо будет спросить, почему. Решил казнить себя за миг слабости? За доверие недостойному? Ужасная казнь, легче покончить с собой – но одно другому и не мешает… Или дело только в том, что после таких слов невозможно позволить возлюбленному, ставшему врагом, изменять твое тело?

Н-До было очень тяжело думать о чем-нибудь, кроме Лью, кроме тела Лью, души Лью и жуткой мешанины собственных ощущений и чувств. Связь, в одночасье возникшая между ними, была так сильна, что отсутствие Лью поблизости казалось дырой в душе. Смерть Ляна значила по сравнению с этой связью даже меньше, чем смерть Яо – взаимная неприязнь с которым возникла с первого же разговора. Как странно, думал Н-До, что Официальные Партнёры, которых выбирают мне тайные силы Земли и Небес, оказываются до такой степени отвратительными, а появившиеся на моем пути случайно, не подходящие никаким образом, неудачники, над которыми висит скандал или позор – забирают сердце, не спрашивая моего согласия…

Отец тряхнул Н-До за плечо, выдернув из мира грез. Н-До очнулся, обнаружив, что Господин Эу-Рэ, стоя вплотную к нему, уже с минуту что-то требует, шмыгая носом.

– Ты слышишь?! – сипло взывал он. – Я должен узнать, как вышло, что этот поединок…

– Неучтиво дышать людям в лицо, – сказал Н-До, отодвигая Эу-Рэ лезвием меча.

– А тыкать в старших обнаженным оружием – учтиво? Тем клинком, который только что оборвал жизнь?!

– Уверен ли ты, что хочешь узнать? – спросил Н-До устало. Ему страшно не хотелось врать снова, но правда прозвучала бы слишком жестоко не только для Смотрителя, но и для Лью. Гости пялились в рот, как стая стервятников, но Н-До не опустил глаз. – Всё было грязно. Я поссорился с Ляном на обеде, потому что он дурно отзывался об аристократах крови. На обеде же я познакомился с Лью. Потом мы болтали, было весело… мы понравились друг другу… Лян увидел нас вдвоем и сходу оскорбил меня, а Лью сказал, что считает его своей собственностью и сделает наложницей, когда я буду мертв… это уже после того, как Лью вызвал меня на поединок. Ты доволен?

– Старший Щенок А-Нор бегал за Ляном, высунув язык! – процедил Эу-Рэ сквозь зубы. – С чего бы ему вызывать тебя?

– Ты лучше меня знаешь, что произошло? – Н-До едва справлялся с отвращением. – Так удовлетворись и не смей отзываться в таком тоне о моем трофее. Я женюсь на ней.

– Как бы не так! – воскликнул Смотритель.

Н-До взглянул на Мать – и напоролся на её взгляд, как на нож, но она молчала.

– Я не должен больше ничего объяснять, – сказал Н-До. – Это меня унижает. Но знай, если хочешь знать: я понял из разговора с Лью, что Лян – самовлюблённая дрянь, которой плевать и на дружбу, и на любовь. Такие люди легко предают – разве Лью можно было верить Ляну?

– Молчи, ты не смеешь унижать мертвого! – рявкнул Эу-Рэ. – И эта дешёвка не смеет его порочить!

– Довольно, – сказал, наконец, Отец. – Я слышал достаточно. Этот дом мы покидаем. Поединок состоялся, больше у нас нет никаких обязательств.

– Ты, Сноб Л-Та, потерял всё, что мог бы иметь! – ненавидяще проговорил Эу-Рэ.

– Зато честь при мне, – холодно сказал Отец. – Сын, Жена, настало время уйти. Я благодарен Господину Эу-Рэ за радушный прием. Если бы Господин Смотритель вел себя, как подобает Мужчине, мое удовольствие было бы полнее.

– Как говорится, сердце аристократа – камень, покрытый изморозью, – выплюнул Эу-Рэ.

Отец ничего не ответил. Отец, Мать и Н-До прошли между гостями, проводившими их взглядами, но не спешащими расходиться, и направились к коновязям.

Возле конюшен, в стороне от дороги, Лью лежала на ворохе кафтанов. Чуть поодаль сидел её безобразный паж, а рядом, на траве, устроился Второй; похоже, он беседовал с Лью, и это вызвало у Н-До сложную смесь радости и ревности. Громадный мужик со нелепым именем, который прислуживал Лью, больше напоминал не человека, а горную обезьяну без шерсти; его лицо состояло из одних углов, длинный нос и широченный подбородок с ямкой выдавались вперед, а светлые глазки смотрели из узеньких щелок – но при этом, общаясь с Лью, он вел себя очень заботливо и бережно. Н-До он, скорее, нравился – забавно видеть трогательную нежность на такой грубой морде – но Мать брезгливо поморщилась, а Отец, подойдя и глядя на Лью и мужика сверху вниз, сказал:

– Ты… как тебя? Надеюсь, тебе не понадобится помощь? Отвези свою Госпожу домой. Пусть её мать напишет письмо. Если она нуждается в деньгах…

– Отец, ты не спросил меня, – сказал Н-До, чувствуя, как горят щеки. – Женщине нечего делать в доме матери. Это – моя женщина. Её место в моем доме.

Мать взглянула на него с улыбкой бесконечного удивления.

– Солнечный огонь, прошу тебя, остынь, – сказала она ласково. – Я понимаю, ты впервые получил свой трофей целиком, теперь ты занят мыслями об этой женщине – но ты ведь её не знаешь. Ты возмутился мыслью о том, что твой Официальный Партнёр – сын Всегда-Господина, как же ты миришься с мыслью, что хочешь взять в дом незнакомку? Женщину сомнительной репутации? Из свиты этого Ляна? И – кажется, они дружили, об этом говорят все. Ты уверен, что они не договаривались о поединке?

Лью сжалась в комок и закрыла руками лицо. Н-До сжал кулаки – и Второй поднялся с травы с таким выражением лица, будто слова Матери его оглушили.

– Это – мой трофей и моя женщина. И я не подлец, – сказал Н-До тихо. – И не уверяй меня, будто жалеешь, что я не убил её.

– Жалею, – сказала Мать, продолжая улыбаться. – Жалею, что ты убил Юношу Яо и Юношу Ляна, а в этом поединке у тебя случился приступ нежности.

– Госпоже нравятся убийства? – спросил безобразный мужик. – Доставляют удовольствие?

Мать потеряла дар речи, глядя на него, как на заговорившую лошадь.

– Благородный Господин, – сказал мужик Н-До с теплом, какое обычно обращают к собственным детям, – ты же не позволишь своей высокорожденной родне погубить девчонку, которая только в том и виновата, что влюбилась? Правда?

– Конечно, – сказал Н-До, глядя на Мать и Отца.

– Глупости, – сказал Отец. – Раньше никому из молодежи не приходило в голову рубиться на остром оружии с первым встречным, да ещё настолько терять голову, чтобы так заканчивать поединок. И если какой-то авантюристке до такой степени хотелось измениться – надеюсь, она сможет насладиться метаморфозой в одиночестве. О чести тут говорить не приходится.

– Это был честный бой, – сказал Н-До потускневшим голосом.

– А это уже и неважно, – сказал безобразный мужик и осклабился. – Господин Старший Сын Л-Та, ты спрашивал, далеко ли Госпожа живет? На самом деле, тут рукой подать. Поехали. Госпожа А-Нор обрадуется, а Госпожу Лью никто не будет мучить. В поместье А-Нор нет любителей мучить тех, кому и так больно.

– Отлично, – сказал Н-До, у которого с души свалилась глыба острого льда. – Поехали. Я возьму Лью в седло… как-нибудь устроимся, чтобы ей было полегче. А свадьбу справим в поместье А-Нор. Будет смешно.

– Ещё бы, – ещё шире осклабился мужик. – Князя с княжной родственники из дома выгнали, а баронесса их приняла. Все животики надорвут.

– Я с вами, Старший, – вдруг сказал Второй.

Бледные щеки Матери вспыхнули так, что это стало заметно даже в темноте.

– Ты шантажист, северный ветер.

– Лью – мой истинный партнёр, – сказал Н-До. – Я больше не стану слушать ни тебя, ни знаки судеб – всё время выходит ложь. Ди умер, но Лью жива.

– Никаких скандалов и позора, – сказал Отец с неприязнью. – Мы едем домой. Ты добился.

– Но моя камеристка не станет сидеть с твоей девкой, – сказала Мать. – Я ей не позволю. Пусть твоя Подружка-Сходу ломается сама, как знает. Если метаморфоза убьёт её – я буду думать, что такова воля Небес.

– Не беспокойся, Господин, – сказал мужик, которого игнорировали напоказ, но отлично слышали и принимали к сведению его слова. – Я буду сидеть с ней. И умереть ей не дам.

– Ник – горец, – прошептала Лью, – он знает травы.

– Дождусь ли я счастливого момента, когда мы покинем этот вертеп?! – воскликнула Мать в отчаянии.

– Пошли лакея домой, – сказал Н-До, на чью душу сошло неземное спокойствие. – Мне понадобится повозка. И уезжайте – а я дождусь тут, вместе с Лью и её слугой. Если все обернулось так, нет смысла рисковать её здоровьем.

– Я не могу больше спорить, – вздохнула Мать. – Когда-нибудь ты пожалеешь.

Отец промолчал; Н-До видел, что вся эта история в высшей степени неприятна ему. Старшие Л-Та удалились к коновязи, где их свита уже седлала лошадей.

– Хочешь, я останусь? – спросил Второй.

– Лучше проследи, чтобы поскорее прислали повозку, – сказал Н-До и присел на траву рядом с Лью и безобразным мужиком. Забавно было чувствовать поддержку, исходящую от плебея. – Слушай, горец, – спросил он весело, – а почему у тебя такое смешное имя? Это горское? Что ты ищешь?

– Лучшую долю, – усмехнулся мужик.

– Справедливость, – возразила Лью. Н-До взял её за руки; холодным вечером её пальцы были как раскаленные камни в очаге. Лью прижалась пылающей щекой к его ладони.

– Поговори с ней, Господин, – сказал мужик, вытаскивая из ножен широкий тесак самого разбойного вида. – Я отойду в сторонку и посторожу. Никто не помешает.

Н-До даже не усомнился в том, что это горское чудовище, если что-нибудь случится, станет сражаться на его стороне – он только улыбнулся в ответ:

– Мне очень нравится твоя Госпожа, – и мужик отошёл, встав в сторонке, почти невидимый в тени.

– Видит в темноте, как лесной кот, – сказала Лью. – Все удивляются. Он вообще странный.

Начать непростой разговор с её необычного слуги показалось очень легко.

– Этот Ник вообще не понимает, что такое субординация? – спросил Н-До. – Он так смел…

– У него другие представления о благородстве, – Лью улыбнулась устало и успокоенно. – У них в горах считается, что честь души важнее, чем честь рода. Он считает тебя более благородным человеком, чем твоего уважаемого Отца, хотя ты и младше. За поступки.

– Это с первого взгляда кажется глупым, а потом – вызывает уважение, – кивнул Н-До. – Знаешь, я заметил, что с сильными движениями души всегда так: сперва они кажутся глупыми, а потом вызывают уважение.

– Ты обо мне говоришь? – спросила Лью робко.

– Я слышал конец твоего разговора с Ляном, – сказал Н-До. – Как ты предпочла сомнительному статусу смертельный позор…

– Я не предпочитал… предпочитала, – сказала Лью. – Как трудно помнить, что надо называть себя иначе, называть с другим определяющим знаком… Так вот, я не предпочитала. На меня просто обрушилось Небо. Н-До, я всё понимаю. Если ты будешь сражаться с другими, если будут другие трофеи, если у тебя будут наложницы – я не стану тебя упрекать. Моя преданность тебе – долг чести. Спасти честь важнее, чем спасти жизнь; ты спас мою честь и честь моей Семьи – я радостно умру за тебя.

– Меня порадует, если будешь жить для меня, – улыбнулся Н-До. – Ты клянешься, как на церемонии Союза, а до свадьбы ещё далеко… Видишь ли, я не могу думать о других поединках и о других трофеях. Я надеюсь, что мы с тобой сможем стать близкими, сможем быть счастливы… Ты веришь?

Вместо ответа Лью положила голову ему на грудь.

Запись N80-02; Нги-Унг-Лян, Кши-На, особняк Л-Та

Я получил нежданное-негаданное повышение по службе. Теперь я – нечто вроде камериста при Н-До и его супруге.

А уважаемый Господин Н-До из Семьи Л-Та – он не просто так, а Князь королевских кровей. И отчаянный парень. И, как мне кажется, ухитрился совершенно без обмана врезаться в Лью по уши.

В замок Л-Та мы прибываем ночью, но я оцениваю масштаб – настоящее жилище князей, не жук нагадил. Через сад повозка едет минуты четыре, никак не меньше, а сам замок, трехэтажное сооружение, освещённое масляными фонарями, выглядит в высшей степени внушительно.

Тяжелоописуемо. Впечатление, пожалуй, готическое, видимо, из-за двух башен с острыми шпилями – но под шпилями этакие лихие закрученные карнизы, как в пагоде. А вообще, эти острия, я подозреваю, символизируют мечи, которыми хозяева салютуют Небу, как сюзерену. Аборигены нежно любят всё, похожее на мечи. А карнизы напоминают типичные гарды здешних клинков. Парирование небесных ударов. Окна огромные – когда летом вынимаются рамы, помещёния в нижних этажах превращаются в открытые террасы. Солнце тут привечают, как могут; такие громадные стекла, разумеется, ещё не научились делать – и на зиму вся эта прелесть закрывается этакими картинами на промасленном пергаменте. Тусклый зимний свет просачивается сквозь него вполне сносно, разве что – холодно.

Поэтому жилые покои наверху. Внизу – присутственные места: гостиные, приемные, «бальные залы»… Всё это уже закрыто от глаз пергаментными витражами. На том, что обращён к «парадному подъезду» – любопытный и показательный сюжет: в лучезарные небеса, к самому солнцу, ведет лестница, сплетенная из ветвей цветущей розовой акации – нежные цветы не прикрывают длинных чёрных шипов. Изящный юноша висит на лестнице, как матрос на снастях – босые ноги на ступеньках, держится левой рукой, в правой – обнаженный меч. Кровь на ступнях, раненых шипами, и на ладони, проколотой насквозь – прописана тщательно и со знанием дела, нижние ступеньки в крови, кровь стекает тягучими каплями на соцветия, с них, по чёрным ветвям – вниз; на земле идет кровавый дождь. Лица юноши не видно, но его выражение отлично угадывается.

Прозрачная и очаровательная аллегория. В этом доме не питают иллюзий насчет придворной карьеры.

Меня тронула эта картина. Напоминание молодежи – Семья Л-Та не слишком ладит с королем, до позлащённых небес, в случае чего, придется добираться по колючему и острому.

Увидев у парадного входа такой красноречивый символ, я окончательно понял: Семья Л-Та мне совершенно неожиданно нравится.

Н-До, решительно отвергнув все мои попытки помочь, тащит Лью на руках до лестницы в свои покои. Жалкое зрелище – они оба смертельно устали, оба ранены. Н-До еле держится на ногах, время от времени прислоняясь плечом к стене, но настроен решительно – обычай велит внести в свой дом свою женщину, у победителя – своя проверка на прочность. Лью снова стыдится собственной слабости, это у аборигенов здорово завинчено, шепчет: «Жаль, что я не могу сама…» – Н-До трется щекой о её волосы, дует ей в макушку, пытается скрыть тяжёлое дыхание. Он мокрый, как мышь: весь в поту в ледяную осеннюю ночь. Я иду за ним, чувствуя себя бесполезной сволочью. Нас почти никто не встречает; очевидно, челяди запрещёно оказывать моим детям услуги. Только хромой перекошенный горбун ждет с фонарем, а с ним – бледный Юу, укутанный в широченный шарф или плед. Они освещают нам путь до жилища Н-До, потом горбатый старик – верный, как видно, слуга Семьи вообще и Н-До в частности – уходит, чтобы принести воды и чистые рубахи.

Я зажигаю светильник. Комната Н-До отлично характеризует своего хозяина: на поставце, напоминающем бамбуковую этажерку – книги и свитки шёлковой бумаги для заметок, рядом с поставцом – приспособление для письма, похожее на этюдник. На подставке – кубик туши в резной чернильнице из мыльного камня и десяток кистей. Плюс – тренировочное оружие и конская сбруя по стенам не развешаны, а в качестве украшения интерьера я замечаю только элегантное панно из беленькой вертикальной дощечки – на нем каллиграфическая надпись «Обязательно победить!», обвитая веточкой златоцветника.

Образованный мальчик с хорошим вкусом.

Образованный мальчик опускает Лью на свою постель, в грязи и кровище – на золотистое шёлковое покрывало, расписанное лилиями. Садится рядом. Лью мотает головой: «Я – грязная…» – Н-До останавливает её прикосновением пальца к губам.

Юу смотрит на брата вопросительно, но Н-До не в настроении и не в состоянии с ним говорить.

– Твоя помощь не нужна, – режет он делано-бесстрастно.

Юу исчезает, зато появляется новое лицо: юный белокурый эльф, вылитый принц из старинного мультфильма, с такой же надменной осанкой, как у всего этого семейства, с хорошеньким наглым личиком. Эльфу – лет пятнадцать или меньше.

Вероятно, необыкновенные события его разбудили – ребенок умирает от любопытства. Он смотрит на Лью горящими глазами – его глубоко цепляют и кровь, и раны, и вся эта порочная тайна. Цепляют и восхищают.

– Сестренка, ты отважна, – говорит он Лью нежно. – А ты знаешь, что наш Старший – убийца?

– Младший, пошёл вон! – приказывает Н-До, и эльфа сдувает ветром.

Я слышу, как по лестнице ковыляет хромой, бегу ему навстречу и помогаю дотащить два больших кувшина теплой воды. В комнате Н-До есть маленький кувшинчик и таз для умывания

Хромой бормочет: «Позволь служить твоей подруге, Господин», – но Н-До отсылает его жестом полководца. Он доверяет мне – слуге матери Лью, а не своей матери.

Впервые вижу Лью нагишом; как большинство аборигенов, она мучительно стыдится взглядов на собственное нагое тело, но сейчас деваться некуда – самой ей не справиться. Забавно: шёлковые тряпки превращают подростков в фарфоровых кукол, но без одежды – никакого фарфора, мускулатура юного бойца, шрамы от множества полушутливых потасовок, несколько свежих и довольно глубоких царапин. Рана на месте «ампутации» выглядит не так страшно, как я себе представлял, даже почти не кровоточит, зато тело уже начало меняться: её грудь заметно припухла, метаморфоза идет полным ходом. Лью пытается заслонить грудь локтем – древним женским жестом, какого за ней раньше, в роли юноши, никогда не водилось. Её пластика меняется вместе с телом, удивительно.

Горбун приносит сосуд с притертой пробкой – настойка листьев местного «подорожника» на спирту, примитивное и повсеместное дезинфицирующее и ранозаживляющее средство. Я лью воду, а Н-До отмывает Лью от крови, и мне всё время кажется, что вода, всё-таки, холодновата. Наверное, я прав: у Лью начались боли в пояснице и животе. Подозреваю, пока не самые сильные, но уже вполне достаточные, чтобы совсем её измучить. Н-До помогает ей надеть чистую рубашку, я меняю покрывало и простыни и мы снова укладываем Лью в постель – постель представляет собой широкий волосяной тюфяк на низенькой тахте, она достаточно удобна, но Лью никак не устроиться. Её знобит. Я помогаю Н-До наскоро отмыться, потом он укутывает Лью пледом, прижимает к себе – и у неё начинается жар. Лью не может спать. Ей всё время хочется пить, но пить надо как можно меньше; есть тоже лучше как можно меньше, но бедняжку тошнит, так что еда – не проблема. Н-До держит чашку, Лью смачивает губы, облизывает влагу… Честно говоря, я вообще не понимаю, как они переживают эту метаморфозу – с чисто физиологической точки зрения, об этом даже думать жутковато. Это, значит, сперва – травматическая ампутация половины наружных половых органов, потом – взлом внутренних, потом раскрывается матка и раздвигаются тазовые кости, набухают молочные железы… И всё это – без наркоза, в течение уймы времени, от двух недель до месяца.

Никакие млекопитающие этого мира так не выламываются: дикая боль – обычная плата гуманоидов за прямохождение. Лошади, несколько напоминающие земных с поправкой на местный колорит, лихо бегают уже на второй день после спариванья. У коров, коз и оленей всё ещё проще – их скелет почти не изменяется. К тому же копытные-травоядные друг у друга ничего не откусывают: лишняя деталь проигравшего просто атрофируется и отваливается перед родами без особых проблем. Драматичные хищники переживают тяжелее, но и они страдают меньше и короче. Люди, как и на Земле, выглядят отщепенцами, пасынками природы – хоть и разумными пасынками. Большой мозг младенца требует широких родовых путей – и будущая мать платит за разум собственного ребенка такими муками, что хочется заплакать от жалости.

Несколько облегчает положение выброс гормонов от близости и запаха партнёра. Когда Н-До сидит рядом, Лью держит его за руки, уткнувшись лицом в его ладони – и её, кажется, чуть-чуть отпускает. Кодекс чести велит молчать, принимать страдания, как испытание на прочность – и Лью молчит, когда ей совершенно нестерпимо, и пытается болтать, когда может разжать зубы. Н-До проводит с ней столько времени, сколько может. Я тоже; я сижу с ней, когда Н-До засыпает – её лицо в полудрёме-полубреду приобретает болезненное очарование усталого ангела.

Я ожидаю, что чета Л-Та попортит моей дурёшке крови, сколько сможет – слишком уж они агрессивно приняли само известие о поединке Н-До – но они обманывают мои ожидания. В первую ночь нашего с Лью пребывания в их замке они, похоже, тоже не спят. Утром в комнате, где Лью и Н-До ночевали, появляется ледяная Госпожа Л-Та, вылитая Снежная Королева в бледно-голубом шёлке – и я поражённо отмечаю, что она оттаяла. Она подходит к постели Лью с некоторой даже улыбкой. Н-До следит за ней настороженно.

– Ты вела себя тихо, – говорит Госпожа Л-Та. – Ты чувствуешь себя хорошо?

Лью пытается улыбнуться.

– Конечно, Уважаемая Госпожа, – говорит она. – Я вчера была недостаточно учтива… так вышло… Простите меня. Честное слово, я не из тех, кто льёт слёзы дни напролёт.

– Ну, – Госпожа Л-Та в ответ улыбается заметнее, – тот небывалый человек, кто не оплакивал поражения в поединке.

– Мне надо радоваться, – говорит Лью. – Мне нечего оплакивать. Н-До… добр ко мне.

– Любит тебя, – говорит Н-До и смотрит на мать.

Госпожа Л-Та кивает.

– Да, ты аристократка… Вот что, осенняя звезда, не смей называть меня Госпожой. Это дурное обращение к Матери. Возможно, я была дурной Матерью, когда вчера пожалела о твоей метаморфозе… Так вышло, – передразнивает она Лью и смеётся. – Этого больше не будет. Ты голодна?

– Нет, – отвечает Лью, опуская ресницы. – Меня…

Госпожа Л-Та бросает на неё быстрый цепкий взгляд.

– Мутит? Интересно. Я послала за твоей матерью, сентябрьская радуга. Она прибудет к обеду, мы побеседуем.

Она выходит из комнаты, высоко неся голову.

– Меня больше не зовут Сходу-Подружкой, – говорит Лью. В её улыбке и тоне появляется тень иронии.

– Мать уважает мужество, – отвечает Н-До, облегченно вздыхая.

Мне кажется, дело не только в этом. Госпоже Л-Та хочется, чтобы всё выглядело пристойно. Мне с первого взгляда стало ясно, что Госпожа Л-Та главнее Господина на порядок – именно она принимает основные решения, будто кровь Л-Та, авантюристов, гордецов и смутьянов течет именно в ней. Она всегда думает о том, как любое событие и поступок будут выглядеть со стороны. Очевидно, всю ночь просчитывала варианты и решила, что для доброго имени Семьи будет гораздо полезнее болтовня о внезапной роковой влюблённости двух юных аристократов, а не сплетни о ком-то, подлым образом лишённом добродетели. Конечно, степень влиятельности и богатства Семей А-Нор и Эу-Рэ не сравнить – но, похоже, для Снежной Королевы это и не главное.

Там, в поместье Эу-Рэ, она побрезговала и Лью – бедолажкой с обтрепанным подолом, и самими Эу-Рэ, у которых не хватило похвальной выдержки и которые вели себя отнюдь не подобающим образом. А здесь, у себя дома, она поговорила с чистой, выдержанной и аристократичной Юной Госпожой А-Нор, проявляющей похвальную гордость – и Эу-Рэ на контрасте стали куда гаже, чем раньше.

Госпожа А-Нор прибывает к обеду. Она очень тщательно одета, церемониально причёсана и бледна, как полотно. Ей очевидно, что возможный союз Лью и парня из Семьи Л-Та – просто неописуемый мезальянс – и она очень логично решает, что недобор средств и влияния надо компенсировать избытком аристократизма.

Я успеваю сказать ей несколько слов.

– С девочкой всё хорошо, – говорю как можно убедительнее, пока устраиваю её лошадь. – Их старший сын с ней всю ночь просидел, а хозяйка утром мило побеседовала. Лью – чудесная, они её полюбят. Не терзайте себя, Госпожа.

– Ты ведь останешься с ней? – говорит Госпожа А-Нор, сплетя руки, чтобы избежать искушения нервно и неаристократично теребить бахрому накидки. – Надо, чтобы рядом с ней была хоть одна верная душа.

В ответ я отвешиваю глубокий поклон. Госпожа А-Нор касается моего плеча кончиками пальцев – немыслимо нежная ласка и сверхъестественная барская милость.

Я её слегка утешил.

Провожаю Госпожу А-Нор в гостиную. Там происходит длинный и тяжёлый разговор. Господин Л-Та изображает ледяную статую, Госпожа Л-Та говорит, рассматривая Госпожу А-Нор с видом ювелира, выискивающего изъяны в алмазе.

Очень непростая ситуация: А-Нор – чужие подданные, отношения с Эу-Рэ у их Семьи рушатся, защиты, похоже, больше нет. Нищая аристократка, вдова, вот-вот по миру пойдет, двое детишек непризывного возраста, в послужном списке если не скандал, то авантюра сумасшедшего старшего сына – ныне дочери…

Госпожа А-Нор держится изо всех сил. Её лицо – такая же светская маска, как у Госпожи Л-Та, она почти так же искусно делает вид, что её занимает только доброе имя своей и княжеской Семьи. Демонстративно ничего не требует и не просит, говорит только о том, что Старший Сын Л-Та, по-видимому, достойный человек, если её дочь доверилась ему сразу и настолько. Что Госпоже А-Нор хотелось бы убедиться в этом, чтобы в разговорах с другими людьми иметь возможность нелицемерно проявлять уважение к княжескому дому.

Идеальная линия защиты. Даже Господина Л-Та пробивает.

Лёд ломается. Господа Л-Та решают считать Госпожу А-Нор своей родственницей со всеми вытекающими из этого последствиями. У неё принимают присягу. Малышей Госпожа Л-Та милостиво соглашается учить при своем дворе. С Госпожой А-Нор обмениваются ритуальными подарками.

Госпожа А-Нор сделала всё возможное, чтобы сохранить лицо и тут. Она привезла не бочонок ягодного вина или ещё что-нибудь такое же из области натурального хозяйства, то есть, махрового мещанства, чего, разумеется, подсознательно ждали, а настоящее сокровище – старинную картину на шёлке, изображающую хищную птицу, парящую над горами. Картине лет двести, она помнит расцвет Семьи А-Нор и принадлежит кисти Господина Э-Кн из Семьи Хе-Я, знаменитого художника. Жест оценивают по достоинству.

Господин Л-Та восхищается, и разговор переходит на искусство и древние традиции. Госпоже А-Нор торжественно преподносят не менее древнюю книгу сказаний, в бронзовом переплете с аметистами. Я оставляю их на обсуждении тонких оттенков смысла в изображении Господином Э-Кн гор в тумане, как символа Вершины. Иду присмотреть, как во дворе слуги Семьи Л-Та снаряжают повозку, которую грузят всякой всячиной – копчёной свининой, свернутым шёлком, вином и «кукурузной» мукой. Это уже не следование ритуалу, а вполне бескорыстная помощь. Здешние хозяева так ценят аристократизм духа и выдержку, что готовы ради них плюнуть на деньги. Редкие дела.

Госпожа А-Нор навещает Лью, и Лью прилагает страшно много сил, чтобы не расплакаться при матери. Ей нельзя – на неё смотрят Господа Л-Та, она должна быть идеально аристократична, это залог будущего семейного счастья. Даже Н-До не поможет, хотя он болеет душой за Лью и её репутацию.

И Лью оправдывает ожидания. Она заставляет себя говорить, хотя ей, по-моему, хочется стиснуть зубы и молчать – и просит мать забрать у Н-До её меч. Просит прощения у Семьи Л-Та, выражает надежду на то, что почтенная Госпожа Л-Та одарит оружием её первенца, надеется, что меч Госпожи А-Нор передадут второму брату и он останется в Семье А-Нор. Улыбается, говорит, что любовь Н-До делает её счастливой, что Семья Л-Та известна, как пример всяческих добродетелей, что стать матерью детей из Семьи Л-Та – честь для неё. Отдает матери вместе с мечом откромсанный кусок себя, завернутый в отодранный от кафтана окровавленный рукав – чтобы его закопали в саду родного дома, на удачу потомков в бою и любви… Её выдержка вознаграждается – старшие благословляют её и уходят из комнаты раньше, чем Лью теряет сознание от дикой боли и усталости.

Я даю ей подышать ещё одним «семечком живи-травы», массирую её стопы, а Н-До – виски.

– Ник, скажи, это закончится скоро? – спрашивает Н-До, сам чуть не плача. – Я хочу сказать, эта её… пытка?

– Не очень, – сознаюсь я. – Но ей немного легче от твоих прикосновений. Чем больше будешь рядом, тем легче ей будет.

Н-До кивает, гладит её руки. На его лице – выстраданное понимание. Земляне чувствуют нечто подобное, поприсутствовав при родах.

Как бы там ни было, на сопереживание аборигены вполне способны.

* * *

Из всей свиты Ра лучше всего раздобывал интересные новости Крошка Ие.

Он умел сидеть или подойти так тихо, что взрослые его попросту не замечали, а поэтому ухитрялся весьма редко слышать обращённые к нему слова, вроде: «Этот разговор – не для твоих ушей, Дитя». За это ценное качество Ра не удалял Крошку Ие от себя, хотя сейчас ощущал его совсем малышом.

Время Любви разверзает пропасть между Мальчиком и Юношей, а Крошка Ие казался совсем маленьким Мальчиком. Тем удивительнее выглядела его способность открыто говорить о совершенно непроизносимых вещах.

В день Праздника Листопада, когда Ра проводил старших родственников и играл в саду с собачонкой, Крошка Ие его окликнул:

– Хорошо, что ты не поехал, Младший Господин.

– Хок! – отозвался Ра. – Ты хочешь покататься на моей лошади? Я скажу конюху…

Крошка Ие подошёл ближе.

– Знаешь, о чем Господин К-Тар беседовал со Старшими Господами?

– Отец думает, продавать ли зерно сейчас или подождать холодов, – сказал Ра безмятежно. – Позвал гадальщика спросить, что силы Земли и Неба говорят о ценах на урожай ближе к зиме.

Крошка Ие мотнул головой и, округлив глаза, прижал к щеке указательный палец – «ужас»:

– Нет, благорожденный, они договаривались о помолвке твоего Старшего Брата. Знаешь, с кем? С сыном Всегда-Господина!

Ра отшвырнул щепку – пестрая деревенская шавка радостно полетела за ней.

– Врёшь!

Крошка Ие поцеловал рукоять своего меча для тренировок.

– Клянусь честной сталью.

Собачонка юлила у ног и тыкала щепкой в руку. Ра с досадой отпихнул её коленом.

– Мне не сказали… это никуда не годится!

– Старшему тоже не сказали, – Крошка Ие взял щепку и снова её бросил. – Старшие Господа решили, что, возможно, они сумеют подружиться, если увидятся.

– Ты веришь в справедливость Небес? – спросил Ра. – Скажи, может ли быть, чтобы Старший убил Ди, а сына этого… у которого клинок к ножнам приржавел – признает Официальным Партнёром?

Крошка Ие пожал плечами.

– Говорят, он красивый и отлично фехтует. И подходит твоему Старшему Брату по пяти знакам, говорят.

Ра щелкнул его по носу:

– По четырем. Не сравнивай моего Отца и Всегда-Господина, гнусно!

Крошка Ие покладисто улыбнулся.

– Я этого не говорил, а ты не слышал. Пойдем в конюшню?

– Мне не хочется, – буркнул Ра, чей день был отравлен смертельным ядом. – Развлекайся со свитой, я не в настроении. Я отправляюсь читать Наставления Чистосердечным.

– Сегодня же праздник! – начал Крошка Ие, но Ра, не дослушав, ушёл из сада в свои покои.

Он взял книгу, накинул на плечи широкий шерстяной шарф и поднялся на башню. Бесконечная винтовая лестница вела на круглую площадку, с которой открывался потрясающий вид на сжатые поля, деревню, далекий золотой и лиловый лес в солнечной дымке и ленточку дороги, ведущую к ещё более далекому городу. Ра уселся между балками, поддерживающими шпиль, положил толстый, переплетённый в кожу том на колени и стал смотреть вдаль.

Но на этот раз долгое созерцание горизонта Ра не успокоило, хоть он и сидел, пока не продрог. Потом весь день всё валилось из рук: Ра не пошёл обедать, читать не получалось – глаза бездумно скользили по строчкам, развлекаться не хотелось… Тянуло вытряхнуть мешок с новостями к ногам Третьего и послушать, что он скажет, но жаль было огорчать и расстраивать того, кого мучает озноб и болит грудь. Хотелось поговорить со Старшим, хотя в последнее время он вел себя до обидного снисходительно.

Дико было думать, что Отец и Мать могли согласиться с гадальщиком, поехать праздновать в богатое и ничтожное семейство, позвать Старшего – и не сказать ему о своих планах… Ра снова злился на подлый взрослый мир, смутно осознавая, что окончательно теряет ускользающую детскую веру в справедливость, всеблагость и всемогущество родителей.

Ра расправлял ладонью потертые страницы Наставлений. На фоне душевной смуты и тяжёлых мыслей их строки, знакомые с детства, звучали необычно весомо: «Честь дороже жизни». «Семейная честь дороже личной». «Чистосердечный верит в справедливость Небес, поддерживая её на земле словом и сталью». «Благорожденный живет во имя отваги, искренности, понимания и милосердия». «Брызги грязи пятнают белизну навсегда».

Я намерен следовать Наставлениям в любой тьме, думал Ра, чуть не плача от незнакомой боли в душе. Брызги грязи пятнают белизну навсегда. Я намерен следовать слову Учителя Ю, даже если слова Отца и Мамы будут ему противоречить. Я – Младший, но я – Господин Л-Та, Господин Головная-Боль-Государей, Боец-за-Честь. Кажется, я становлюсь взрослым не только телом.

Или – это тоже детская блажь? Интересно, когда-нибудь наступит такой ужасный момент, когда на Наставления Учителя Ю нельзя будет опереться, как теперь на слова родителей? А вдруг единственная опора – это только своя собственная вера в Честь и Любовь?

Насколько это надёжно?

До вечера непривычные мысли утомили Ра, он почти дремал, но не позволял себе пойти спать, не дождавшись известий. Чтобы не пропустить возвращения Н-До, он перебрался с башни в коморку привратника. Мужчина Эл-Т, добродушный краснолицый плебей, принял Ра радушно и даже послал за горячим отваром цветов чок. В маленькой коморке у парковых ворот горел масляный фонарик за розовыми стеклышками, тут было неожиданно уютно – и Ра почти развеселился. Он сидел на низеньком табурете возле крохотного чугунного камелька, слушал, как привратник рассказывает о ловле рыбы на сушеных кузнечиков, и чувствовал, как вся муть во взбаламученной душе постепенно укладывается на дно.

Впрочем, стук копыт, лязг сбруи и голоса мгновенно обо всем напомнили. Ра выскочил из каморки навстречу вернувшимся – и остановился.

Старшего с ними не было.

– Ясный полдень, немедленно отправляйся домой! – сказала Мать, спрыгивая с коня. – Что ты тут делаешь?!

Её усталое лицо с опасной складкой у губ выглядело совсем не празднично, и Отец обжег Ра неодобрительным взглядом сверху вниз.

– Я огорчил вас ожиданием?! – возмутился Ра. – Тем, что хотел скорей вас увидеть?!

– Устраивай лошадей! – приказала Мать конюшему, а Ра кивнула. – Вот что, я устала сегодня. Не затевай ссор, просто сделай, как я прошу.

Отец и Мать ушли по саду пешком. Ра ещё расслышал, как Отец говорил Матери вполголоса:

– Мне кажется, ты слишком строга, И-Вэ. Не помнишь ли, как один взбалмошный юноша, не признающий правил, рассказывал своему Официальному Партнёру, как паж учил его поцелуям?

– Я лгала, – сказала Мать с нервным смешком. – И ещё – я не дралась с пажами, поставив на карту тело, статус и доброе имя Семьи.

Ра придержал за узду лошадь Второго:

– О, ты слышал? – сказал он вполголоса. – Когда взрослые забываются, мы можем узнать, что их юность не была безоблачной.

Второй тоже спешился. Он глядел хмуро – и не ответил на улыбку Ра.

– Прогуляемся. Слушай, Ли, – сказал он конюшему, – Ты не забыл распорядиться, чтобы в имение Эу-Рэ прислали повозку? Сейчас же!

– Да что случилось, во имя Небес?! – взмолился Ра. – Вы напугали меня! Я хочу видеть Старшего! Он ведь жив?!

– О чем ты думаешь, Дитя? – Второй взъерошил Ра волосы. – Все живы. Старший женится.

– На отродье Всегда-Господина?! – прошептал Ра с отвращением и досадой. – Земля, разверзнись!

Второй невесело усмехнулся.

– Отродье мертво. А кто невеста, я не понял. Только – аристократка. Вроде бы…

Кто бы смог спать после этого!

Пока Госпожа Лью переживала Время Боли, Ра простил Старшего Брата.

Ра понял его лучше всех, лучше Второго и лучше родителей. Ра тоже казалось, что в этой загорелой плотной юной женщине с короткими волосами цвета ореха и открытым благородным лицом есть явственное сходство с погибшим Ди. С тех пор, как он увидел истинный трофей Старшего, в крови, грязи, поту – и с глазами, светящимися, как роса под луной, Ра был слегка одержим трагической любовью.

Он служил бы Госпоже Лью, как паж, если бы Старший не охранял её от всего мира. Нехорошо, стыдно, грешно смотреть на метаморфозу чужой возлюбленной – но Ра улучал момент, приносил воды, приносил молока, приносил зажжённую свечу, перехватив по дороге Юношу К-Ви – и жадно смотрел на на её осунувшееся и восхитительное лицо, на припухшие губы и грудь, приподнимающую плед.

Ра был влюблён той самой чистой любовью, какой влюбляются подростки, ещё не думающие ни о чем, кроме безумного счастья как следует посмотреть и, в виде апофеоза, услышать два благодарных слова. Так влюбляются не в человека, а в саму любовь, воплощённую в метаморфозе – в сотворение совершенной красоты из драмы, риска и страсти. Его раздражал его собственный слишком юный возраст – Время Любви уже пришло, а что-то интересное ещё не думает начинаться.

Госпожа Лью была – воплощение тайны. Даже её паж, страшный мужик родом откуда-то с диких гор, с необыкновенно добрыми и спокойными глазками на безобразном лице – и тот был изрядно таинственной личностью. За своей Госпожой он ухаживал, как нянька; Ра хотелось думать, что дикарь её и воспитывал – это казалось страшно романтичным, и Ра был жестоко разочарован, узнав, что тот жил в имении А-Нор лишь с весны.

Впрочем, не это главное. Сама Госпожа Лью, её сильная и внезапная драматическая любовь к Старшему, её поединок в день знакомства, её безрассудная отвага и благородное доверие, её красота, отеческая нежность, которую питал к ней слуга-горец, обожание Старшего Брата – все это звучало, как строфы баллады.

Сама свадьба, сыгранная спустя месяц, когда листопад уже обнажил ветви деревьев, показалась Ра значительно менее захватывающим действом, чем чистая истина поединка. Госпожа Лью в длинном шёлковом белом платье без корсажа, в красном платке, подчёркивающем дивные очертания бедер, смущённо улыбающаяся и болезненно прекрасная, очевидно, была тем зрелищем, на которое всем приятно посмотреть – гостей прибыло в избытке. Конечно, когда Госпожа Лью первый раз наполнила Чашу Любви, ближайший родственник толкнул её под локоть – чтобы вода выплеснулась ей на грудь и абсолютное совершенство женщины стало очевидно всем, сквозь мокрый шёлк, как сквозь матовое стекло. Разумеется, Старший вспыхнул до корней волос, торопливо помогая своей Даме укрыться церемониальной белой накидкой с алыми цветами – но его глаза горели. Храмовая церемония не могла не впечатлить, но, слушая, как толпа родственников, друзей Семьи и вассалов шепотком обсуждает метаморфозу невесты, благородство союза и всё то, что обсуждается на любой свадьбе, Ра ощутил что-то вроде ревности.

Младшие Братья на свадьбе Старшего – неприкаяннейшие существа.

Каждый пожилой родственник, увидев Ра в праздничном костюме, явно считал своим долгом назвать его «Улыбкой Небес», сравнить с собой в молодости и посулить знакомство с блестящим столичным аристократом, намекнув на прекрасное будущее. Каждая дама чувствовала необходимость воскликнуть: «А, так ты уже Юноша!», – и сообщить, что видит в этих глазах отвагу победителя. За праздничное утро всё это так надоело Ра, что даже целование клинка и свадебные клятвы уже не показались ему по-настоящему романтичными.

Оставить всю эту компанию: тетушек, дядюшек, неожиданных дедушек по какой-то хитрой родственной линии, вдовствующих бабушек, важных господ из уездного города, ещё более важных господ, свалившихся, как снег с безоблачного неба, из Столицы, льстивых вассалов, отвратительных двоюродных и троюродных братцев, которые, все, как один, предлагали «помахать палками» и пялились, словно на двухголового теленка – так вот, бросить, наконец, весь этот светский сброд и удрать было исключительным удовольствием.

Свита, как назло, угощалась пионовыми пирожными с медом. Ра не стал звать своих сопровождающих, в досаде направившись к беседке для уединенных мыслей, в сад, уже по-зимнему обнажённо-прозрачный – и здорово удивился, обнаружив там другого Юношу, элегантно одетого аристократа, сидящего в одиночестве с карманным томиком «Увядшей ветви в прозрачном сосуде».

– О! – Ра остановился, ухватившись за ветку плюща, свисавшую с крыши беседки. – Тебе не нравится свадьба или тебе не нравится толпа?

Юноша поднял взгляд от книги на его лицо – и Ра узнал читателя: Ар-Нель из Семьи Ча. Субтильное, востренькое и лукавое существо, о котором Старшие были отнюдь не лучшего мнения – Второй как-то сказал, что у Ар-Неля глаза прирождённого предателя.

– Привет, Младший Л-Та, – сказал Ар-Нель с задумчивой улыбкой. – Отчего же вы не с братьями, благорожденный Господин? Вам не нравится свадьба или вам не нравится толпа?

– Я не люблю толпу, – сказал Ра. Ему вдруг стало неуютно.

– Напрасно, юный Господин, – сказал Ар-Нель. – В толпе может оказаться кто-нибудь, кто держит в платке за поясом семена вашего прекрасного будущего. Новости, видите ли. Сплетни. А может быть, даже планы – как знать.

– Отчего же вы не слушаете всё это? – насмешливо спросил Ра, невольно подражая его исключительно светскому тону.

Ар-Нель вдруг улыбнулся широко и неожиданно искренне, без претензий на церемонность:

– О, Младший Л-Та, там, среди гостей, оказался один юный зануда, который, увидев меня, хватается за эфес или за мои рукава! Небо – свидетель, если я встречусь с ним сегодня ещё раз, то не смогу быть достаточно любезным. Мне хочется не драться, а выплеснуть ему в физиономию чашку вина, чтобы охладить его пыл.

А он не такой уж и гадкий, подумал Ра, улыбнувшись в ответ. Просто – чуточку не нашего круга. Из баронов Всегда-Господина – и теперь без места, с тех пор, как Старший убил этого Ляна…

– Вас огорчила смерть сюзерена? – спросил Ра. – Вы считаете Старшего врагом?

– Ах, нет! – воскликнул Ар-Нель поспешно. – Мои дела оказались плохи при дворе Эу-Рэ. Мои родители желали бы присутствовать при поединке между мною и старшим сыном Господина Смотрителя, но ни мне, ни ему, ни даже его отцу это не казалось лестным. Я обрадовался, узнав о договоре Эу-Рэ с вашей почтенной семьёй. Вас это не оскорбляет?

– Нет… – Ра несколько растерялся от смеси салонного тона и весёлой искренности. Ар-Нель вдруг стал ему интересен – и Ра присел на скамейку рядом с ним. – Я удивлен. Вы говорите о вещах, которые обычно таят…

– Какие секреты между Младшими Детьми высокородных домов! – воскликнул Ар-Нель, смеясь. – Мой Старший Брат наследует Имя Семьи. Мой Второй Брат привел в дом двух женщин – и его называют за глаза Озабоченным Господином Ча. Моя Третья Сестра замужем за Господином Градоначальником. Чего же ждать мне? Лишь удачного поединка!

– Как у моего Старшего? – спросил Ра.

– Вы ещё Дитя, – сказал Ар-Нель, каким-то чудесным образом ухитрившись избежать малейшей нотки снисходительности, просто констатируя прискорбный факт. – Вы полагаете, что победа в поединке с милой и нищей, которая на три года с лишним младше – это победа. Меня же обстоятельства научили думать, что такая победа легко оказывается поражением.

Ра присвистнул.

– Хок! Это ново!

Ар-Нель потянулся и поплотнее укутался в плащ, подбитый пушистым беличьим мехом. «Ему бы подошёл чёрный кот на руках, – невольно подумал Ра. – В нем есть что-то от сказочного ведьмака. Какая-то весёлая угроза… скрытая улыбками». Ра стало чуть жутковато, но уйти не захотелось. Он потихоньку начал понимать Юношу Т-Кена.

– Знаете ли, блистательный Младший Господин Л-Та, – продолжал Ар-Нель, мечтательно улыбаясь, – иногда мне приходилось думать, что, возможно, самая лучезарная победа в моем случае – это поражение в поединке с отважным и сильным вельможей. С таким отважным и таким сильным, чтобы я мог драться на последнем пределе. Чтобы он сломал меня – чтобы после боя меня не мучили ни совесть, ни оскорбленная гордость…

Ра изрядно ошарашило услышанное. Слова Ар-Неля звучали чудовищно цинично и странно романтично одновременно; Ра даже представить себе не мог, чтобы кто-то из Юношей был способен мыслить настолько здраво и настолько… словечко «грязный» Ра удержал, но другое – «прагматичный» – с мысли всё же сорвалось.

– Отчего же вы не сразились с Ляном? – спросил Ра. – Он ведь был сильным… и вполне вельможей…

Ар-Нель пренебрежительно мотнул головой – качнулись длинные пряди волос у висков, украшенные бусинами из сердолика и бирюзы.

– Не вельможа, – сказал он, и его губы невольно дрогнули в почти презрительной усмешке. – Так… дешевое железо в дорогих ножнах. Мог выглядеть очень сильным только в глазах младших – а со мной он сходится по году. Он тоже родился в год вишни – только я весной, а он – зимой, я ночью, а он – днем. Ровесника не обманешь показной отвагой – оттого Учитель Ю и писал, что честному человеку сражаться надлежит лишь с ровесником.

Показная отвага Ляна несколько уменьшила в глазах Ра подвиг Старшего.

– Дурно о мертвецах не говорят, – сказал Ра почти в сердцах. – Лян оскорбится в своей Обители Цветов и Молний…

– Если попадет туда, – возразил Ар-Нель. – Следуя безупречной братской искренности, которую у меня вызывает ваше место в Семье и ваш возраст – я продолжу. Лян понравился мне, когда нас представили. Я попытался быть милым с ним, чтобы вызвать симпатию и интерес – но напоролся на острие открытой ладонью. Лян сразу высмеял меня. Он сказал, что у меня руки младенца, что я выгляжу, как заморыш – и что мне будет тяжело родить ребенка рода Эу-Рэ, в котором отродясь не было мышей среди лесных котов. Он дразнил меня до тех пор, пока я не понял, что сейчас расплачусь или ударю его – и мне пришлось вызвать его на спарринг. На палках.

– Он тебя отлупил? – усмехнулся Ра, сбившись со светского тона от насмешек Ар-Неля над самим собой. – И ты решил…

Ар-Нель протянул палец к его губам – «молчи».

– Вы ошиблись, восхитительный Младший Л-Та, – сказал он, смеясь. – Лян остановил бой именно в тот момент, когда понял, что я его отлуплю. Он умело сохранил лицо – отступил на шаг, сказав, что ему скучно валять со мной дурака – и я увидел тревогу в его глазах. Страх перед поражением и желание отступить. Страх перед унижением.

– Я думал, он был силен, – сказал Ра с оттенком разочарования.

– Да, если был уверен в себе, – пренебрежительно бросил Ар-Нель. – Он сражался в стиле «Полет Ястреба», это прямолинейная техника, столь любимая юными аристократами, которых Земля и Небеса наделили физической силой. Меня тоже учили ей. Но видите ли, мой милый Младший Л-Та, я ни на что не мог бы рассчитывать, если бы рассчитывал лишь на силу собственных мускулов…

– Как понимать эти парадоксы? – спросил Ра, чувствуя на губах растерянную ухмылку.

Ар-Нель улыбнулся загадочно и жестоко.

– Моя Маменька, жалея Младшего, который болел с рождения и выжил лишь благодаря особой воле Небес, обучила его тайком от Батюшки нескольким элегантным приемам, которые достались ей самой от деда, – сказал он. – А её дед – мой Прадед – был весьма знаменит в свое время. Гвардеец Государя, из личной свиты Государя – при дворе его даже в глаза звали Нежным Убийцей… Видите ли, Младший Л-Та, телохранители Государя легко пользуются древними техниками стиля «Поцелуй Во Тьме».

– А! – воскликнул Ра, пораженный до глубины души. – Это же не стиль поединков! Это стиль убийств! Он подлее, чем «Укус Паука»! Рассчитан лишь на смертельные удары! Считается, что ему нельзя обучать Юношей!

Ар-Нель перевернул чеканный браслет на своем запястье бирюзовой бляшкой вверх.

– Прислушайтесь ко мне, милый Младший Л-Та, – сказал он вкрадчиво. – У меня развито чутье – и мое чутье говорит, что такому очаровательному Юноше, как вы, вскоре могут очень понадобиться сильные друзья, знающие жизнь. Моя Маменька заклинала меня использовать приемы «Поцелуя» лишь против врагов и из самозащиты, но я точно знал, что это – отравленный стилет у меня в рукаве, и я воткну его в кого захочу. Возможно – в самонадеянного мерзавца, который сочтет меня слабаком и легкой добычей… И Ляну я кое-что показал. Как говорится, отодвинул ширму на три пальца.

Ра глядел на него во все глаза, качая головой.

– Благие Небеса, Господин Ча, вы так легко об этом говорите! Мне! Я заслуживаю вашего доверия? Но – за что?!

Улыбка Ар-Неля стала чуть печальной.

– Скажу, что восхищён вашим безумным братцем – назовете меня лжецом, правда? В действительности, дорогой Младший Л-Та, мы с вами сходимся по одному знаку. И это не происхождение, это тот знак, который гадальщики называют «Потайной Шестёркой». Это – место в Семье. Вы – Четвёртый и Последний Сын, и я тоже. Мое расположение к вам – следствие духовного родства сочетающихся силами Земли и Неба.

– Вы смеётесь надо мной?!

Ар-Нель покачал головой.

– Отнюдь. Я собираюсь предложить вам спарринг после праздников. Не на остром, конечно, оружии – но на палках. Я намерен кое-что показать вам… ради духовного родства…

– Я не понимаю…

– И не надо… – Ар-Нель на миг задумался – и вдруг резко перевел разговор на другую тему. – Послушайте, милый Младший Л-Та, говорят, будто вы родились в тот же час, день и год, что и Сын Государя… Правда ли это?

Ра усмехнулся.

– Моя Мать никогда не скрывала этого.

Ар-Нель кивнул.

– О да… ваша Мать говорила об этом с неким столичным вельможей, для знакомства с которым мое происхождение слишком низко… Но знаете ли вы, Дитя, что ваша «Потайная Шестёрка» тоже сходится с Принцем?

– Нет! – Ра даже привстал. – Послушайте, Господин Ча, это смешно, все знают, что Принц – Единственный Сын и Наследник!

– О да, – повторил Ар-Нель, снижая голос. – Единственный. Но – это оттого, что трое его старших братьев умерли в младенчестве. Сын Государя – Четвёртый и Последний Сын, как мы с вами, мой драгоценный новый друг Младший Л-Та. Никто и никогда не станет обсуждать это с вами – а что до меня, то меня толкает на эти слова духовное родство.

Ра всё мотал головой.

– Я не понимаю… у меня не складывается… я не могу как-то во всём этом…

– Вам и не надо, – сказал Ар-Нель. – Ваша Семья знаменита тем, что ваш прадед имел прямые права не престол и больше сторонников, чем сам Государь. Господин Л-Та, Господин-Головная-Боль-Двора, был блестящ, был неукротим, был подло убит… и с тех пор прошло уже лет шестьдесят или семьдесят… При Дворе вашу уважаемую Семью ненавидят – но не забывают…

Ар-Нель дружески протянул раскрытую руку, не предлагая сравнить ладони – и Ра смущённо коснулся его тонких, холодных, сильных пальцев.

– Пожалуйста, пожалуйста, Господин Ча, не надо об этом. У меня в животе холодеет, а мое солнце, как говорится, еле видно за тучами! Я не готов говорить об этом. Может, мой Старший готов, но я – нет. Мое образование не закончено, и вокруг слишком много… Господин Ча, лучше приезжайте драться или пить жасминовый настой, если хотите… я буду рад вас видеть…

– Хорошо, – сказал Ар-Нель покладисто. – Всему своя пора… Однако, не вас ли разыскивают, мой новый друг? Кажется, на Мальчике – ваши цвета…

К беседке подбежал запыхавшийся верный Крошка Ие с корзинкой.

– Господин, – сказал он огорченно, – я принес для вас пирожных и хочу позвать смотреть на жонглеров! Ваша свита грустит без вас.

– Ну да, – хмыкнул Ра, запуская в корзинку руку и понимая по искоркам в глазах Ар-Неля, что ведет себя до смешного ребячливо. – Вам было всё равно, когда угощали сладким… Я приду. Господин Ча, вы со мной?

Ар-Нель покачал головой и раскрыл книгу.

Запись N87-01; Нги-Унг-Лян, Кши-На, особняк Л-Та

Итак, значит, меч. Не люблю я это дело, но раз далекая родина требует…

Длина, насколько я заметил – от шестидесяти до семидесяти сантиметров; короткий, в общем. И узкий, пальца в три. И легкий – редко весит больше килограмма. Очень здорово сбалансирован – каждый, какой я держал в руках. Обычно – одно лезвие, но бывают варианты. Обычно – прямое, но опять же бывают варианты: у клинка любимого меча Н-До – элегантный еле заметный изгиб. Такие были в моде при дворе в стародавние времена – этому мечу уже лет сто пятьдесят.

В основном приспособлен, чтобы резать и рубить; впрочем, острие часто тщательно затачивается. Тем не менее, высший пилотаж фехтовальщика – обезоружить; это – цель большинства салонных фехтовальных стилей. Убить – быстрее и проще, но нам надо, чтобы противник остался жив и не был тяжело травмирован. Потому ритуальный поединок и длится гораздо дольше, чем смертельный бой – соперники берегут друг друга, даже если настроены очень агрессивно.

Но вернемся к мечам. При таком всеобщем помешательстве на холодном оружии этой темы в любом случае нельзя избежать. Меч всё время оказывается перед глазами или на уме. Вокруг него крутится речь, фольклор, религия и бытовые детали. Я даже не знаю, с чем на Земле сравнить эту штуковину. С очагом, быть может, но очень, очень условно. Без дома жить можно – без меча нельзя.

Так вот.

Крестовина небольшая, кончики креста могут быть прямыми, лихо загнутыми вверх или опущенными вниз, к острию, как рога – видимо, тоже используется для попыток обезоружить. У мечей высшей знати часто – сложная гарда, защищающая кисть. Рукоять, как правило, кончается птичьей или звериной головкой; головка нужна, чтобы рука в бою не соскользнула. Держать такую рукоять очень удобно, она просто врастает в ладонь. На рукояти меча Лью – головка орла; у Н-До – дикого кота. Меч Ра украшен головкой странного создания, похожего на дракона. Этих маленьких тварек называют Разумом Стали, их призывают в свидетели, ими клянутся и обещают, если только клятва не требует прикоснуться губами к лезвию – это уже нерушимый обет. Чеканные головки, кованые тонко и точно, самоцветы, травление, эмаль, гравировки и позолота – должны бы превращать оружие в ювелирное украшение, но ровно ничего не убавляют в функциональности: меч – не церемониальная побрякушка; при всём своем глубоком смысле он, в первую очередь, оружие.

Форма – эргономичная и прекрасная; технология изготовления оружия оттачивалась тысячелетиями, каждый меч воспринимается сакральным, принципиально значимым – при таком подходе халтуры быть не может по определению. Оружейных дел мастер – наследственная, воспеваемая, чрезвычайно престижная и прекрасная специальность. Что-то рядом с философом, художником и поэтом.

Сталь на лезвия идет самая качественная, даже на крестьянские тесаки; подозреваю, что страсть улучшать сталь для мечей изрядно двигала прогресс. Ухаживать за ними на удивление легко; конструкция такова, что в случае крайней нужды можно и о камень наточить – хотя, конечно, ни один аристократ до такого не опустится: «тупой клинок» – это самое грязное оскорбление из всех мыслимых, хуже только «никудышник» – применительно к «нормальному» мужчине. За обожаемым оружием ухаживают больше, чем самая озабоченная внешностью земная модница – за своим личиком.

Меч стоит дорого; небогатая семья может год себе во всём отказывать, но купит меч, ценой сопоставимый с породистой лошадью. Такие покупки делаются, когда подрастает очередной младший ребенок: малышня может на палках тренироваться, на «тростнике» – но у юноши должно быть настоящее оружие. Меч – слишком серьёзная вещь: неудачный клинок может лишить своего обладателя жизни, чести и ещё массы всякой всячины.

Оружейных дел мастер к аристократам не ходит – они сами его посещают. В таких блистательных семействах, как Семья Л-Та, у каждого не по одному мечу, а по несколько: тот, главный, который с Разумом Стали, легкий меч для тренировок, похожий на фехтовальную рапиру, «тростник» – стальная имитация настоящего стебля тростника с деревянной рукоятью… И всё это добро – как одухотворенный семизвонный бубен у шамана, с множеством всяческих примочек, с защитными знаками, травлеными на лезвиях, с клеймами в виде семейных гербов, с клеймами оружейника, Господина Огня и Металла – создает упомянутый Господин, доверенное лицо Семьи.

Я хотел сказать, что Семья Л-Та благоволит к Господину Ур-М, столичной штучке – провинциальные оружейники из Тхо-Н для неё низковаты – но, похоже, скорее Господин Ур-М благоволит Семье. Ему пишут почтительное письмо после окончательного решения о свадьбе Лью с Н-До; он отвечает благосклонно и к свадьбе присылает подмастерье с выполненным заказом – изящнейшим стилетом в нарукавных ножнах, прелестной вещицей, надлежащей юной аристократке, подарком Семьи окончательно принятой невестке.

Стилет заменит Лью её навсегда утраченный меч; считается, что он нужен для защиты женской чести, но я думаю, что бедные «условные женщины» просто жестоко тоскуют по оружию, а маленький клинок – нож, стилет – это компромисс, уступка, смягчающая депрессию. Я вижу, как Лью радуется подарку – просто расцветает; Н-До целует её локоть, пристегивая ножны.

Лью – положительно моя счастливая карта. Дружба с этим милым существом – в любом его виде – принесла мне столько пользы, что большего этнографу и желать грех. Конечно, за этот месяц я не видел ничего, кроме её спальни, но в её спальне произошло достаточно. Мало того, что малышка продемонстрировала коллегам с Земли метаморфозу в деталях – как камердинер Лью, я наблюдаю свадьбу.

Свадьба на Нги-Унг-Лян, в Кши-На, во всяком случае – особая история. Чуждость тут заметна в особенности.

Сходство с аналогичными земными ритуалами заключается только в том, что обряд закрепляет «право собственности» жениха на невесту. И всё.

Ведь даже невестой-то новобрачную по меркам большинства земных культур назвать нельзя. С земной точки зрения – она уже жена. То, что земляне зовут «первой брачной ночью», уже давно позади. В нашем конкретном случае Лью даже беременна – что торжественно объявляется в храме под восторженные одобрительные крики гостей. Исключительно добродетельный у моих ребят союз.

Символические таинства обряда – очевидны. Храм Союза или Святого Союза посвящён местным божествам – Князю Света и Княгине Тьмы, Дню и Ночи, которые породили человеческий род и весь мир. Их фигуры украшают храмовый зал, прозрачно-светлый из-за своеобразной архитектуры: купол со шпилем-стилетом поддерживает ажурная конструкция из невесомых колонн и высоченных окон. Монументальное высокое здание отменно рассчитано в инженерном плане – оно кажется совершенно эфирным. В солнечном свете, льющемся сверху – то ли помост, то ли алтарь из розового мрамора, шагов в пятнадцать длиной, заканчивается с двух сторон широкими круглыми площадками: на одной площадке стоит лучезарный беломраморный День с золотым клинком-лучом в руке, в развевающихся одеждах, на другой – чёрная агатовая Ночь, укутанная в ритуальную накидку и собственные кудри, держащая тонкими руками священную чашу, Озеро Звёзд. Фигуры чуть выше человеческого роста, выглядят одухотворенно и прекрасно – смотрят друг на друга, как влюблённые, с очень здешней всепонимающей нежностью. К каждой фигуре ведут мраморные ступени, по ступеням супруги и поднимаются на возвышение – новые День и Ночь, Господин и Госпожа, он – с фамильным клинком, она – со священной Чашей Любви, чтобы зачерпнуть из небесного озера и дать суженому напиться.

На середине этого алтаря – врезанный в мрамор золотой диск, Точка Равновесия или Точка Гармонии, на котором молодые должны встретиться; там их ждет принимающий клятвы жрец с накидкой, символизирующей добродетель жены и матери. У скульптур на площадках – ближайшие родственники: около Дня – невестины, около Ночи – жениховы. И какой-нибудь крендель из родни жениха, пока невеста набирает воды в свою Чашу, делает всё возможное, чтобы она облилась этой водой сама.

Во-первых, хорошая примета. Вода символизирует небесную любовь, этакий звездопад счастья: выльется на невесту – девочка будет счастлива в браке. А во-вторых, на невесте белое платьице из тонкого шёлка, под которым, по традиции, нет ничего, кроме тела – мокрый шёлк обрисовывает фигуру самым честным образом. Сразу видно – всей собравшейся толпе родни, друзей и любопытствующих – удалась метаморфоза или нет.

Так что молодые кидаются друг другу навстречу почти бегом – девчонка смущается, а мальчик ревнует. И толпа, натурально, приходит в восторг, радостно вопит, что им на роду написано, что Небеса их свели, что им минуты поодиночке не прожить – обычная свадебная пошлятина. Несколько секунд условной наготы невесты – и жених укрывает её накидкой, делает глоток воды из Чаши и протягивает девочке меч, чтобы она поцеловала клинок.

Не только клятва верности и символ зависимости – ещё и символ прощения, ведь оружие – то самое. Красиво, надо отдать им должное…

В храме холодно – начинается декабрь – и мокрая Лью зябнет. Они с Н-До потом сидят в карете в обнимку, укутанные его плащом, поверх её накидки, а дома он её сразу уводит переодеваться в сухое и теплое. Они выходят к гостям только на некоторое время – на фейерверк взглянуть – а до и после болтают и пьют «жасминовый чаек» у себя в покоях. Кажется, Лью всё ещё не очень хорошо себя чувствует.

Братья приносят им традиционные сладости, чёрно-белые пирожные – но на пиру наша красивая пара не присутствует. Что тоже трактуется в их пользу – наглядеться друг на друга наедине не могут. Никто из родственников и знакомых их не дёргает.

Насколько я успел понять, Семья Л-Та далеко не так богата, как Семья Эу-Рэ, но для свадьбы старшего сына они поставили грош ребром. Хмурый сад с облетевшей листвой и убитыми утренним морозцем цветниками украшен фонариками, алые ленты образуют этакие торжественные арки над аллейкой, ведущей к замку – на них укреплены гирлянды красно-белых бумажных цветов, я и укреплял. В «бальном зале» зажжены все светильники и устроен правильный пир с дорогой свининой и ещё более дорогой местной дрянью, вроде жареных пиявок и червяков. Вечером устраивают фейерверк, не столь шикарный, как у доме Эу-Рэ, но всё равно впечатляющий.

Знаю от слуг, что на этот праздник пошли все тайные заначки Госпожи Л-Та. Семья Л-Та дает понять всему свету, что князья богаты, аристократичны, любят старшего сына, приняли его избранницу и не считают медяков. Судя по реакции гостей, им поверили.

Среди приглашенных – толпа столичной знати. Это меня несколько удивляет, я знаю, что Семья Л-Та – опальный род, а нелюбимых Государем придворная аристократия обычно не навещает. Но в данном случае, похоже, дела Л-Та идут на лад: им передают приветы, дарят подарки и желают счастья «прекрасным детям». Господин Л-Та взирает на всю эту суету горделиво, как лев; он кажется полностью удовлетворённым происходящим. Госпожа Л-Та принимает поздравления, чуть улыбаясь легкой надменной улыбкой.

Госпожа А-Нор счастлива, но пытается скрыть неприличную бурную радость под прохладной светскостью. На ней шикарное платье – подарок Господ Л-Та, её малыши тоже одеты, как подобает, и пытаются вести себя безупречно. Младший сын Л-Та по имени Ра, тот самый очень хорошенький мальчик с мордашкой нахального эльфа, угощает братишек Лью пирожными и печеньем; они смотрят на него, как на бога.

На свадьбе я впервые вижу матушку Господина Л-Та, вдову, доживающую дни в горном монастыре – высокую, сухую, очень прямую старуху, укутанную в белое, с двумя седыми косами, своеобразно красивую, несмотря на преклонный возраст. Она до сих пор кажется сильной, и взгляд у неё жёсткий – такой Святой Сестре лучше пальца в рот не класть.

Брат и две сестры Госпожи Л-Та – убийственная компания: от них веет арктическим холодом абсолютного аристократизма. Только на миг их лица вспыхивают искренней радостью встречи – и тут же почтенные особы удерживают явственное желание хвататься за руки, обниматься-целоваться, проявлять плебейский восторг. Подбородки вздёргиваются, улыбки делаются отстраненными, новости излагаются светски-прохладно. Железной выдержки люди!

Уже потом, в сумерки, во время огненного шоу, исключительно благодаря встроенному «прибору ночного видения», я застаю в беседке младшую сестру Госпожи Л-Та горько рыдающей у неё в объятиях: «Ах, И-Вэ, как я несчастна! Он позволил мне этот визит лишь оттого, что проводит время с Ми-Э! О, дорогая, в их Семье Официальный Партнёр – дань приличиям, а любовь – это пряные приключения после свадьбы! Каждый раз, каждый раз я думаю – что ждет меня, если мой сумасшедший муж проиграет поединок?! Что будет со мной и с этими бедными девицами, на которых у меня недостает сил сердиться?!» Госпожа Л-Та гладит сестру по плечам, сама чуть не плача: «Са-О, на всё воля Небес… дети подрастут и вернут тебе радость. Не падай духом, вспоминай счастливые моменты, закрой сердце от отчаяния… Я тебя люблю, Т-Нар и О-Цу тебя любят…»

Вулкан страстей под коркой льда светских приличий и условностей. Бесчувственными их не назовешь, однако…

Гости обсуждают невесту: громко хвалят, шепотом – говорят изящные гадости. «Нищая девочка». «Младше Л-Та на три года… какова честь поединка с партнёром, который на три года младше?» «Увидел – и решил взять. Кто бы помешал ему? Он – сумасшедший боец, кровь его только вдохновляет…»

Да, Н-До, как выяснилось – парадоксальная личность. В поместье Эу-Рэ, а потом в собственной спальне, когда он Лью на руках туда втащил – казался мне романтичным добрым парнем, слегка сдвинутым на почве семейной чести. Сейчас я не знаю, как к нему относиться. Такие психические контрасты и вызывают у землян внутренний диссонанс и раздражение.

За этот месяц я узнал, что Н-До – действительно, убийца. Впервые убил в возрасте Лью, собственного пажа, который, так же, как Лью, ухитрился влюбиться в сюзерена. «Ди был чистый мальчик, – говорил мне горбатый К-Ви с искренней печалью. – Его взяли из деревни, когда им с Господином Н-До было по шесть лет – Госпоже понравилось, как Ди двигается, она решила, что он будет хорошим спарринг-партнёром для её Старшего… Ди ради своего Господина в огонь был готов… Большое, большое вышло несчастье – его мать до сих пор утешиться не может… думала, Ди сделает карьеру, вступит в брак с кем-нибудь из баронов – он был посвящён в рыцари, хорошее образование получил…» Рассказ К-Ви меня уже достаточно сильно впечатлил – но потом мне рассказали ещё, что полгода спустя Н-До убил и своего первого Официального Партнёра, с которым не сошёлся характерами. Вот когда я впервые подумал, что чего-то не понимаю.

Итак, Господин мой Н-До – жесток. В обыденной жизни рассудочен и хладнокровен. Приказывая своим людям, не повышает голоса, но вполне способен заставить повиноваться ледяным тоном и взглядом. Не то, чтобы я долго знал Ляна из Семьи Эу-Рэ, но мне показалось, что тот несчастный парень по сравнению с Н-До – просто светский разгильдяй. Немудрено, что рядом с Н-До Лью чувствует себя очень неуютно.

С тех пор, как Госпожа Л-Та официально её благословила, к Лью приходит акушерка. Мою бедняжку учат тянуть мышцы, двигаться – чтобы помочь метаморфозе и будущим родам; Лью делает эту гимнастику, белая от боли, со слезами на глазах, но безропотно. Н-До всё время находится где-то поблизости; его взгляд трудно описать – какой-то, я бы сказал, хищный огонёк в глазах. Как у кота, который наложил лапу на добычу, чуть выпустив когти – и рычит, чтобы никто не посмел приблизиться. На потерянного, перепуганного и страдающего мальчика, которого я увидел в парковом лабиринте – уже совершенно не похоже.

Когда у Лью расходились тазовые кости – боль была ужасная, я думаю, и длилась целый вечер и ночь, слегка отпустив только к рассвету – Н-До всю ночь просидел с ней, протянув ей руку. Лью сначала терлась щекой, как раньше, целовала – а потом укусила. Впилась зубами в его ладонь, чтобы не заорать – а Н-До даже не шевельнулся, чтобы отнять руку. Смотрел на неё мечтательно – только взгляд повлажнел. Теперь у него на левой ладони, пониже мизинца – шрам от зубов Лью, всё очень чётко отпечаталось; ранка оказалась посерьёзнее, чем можно себе представить, заживала долго – но результат Н-До определенно считает подарком судьбы. В отсутствии Лью сцепляет пальцы и поглаживает этот шрам – и в его лице появляется что-то маниакальное.

А Лью… не знаю, боится его, стесняется или просто метаморфоза на неё так действует. Большей частью – кротко подчиняется, кротко улыбается. Слушает. И что-то с ней не так. Она стала не очень на себя похожа.

После многих исследований местных животных мы уже знаем, что развитие женской половой системы провоцируется активнейшим выбросом в кровь женских гормонов, которые начинают вырабатываться исключительно при соблюдении правильных условий – поединок, травматическая ампутация, спаривание. Очевидно, этот гормональный фонтан не может не сказываться на психике аборигенов: Лью, похоже, превращается в женщину не только телом, но и душой. Это как-то… грустно, что ли… Бедняжка утратила непосредственность и живость, как-то погасла.

Я пытаюсь с ней поговорить. Н-До почти не оставляет её, но я выбираю момент для пары слов наедине.

За время метаморфозы она очень изменилась внешне. На сорванца больше не похожа; вылитая «девица чёрная и прекрасная» из Песни Песней, даже лицо смягчилось – а тело приобрело совершенно скульптурные очертания. Как-то это слегка смущает.

Меня Лью тоже стесняется. Не знаю, как это понять: то ли ей стыдно, что я видел её в совершенно непарадном виде начала метаморфозы, то ли она догадывается, что я знаю их с Н-До секрет… Как бы то ни было, откровенничать со мной она больше не торопится, хоть и очевидно симпатизирует по-прежнему. Н-До вышел – и Лью тут же просит принести ей «чаю».

– Госпожа совсем перестала говорить со мной иначе, чем по делу, – говорю я грустно. – Жаль. Меня это огорчает.

Лью тоже огорчается – смущается, улыбается, краснеет:

– Да… ты так много сделал для меня… слушай, Ник, раньше, чем болтать с людьми, надлежит разобраться в себе. Я ещё не разобралась. Это… неприятно.

– Но с Господином Н-До тебе приятно разговаривать? – спрашиваю я с доброжелательным любопытством старого слуги. – Я прав, Госпожа?

– Знаешь… странно говорить об этом с тобой, – Лью мнется. Я чувствую некоторые угрызения совести от этого допроса. – Н-До… как тебе сказать… я его очень люблю и отчаянно ненавижу… А вообще, это неважно.

– Почему? – говорю я. Мне слегка дико это слышать.

Лью вдруг улыбается, как дома, в поместье А-Нор:

– Потому что я меняюсь, и в голове у меня ветер и сухие лепестки. И ещё потому, что лучше Н-До я никого не знаю. И потому, что мне повезло… ну и вообще! Слушай, мне тяжело рассуждать. Ты дашь мне напиться?

И взгляд у неё девически лукавый, но я вдруг чувствую за ним знакомое упрямство Мцыри. Это окончательно запутывает меня.

Я стараюсь за ними наблюдать. Это – первая пара нги-унг-лянцев в пределах нашей досягаемости до такой степени, чтобы можно было отследить все частности развития отношений. Меня порадовало бы, если они не замечали бы меня, как аристократы не замечают слугу – но примерно с середины метаморфозы они почти не говорят при мне. Обнимаются иногда, но не говорят. Прекращают любой разговор, когда кто угодно входит в комнату. У меня недобор психологической информации.

Я борюсь со стереотипами. Старшие Господа Л-Та иногда восхищают меня, а иногда выглядят в моих глазах законченными лицемерами. Лью кажется мне сломанной жертвой; Н-До порой вызывает настоящее отвращение – и не хватает данных, чтобы изменить отношение на лояльное. Я понимаю, что сужу о них по земным меркам – но других нет. В общем и целом, моя работа в замке Л-Та плодотворнее, чем в поместье А-Нор – я вижу личную жизнь аборигенов изнутри, в поместье А-Нор о таком и мечтать было нельзя – но всё равно почти ничего не понимаю.

Любые сельскохозяйственные работы рассматривать морально легче, чем здешние малопостижимые страсти. Я должен радоваться ценнейшей для биологов и ксенопсихологов информации – но мне тяжело. Моему земному «я» вопреки роли хочется вступаться за бедную девчонку, которую обижают эти светские сволочи. Меня раздражают нравы высшей знати – катастрофическое гипертрофированное лицемерие – и мне пока не удается сблизиться с кем-нибудь из семейства или дворни по-настоящему. Меня держат на расстоянии, с которого ничего не рассмотреть. Разве что Ра иногда задает странные вопросы.

Я что-то упускаю. Пока я наблюдал аборигенов со стороны, они казались мне почти людьми. Изнутри… я не знаю, что думать. Аборигены, которых я начал, было, воспринимать с земной точки зрения, лихо поставили меня на место.

Остается только продолжать наблюдения. Я беру себя в руки, считаю до десяти, как только мне мерещится тень раздражения – и стараюсь анализировать мельчайшие частности.

Биология – биологией. Но пока я не пойму аборигенов, как своих – нечего и думать о серьёзной работе. Как можно пытаться вникать в политику или искусство, если тебя ставят в тупик мальчик и девочка?

Наберемся терпения.

* * *

Ра вовсе не собирался ни за кем шпионить. Ему просто не спалось.

После разговора с Ар-Нелем ему было неспокойно и нервно. Ар-Нель непринуждённо, почти шутя, сложил листок из Книги Судьбы пополам – и Ра уже не мог не думать о том, какие имена совпали и соприкоснулись.

«Потайная шестёрка»…

Разговаривать об этом с Родителями казалось бессмысленным. Если бы Мать или Отец хотели, чтобы Ра всё, как следует, понял, они сами завели бы разговор на эту тему. Их молчание означало их шутки или раздражение в ответ на любой вопрос. Братья – не осведомлены и о собственной судьбе. Лишь Старший – порвал свою страницу из Небесной Книги и переписал священный текст заново, ему Ра мог доверять, но Старшего сейчас интересовала только собственная жизнь.

Ра написал письмо Ар-Нелю, пригласив его на прогулку и шуточный поединок. Ар-Нель ответил весело и любезно, пообещав приехать, как только выдастся свободный день – и Ра ждал, боясь вопросов Второго и Третьего Брата и надеясь как-нибудь вывернуться. Впервые ему хотелось общаться с человеком, которого, в общем, не одобряла Семья.

Ну да. Семья – во всяком случае, Родители – одобряла сына Эу-Рэ. И теперь за спиной Ра могли вестись любые переговоры; от этого ему становилось почти жутко.

Босой ногой – на ступеньку из колючей ветви?! Не высший, а высочайший круг?! Ну как, скажите на милость, можно вообще представить себе Наследного Принца в качестве спарринг-партнёра… А если это бред и надуманные Ар-Нелем глупости, то что все эти великосветские господа внезапно делали на свадьбе Старшего Брата? Мы же в опале, мы всегда были в опале… Господин Л-Та, Господин-Неприятности Короны…

И Ра ждал Ар-Неля страстно, как посланника собственного будущего – не в силах заснуть от нетерпения. Когда Ар-Нель, наконец, прислал записку, что заедет завтра, Ра вообще не смог заставить себя лечь в постель.

В спальне казалось несносно жарко от натопленной жаровни рядом с ложем. Ра накинул плащ и вышел в сад, наслаждаясь холодной свежестью осенней ночи.

Осень пришла к повороту. В свете масляных фонарей кружились медленные и мелкие снежинки; изморозь лежала на траве, сделав её стеклянно ломкой, сахарный налет инея похрустывал под ногами – и воздух благоухал тонко и сладко, подобно цветку златоцветника в любовном письме. Обнажённые чёрные ветви деревьев, тронутые морозом, вырисовывались на буром небесном полотне чётко и изящно, словно начертанные тушью. Сад был совершенно пуст, только в далекой будочке привратника горел розовый огонёк; все, кроме сторожей, спали. Одиночество показалось Ра блаженным.

Наслаждаясь свежим холодом и тёмным покоем спящего сада, Ра обошёл дом – и вдруг услыхал приглушённые голоса. В той самой беседке, где Ра разговаривал с Ар-Нелем, кто-то был – там даже зажгли фонарик. Ра показалось, что он слышал голос Госпожи Лью. Это мгновенно изменило его намерения – снова нестерпимо захотелось коснуться хоть краешка той тайны, которая её окружала.

Ра тихо, как тень, стараясь не хрустнуть и не шевельнуть ветви, прокрался к беседке в тени кустов. Акация давно облетела, но густое переплетение веток ночью казалось надёжным прикрытием. Жёлтый фонарик под сводом беседки освещал для Ра фигуры Старшего и Госпожи Лью, но для разговаривающих, очевидно, ночной сад тонул во мраке.

Впрочем, увлечённые разговором, они и не глядели по сторонам. Ра удивился их тону и позам – спорщиков, почти соперников, а не влюблённых. Старший держался за эфес; Госпожа Лью почти отвернулась от него, говорила через плечо и в сторону.

– Я не понимаю, – говорила она, – чем не угодила тебе. Ты – мой сюзерен, я делаю всё, что велит присяга…

– Ты меня презираешь, – сказал Старший с таким странным выражением, что Ра стало холодно. – Презираешь, не принимаешь всерьёз, я тебе смешон… Нет, не отрицай очевидных вещёй! Я люблю тебя – я вижу.

– Как я могу презирать своего сюзерена? – сказала Лью. – Разве я посмею?

Ра тут же вспомнил Ди, и Старший тоже, очевидно, тут же вспомнил Ди; в его тоне послышалось отчаяние с некоторой примесью злости:

– О, Лью, ты хоть знаешь, каково безответно любить собственную жену?!

Ра показалось, что Лью улыбнулась.

– Прости, Н-До, откуда мне знать…

Старший схватил её за плечи, повернул к себе, заглянул в лицо:

– Не можешь мне простить?! Не можешь смириться с тем, что не скрестила со мной клинка?! Сравниваешь с мёртвым, будь он проклят?!

Ра чуть не сел прямо на заиндевевшую траву.

– А, нет! – рассмеялась Лью, и её голос показался Ра совершенно бессердечным. – Как дурно думаешь обо мне! Госпожа Эу-Рэ всегда говорила, что надлежит благоговеть перед благодетелем…

Старший встряхнул её, как зарвавшегося пажа:

– Не смей!

– Прости, Господин, – сказала Лью с насмешливой кротостью. – Я должна молчать и повиноваться, как добрая жена. Мне лишь на миг показалось, что тебе этого, как будто, не хочется…

Старший отпустил её, остановился, опустив руки.

– Лью, – сказал он с мукой, – я не знаю, что делать. Прошлого не изменишь. Я ненавижу мертвеца за то, что ты любила его… но не мне с ним тягаться. Я сильнее – но что такое поединок с ним, когда не было поединка с тобой… я не могу тебе ничего доказать.

– Ты можешь, – возразила Лью, пожав плечами. – Можешь, но не хочешь. И, прости меня, подарок Небес, ты вообще слишком много от меня хочешь. Я всего лишь двойной какой-то трофей. Знаешь ту деревенскую скороговорку: «Татем у татя перекрадены утята»? – и рассмеялась.

– Ты такая скрытная! – воскликнул Старший с досадой. – Ты ничего не говоришь и злишься, когда я ничего не понимаю!

– Я знаю тебя наполовину, – сказала Лью. – Я знаю твое тело, но не знаю твоего клинка. Ты ведь понимаешь, чего это стоит?

– Хок, – пораженно проговорил Старший. – Ты – сумасшедшая.

– Ты тоже, – сказала Лью весело.

– Хочешь поединка со мной? – спросил Старший, кажется, чуточку расслабившись, даже улыбаясь. – Ты, правда, хочешь? На тростнике?

Лью погладила его по щеке.

– Кто же сражается всерьёз на тростнике? Нет, Господин. На остром оружии.

– Ты совсем сумасшедшая. Ты ещё больна.

– Я достаточно здорова, чтобы ты мог брать меня, но больна для поединка? Ты лицемер.

Старший выпрямился, щурясь, взглянул на Лью – и Ра понял, что он принял решение.

– Всё, пойдём, – сказал Старший, взяв Лью за руку.

– В спальню? – спросила она насмешливо.

– В оружейный зал. Меч взять. Для тебя. Острый. И я убью тебя.

– Вместе со своим ребенком? Сильно…

– Это уже неважно. Я убиваю своих партнёров. Чем больше люблю, тем более жестоко убиваю. Но ты – моя жена и, конечно, можешь передумать. И всё будет, как раньше…

Лью, смеясь, влепила Старшему правильную затрещину:

– Я никогда не боялась клинка в чужих руках! Ты убьёшь меня – и я умру счастливой, доказав себе, наконец, что принадлежала победителю!

Старший ткнул её кулаком в плечо, будто она не была женщиной:

– Я посмотрю, чего стоит твоя отвага… и как быстро ты опускаешь оружие. Не надейся, что я пощажу тебя из-за метаморфозы! Мне плевать. Я устал. Я больше не могу лежать у твоих ног и скулить, когда тебе хочется смеяться надо мной.

Лью сняла с крючка фонарик; супруги вышли из беседки и быстро, почти бегом, направились к дому. Ра, уже не в силах уйти, в ужасе, в ажитации, в полном душевном раздрае, шёл за ними, держась в тени – понимая, что им безразлично всё вокруг, как всегда перед поединком.

В ту ночь Ра понял, почему Ар-Нель из Семьи Ча назвал Старшего сумасшедшим – и был готов подписаться под этим определением. Ар-Нель обладал фантастическим чутьем, а безумие Старшего показалось Ра почётным, как золотая кайма вокруг фамильного герба.

«Я тоже так хочу! – подумал Ра, когда Старший и Лью отперли оружейный зал и скрылись в нем. – Я хочу, чтобы было невероятно! Я хочу коснуться ладони Госпожи Ночи, Госпожи Любви-и-Смерти – и будь, что будет! Наверное, надо всех разбудить, сказать, что эти двое решили совершить преступление, как минимум, против нравственности – но, прости мне Небеса, я не могу. Даже если они убьют друг друга».

Они вышли через три минуты. Лью держала меч в руках – не тренировочный клинок, а Разум Стали, принадлежавший кому-то из почивших предков, Ра видел это даже в сумерках. Узнать Лицо Лезвия нельзя было, но уж простую вещицу от благословенного меча любой отличит и в кромешной тьме.

Старший поставил фонарь на каменные перила террасы.

Лью обнажила меч, отшвырнула ножны в сторону и сбросила с плеч накидку из меха лесных котов. В полумраке она казалась воплощением самой Ночи, а Старший нимало не напоминал День, скорее, представившись Ра каким-то сказочным демоном-бойцом.

Он стоял, поглаживая клинок пальцами, будто не воспринимал Лью всерьёз, и говорил:

– Я, конечно, не собираюсь делать скидки на твою метаморфозу и на твоего младенца, которого ещё почти нет. Мне всё равно, ранена ты или здорова. Ты отлично знаешь, что правила везде таковы – слабый умрет.

– Вероятно, мне придется заколоться, если я случайно прирежу тебя, – смеясь, сказала Лью – и атаковала с поразившей Ра стремительностью.

Старший переменил позу быстрее, чем меняется очертание дыма в ветреный день, остановив её клинок. Лью отступила и сделала несколько танцующих шагов – «Полет Ласточки» – прикидывая уязвимые места в обороне Старшего. Она двигалась чётко и упруго, как отличный боец – а лица супругов сделались именно такими, каких Ра совсем не ожидал, несмотря на все жестокие слова: азарт, злая весёлость, та самая, которую ему уже приходилось видеть.

Лью казалась прирождённой убийцей, непредсказуемая и стремительная – но её положение успело измениться, и сказывалось отсутствие тренировок. Старший, когда она запнулась на выпаде, усмехнулся:

– Ты путаешься в юбке!

Почти в тот же миг её клинок разрезал его кафтан, на волос не дойдя до тела – у самой шеи:

– Ты загляделся, Н-До, Господин-Страшная-Смерть!

– На твою грудь! – рассмеялся Старший. – Клянусь Небесами, в бою выглядит восхитительно. Тебе не мешает?

– Мне непривычно, – Лью снова атаковала, очень красивым «Прыжком Кота». – Но пусть это тебя не обманывает!

– Ты задыхаешься. Тебе больно?

– Я терпелива. Дыхание выровняется, – пообещала Лью, но отступила, пытаясь выиграть время.

– Ты хороша в бою не по возрасту, – заметил Старший, остановившись и улыбаясь. – Я вижу, тебя отлично учили. Ты хороша, только слишком молода для меня… и была молода для мертвого, будь он проклят…

Слишком медленный бой, подумал Ра, ей всё же тяжело, они уже закончили. Ра ждал, когда Лью ответит просьбой прекратить игру – но она начала прекрасную продуманную атаку, заставив Старшего сделать три шага назад. В какой-то момент Старший выглядел нерешительно, даже растерянно. Лью уже победительно улыбнулась, сделав в высшей степени опасный выпад – но Старший выбил меч у неё из руки именно в тот миг, когда казался наиболее уязвимым, почти раскрытым.

Клинок отлетел шага на три и упал со звоном; Лью невольно отследила его падение, а Старший сбил её с ног и приставил клинок ей к горлу.

«Укус Паука», да, подумал Ра. Вот как это выглядит. Подло, в сущности – но эффективно.

– Силы ада, – пробормотала Лью с навернувшимися слезами. – Опять…

– Хороша, хороша, – сказал Старший, улыбаясь. – Невезучая только. И ещё наивная. Молодо-зелено.

– Ну давай, убей же меня! – огрызнулась Лью, но Старший сгреб её в охапку, поднял с земли, прижимая к себе сильно и грубо, и сообщил, усмехнувшись:

– Я передумал.

Потом Старший целовал её, она дралась, перестала драться, обвила руками его шею, плакала, стирала слезы щекой Старшего и спрятала лицо у него на груди. И Ра видел именно то, что нельзя видеть вообще никому – не сумев найти в себе силы вовремя уйти.

Он снова думал о трагической любви. А что ещё ждать от жизни, когда у тебя в родне пара сумасшедших, чья жизнь годится в темы для баллады?

Ра жалел только, что это нельзя рассказать. Его собственные волнения и душевные смуты показались мелкими и далёкими перед теми, кто строил судьбу, выдирая целые страницы из Небесной Книги.

Ра возвращался в свои покои в смятении чувств – и его вернуло на землю внезапное появление на пороге Третьего.

Третий Брат стоял, прижимаясь к дверному косяку. В темноте его лицо показалось Ра белым, как бумага.

– Ты не спишь? – удивился Ра.

– Змеи, – сказал Третий хрипло. – Я хочу остаться с тобой. В маленькой спальне, где я спал – змеи, светящиеся змеи…

Ра передернуло. Он схватил Третьего за руки – и его обдало влажным жаром. Третий вцепился в рукава Ра, пошатнулся и чуть не упал.

– А, проклятие, – прошептал Ра в ужасе. – Слушай, драгоценный, я думал, твоя лихорадка прошла ещё до свадьбы Старшего…

– Да, – Третий кивнул и снова кивнул, блестя глазами; Ра теперь ощущал, как дрожат его пальцы. – Я в порядке. Но всюду эти змеи…

И единственное, что Ра догадался сделать – это усадить Третьего на свою постель, почти силой. А больше ничего сделать было нельзя: зимняя лихорадка – такая простая вещь, потрепав несколько дней, она постепенно проходит сама собой… если не возвращается.

А если возвращается – то, может статься, уходя, заберёт с собой. Об этом Ра слышал много раз, но до сих пор не видел – и даже в страшном сне не мог увидеть, что такое случится с Третьим. А что сделаешь? Горячий отвар чок с акациевым сиропом? Натереть ступни козьей шерстью? Обернуть зеркала красной материей? Зажечь курительные свечи, отгоняющие демонов? Разбудить Мать? Послать пажа в город за врачом с патентом Государя? Поехать самому, немедленно?

Врач приедет к полудню, может быть, застанет Третьего в живых, послушает его дыхание и велит заварить чок с сиропом акации…

– Останься здесь, – сказал Ра Третьему и вышел, чтобы разбудить слуг. И это было очень некстати, из-за безумных игр Старшего и Госпожи Лью – но на счастье Ра дикарь, паж Госпожи Лью, проснулся сам собой.

– Согрей воды, – сказал ему Ра, чувствуя намек на облегчение оттого, что кто-то из старших – пусть дикий горец – находится поблизости. – Скорее. Мне надо.

И рассказал, зачем надо, пока вода в котле не зашумела, как ветер в кронах деревьев…

Запись N87-03; Нги-Унг-Лян, Кши-На, особняк Л-Та

Вот чего мне не хватало.

Умирающего мальчишки из Семьи, где я служу. Едва ли не сразу после свадьбы. Везуха.

Вот же не спалось мне этой ночью! Во-первых, какое-то странное напряжение чувствовалось между Н-До и Лью, чертовщина какая-то. Злые искорки в глазах, улыбки непонятные и тоже недобрые…

Мне кажется, что эта сладкая парочка всё-таки не срастается. Что Н-До со своим норовом уже жалеет, что взял чужую девчонку, а Лью тихонько бесится от осознания этого. Мне хочется за ними присматривать, тем более, что вечером они не то, что отсылают меня, а прямо-таки гонят от себя.

И Лью смеётся и краснеет, и в глазах те же чёртики. Я боюсь за неё: всё-таки она – мой ближайший знакомец в этом мире. Из опаски шпионю.

Я наблюдаю, правда, издалека, всю эту компанию ночью в саду: Ра, озабоченного подростка, который вечно смотрит на Лью голодными глазами, а сейчас шпионит вместе со мной, саму Лью и Н-До. Мои юные голубки воркуют на повышенных тонах в беседке за домом, а потом рубятся на боевых мечах.

Выглядит ужасно. Слишком уж напоминает спровоцированную попытку убийства – но Н-До, вроде бы, остывает в последний момент, когда Лью уже обезоружена. А может, его просто возбуждают драки, как и полагается здешнему парню, заклиненному на убийствах: то, что происходит дальше, изрядно похоже на изнасилование – и я мучительно не знаю, ввязаться ли, оставить ли всё, как есть…

В конце концов, решаю, что следует соблюдать букву устава Этнографического Общества: не участвуй в жизни аборигенов, устраняйся и наблюдай, пока это возможно. Всё, что я делаю – это убеждаюсь, что жизни Лью непосредственная опасность, вроде бы, не грозит. После – отправляюсь спать с тяжёлым сердцем.

Задремать не успеваю: Ра выскакивает в коридор, ведущий в людскую. В людской у меня угол, который я делю с горбуном и двумя молодыми конюхами; слуги спят, я выхожу узнать, что случилось.

И узнаю. Ма-И, Третий Брат, вот-вот кончится от осложнения зимней лихорадки.

Дьявольщина.

Зимняя лихорадка – инфекционное заболевание. Возбудитель – вирус, несколько родственный вирусу земного гриппа. Болезнь протекает довольно легко – если не даст осложнение на дыхательные пути. В последнем случае смерть – совершенно обыкновенное дело: в поражённых лёгких начинается тяжёлый воспалительный процесс, горлом идет кровь с гноем, дышать всё труднее – и приветик.

Ра идет со мной на кухню, приносит сироп, приносит лепестки для заварки – роняет крышечку от сосуда с сиропом, руки у него трясутся, а на глазах слёзы. Надо думать…

Мне хочется отослать его. Он тоже элементарно может заразиться.

– Господин Ра, – говорю я, – тебе надо поспать. Ты ничем не поможешь.

– Я пойду к Третьему, – говорит Ра. – Он один.

И исчезает быстрее, чем я успеваю возразить.

Я завариваю «простудный» чай, приторно пахнущий – то ли на анис похоже, то ли на корень солодки. Капли датского короля… Думаю.

Вольно мне было корчить Эскулапа в деревне А-Нор! Я достаточно знаю физиологию аборигенов, чтобы вправлять вывихи, останавливать кровь и заговаривать зубы. Но тут вышел другой случай.

Смертельная болезнь. Местные не знают способов лечения; тот, кто подцепил эту дрянь, предоставлен сам себе. Медицина в Кши-На среднепродвинутая, для такого уровня развития цивилизации – весьма неплохая, но, приблизительно понимая, что такое бактерия, и отменно обращаясь с ранами, здесь ещё понятия не имеют, что такое вирус.

Хуже того: я тоже не знаю, что делать.

Наши биологи не занимаются местной патанатомией. Аборигены сильно отличаются от нас, настолько сильно, что, в сущности, здешнюю медицину землянам пришлось бы создавать с нуля – если бы это только пришло кому-нибудь в голову. Врачебная практика этнографам запрещена: в мире до сих пор действует естественный отбор, нарушать порядок вещей таким образом – почему-то грешнее, чем ввязываться в сложные отношения между разбойником, к примеру, и его жертвой.

Да и то, ведь вступиться за ограбленного – естественный поступок, о котором все, кроме благодарного уцелевшего, забудут через неделю, а вот исцелить смертельно больного – это чудо. Немедленно прослышат, будут болтать; целитель – не костоправ, целитель – полубог, и вот ты благополучно херишь миссию, возясь с больными туземцами. К тому же, я вовсе не медик. Я знаю, как пользоваться аптечкой, мне предоставили информацию о симптомах самых распространенных местных болячек (странно бы смотрелся на Земле соглядатай, не знающий, что такое насморк!) – но и не более того.

Допустим, я понял: у парня осложнение зимней лихорадки. От этого умирают – аборигены, естественно. Земляне защищены биоблокадой, но и так, скорее всего, не передалась бы местная зараза – другая у нас биохимия. Что я должен делать? Погоревать вместе с родными мальчишки и записать похоронный обряд – приличных похорон в банке данных ещё нет.

Тем более, этого Ма-И я почти не знаю. Он – замкнутый и неразговорчивый, шумных сборищ не любит, внимания к себе особенно не привлекает. То читает, то рисует. Со старшими братьями только отрабатывает фехтовальную технику. Фехтовальщик – не фонтан, совсем. На старших, да и на младшего, не похож особенно: они – сплошной драйв и натиск, а он – тихоня и, кажется, мямля…

Всё равно не жилец, думаю я и несу ему горячий отвар с сиропом, а заодно прихватываю и свою торбу – на всякий случай. Но не собираюсь ничего применять. Во-первых, нельзя. Во-вторых, если парень и выкарабкается сейчас – убьют потом, на поединке. Тихоньких тут не слишком любят, ими почти брезгают.

Пока я готовил отвар, Ра зажёг фонарик в своей комнате. Настоящих дверей тут нет, дверные проемы задвигаются выдвижной панелькой, как в купе; местные жители ценят уединение, не теснятся, как часто бывает в такую эпоху. Панелька отодвинута – Ра ждет, когда я приду.

Ма-И дремлет на тахте Ра. Он очень бледен, губы синие; светлые волосы прилипли к лицу. Свернулся клубочком, дышит с таким хрипом, что от двери слышно. Грудь ходит ходуном, как у задыхающегося. Всё вместе выглядит очень впечатляюще, даже для неспециалиста.

Ра сидит рядом на коленях, гладит Ма-И по щеке, по плечам, кусает губы. Поворачивается ко мне:

– Будить ли Мать? Будить ли Отца? Госпожа Лью говорила – ты понимаешь в болезнях…

Ну да. Это ты спрашиваешь, доживет ли твой братишка до утра. Хороший вопрос. А я знаю?

– Господин, – говорю я, – так сразу не ответишь. Мне надо помолиться… горским богам. Тебе лучше уйти, а то боги меня не услышат. Не вздумай звать Господина Н-До – он спит с Госпожой Лью, если она заразится зимней лихорадкой, это может убить и её вместе с ребенком.

Ра обхватывает себя за плечи. Мнется.

– Иди, иди! – говорю я грубо. – Вытолкать тебя, что ли?

Дикарское хамство, как всегда, срабатывает лучше, чем изысканная светскость. Ра кивает, выходит. Я присаживаюсь на край тахты, спиной к двери.

Что ж мне с тобой делать, Ма-И, думаю я. По уму, тебе нужны антибиотики, кислород, капельница с чем-нибудь, поддерживающим сердце, и наблюдение специалиста. И этого всего ты, конечно, ни при какой погоде не получишь. За сеанс экстренной связи с базой мне комконовцы голову оторвут, да тебе этот сеанс ничего и не даст: у биологов будет одно на языке – не смогу ли я доставить им твой труп для вскрытия?

Они вас не любят, биологи. Ваших животных, ваши растения – другое дело. Но вас самих считают ошибкой природы – в этом они заодно с КомКоном. Агрессивными мутантами считают, недочеловеками, примитивной культурой. Материалом для препаратов.

Не будем звать биологов.

Ма-И дёргается и кашляет. Кашляет, кашляет и кашляет, до рвотных позывов. Но крови на губах, вроде бы, пока не видно. Я разламываю очередную капсулу нейростимулятора – что ещё я могу сделать? – и держу голову Ма-И, так, чтобы он хоть сколько-нибудь вдохнул.

Он судорожно втягивает воздух, всхлипывает. Он горячий, дыхание как из печки – и горячими пальцами вцепляется в мою руку. Смотрит, мутно:

– Ник, это ты? У меня вот тут что-то… развяжи вот… – и свободной рукой пытается ослабить воображаемую удавку на горле.

И я пропадаю. Фундаментально нарушаю устав. В конце концов, ему всего лет семнадцать, а бросать на произвол судьбы ребенка, даже инопланетного ребенка, нелюдя и эволюционное извращение – мне нестерпимо.

Ладно, выговор мне получать ещё не скоро!

– Сейчас полегчает, не бойся, – говорю я. Треплю его по голове, достаю из своей чародейской торбочки шприц с дозой биоблокады. Дьявол, этого делать нельзя, нельзя, нельзя! Клинически не опробовано, он – чужак, его наша биохимия может просто убить на месте… но нет у меня больше ничего. Горские боги дадут – биоблокада убьёт только вирус, относительно не тронув иммунную систему. – Будет чуточку неприятно, а потом легче, – обещаю я и втыкаю шприц в еле заметно выступающую на запястье вену.

Да уж, неприятно ему не чуточку! Кашель сгибает его пополам, он задыхается, цепляется за меня – а мне остается только совать к его носу всё ту же сломанную капсулу и уговаривать:

– Ну давай, Ма-И, дыши, дыши! Не валяй дурака.

Чувствую себя ужасно. Вот сейчас он умрёт, а меня обвинят в грязном колдовстве и причинении порчи – а вот нечего молиться у постели юного Князя кому попало! Дурак я, дурак! Дорога в ад вымощена благими намерениями…

В комнату заглядывает Ра, отшатывается.

– Ник, что ты делаешь?!

– Пытаюсь заговорить демона лихорадки, – огрызаюсь я, и остатки пустого шприца тают у меня в руках. – Упрямый… зарраза…

Ра подходит, садится рядом, заглядывает мне в лицо, смотрит на брата. Ма-И больше не кашляет, его мышцы расслабились – боюсь, что это агония.

Осторожно кладу его на тахту. Он дышит, но его глаза закрыты, лицо кажется отрешённо спокойным. Вроде хрипы не так слышны, хотя пёс его знает…

– Третий спит, да? – спрашивает Ра шепотом. – Ему лучше?

– Если боги захотят, – говорю я. – Не смотри ты на меня так! Я просто человек! Знаю кое-какие травы и заговоры – и всё!

– Ник, – говорит Ра проникновенно, – ты хороший. Я всё понимаю. Никто не узнает, что ты колдовал, чтобы помочь Ма-И – а я тебе этого никогда не забуду.

С родными вы – просто воплощённое сострадание, думаю я, но когда дело доходит до драки – вообще забываете, что это такое. Планку срывает вместе с гвоздями.

– Я ещё не знаю, поможет ли мое колдовство, – говорю я мрачно. – Надо подождать, поглядеть день-другой…

– Но Ма-И лучше, – говорит Ра. – Я же вижу!

Он везунчик, этот Ма-И! Дыхание у него потихоньку выравнивается и температура понемногу падает. Похоже, он, действительно, уснул – после такой дозы стимулятора обычно срубает очень чисто, особенно если не чувствуешь сильной боли. Если биоблокада не сожрёт вместе с вируснёй его родные антитела – можно сказать, Ма-И уцелел.

– Подожди радоваться, – говорю я. – До утра он доживёт, а дальше…

Ра хватает меня за рукав. Забылся, конечно. Переволновался.

– А, оставь! Не говори так… или ты боишься сглазить его? – и затыкается.

Очень хорошо.

– А ты всё болтаешь и болтаешь, – ворчу я самым горским и дикарским образом. – Лучше бы тоже поспал. Я посижу с твоим братом.

Ра приносит тюфяк из комнаты Ма-И и устраивается рядом с жаровней. Засыпает быстро – его отпустил ужас. Я поправляю фитиль в фонарике.

Видимо, в этом мире у меня такой принцип работы: чтобы вызвать доверие к себе, надо прийти на помощь в экстремальном случае. Может, если Ма-И выживет, мое положение в доме Л-Та изменится к лучшему, как знать…

Ра просыпается ни свет, ни заря – рывком. Вскидывается.

– Ник, Третий жив?

В окно, затянутое пергаментом, еле просачивается серенький утренний отсвет.

– Жив твой брат, жив. Спит. Ещё долго будет спать – ты его не буди. Он должен победить демонов во сне, понимаешь? – говорю я с компетентным видом.

Ра кивает, тихо встает, на цыпочках выходит из комнаты, прихватив свой меч и шерстяной плед.

Ма-И вправду спит. Он мне очень нравится: лицо уже не выглядит восковым, он дышит ровно, только чуть похрипывая, и жар потихоньку сходит – ещё температурит, но уже не сгорает заживо. Везуч, везуч! Похоже, ухитрился справиться с биоблокадой, когда она съела вирус.

Ну что можно сказать? Честно заработал себе ещё несколько лет – а там уж как выйдет. Молодец.

Ра возвращается вместе с Юу и Н-До. Вся эта компания тут же сооружает передо мной живую картину «Братская любовь» – как они смотрят на Ма-И, как осторожно дотрагиваются до его лба и щёк, чтобы прикинуть, спал ли жар! Воплощение заботы…

– Ник, – говорит Н-До, – ты можешь получить всё, что захочешь. От Матери с Отцом, от меня – только скажи, что тебе надо. Ты… а, Ник, ты нам всем Небесами послан! – и улыбается.

– Вы Ма-И только особенно не тискайте, – говорю. – Не разбудите. Он ещё не совсем здоров… Юу, руки убери! Пусть он спит себе. Ничего мне не надо, на самом-то деле. Этот парень – теперь родственник моей Госпожи, и всё тут. Теперь уходите, дайте брату отдохнуть.

Они проникаются до глубины души.

Проходит совсем немного времени. Ма-И ещё спит, а замок Л-Та уже поголовно в курсе, что я вытащил с того света Третьего Сына Князя горскими молитвами или как-то там ещё. Мне приносят «жасминовый чаек» и вафли в комнату Ра; лакей кланяется в пояс. Госпожа Л-Та приходит и смотрит с трагическим видом – ей страшно задним числом.

– Ник, – говорит она, пытаясь казаться строгой, – я прошу тебя впредь сообщать мне, если кто-то из моих детей оказывается в опасности. Мой Младший сверх меры щадит меня – ему следовало бы меня разбудить… Меня леденит мысль о том, что Третий мог оставить мир, когда я спала…

– Да ладно, – говорю я, – чего там… Всё же, слава Небесам, обошлось, Госпожа – вот и хорошо. Но вообще, я учту ваши слова, конечно.

И Снежная Королева Л-Та прикасается к моему плечу кончиками пальцев, выражая тот максимум нежных чувств, который только доступен аристократке королевской крови по отношению к дикарю и плебею. Королевская благодарность… Потом целует Ма-И в лоб и удаляется.

И моя репутация в доме меняется в корне.

К тому времени, как Ма-И приходит в себя и просит глоточек воды, у меня есть отдельная комната, как у управляющего замком. Меня переодевают важным господином. Князь Л-Та порывается дать мне денег, но я беру у него только золотой «на лепестки» и прошу меня простить – ничего мне больше не надо. Ну дикарь я, что с меня взять!

Произвожу впечатление. Старые слуги на меня больше не косятся; мне кланяются, меня называют Господин Ник, это звучит немного смешно, но внушительно. Лью, узнав о произошедшем, как в старые добрые времена хватает меня за руку – не светски, искренне.

– Ник, я страшно рада! – и видно по лицу, что, действительно, страшно рада. И поворачивается к Н-До. – Помнишь, я рассказывала, как Ник мне ногу вылечил? Он – как учёный лекарь, он, знаешь, ещё… когда в поле одна крестьянская молодуха поранилась, ей руку зашил! Ниткой! И кровь перестала…

Она говорит с Н-До весело и оживлённо, как будто никакой метаморфозы не было, а Н-До – её старый приятель. Болтает, как в деревне… И Н-До радостно улыбается без всякой дурной изнанки.

– Любовь моя, нехорошо говорить «молодуха», как мужики. Надо – «молодая женщина».

– Зануда! – хихикает Лью, поражая меня. – Господин-Растяни-Лягушку!

– Деревенская девчонка!

– Светский сноб! Взял жену из конюшни, теперь стыдится! Стыдишься? Признавайся!

– Госпожа-Оса! Кусаешь – а сладкого не даёшь!

– Научи меня светским манерам, пока я ещё не стара! Научишь? Начнем с жасминового настоя с печеньем – как его едят при дворе? Так?

– Начнем с поцелуев. Только не здесь, – и Н-До тащит Лью из комнаты, а она отбивается, сильно – но в шутку. И со мной случается временный ступор.

Что-то вчера между ними случилось. Что-то принципиальное, чего я не понимаю. Они сыграли в поединок? Решили что-то для себя? С них обоих после этой драки со злыми подначками свалилась какая-то тяжесть, ярмо, которое не давало Лью быть собой, а Н-До лишало уверенности в себе… похоже, я ошибался в этих ребятах.

Ма-И смотрит на брата с женой и застенчиво улыбается; его бледные щёки порозовели.

– Ник, – говорит он тихо, ещё сипловато, – ты очень хороший лекарь. Наверное, тебя бы приняли в Академию Государя, не будь ты горцем…

Я усмехаюсь. Это – запомним, на Академию любопытно было бы взглянуть, но – оставим на потом.

– Куда мне, Господин. Я – человек простой… у нас в горах все травки знают.

– Никто не умирает от зимней лихорадки, да?

Не буду врать.

– По-всякому. Счастливый ты, Господин. Травки тоже, знаешь, не на всех действуют.

Ма-И прикладывает свою узкую ладонь с длинными пальцами к моей – как Лью.

– Я – твой должник. Умирать – страшно, тем более – от удушья…

Его непосредственная благодарность меня трогает. Я, пожалуй, сделал всё правильно. Я всё меньше чувствую их чуждость – вот опять мне кажется, что они понятны. Всё, что сторонним взглядом кажется гадким – закономерно.

Если мне придется опять решать, не нарушить устав ради кого-нибудь из аборигенов – я, кажется, его снова нарушу.

* * *

С Ар-Нелем у Ра вышло не очень хорошо.

Ра очередной раз зашёл к Третьему, проверить, не померещилось ли чудо его спасения и не изменилось ли чего, как раз когда Ар-Нель остановил коня у парадного въезда и крикнул привратника. И Крошка Ие прибежал взапыхах оповещать своего обожаемого господина, когда скандал уже был в самом разгаре:

– Младший Господин, там, у ворот, твой Второй Брат и Господин Ча… сейчас драться начнут!

– А, бездна! – воскликнул Ра в сердцах и кинулся к воротам опрометью, едва накинув плащ на рубашку.

Успел вовремя. Второй стоял в позе «Падающий Град» с обнажённым клинком, но Ар-Нель ещё не извлек меч из ножен, хотя и держался за эфес. Необрезанный жеребец Ар-Неля фыркал и нервно рыл копытом замерзшую грязь.

– Уверяю вас, бесценный Господин Л-Та, – говорил Ар-Нель в этот миг с подчёркнутым и довольно-таки оскорбительным терпением, – я прибыл сюда по приглашению. И до сих пор не размахиваю оружием перед вашим носом исключительно потому, что не желаю вызвать у вас никаких грязных мыслей.

– Даже не думай, что я жажду сразиться с тобой за тебя, Ча! – фыркнул Второй. – Мне просто хочется тебя проучить, я желаю, чтобы ты убирался – и только!

Ар-Нель пренебрежительно улыбнулся.

– Ах, великолепный Господин, я завидую вашему воображению! Вы можете представить себе аристократа испуганным вашими словами и вашей эффектной стойкой? Видите ли, только обязательства перед вашим родственником…

У Второго дернулась щёка.

– Второй, стой! – крикнул Ра, распахивая створку ворот. – Это я пригласил Господина Ча!

– Ты?! – Второй вкинул меч в ножны и смерил Ра укоризненным и надменным взглядом. – Младший, зачем тебе этот расфуфыренный франтик на тонких ножках?!

– Не смей выбирать мне друзей! – заявил Ра обиженно. – Я тебе друзей не выбирал.

– Забыл, что я старше? – усмехнулся Второй.

– Каменная горгулья на беседке старше тебя, – огрызнулся Ра, – но её голова – из рыхлого песчаника!

Второй пожал плечами.

– Когда-нибудь вы будете стыдиться этой ссоры, Господин Юу, – сказал Ар-Нель, но Второй удалился, не удостоив его ответом.

Ра поклонился, и Ар-Нель ответил на поклон с дружелюбием, несколько притушившим стыд, от которого у Ра горело лицо.

– Мне жаль, что Второй так… – начал Ра, но Ар-Нель махнул рукой и взял своего жеребца за повод.

– Вы позволите мне войти, мой дорогой? Господин Юу намекнул, что в вашей Семье не всё благополучно, и я огорчён сердцем, что не могу подарить Господину Ма-И красный фонарик с Добрым Словом. Я понимаю, что мне приличнее было бы уехать – но я хотел непременно побеседовать с вами, мой милый Младший Л-Та.

Ра позвал конюхов. Ар-Нель бросил им повод коня и направился за Ра в сад.

– Вам не холодно, друг мой? – спросил он между прочим.

У Ра снова вспыхнули щеки – он невольно сравнил собственный растрёпанный вид с небрежным шиком Ар-Неля.

– Нет, пустяки… Вы можете привести голубой фонарик, Господин Ча. Моему Третьему Брату лучше – за него молился горец Госпожи Лью, и жар спал. Совсем.

– Зимняя лихорадка, отступающая от молитвы – это отменная тема для благочестивой беседы, – усмехнулся Ар-Нель

– Это правда! – сказал Ра горячо.

– Но я же не спорю. Отмечаю, что Небеса явили чудо – всего лишь.

Ра собирался пригласить Ар-Неля в дом, но тот уверенно свернул к той самой беседке, где они познакомились в день свадьбы Старшего.

– Если вы не мёрзнете, дорогой Младший Л-Та, лучше нам побеседовать без стен вокруг. В стенах бывают щели, а из щелей торчат уши.

– Кто услышит, кроме моих родственников? – удивился Ра.

– Но я желал бы сообщить некоторые вещи лично вам, а не вашей родне.

Ра хотел возразить, что у него нет секретов – но поразмыслил и не стал спорить. Я уже достаточно взрослый, подумал он. Вовсе не обязательно сообщать Отцу и Матери о любом пустяке, а Братья так дружно ополчились на Ар-Неля, что истолкуют превратно даже самое благочестивое из сказанных им слов.

Они остановились в беседке. Тусклое солнце поздней осени озаряло обнажившийся сад, и сквозь ставшие прозрачными заросли акации можно было видеть легко, как сквозь опущенные ресницы.

– Очень хорошо, – сказал Ар-Нель, оглядевшись. – Мы одни.

Ра запахнулся в плащ и кивнул.

– Позавчера я гостил у Господина Смотрителя, – сказал Ар-Нель негромко. – Вместе с Отцом, который привез Госпоже Эу-Рэ медовое печенье и бумажные цветы для души бедного Ляна. Многие друзья Господина Смотрителя привезли медовое печенье, дабы душа Ляна не чувствовала себя одиноко и горько в Обители Цветов и Молний.

– А мне что за дело до этого? – хмыкнул Ра. – Ляна убил Н-До, убил на поединке – душа Ляна не должна бы таить обиду.

– Что такое обида мёртвых по сравнению с обидой живых?

– Вы хотите сказать, что Всегда-Господин изыскивает способ отомстить моему Старшему?

– Нет, – Ар-Нель мотнул головой так, что качнулись длинные серьги. – Он хочет отомстить всем Л-Та. А главное – вам, дорогой друг.

– Мне?!

– Среди друзей Эу-Рэ – Господин Великий Экзекутор, Уважаемый Господин Канцлер и Господин Третий Советник Государя. Они пили с Всегда-Господином сливовое вино и обсуждали самые последние новости: незадолго до свадьбы вашего Старшего Брата Господин Гадальщик Государя утвердил вашу кандидатуру на роль Официального Партнёра Наследного Принца.

Ра ещё туже запахнулся и сел. У него звенело в ушах.

– Не может быть, – пробормотал он потерянно. – Но мне не присылали письма…

Ар-Нель рассмеялся.

– Мой милый Младший Л-Та, вы мните себя такой важной птицей, что Принц, по вашему разумению, должен писать вам первым? Нет, вскоре вы напишете ему письмо, к которому приложите след вашей ладони. И года через три вы, как бы ни решили Небеса, станете коронованной особой. И у вас будут серьёзные враги при дворе. Завистники и жаждущие мести.

Ра почувствовал, что его знобит.

– Господин Ча, – прошептал он, стараясь не лязгать зубами, – откуда вы знаете?

– Ваш отец – гордец, – сказал Ар-Нель, – а мой – интриган. Пёстрый пёс, который вытаскивает удачу за хвост из любой норы. Боюсь, древность вашего рода и ваша кровь, почти та же, что и у Детей Дома Государева, не так значимы для устройства судьбы, как связи и умение слышать чужие речи, обращённые чужим ушам.

– Но ведь Эу-Рэ… – Ра запнулся. – Я хочу сказать – Эу-Рэ ведь не такая уж и важная фигура? По сравнению со мной, если уж Господин Принц считает…

Ар-Нель вздохнул.

– Наследный Принц не считает. Он вообще вас не знает. И толпа благородных юношей готова целый год спать на навозной куче и обедать там же, если это даст им хотя бы тень шанса занять ваше место. Среди этих юношей – немало тех, кто родился в тот же месяц, день и час, что и Принц; по крайней мере, так утверждают их матери. Ладони же и прочие суеверия вроде Потайной Шестёрки – это деревенские игры, и весь свет это подтвердит.

– Тогда – почему же Гадальщик выбрал меня? – спросил Ра, дрожа от холода и возбуждения. – Господин Ча, простите – я ничего не понимаю…

– Вы ещё слишком молоды, – сказал Ар-Нель. – И ваши почтенные родители не желают посвящать вас в грязные игры двора. Ваш отец не слышит никаких намёков; он хочет, чтобы его просили Ближайшие Родственники Государя, чтобы вернулась давняя слава вашего рода… не исключено, что в самом скором времени он дождется этого. Легенды вашей Семьи не так опасны, как драка между кланами близких родственников Государя – а они могут передраться насмерть, выбирая, чей сын достойнее.

– Я могу стать Государем… – прошептал Ра, которого вдруг озарила безумная и сияющая мысль. – Если Небо поможет мне выиграть поединок… Вы ведь об этом, милый Господин Ча?

Ар-Нель улыбнулся, как старший брат.

– Ваши шансы очень невелики, мой друг. В этом тоже заключается расчет Главного Гадальщика и самого Государя с его советниками. Вы – Князь, ваша кровь чиста, род древен, но вы – деревенский юноша. Не вам тягаться с тем, кого учили лучшие фехтовальщики страны – а может, и мира, как знать…

– Это неважно! – выдохнул Ра, которому вдруг стало жарко на пронизывающем ветру. – Господин Ча, вы… вы ведь об этом хотели со мной поговорить?!

– Я хотел вам сказать, что Господин Эу-Рэ поклялся тенями предков лить холодную воду на ваш огонь – сколько сможет. Он говорил о вас с Великим Экзекутором, называя вас «братцем убийцы» и «загорелым деревенским щенком». Он готов на всё, и, если хотите, я буду следить для вас за всеми его действиями. Это раз. Два… меня учили фехтовальным приемам, которые могут вам пригодиться. И моя рука – к вашим услугам.

– Вы ведете себя как давний и верный товарищ, – сказал Ра, пытаясь улыбнуться. – Это так удивительно… Чем я могу отблагодарить вас, дорогой Господин Ча?

Ар-Нель печально усмехнулся.

– Милое Дитя… простите мне эту фамильярность… Я веду себя как записной интриган и подлец. Когда в такой провинции, как наша, появляется будущий Официальный Партнёр Наследного Принца, все жители делятся на две группы: те, кто пакостит из зависти, и те, кто подличает из дурных надежд. Я – из вторых; надеюсь стать близким другом того, кто войдет в Семью Государя, причем – успеть предложить дружбу быстрее прочих. Но – будь вы менее милы мне, карьеру делать было бы тяжелее.

Ра вспомнил неожиданный ажиотаж на свадьбе Старшего и сморщил нос.

– Вы не похожи на подлеца, – сказал он искренне.

– Значит, я – подлец, не похожий на подлеца, – рассмеялся Ар-Нель. – Но вы совсем замерзли, даже при том, что вас греет честолюбие. Позвольте предложить вам услугу – я могу согреть вас лучше. Прикажите принести «тростник» – мы сыграем в спарринг.

– Почему не клинки? – спросил Ра несколько уязвленно.

– Я обычно не дерусь на мечах с заведомо более слабым противником, – сказал Ар-Нель. – Не обижайтесь на эту бесцеремонность, Младший Л-Та – считайте меня занудой-наставником. Я слишком намного старше вас – нас разделяет больше лет, чем вашего безумного брата и его маленькую подругу.

– Я сам принесу «тростник», – сказал Ра. – Принесу – и мы посмотрим, так ли уж я слаб!

– Если бы самоуверенность брала города, я был бы вашей рабыней, – улыбнулся Ар-Нель, и Ра снова не нашёл сил по-настоящему обидеться.

Второй Брат не удержался – пришёл-таки смотреть на поединок.

Ра подумал, что его можно понять: кто удержится? Это любопытство особого порядка. Ра был даже горд тем, что Второй смотрит – ровно до тех пор, пока Ар-Нель не выбил его оружие первый раз.

Ра растерялся. Ар-Нель оказался совершенно непредсказуемым и стремительным бойцом. Его небрежные движения и рассеянная светская улыбка обманули бы и более опытного противника, чем Ра – Второй присвистнул, перешептываясь со своими пажами, когда Ар-Нель обозначил смертельный удар.

– Оэ! – крикнул Ра. – Это – спарринг или репетиция убийства?

– Вы не двигаетесь, Дитя, – ласково сказал Ар-Нель и ударил Ра по пальцам так, что тот снова выпустил «тростник» из руки. – Вот так будущие очаровательные женщины лишаются правой кисти и всех прав, друг мой. Поднимите… Вам надо научиться защищать себя – даже если придется убить.

Ра сжал на эфесе онемевшие пальцы, смахнул чёлку и атаковал. Ар-Нель отстранился неуловимым движением, даже не попытавшись парировать его выпад. Ра врезал наотмашь – «тростник» вырвался из руки, как живой, а Ар-Нель ткнул ниже рёбер, так что Ра сел на землю, с минуту тщетно пытаясь глотнуть воздуха.

– Салонные выкрутасы хороши для деревенских развлечений, мой милый Младший Л-Та, – сказал Ар-Нель с тенью сочувствия. – Вы не находите, что нам с вами следует встречаться почаще? Боец становится сильнее, сражаясь всерьёз.

– Господин Ча, – сказал Ра, проглотив злые слёзы, – вы не могли бы показать помедленнее?

Ар-Нель подал ему руку.

– Следите. Из «Падающего Града» – в «Иву Под Ветром» – в «Аиста Над Полем» – в «Прыжок Кота». Повторите. Быстрее. Ещё быстрее… Вы засыпаете на ходу, Маленький Л-Та – вам всё ещё больно?

Тупой конец «тростника» врезался Ра под ключицу.

– А, проклятье! – вскрикнул Ра. – Вы этого не показывали!

– Учитесь реагировать на любое движение противника, Дитя, – сказал Ар-Нель дружелюбно. – И будьте быстрее. Вам надо стать очень быстрым, чтобы на что-то рассчитывать, мой дорогой друг.

Четверть часа поединка далась Ра тяжелее, чем несколько часов урока с прежним наставником. Ар-Нель казался неуловимым и неуязвимым. Ра остановил бой, чувствуя, как болит всё, от лодыжек до шеи – и не зная, плакать или смеяться от гремучей смеси злости, восхищения и досады.

– У меня никогда не было такого спарринг-партнёра, – сказал он, качая головой. – Вы меня так удивили, Господин Ча… это и есть ваше «отодвигание ширмы на три пальца»?

– На два, – возразил Ар-Нель, смеясь. – Вы ещё слишком юны. Но клянусь вам, дорогой Л-Та, я буду драться с вами столько, сколько понадобится. У вас ещё немало времени, я надеюсь.

Ра кивнул. Злость ушла, а благодарность осталась.

– Ча, – окликнул Второй, – может, сразитесь со мной?

Ар-Нель окинул его надменным взглядом.

– Очевидно, вам не стоит унижаться до спаррингов с тонконогими расфуфыренными франтиками, Уважаемый Господин. Наблюдая за поединком, вы и так получили больше, чем я желал бы вам дать.

Второй смущённо усмехнулся.

– Я… совсем вас не знал, Ча.

– Когда-нибудь, сделав опрометчивый вывод о том, кого не знаете, вы попадете в беду, Господин, – сказал Ар-Нель холодно. – Если только вам не будет угодно отнестись к нашим с вами отношениям как к полезному опыту… Мой дорогой Младший Л-Та, – продолжал он, отвернувшись от Второго, – если я попрошу глоток отвара чок, это не прозвучит бестактно?

– О нет! – воскликнул Ра, радуясь, что может увести Ар-Неля в свои покои. – Пойдемте.

Второй проводил их взглядом, обхватив правой рукой локоть левой – но ничего не сказал.

Горец Ник, оказывается, тоже подошедший наблюдать за боем – Ра не заметил, когда, потому что во время поединка не видел ничего, кроме «тростника» Ар-Неля – отошёл с аллеи и отвесил неуклюжий поклон с еле заметной ухмылкой на ужасной харе. Ар-Нель бросил на слугу быстрый взгляд.

– Камердинер А-Нор в чести в вашем доме, дорогой друг…

– Ну да, – Ра слегка удивился. – Он – хороший человек, несмотря на грубый вид.

– Вам нравятся карьеристы, – задумчиво сказал Ар-Нель. – Этот дикарь – карьерист, и гораздо более успешный, чем я… Не возражайте, мой милый, это очевидно. От горской деревни до замка князей – отличная карьера, я бы сказал…

– Странно, что вы об этом говорите, господин Ча, – сказал Ра. – Мне казалось, вы не замечаете слуг…

Ар-Нель оглянулся, убедившись, что Ник ушёл, и сказал, чуть снизив голос:

– Дитя, я замечаю всё. Мой Отец так учил меня – если хочешь поймать хитрую удачу, надо успеть заметить её мелькнувший хвост… у вашего Ника есть подружка?

– Нет… он – вдовец, его жена и дети пропали в горах. Он до сих пор скорбит, хотя прошло уже года три… Так мне говорила Госпожа Лью.

Ар-Нель задумчиво крутанул браслет на запястье.

– Он – очень необычный человек, этот горец… Он – взрослый, у него три года не было любовной связи… и он смотрит на поединок совершенно пустыми глазами… как никудышник.

– Нет! – возразил Ра. – Что вы, Господин Ча, он – Мужчина, просто…

– Просто ничего не чувствует, – кивнул Ар-Нель. – При том, что был женат… А, не слушайте меня, мой дорогой друг, я болтаю пустяки, не имеющие значения. Пойдемте пить чок.

Ра улыбнулся и потер плечо.

– Обсудим удар «Далекий Гром»! Я думал, вы проткнете меня насквозь «тростником», – сказал он, смеясь.

– А вы хотели взять боевые мечи, – заметил Ар-Нель, улыбаясь в ответ.

Запись N89-01; Нги-Унг-Лян, Кши-На, особняк Л-Та

Чудесны наши новости!

Я окончательно уверовал в собственное везение. Ни на что похожее я даже рассчитывать не мог – для землян впервые забрезжила смутная возможность взглянуть на столичное высшее общество! Я – счастливчик – радостно наблюдаю столичных послов, которые привезли Семье Л-Та уведомление: маленький Ра избран Официальным Партнёром Наследного Принца. Вот такие дела.

В доме – ажиотаж. Всё вверх дном, в столицу послан гонец за шёлковой бумагой высшего качества для официального письма, Ра пишет начерно и портит лист за листом – от волнения и радости руки дрожат, каллиграфия не удается. Братья дают советы, родители дают советы, важные господа из столицы дают указания, которые по тону советами не назовешь. У Снежной Королевы – матери впервые за всё время, какое я её знаю, пятнами краснеет вечно бледное лицо, и она обмахивается веером, хотя день стоит очень холодный, снег идет и в комнатах горят жаровни. Отец Л-Та, не в силах справиться с волнением, ходит по залу взад-вперед, беседуя с Господином-Важной Шишкой – Личным Его Королевского Величества Астрологом.

Подслушиваю, где только могу и как могу. Разговариваю со слугами – но им не до меня: костюмы-благовония-оружие-тушь и кисти-упряжь требуют немедленного приведения в полный блеск. Лью не прочь обсудить такое важное событие – но не смыслит ровно ничего, ей просто радостно. Н-До страшно горд и рассказывает Ра о каких-то каллиграфических тонкостях, Юу рассказывает о столичных красотах – насколько я понял, с чужих слов, а Ма-И берется за один день научить Ра рисовать летящего феникса в облаках из цветов.

И я, хоть тресни, не понимаю, почему вдруг королевский взгляд пал на опальный род, уже лет сто как сосланный в деревню. «Здрасте» среди ночи…

Это – не Земля. Если Ра победит Принца в ритуальном поединке – он сам станет Принцем. Наследным. С ума сойти. Ещё бы их всех не колбасило!

Правда, Его Высочество в настоящий момент пока маловаты; поединок, если ничего не случится, состоится, когда Принцу и Ра исполнится лет по семнадцать-восемнадцать. Но проблемы престолонаследия решают заранее.

Здешний подход к вопросу меня поражает.

Предположим, Ра, по местным меркам, очень хорош собой – об этом я часто слышу и на него все любуются. Астролог отмечает – Официальный Партнёр не разочарует Принца в смысле внешности. Ну да, он у нас форменная глянцевая картинка: тоненькая белокурая лапочка, чьи боевые качества удачно скрывают шёлка, цветные шнуры и толстая коса до пояса, лицо чистое, с тем самым, страшно ценимым здесь, вкрадчиво-нахальным выражением. Глазки синенькие, ха… Ладно, допустим, это сыграло какую-то роль, хотя для короны обычно считается принципиально незначимым.

Ра осматривает приехавший с Астрологом Лейб-Медик и, видимо, удовлетворяется результатом. Логично. Престолонаследие, дети, то, сё… как везде, в сущности.

Но ведь – образование у нашего Официального Без Пяти Минут Принца деревенское! Важные столичные гости словно сговорились этого не замечать! Фехтование, каллиграфия, картиночки, Наставления Учителя Ю, которые тут вместо «Юности честного зерцала»… Хорошие манеры – видимо, тоже на уровне деревенской знати, хотя разница между семьями Л-Та и А-Нор чувствуется, конечно. Но – этого что ж, достаточно, чтобы претендовать на трон? Писать-читать умеет – и ладно… в довольно-таки цивилизованной Кши-На?

Я всё понимаю, но пацан же ничего, кроме деревни, не видел! Какой из него король… Или им нужна потенциальная марионетка на престоле? Это объяснило бы непроведение поединков между принцами разных держав и демонстративно наплевательское отношение к приданому – берут одного из вассалов короны, тело как таковое, а лукавые царедворцы организуют шоу, крутя потом принцем, как им захочется…

Да и так, вроде, тоже не срастается. Король, небось, немало вкладывает в наследника – и что будет, если у потенциального продолжателя твоего дела рука в поединке дрогнет?

И какое во всём этом видится не характерное для Земли демонстративное благородство! У деревенского мальчишки и королевского сына – равные права! На трон! Ядрён батон…

Вся процедура направлена на подтверждение и подчёркивание этого равенства возможностей. Астролог уточняет даты рождения – ни один ни на час не старше. Ладони сравнивают, телосложение – чтобы создать ощущение равенства оружия. В высшей степени возвышенно и чисто – диву дашься.

И очень интересно, если эти церемонии – ширма для чего-то. Ра, естественно, не понимает, родителям, конечно, наплевать – на всё пойдут ради статуса, как иначе-то… Печально, что и я не понимаю. Ах, как было бы вкусно разложить для Земли местную интригу… но пока не хватает данных, не хватает, хоть мне и больше везёт, чем моим предшественникам.

А Ра, улучив минутку, окликает меня.

– Ник, отвези для меня записку в поместье Ча? Никому не говори, пожалуйста…

– Конечно, отвезу. Не беспокойся, Господин.

Этот Ча учит Ра экстремальному фехтованию. Тот самый, к слову, типчик с девчоночьей мордочкой, который застал Н-До с Лью на Празднике Листопада и за три минуты растрепал всем гостям об этом приключении. Скользкий типчик, не слишком-то мне нравится, и его дружба с Ра странно выглядит: Ар-Нель из Семьи Ча старше Ра лет на пять, если не на все шесть – и весь такой гадко-манерный, аристократик-ломака. «Мой милый, мой дорогой» – сюси-пуси, слащаво-жеманным тоном, а в драке на мечах использует очевидно грязные приёмы и, кажется, носит стилет в рукаве… Я бы такому пятак не доверил; братья Ра его тоже не любят, хотя, кажется, восхищаются, как опасным бойцом.

Мне хочется предостеречь Ра, но некогда.

Я беру лошадь и отправляюсь в поместье Ча. Конюху говорю, что выполняю поручение Младшего Господина, но не уточняю. Он и не требует – до меня по-прежнему никому нет дела, конюх тоже по горло во всеобщей суете: решил, что на всякий случай медные бляхи на упряжи должны гореть огнём уже сейчас. Тем лучше.

Лошадка – обрезанная смирняшка. Наверное, правильнее было бы назвать её «мерином». Рысь у неё, впрочем, довольно бойкая.

В Кши-На начинается зима. День стоит серый, то и дело порошит снег. Холодно; я жалею о «драненькой куртейке» из синтеплена, в ней куда теплее, чем в кафтане, подбитом ватой, и плаще, которыми меня пожаловали князья Л-Та за верную службу.

Выясняю у встречных-поперечных, как проехать к поместью Ча. Не столько сложно найти, сколько далеко – трачу на дорогу часа три. Давненько не выезжал за пределы замка Л-Та: чувствую себя вырвавшимся на свободу. У меня отличное расположение духа.

Поместье Ча кажется весьма зажиточным. Я вижу в полях клади здешнего «хлеба» или «кукурузы», укрытые рогожей, да и деревенька, попавшаяся по пути, не маленькая, ухоженная такая. Барский дом стоит на высоком холме поодаль, по-моему, его вполне можно назвать замком. Острая башня, украшающая главный флигель, втыкается в снеговую тучу штыком. Холм окружает обширный сад, состоящий из подстриженных плодовых деревьев и неизменной акации.

Ворота в ажурной чугунной ограде гостеприимно распахнуты; вообще, дом Ча выглядит очень раскрыто – заходите, гости дорогие. Встреченный в парке толстый лакей в меховой безрукавке весело машет мне рукой, не справляясь о цели визита – не часто сюда заезжают недоброжелатели.

Пергаментный «витраж», прикрывающий главную залу, изображает фениксов, резвящихся в позлащённых небесах. В лестницу из сплошных шипов здесь не верят.

Мальчик лет десяти, похожий на котёнка, уводит мою лошадь. Пажи хихикают из-за пергаментных картин – не иначе, как над моей рожей. Привратник нестар и шустр, он обещает немедленно сообщить господам, меня же провожает в приемную, убранную в чистоклассическом стиле: стены, оклеенные шёлковой бумагой, украшают каллиграфические надписи «Весёлое сердце приведет в эдем», «Кто смотрит, тот и видит» и «Небеса помогают отважным».

Каллиграфия в Кши-На – совсем особый вид искусства. Грамотны все, почти поголовно; даже деревенский домик, этакую глиняную мазанку, обычно украшает каллиграфическая надпись на дощечке, что-нибудь в духе «Любящие руки землю превращают в золото». Подростки-плебеи развлекаются, рисуя имена или прозвища в сложном каллиграфическом стиле пальцем на спине у водящего – чтобы он угадывал. У аристократов – похожая игра, только рисуют кончиком мокрой кисти по ладони, заставив завязать глаза, что придаёт игре чуть-чуть эротический оттенок. В Кши-На – культ написанного слова, страсть к афоризмам и цитатам и нежная любовь к процессу визуализации собственных мыслей, всё равно, посредством картинки или каллиграфического текста.

И море вариантов написания одного и того же знака – тут уж деревенщину с джентльменом не спутаешь! Даже книжные шрифты сильно отличаются – и их, говорят, отливают из серебра.

Фонетическое письмо. Способы начертания знаков – от очень упрощённых, легко вышиваемых или вырезаемых на деревяшке ножом, до изощрённых шедевров стиля, создающих настроение одним своим видом…

Однако, я задумался.

Ар-Нель появляется минут через пять, не больше. Он и дома увешан побрякушками, как ёлка – ожерелье, браслеты, длинные серьги… Смотрит на меня с понимающей улыбкой:

– Привёз письмо от моего юного друга, Ник? Приехали послы из Столицы, не так ли? Дай мне письмо.

Я протягиваю письмо. Он читает, поглядывая на меня. Я разглядываю мелкий орнамент на кайме его шарфа и считаю про себя до десяти и обратно – Ар-Нель меня раздражает.

Он дочитывает письмо, небрежно складывает его и суёт в широкий рукав.

– Скажи маленькому Л-Та, что я непременно буду у него завтра, Ник. Скажи, что я рад… Впрочем… Пойдем со мной.

Решил написать ответ. Я киваю, поднимаюсь за Ар-Нелем в его кабинет.

Мне кажется, что у этого типа воображение дятла, но в кабинете неожиданно уютно. Мне вдруг очень нравится акварелька, наклеенная на доску – уморительная грустная птичка, долгоносая, на тоненьких ножках, похожая на взъерошенного куличка, стоящая в пене прибоя и печально взирающая на далекий горизонт. В уголке каллиграфическая надпись, врисованная в контур сердца: «Счастье, где же ты?» Не важно, рисовал Ар-Нель эту картинку или купил; она выдает такую милую самоиронию, что моё раздражение несколько проходит.

Ар-Нель выдёргивает из пачки листок бумаги с красным обрезом и принимается тереть тушь.

– Сядь, – говорит он мне с насмешливым дружелюбием. – Хочешь чаю?

Я на миг теряюсь. Чёрт знает, что полагается по этикету… Впрочем, плевал я, горец, на этикет! У меня отличная легенда.

– Да. Спасибо, Господин.

– Налей, – кивком показывает на «чайник» на поставце. – Возьми печенья.

Трёт тушь и наблюдает. Интересненько…

Я беру сухое печенье. Откусываю. Осыпаюсь крошками, отряхиваюсь. Фиг ли нам, горцам. Ар-Нель наблюдает с полуулыбкой.

– Ник, – говорит он вдруг, – расскажи мне о своей деревне?

Этот шкет меня поражает. С чего бы такое внимание к моей скромной особе?

– Что рассказать? – спрашиваю я. – Ничего интересного, деревня как деревня.

– Отчего? – возражает Ар-Нель. – Ведь твоя деревня не в Кши-На? Там где-то, в горах Хен-Ер? Никто из моих знакомых там не бывал. Так далеко и люди, я полагаю, живут иначе?

Любопытному на днях прищемили нос в дверях. Я – неразговорчивый дикарь. И мне не положено посвящать кого попало в собственную частную жизнь.

– Люди как люди.

– В чём твоя вера, Ник?

Оп-па!

Об этом ещё не спрашивал никто. Вероятно, по умолчанию считали, что я верю в какой-нибудь вздор. Или – что в День и Ночь, как местные жители. Деревенский люд теософия не занимает, а господам не приходило в голову интересоваться такими вещами у слуги. Точный расчёт был, оправдался – но ведь не разработана религия в легенде, ни пса мы ещё не знаем о здешнем религиозном мышлении, и уж тем более – до такой степени, чтобы создать некую религиозную систему наподобие местных!

Да что ему далась моя вера? Больше всех надо…

Штирлиц посмотрел в небо.

– Зачем тебе, Господин?

– Любопытно.

Ах ты, ёлки-палки! Ладно, попробуем. Чтобы не завраться, будем держаться того, что знаем.

– В сына Творца.

– А кто его мать?

– Земная женщина.

– С ней сражался сам Творец?!

Тьфу ты, дьявол! Год спокойно общался с аборигенами всех сословий! Принесло на мою голову! Чуть не выбил из роли, поганец… Ладно, я сглупил, тут надо тупить. Бубнить ерунду. Да мы тут… в нашей… исконной, посконной…

– Господин, я не умею говорить на такие темы.

– Это тайна?

– Ага. Сакральная тайна.

– Ты вылечил молитвой воспалившееся лёгкое. Я думаю, ты обращался к сильному божеству. Мне жаль, что ты не хочешь мне рассказать, Ник…

Змеёныш… слишком много понимает для аристократика.

– Да не то, что не хочу – я не умею, Господин. Я – человек неучёный…

– У тебя удивительно правильная речь для деревенского мужика. Ты быстро учишься, хоть и немолод.

– Просто память хорошая.

– Ты – Мужчина, Ник?

Час от часу не легче. Может, ему накостылять, всё-таки, чтобы не лез не в своё дело? Или… слишком как-то профессионально вытаскивает на левые темы. Тупим, тупим! Смотрим, как баран на новые ворота:

– Мужчина, Господин.

Улыбается. Жеманно крутит рукой в воздухе:

– Пустяки. Это я так спросил, – обмакивает в тушь кисточку. – У меня красивый почерк, Ник?

Пожимаю плечами.

– Не смыслю в каллиграфии, Господин, – да что ж ты пристал ко мне?

– Мне показалось, что тебе понравился рисунок, – снова улыбается. – Меня учил Господин А-Тох. Я хороший ученик, как ты думаешь?

Усмехаюсь. Барские забавы.

– Хороший. Симпатичная птичка.

– Ты устал от этого разговора – или мне кажется?

С чего бы мужику уставать от дурного трёпа?

– Тебе кажется, Господин. Просто – много дел сегодня. Весь дом на ушах стоит. Младший-то Господин, знаете?

Поднимает с конторки исписанный листок, помахивает им, просушивая тушь. На самом деле, почерк хорош. Лучше, чем у моих князей – креативная каллиграфия, с претензией. У этого типчика, похоже, манеры настоящие.

Подает мне свернутое письмо, запечатанное восковой звёздочкой.

– Иди, Ник. Мы когда-нибудь поболтаем ещё – когда ты будешь меньше занят мыслями о своих сюзеренах. Правда?

Снова усмехаюсь. Обещающе.

– Конечно.

Ага. Щас. Забираю письмо, кланяюсь, разворачиваюсь, чтобы уйти.

– Ник! – окликает Ар-Нель. – Расскажи мне когда-нибудь про сына Творца.

Киваю – «да, да!» – и поспешно ретируюсь. Тянул меня чёрт за язык! Но – каков жук этот Ча… Наблюдателен и умён не по годам, надо отдать ему должное. Пожалуй, сейчас, несмотря на этот рискованный разговор, Ар-Нель бесит меня меньше, чем раньше.

Уезжая из поместья, я уже не злюсь. Тоже мне, Арамис! Манерная цаца с хорошими мозгами – ведь, пожалуй, расколол бы меня, если бы мог хотя бы представить…

Но даже очень разумный парень из местных не вообразит истины – поэтому не догадается, каков тут по-настоящему правильный вопрос. При всём – интересно было бы поговорить с Арамисом; вдруг какая-нибудь его подружка-белошвейка в курсе здешних придворных интриг.

Разве что – милый-дорогой Ча явно мне не доверяет.

* * *

Письмо от Принца Ра получил, когда год пришёл к повороту.

Зимний день, сумрачный, тёмный, весь в глубоких тенях, осветился всеми огнями солнца и звёзд, превратился в радугу, в фейерверк, в сплошной летний жар. Письмо обожгло пальцы.

«Я улыбаюсь, глядя на твой почерк, Ра из Семьи Смутьянов. Мне жаль, что нельзя увидеть тебя до поединка. Я рад, что ты мой Официальный Партнёр. Я целовал клинок, который будет держать твоя рука – след твоей ладони совпал с моим, как отражение в зеркале. Я жду встречи».

Конечно, он улыбается, думал Ра, прижимая письмо к щеке, а меч Дома Государей – к груди. Элегантнейшая каллиграфия, почерк, естественный, как дыхание. Я смешон со своими попытками писать аристократично… но мне простили неопытность. Может, мы будем друзьями? Может, мы будем счастливы?

Сторожевой Пёс Государей ухмылялся с эфеса меча, глядя рубиновыми глазами. Ра тоже поцеловал клинок: «Я держу в руках оружие, совершеннее которого нет. И это – дар любви».

– Да, ты счастливчик, – сказал Старший, улыбаясь. – Это большое везение – сходу влюбиться в Официального Партнёра, получив первое же письмо. Мне не было дано такой радости.

– Просто Младшенький – вообще натура влюбчивая, – съязвил Второй. – И ему ударило в голову официальное разрешение обращаться к Принцу на «ты».

– Не слушай их, – сказал Третий. – Тебя ведёт судьба, следуй за ней, а всё остальное – пыль.

Отец и Мать ничего не говорили – они только улыбались.

Ра чувствовал себя неописуемо счастливым; у него выросли крылья, он смотрел на далёкую землю с горней высоты. Его радость была бы абсолютной, если бы не Ар-Нель, которому Ра никак не мог не рассказать о произошедшем. Впрочем, Ар-Нель, похоже, знал обо всём не хуже, чем сам Ра – а может, и лучше. Письмо Принца лишь усилило его природный скепсис.

– Мой дорогой, – сказал Ар-Нель на следующий день, смахивая перчаткой снег с опушенных ветвей, – восторженность – это очень приятное состояние, но помните: Принц вас не знает, а вы не знаете его. В сущности, у вас не может быть уверенности, что это письмо не написано под диктовку наставника. Имейте в виду, Дитя – если вы не приглянетесь Принцу при личной встрече, то у вас немало шансов быть убитым. Вам надо работать над каллиграфией и фехтовальным стилем – и сделайте милость, мой юный друг, умерьте пыл. Экзальтация – скверный советчик.

– Вы безжалостны, Господин Ча, – выдохнул Ра с досадой, отворачиваясь, чтобы Ар-Нель не заметил его повлажневших глаз.

– Я не могу солгать, что сожалею о сказанном, милый Л-Та, – сказал Ар-Нель с грустной улыбкой. – Я стараюсь не говорить того, о чём пожалею… пожалуйста, не забывайте, что я предан вам, мой юный друг. Считайте, что я причиняю боль, как учитель фехтования – чтобы вы научились парировать смертельные удары. Вы лучше меня, видит Небо… я полагаю даже, что вы лучше Принца – но вам надо выжить, по возможности сохранив сердце не разбитым.

– Вы вообще не верите в любовь? – спросил Ра, глядя в снежную муть.

– Увы – верю. Это чувство причиняет много бед. Оно едва не погубило репутацию и жизнь вашей названной сестры, а любимый паж вашего старшего брата умер из-за него. Пожалуйста, Маленький Л-Та, сохраняйте холодный разум, пока сможете.

– Вы плохо думаете о Принце?

– Принц ещё слишком юн. Он ещё долго будет слушать наставников – и всегда будет слушать Государя. Даже нам с вами, мой милый, тяжело ослушаться отца – для Принца это вообще невозможно, вы ведь понимаете это?

Ра кивнул. В рассуждениях Ар-Неля легко находился жестокий резон. Думать в этой плоскости смертельно не хотелось, но Ра был вынужден признаться сам себе, что на любую вещь необходимо взглянуть, по крайней мере, с двух сторон – если желаешь увидеть её целиком.

– Не унывайте, – сказал Ар-Нель, улыбнувшись. – Когда после пары спаррингов со мной вы сможете безупречно написать любовное письмо в стиле «Ранняя Изморозь» и украсить его цветочной гирляндой, не жалуясь, что у вас дрожат руки – я смогу быть относительно спокойным за вас.

Ладно, решил Ра. Конечно, у Ар-Неля есть привычка выплескивать чашку воды в лицо того, кто кажется ему пьяным – но в чём-то он прав. Например, в том, что лишние уроки фехтования не помешают.

– О да, – сказал он вслух. – Приезжайте ко мне чаще, господин Ча. И – может, сегодня вы позволите мне попробовать вас отлупить? Просто чтобы справиться с грустью?

– Ах, я никогда и никому не мешаю пробовать! – ответил Ар-Нель, смеясь. – Я с наслаждением вываляю вас в снегу, дорогой друг – если это вас действительно утешит.

И Ра побежал в оружейный зал за «тростником», отбросив в сторону все мрачные мысли.

Не то, чтобы после месяца поединков руки Ра перестали дрожать настолько, чтобы закончив бой, он мог тут же нарисовать цветочную гирлянду самой тонкой кистью – но к Последней Луне Года спарринги с Ар-Нелем стали полегче. Более того – Ра впервые в жизни удалось провести бой со Вторым Братом без особенного урона.

– Оэ… – протянул Второй озадаченно, когда Ра набил ему изрядный синяк на плече. – Младшенький, ты кусаешься, или мне показалось?

Госпожа Лью хихикнула в муфту, а Старший одобрительно сказал:

– Младший, Семье не придется краснеть за твой поединок в Столице.

– Знаешь, Второй, – сказал Ра как можно небрежнее, – я ведь могу повторить, если у тебя есть сомнения в истинности происходящего.

– Да ты обнаглел! – рассмеялся Второй и атаковал в стиле «Бегущий Бык».

Его удар сбил бы Ра с ног, как бывало уже много раз – но тело среагировало быстрее, чем Ра успел обдумать оборону. Он только отметил последовательность собственных движений: «Текущая Вода» – «Полет Журавля» – «Косой Дождь» – и…

Второй был вынужден шарахнуться в сторону, едва не поскользнувшись на утоптанном снегу.

– Поединки с Ча пошли тебе на пользу, – сказал он снисходительно, выравнивая дыхание. – Но имей в виду: это грязная техника.

– Цель боя – победа, – фыркнул Ра. – Признай это!

– Маленький плут, – бросил Второй, но не стал продолжать, признавая за Ра ничью в спарринге. – Наши гости в Ночь Последней Луны будут поражены твоим фехтованием в стиле «Котёнок Ловит Моль».

– Ты ведь изобразишь для наших гостей Моль, не так ли? – тут же спросил Ра детским голоском и наивным тоном, рассмешив всех, наблюдавших за боем, и Второму ничего не оставалось делать, как тоже рассмеяться.

До самой Ночи Последней Луны Ра чувствовал себя так, будто мир принадлежит ему. Он казался себе взрослым, сильным и независимым, Небеса как специально осыпали его радостями и надеждами – Ра думал, что детство кончилось, а взрослая жизнь великолепна.

В действительности Последняя Луна этого года оказалась последней луной его детства.

В Ночь Последней Луны стоял прозрачный мороз, и сама луна сияла с бездонных чёрных небес так ярко, что по снегу протянулись длинные голубые тени. Сонный зимний покой разлился по миру; чтобы стряхнуть его, понадобилась громкая музыка.

Семья Л-Та провожала прошедший год с помпой – он принес очень большую удачу. Красные фонарики и плошки горели вокруг замка, и их длинные цепочки выглядели с башни сияющими ожерельями. Мелюзга, под предводительством маленького братца Госпожи Лью и Крошки Ие, сбежала в тёмные уголки парка и играла там в разбойников – с фонариками и «тростником», заглушая воинственными воплями пение храмового причта, благодарящего День и Ночь за ушедший год и просящего счастья и радости в новом. Ряженая молодежь играла в шарады и «связь времен» – и Ра, одетый Вассалом Ону, хихикал над Ар-Нелем в ожидаемом костюме Ведьмака, но три шарады не отгадал…

Ночь уже перевалила за середину, когда тёмные всадники подлетели к воротам замка Л-Та во весь опор. Они спешились и вошли по алее, освещённой фонариками с пожеланиями всех благ, а привратник бежал впереди них – появление укутанных в чёрное фигур в озаренном зале, где пили горячий отвар чок и подогретое вино с пряностями, заставило разом умолкнуть и музыку, и голоса.

– Господин Л-Та, – хрипло обратился к Отцу чёрный человек с седой косой, – вчера утром Кши-На лишилась Государя. В связи с последними событиями и тем доверием, которым покойный Государь одарил вас в последний год своей жизни, Совет не мог не сообщить вам – одному из первых. Выраженная в завещании воля Государя подтверждена. Ваш младший сын – Официальный Партнер нового Государя, который взойдет на престол предков в следующее полнолуние.

На лицо Отца набежала тень. Мать укуталась в платок. В зале, кажется, боялись дышать.

– Гасите огни, – скорбно приказал чёрный гонец. – Следующая луна объявлена Луной Слёз.

Ра стоял посреди зала, чувствуя на себе все взгляды, и оживление стекало с него, как вода. Шлем Вассала Ону с крашеными перьями и панцирь из тонкой жести в сусальном золоте вдруг показались ему тряпками площадного шута, а веселье праздничной ночи вызвало приступ нестерпимого стыда.

Ра растерянно огляделся. Старший и Госпожа Лью, одетые фениксами, встревоженно шептались, спрятав лица в пышные воротники из цветных перьев. Второй разглядывал чёрных гонцов со странной, почти удовлетворенной миной, Третий гасил свечи в ближайшем канделябре. Пажи смотрели на Ра и чёрных с детским страхом. Взрослые, шушукаясь, отводили глаза.

Рука Ар-Неля невесомо коснулась плеча.

– Маленький Ра, – сказал он, впервые назвав Ра освящённым именем, – мне жаль. Моя душа полна скорби, дорогой друг. Кажется, мы с вами ничего не успели. Теперь приготовьтесь: может случиться всё, что угодно.

Ра не выдержал. Он кивнул, бросил быстрый взгляд на Мать – и, не дождавшись позволения или одобрения, выбежал из зала. Поднялся по лестнице к себе, прихватив по дороге свечу. Задвинул дверь, снял глупый шлем, бросил на постель. Торопясь, выдернул из пачки шёлковой бумаги с золотым обрезом листок, брызнул водой на подсохшую тушь.

«Я знаю, что тебе не до тех ничтожных слов, которыми я попытаюсь тебя утешить. Я понимаю – у меня нет сил тебе помочь. Просто знай – я плачу вместе с тобой».

Ра дунул на свеженаписанные слова, свернул письмо в самом простом стиле – как солдату или страннику – и бегом вернулся в потемневший зал, откуда, переговариваясь вполголоса, расходились гости.

Чёрные ушли.

Ра выскочил из дома – лицо обжёг ледяной ветер – и догнал гонцов уже у ворот, исключительно потому, что они шли подобающе медленно. Задыхаясь от холода и бега, поспешно поклонился. Сунул письмо в руку гонца с седой косой.

– Уважаемый Господин… передайте… – запнулся.

– Новому Государю, – закончил гонец с печальной тенью улыбки. – Конечно, Уважаемый Младший Л-Та. Это опрометчиво – как всё искреннее. Я надеюсь, что Новый Государь сумеет оценить ваш порыв по достоинству.

Разве дело в этом, подумал Ра. Будто я пытаюсь заработать на такой ужасной вещи, как смерть его Отца, какие-то преимущества себе… Государь столь высок, что невозможно чувствовать к нему жалость? Нельзя думать, как ему должно быть одиноко и холодно, потому что Отец в Обители Цветов и Молний – это вовсе не то же самое, что Отец рядом…

Может, я не смею сравнивать Государя с собой, даже если у нас совпадают все мыслимые и немыслимые знаки судьбы, вплоть до «потайной шестёрки»?

Но ведь он тоже – живой человек, думал Ра, дрожа от холода, но не ускоряя шаги. Посмеет ли кто-нибудь из Государевой свиты сказать ему: «Плачу вместе с тобой»?

А вдруг на Вершине Горы так же холодно и пусто, как на вершине настоящей горы? Вдруг там нет ничего, кроме льда и далёкого чистого небесного света?

Может, я поступил глупо, подумал Ра, подходя к дому. Но – пусть он знает, что я не побоюсь подойти близко, даже если это почти преступление.

У парадного подъезда фыркали лошади – оседланные и запряжённые в носилки. Гости уезжали.

Ра, остановившись в тени, прислушался к их негромким разговорам – говорили о том, что его очень занимало.

– …Небеса гневаются – страшное горе…

– …теперь Но-Хен неминуемо потеряет всё, что имел, зато Л-Та приобретут больше, чем могли мечтать…

– …на престол уже через луну? Мальчик, неутверждённый в статусе Мужчины?

– …без регента – уже не ребёнок, Время пришло – якобы взрослый. Теперь поторопятся с поединком, чтобы утвердить…

– …да его уже формально объявили Государем…

– …вас удивляет? Поединок Принца – всегда простая формальность…

– …просто – так откровенно…

– …что вы, Уважаемый Господин Мя-Гн, Совет мудр: мальчик-Принц – последний в роду, не дай Небо, с ним что-нибудь…

– …тихо, тихо, бесценный друг. Мы ещё не… тихо…

– …силы Земли и Неба, пошлите Принцу долгих лет – упаси нас от смуты и грызни в Совете…

– …Госпожа И-Вэ выслушала, как член Государева Дома – уже не пытается скрыть, что…

– …тише, тише. Я никого не принимаю с завтрашнего утра и до следующего полнолуния – и вам не советую… разве что – приватно…

Ра прижимался к ледяной стене, мелко дрожа от холода, и тщетно пытался осмыслить услышанное. Из всех слов, выхваченных из фраз, самыми яркими ему показались слова «простая формальность». Ра впервые слушал разговоры взрослых, совсем не предназначенные для его ушей – и взрослые в этих разговорах предстали гораздо более жестокими, чем Ар-Нель. К тому же им не было дела до Ра.

Вернее, Ра потихоньку превращался в их и собственных глазах в отменную сплетню. В разменную монету в сделке между Государевым Домом и Родителями.

Вот интересно, подумал Ра в тоске, Принц чувствует себя так же? Его Отец покинул земную юдоль, а взрослые, все эти Важные Господа, теперь подсказывают любое решение, ведя будущего Государя туда, куда им надо? Его это бесит или он привык?

Он думает – мои письма продиктованы моим Отцом, сделал вывод Ра и поплелся в дом. Он думает – я фарфоровая собачка, кивающая головой, если её толкнуть. Может, он прав?

В зале Ра тут же окружили родственники. Второй обнял, хлопнул по спине:

– Не убивайся так, Младшенький! Это большое горе – но всё преходяще…

– Как же ты мог выскочить на улицу без плаща, солнечный луч?! – сказала Мать с тревожной укоризной. – Ты не должен рисковать своим здоровьем по пустякам – оно уже принадлежит не только тебе.

– Выпей чок, – Третий сунул в руку тёплую чашку.

Ра всхлипнул и выпил залпом.

– Ты счастливый, – нежно сказал Старший, укрывая его плащом. – Не надо терзать себя – всё будет хорошо, Младший.

Это ты счастливый, подумал Ра впервые в жизни. Старший, милый, умный – ты не понимаешь. Ты прямой, как лезвие стилета, и такой же блестящий – поэтому ты не понимаешь. И ещё – похоже, тебе повезло не совпасть с Принцем символами судьбы. То, что неизбежно – не так уж радостно…

Ра взглянул на Госпожу Лью. Она чуть улыбнулась и погладила Ра по щеке – он почувствовал, как холодны и влажны её пальцы.

А вот вы что-то понимаете, дорогая Названная Сестра, подумал Ра. Или – предчувствуете. Потому что вы знаете, каково попасть в беду. Но вы тоже счастливая…

Что же будет со мной?

– Ты написал письмо, Младший? – спросил Отец. – Как ты мог отдать его, не посоветовавшись с Матерью и со мной? Что ты написал?

Ра закрыл лицо руками.

– Ничего. Ничего особенного. Позволь мне уйти. Мне нехорошо, голова болит, я устал… Можно, я посплю?

– Иди-иди, весенний день, – тут же сказала Мама, всё ещё встревоженно. – Поспи, я велю принести жаровню в твою спальню.

– Ча уехал? – спросил Ра Второго, и тот махнул рукой в ответ:

– Уехал, уехал. Дома только свои – иди, Дитя.

И Ра ушёл, страстно жалея, что Ар-Нель его не дождался.

Запись N91-04; Нги-Унг-Лян, Кши-На, особняк Л-Та

Король умер. Вот это номер.

У меня теперь целый ворох чудесного фольклора о теле короля, лежащем в гробу из чёрного мрамора, в чёрном мраморном покое внутри Тайного Убежища на границе с Обителью Цветов и Молний. Душа короля теперь посещает в мире людей своих родственников и подданных, дабы убедиться, что всё и дальше пойдет правильно – все ждут знамений, все вздрагивают и оборачиваются на стук двери, на любой неожиданный звук… По всему дому стоят ветви акации с искусственными цветами из розового шёлка – как приветствие и предостережение разом. Если гаснет свеча, кланяются: «Простите, Государь!» Каменным фигуркам потешных собачек-чудовищ, охраняющих все входы в замок, завязали морды чёрными ленточками – чтобы не вздумали облаять дух короля, который незримо странствует по дому и саду ночами.

На одиннадцатый день в саду, в большой бронзовой чаше жгут благовония и роскошные букеты бумажных цветов – в подарок покойному королю, чтобы его новый дом в Обители Цветов и Молний могли достойно украсить. Цветы делали все пажи под личным руководством Снежной Королевы Л-Та. Она осунулась и устала за эти дни, её лицо стало ещё холоднее и строже.

А Ра плачет у себя в комнате или уходит на башню с письмом принца – нового короля, то бишь – и мечом, который ему прислали для поединка. Почти не разговаривает со своей роднёй – зато готов не отпускать от себя Ар-Неля. С ним рубится в оружейном зале, несмотря на траур – и шушукается на башне или в беседке, в местах, где никто заведомо не подслушает.

Мне жаль, что нельзя поставить там «жучок».

Короля жалеют, пожалуй – и все в каком-то замешательстве. Я случайно слышу, как Юу шёпотом говорит Н-До, что у Ра появился неслабый шанс стать королём, настоящим королём – восстановив тем самым попранную историческую справедливость. Н-До скептически улыбается, но не возражает. Пажи стараются угодить Ра изо всех сил – но ему, кажется, не хочется ни с кем общаться.

Вот кто искренне жалеет Короля и Принца! Письмо Принца, по-моему, составлено очень здорово: «Я улыбаюсь, когда читаю», – а ты додумаешь, улыбаюсь я тому, как ты мил, тому, как ты глуп, или меня просто ситуация смешит. Ра обладает воображением и темпераментом, он уже, Бог знает, чего навоображал – и рвётся дружить с принцем заочно.

А мне жаль его. Он может попасть жесточе, чем Лью. Придворные нравы безжалостны.

Но с Ра мне лучше не разговаривать вовсе. Это ведёт прямиком к вмешательству в политику исследуемого мира. Достаточно, достаточно с меня наблюдений! Было бы, конечно, здорово взглянуть на королевский двор поближе, но тут уж очень скользкая дорожка выходит.

После сожжения цветов, в замок Л-Та начинают наведываться гости. Соседи, кажется, лебезят и заискивают – Снежная Королева их не принимает, в доме траур. Зато важные особы из столицы, которым нельзя отказать, задерживаются на два-три дня, пьют с Господином Л-Та у него в кабинете и обсуждают виды на будущее.

Я стараюсь подслушивать – не без успеха. Господина Л-Та приглашают в королевский Совет, после свадьбы Ра с Принцем ему отойдут земли, давным-давно конфискованные у его предка – и важные особы хотят сделать его союзником заранее. Поливают друг друга грязью за глаза, обещают дружеские услуги, всё в этом роде… Господин Л-Та больше не выглядит загнанным жизнью, в его манерах появилась насмешливая небрежность.

Впрочем, Госпожа Л-Та всё равно главнее, ха!

Месяц траура на исходе, когда в замок Л-Та приезжает Личный Его Величества Астролог, страшно важная при дворе особа. По-моему, довольно-таки противный тип – вкрадчиво-слащавая толстенькая мордочка, да и небольшим тельцем слишком пухлый, чтобы быть хорошим бойцом. Не женат?

Зато роскошный кафтан вышит символами Земли и Неба – цветами и звёздами, а плащ оторочен роскошным мехом какого-то пушного зверя; от золотишка на шее, пальцах, запястьях и в ушах – чуть к земле не клонится.

Ему рады. Госпожа Л-Та лично встречает его у парадного подъезда, укутавшись в шаль.

Астролог интересуется, главным образом, Ра. Разговаривает с ним – как-то… не знаю, как определить. Может, как с малышом? Сюсюкает: «Как дела, Господин-Восходящая-Звезда? Ваши успехи в каллиграфии производят впечатление…» – что звучит абсолютно неуместно и неискренне. Ра вежливо улыбается, но явно хочет осторожно улизнуть, как кот, которого поймали и тискают. Его мирит с Астрологом лишь то, что тот привёз подарок от Принца – акварель, наклеенную на дощечку. Два… я ещё не придумал, как называть этих зверей – скажем, ирбиса на горной круче смотрят друг на друга кошачьими глазами, готовясь сцепиться. Удачный рисунок. Каллиграфическая подпись: «Любовь и доблесть – дорога ввысь».

Разумеется, Ра счастлив. Носится по замку, показывает пажам, братьям – и мчится в свой кабинет писать письмо Ар-Нелю: хвастаться милостью Принца. Иногда мне кажется, что он понимает что-то – но всякое понимание улетучивается, когда его романтическому воображению подкидывают новую игрушку. Я тоже восхищаюсь подарком Принца и сообщаю Ра, что радуюсь за него – что ещё остаётся?

Астролог рассматривает надписи на дощечках, сделанные Ра, и беседует с Господами Л-Та о его детстве. Остается обедать, остается ужинать, остается ночевать.

И приходит в кабинет Господина Л-Та за полночь.

Вот когда я получаю ценную информацию! Жесть! Я слушаю – и думаю, что мне теперь делать.

Первая же услышанная мной реплика Снежной Королевы звучит очень впечатляюще:

– …если бы я знала, что с моим Младшим Сыном собираются поступить, как с упряжным жеребёнком, то отослала бы послов с первым же письмом. Сейчас я борюсь с желанием выставить вас вон, Уважаемый Господин.

– Госпожа Л-Та, – отвечает Астролог стальным голосом, – это – воля почившего Государя.

– Он – не раб, – режет Снежная Королева. – Этого не будет.

– Уважаемая Госпожа, – в голосе Астролога появляется жалость, – не заставляйте меня обвинять вас в государственной измене.

– Никто не собирается опротестовывать завещание Государя, – тут же говорит Господин Л-Та. – Просто – резать без поединка, подростка, аристократа… Уважаемый Господин, вы же видите – он влюблён в Нового Государя…

– Тем легче простит, – говорит Астролог примирительно. – Вы-то меня понимаете, Господин Л-Та? Жизнь Нового Государя драгоценна. Династия Дома Государей – под угрозой. Совет трясется от страха, если Принц оцарапает колено – а ваша Уважаемая Супруга пытается настаивать на поединке!

– Смотритель Эу-Рэ по-прежнему имеет голос в Большом Совете? – спрашивает Снежная Королева глухо.

– Эу-Рэ сделал то, что на его месте сделал бы каждый, – Астролог отхлёбывает, наверное, «чаю» – и стучит чашкой по столу. – Брат Официального Партнера Нового Государя убил его сына. Естественно, как каждый верноподданный, он опасается за жизнь своего юного сюзерена. Совет с ним согласился – и довольно об этом.

– Вы его искалечите, – говорит Госпожа Л-Та сплошной болью. – Он ещё ребенок.

– Он отлично тренирован, – возражает Астролог. – И Время Любви для него уже настало. Очень здоровый Юноша из деревни. Это был один из резонов покойного Государя; вы знаете, покойная Государыня принадлежала к Семье Хэнн-Э, в высшей степени аристократична…. И болезненна… Метаморфоза… гм… чтобы спасти хоть одного из Принцев, Господину Придворному Врачу пришлось… Государь выбирал – и выбрал жизнь сына… После той ужасной трагедии он, конечно, не пожелал для наследника Юношу из слишком… близкого круга…

– Возвращение Семье Л-Та законного статуса непременно должно быть оплачено такой жертвой? – спрашивает Господин Л-Та.

– Да что за жертва! – отмахивается Астролог. – Да половина знатных Юношей через это проходят! Хотите, чтобы всё было как в древних летописях – принцы сражаются, а на крепостной стене, за бойницами – лучники, готовые пристрелить того, кто слишком далеко зашёл…

– Как жеребёнка… – повторяет Госпожа Л-Та. – Чистенького… того, кто верит, кого вы заставили полюбить… Ещё не испорченного всей этой дрянью…

У неё такой голос, что мне становится тяжело дышать.

– И-Вэ, – тихо говорит Господин Л-Та, – это же приведёт его на Вершину Горы… Наши внуки получат то, что всегда причиталось детям нашего рода. Родная, это всего лишь шипы на ступенях…

– Что ты можешь знать об этом, Дхо-Р? – тихо и яростно спрашивает Снежная Королева, в которой не осталось ни капли светского холода. – Что ты можешь знать об этой боли, о том, какова метаморфоза на вкус, о том, каково преданному? Что в наших детях – твое? Твой клинок в моём сердце?

– Ты несправедлива, – говорит Господин Л-Та еле слышно.

– Я честна. Ты – единственный мужчина в последнем поколении Л-Та, Дхо-Р, и это – благодаря моей любви и моему доверию. Ты знаешь – наш собственный поединок мог бы кончиться совсем иначе, если бы не моё решение. Я сделала всё, что можно сделать ради любимого. Наши дети уже вернули надежду твоей Семье, о которой так рыдали твои родители. Сохранили Имя. И за это ты отдаешь моего Младшего без сомнений и жалости?

– У нас будет Младшая Дочь. Государыня.

– Преданная собственным Отцом. Обманутая возлюбленным. Несчастная.

– Мать Государей, И-Вэ.

У меня мороз ползёт по спине, когда я слышу, как всхлипывает Снежная Королева.

– Уважаемая Госпожа Л-Та, – вкрадчиво говорит Астролог, – не надо так драматизировать. Вы ведь не думаете, что Князя Ра и вправду обрежут, как жеребёнка, правда? Он же рубится с мальчиками из свиты на тренировочном оружии? Так будет рубиться и во дворце, а мы – выберем удачный момент, когда он будет… готов… разогрет… метаморфоза должна быть хороша, мы постараемся, чтобы она была хороша. Государыня Ра будет красавица… ну что ж вы…

Госпожа Л-Та сдавленно рыдает. Господин Л-Та что-то шепчет ей. В конце концов, она устало говорит:

– Я понимаю всё. Вы убьёте его, если я откажусь, а нас очередной раз обвините в подстрекании к смуте. Это будет стоить моей Семье дороже… А, как я ненавижу все эти дворцовые дрязги, видит Небо! Как я не хотела! Как не хотела, чтобы мои дети глотали чужую грязь в Государевом Доме! Как видно, цветы, которые я жгла, оказались недостаточно хороши – или их было слишком мало…

– Очень хорошо, – удовлетворенно говорит Астролог. – Значит, вы согласны? Чудесно, дорогая Госпожа Л-Та, замечательно. Теперь вы знаете обо всех планах Совета, как истинные члены Совета. Больше не будет никаких недомолвок – и народу объявят о поединке. Ни малейшего пятнышка на репутации вашей Семьи – кристальной. И на репутации Будущего Государя тоже не должно быть пятен. Никогда. Позаботьтесь.

– Как взгляну в глаза Младшего? – говорит Госпожа Л-Та безнадёжно.

– Весело, – подсказывает Астролог. – Вы должны знать о намерениях Совета – но Юноше это совершенно ни к чему. Поддержите в нём доброе расположение духа – и всё пройдет, как по маслу. Я сообщу при дворе – и за ним пришлют, как полагается. Не позднее полнолуния он отбудет в столицу, а вы будете его сопровождать – с подобающими почестями.

– Да, – роняет Госпожа Л-Та. – Я ухожу. Я сделаю по вашему слову. Будьте вы прокляты.

– Не стоит так, И-Вэ, – виновато говорит Господин Л-Та.

– Лучше бы мне было умереть во время метаморфозы, – говорит Снежная Королева и выходит из кабинета. Я едва успеваю отступить в тень.

Они проходят мимо меня, правильно не заметив – в коридоре очень темно, свеча в маленьком подсвечнике, которую несёт Господин Л-Та, только делает мрак непрогляднее.

Расходятся. Господа Л-Та – в свою спальню, Астролог – в покои для почётных гостей. А я…

Я дурак.

Я стою в темноте, в галерее замка Л-Та, и жалею инопланетного мальчишку, который, по самому большому счету и не мальчишка вовсе. Пешка-то должна выйти в ферзи, а я жалею.

А надо радоваться. Я всё переживал, что земная история выглядит грязнее, чем на Нги-Унг-Лян – нет, уже не выглядит, здесь тоже хватает дерьма. Удовлетворитесь, Уважаемый Господин Этнограф!

Ну и почему ты не воспринимаешь их как историко-этнографический материал? Они же – не люди, недолюди! Что он тебе, этот принц-принцесса? Сват, брат? На Земле так вот мало продавали? Девчонок, мальчишек – за деньги, за титул, за статус – да какая разница!

И вообще, этот шкет – как здешний полосатый кот-баска: откусят от него кусок – залижется, принесёт котят и будет дальше мышей ловить. Не подохнет.

Только погаснет.

А и пускай. Королевой, милочка, становятся не для того, чтобы быть счастливой.

Заглядываю в его спальню. Ра дрыхнет в обнимку с дарёным мечом – красивая и функциональная вещица, к слову. Удивительная работа. Сталь напоминает земной булат, заточка совершенно фантастическая, сложная гарда отлично приспособлена парировать и обезоруживать – а собачья головка, Разум Стали, и ножны – произведение искусства, иначе не скажешь.

И Ра спит, прижав эфес к лицу. Как младенец с плюшевым мишкой. А акварелька с барсами и письмо лежат на поставце рядом с постелью. Хочется ему верить во всё хорошее, хочется…

Я снова чувствую нестерпимую жалость. И растерянность – ну что мне делать? Может, дать ему счастливо прожить последние деньки?

Ведь скоро для него неизбежно начнётся кошмар кромешный – зачем форсировать, опережать события? И потом – ведь получится, что я предаю Господ Л-Та…

А промолчу – выйдет, что я с ними заодно.

Зажигаю свечу. Трясу Ра за плечо.

Он открывает глаза, мотает головой – непонимающе смотрит на меня:

– Ник, ты что? Слушай, ещё совсем темно… я ещё посплю… – и зевает.

Поднимаю его лицо, чтобы заставить посмотреть на меня.

– Ра, твои родители только что сошлись с астрологом на том, что поединка не будет. Ты, как у вас говорится – решённая Государыня, и чтобы сделать тебя женщиной, они и без Государя обойдутся. Они его берегут – после болтовни Эу-Рэ боятся, что ты можешь его убить.

Сон слетает с него мгновенно. И краска с лица – он такой бледный, что чуть ли не светится в темноте. На щеке отпечатался рельеф эфеса – как ожог.

– Ник, как…

– Астролог довёл твою мать до слёз. Она боится, что тебя убьют, если твои родители будут настаивать на честном поединке.

Он хватается за щёки. Глазищи огромные, в них – ужас перед рушащимся миром. Ничего не уточняет – понял, что это правда. Видимо, сам кое-что заметил.

– Ник, они меня предали… – тянет меч из ножен. – И ОН меня предал. Не лягу под Всегда-Господина ни за что. Лучше зарежусь сам – пропади оно пропадом…

Хватаю его за руку.

– Погоди, Ра, не пори горячку. Зарезаться ты всегда успеешь, не торопись. Давай думать, что делать.

Садится на постели, скручивается в узел. Кусает костяшки пальцев. Мордашка осунулась в минуту – из неё просто жизнь ушла, а ведь ещё ничего не произошло.

Дьявольщина, да эти премудрые придворные убили бы его – и всё! Наверное, и на Нги-Унг-Лян, и на Земле, и везде – есть такие, которые выживают, а вот этот конкретный – не выжил бы. Есть такие девчонки, и есть такие парни, и есть, оказывается, такие андрогины местные – которые во вранье жить не могут. Физически.

Отходы эволюции. Мрут первыми, конечно. И о них говорят, что они, мол, не приспособлены к нормальной жизни. А нормальная жизнь состоит из вранья на девяносто девять процентов. Я сам, венец творения и с эволюционной точки зрения не им, примитивным, чета – уже забыл, когда говорил правду. Легенда, легенда… И вот, перед тем, как сказать правду – истерзался, прикидывая, полезно это для дела или нет. Мы, цивилизованные люди, стараемся говорить только то, что полезно…

А он, вывих эволюции – то, что чувствует.

Дурачок.

Медленно поднимает глаза – на меня.

– Ник, седлай мне жеребца. Гнедого, необрезанного.

– Сбежать хочешь? Так ведь родителей подставишь – и искать будут.

Качает головой.

– Я – к Ча. Поеду к Ча, может, он мне подскажет что-нибудь… я с нашими не могу обсуждать. И боюсь за них. У Старшего и Госпожи Лью… сам знаешь… и Мама… Я сейчас напишу записку, а ты – седлай.

– Ра, – говорю, – я с тобой. Логично же – провожаю Господина, которому среди ночи приспичило. Почему, кстати?

Вздыхает.

– Кошмар приснился… Ник, а почему ты со мной? Не для них объяснение – для меня?

– Потому что ты – в беде, – говорю. – Пиши записку, одевайся. Я седлаю лошадей.

Берет листок из стопки. Кладёт меч на колени, окунает кисть в тушечницу. Снова смотрит на меня.

– Ник, не предавай меня. Пожалуйста.

От жалости бывает больно, чёрт…

Улыбаюсь.

– Конечно, я тебя не предам, Господин. Сейчас приедем к твоему Арамису…

– К кому?

– К Господину Ча. Всё решится. Одевайся скорей.

Кивает и пишет. И я ухожу. Чуть-чуть отлегло от сердца.

* * *

Ночь стояла ледяная и прозрачная. Тоненький серпик тающей луны не рассеивал мрака, а звёзды горели далеко и бесполезно – острые стекляшки Небес, драгоценные украшения Тьмы, вышивка на накидке Смерти…

Ра кутался в плащ, подбитый мехом – но холод всё равно пробирал до костей. Ра чувствовал себя одиноким и усталым – страшно усталым и совершенно одиноким. И хотелось видеть только Ар-Неля, но между ними лежала чёрная пустота, скованная холодом, без огоньков – и Ра не был уверен, что найдет дорогу.

Разумнее было бы подождать до утра – но утром его могли бы и не отпустить. От мысли о том, что, возможно, пришлось бы ждать решения собственной судьбы взаперти – как ждут казни пойманные мерзавцы – Ра чувствовал тоскливый ужас.

Письмо Принца – в рукаве. Меч Государева Дома – на поясе. И как это, в сущности, глупо, как низко – всё!

Ник придержал стремя необрезанного гнедого. Сам оседлал смирную каурую лошадку из упряжных… Всё-таки горец безумен, устало подумал Ра. Если узнают, что он рассказал мне о вещах, которые мне знать не полагалось – разрежут на части заживо, а куски закопают в разных местах.

Да, он предан. До смерти. Удивительно.

– Ник, – сказал Ра, когда тронули с места лошадей, – ты – хороший человек. Только мы, наверное, не доедем. Смотри, какая темень…

Ник хмыкнул.

– Я вижу дорогу. Да и знаю – сколько раз ты меня туда с письмами отправлял, Ра… Не беспокойся, будем на месте задолго до рассвета.

– Видишь в темноте?

– Я много чего могу, – Ра померещился смешок. – Мы, горцы, знаешь…

Ра вдруг ударила жуткая и ослепительно яркая мысль. От её вспышки он резко осадил коня:

– Ник, ты меня обманываешь! И всех – ты не горец, ты – демон!

Ник осёкся на миг – и рассмеялся, но смех показался Ра деланным.

– Да что ты! С чего ты взял?

– Ясно! – заторопился Ра. – А, Ник, не думай, я – надгробный камень, я – немая статуя, от меня никто не узнает… но это понятно всем, кто на тебя повнимательнее посмотрит…

– Рожа? – Ник усмехнулся в темноте. – Дай мне повод твоего коня, Ра, так будет быстрее…

– Да нет! – Ра протянул повод и с некоторой оторопью наткнулся на громадную, как лопата, ладонь Ника в перчатке. – Мало ли, какие лица бывают у людей! Нет. Просто… ты видишь в темноте…

– Ну и что?

– Лечишь от смерти колдовством.

– Ах, вот как… так ведь горские травы…

– Твои горские травы уже третий год не кончаются?

– Запас был.

Ра вздохнул.

– Зачем ты сейчас отрицаешь очевидное, Ник? Я же тебе не враг, наоборот! Я вижу – ты всегда в нужном месте, в нужное время, люди так не могут. Если ничего не случается – ты стоишь в стороне и только смотришь, но случись что – ты делаешь чудо. Ты ведь из Обители Теней – не из Обители Цветов и Молний, да?

– Ребёнок ты ещё, Ра…

– Ты со всеми говоришь чуть-чуть свысока, – Ра прорвало, он вспомнил всё – и перечислял любую странную мелочь, бессознательно радуясь возможности не думать о грядущем ужасе. – Ты никого не боишься, совсем, для тебя нет чинов, нет титулов – но и не любишь никого. Ты говорил о своей жене – но ведь у демонов, наверное, не бывает жён, не бывает детей… ты смотришь на человеческое тело, как на пустую чашку… И потом – руки у тебя другие, не как у людей, и лицо другое… Тело ведь тоже другое, да? Ты не то, что человеческие Мужчины, но и не никудышник – просто как камень или как ветер…

Ник молчал. Вокруг было так темно, что Ра видел его лишь смутным движущимся куском мрака – и не мог угадать выражение его лица. Ра вдруг стало очень страшно – рядом лишь молчаливый демон, разыскивающий путь в кромешной тьме зимней ночи, тихий, как труп, только звякает упряжь лошади и глухо стучат копыта – и он взмолился:

– Ник, не молчи, пожалуйста! Клянусь Небесами, я никогда и никому не расскажу! Не сердись, пожалуйста, я не хотел оскорбить тебя, просто сказалось…

– Не бойся, Ра, – сказал Ник медленно. – Ты, Малыш… считай, что ты прав. Дети во всех мирах – наблюдательнее взрослых. Вы с Ар-Нелем… ну да неважно. Я никогда не причиню тебе зла, Ра. Я на твоей стороне.

– И Госпожу Лью – пожалел? И моего Третьего? Ты любишь детей? Или…

Ник тихонько фыркнул – рассмеялся или согласился:

– Мы кое-что можем, Ра. Ну и пользуемся, если очень понадобится. Я, может, и не могу любить, как человеческие Мужчины, но как демон, я тебя люблю, Ребёнок – не падай духом, прорвёмся.

Огромный камень свалился с души Ра – облегчение было физически ощутимо, даже дышать стало легче.

Я выживу, подумал Ра, вдохнув острый ванильный запах зимы. У меня сильные покровители… пусть даже не небесные. Может, всё ещё обойдется…

– Спасибо, Ник, – сказал он прочувствованно. – Если смертный человек может принести хоть какую-то пользу таким как ты – я сделаю всё. Я тебе обязан – уже очень серьёзно.

– Я понял, Ра, понял, – ответил Ник снисходительно-добродушно, окончательно подтвердив свою нечеловеческую природу. – Я буду иметь в виду. Поторопимся? Прохладно…

Ра кивнул, точно зная, что его жест разглядят, и толкнул коня коленями.

Та дорога оказалась страшнее, чем всё, что Ра пережил за свои ещё короткие года. Впоследствии Ра был уверен, что Ник срезал путь через Обитель Теней, куда нет пути живым.

Деревенька без огней – чёрные дыры в чёрном шёлке небес – была не настоящей деревенькой, а её отражением в Озере Звёзд, тенью среди теней вечности. Лес – снег и мрак, частокол мёртвых стволов – закрыл последние капли света небесного, облако нашло на луну, поднялся ветер, швырнул острую снежную пыль под ноги лошадям и в лица всадникам. Ра, держа повод, как слепой держит руку поводыря, вдруг увидел среди снежных вихрей зелёные звериные огни.

– Ник! – окликнул сорвавшимся голосом. – Это – волки или бесы, что ж нам делать?

Ник чмокнул лошадям, вдруг оказавшись совсем рядом.

– Ни то, ни другое, так, пустяк. Одичавшие псы. Дитя, не нервничай, они сами нас боятся – они же всего-навсего псы, а мы – воины с мечами.

Неважно, подумал Ра. Небеса помогут, а если не помогут Небеса, преисподняя поможет. Всё равно.

И псы не кинулись. Только тёмная бездна, наполненная ветром, снегом и тучами, никак не превращалась во что-то более живое и знакомое. Время остановилось. Ра вспоминал вид из своего окна, нагие деревья сада в серебристой канители инея, подсвеченные розовым фонариком – и думал, что ночь доселе тоже не поворачивалась к нему своей истинной стороной. Как может быть – ты считаешь, что мир добр к тебе, уютен, честен, светел, а в какой-то проклятый миг выясняется, что всё это – только вид из окна твоей комнаты, а дальше – чёрная враждебность и мёртвый лёд.

Всё. Вырос. Ни Мама, ни Отец, ни Старший – не помогут. Вырос – пропал.

– Ра, – негромко сказал Ник, тронув окоченевшее плечо. – Видишь огонёк? Это сторожка привратника. Мы уже около поместья Ча.

– Не может быть, – прошептал Ра. – Я думал, замёрзну до смерти.

– Сейчас отогреешься. Если твой дружок тебя примет.

Если Ар-Нель примет, вдруг подумал Ра и жаркая волна окатила его с головы до ног. Я же – Без Пяти Минут Государственный Преступник… Или всё-таки – Официальный Партнёр Нового Государя?

В сторожке горела свеча, еле мерцавшая сквозь замерзший пергамент. Замок Ча возвышался впереди глыбой мрака; только пара крохотных масляных фонариков тускло светила у парадного входа.

Залаяли собаки. Сонный привратник, укутанный в шерстяной шарф, высунул за дверь взлохмаченную голову:

– Кого несёт среди ночи?

– Младший Князь Л-Та, – хрипло сказал Ра – и голос сорвался.

– Ух! Да как же вы, Уважаемый Господин…

– Слышь, Почтенный, – вступил Ник обычным, непререкаемым тоном, – Князь продрог до костей. Впусти – и дай знать Господину Ар-Нелю; больше никого не буди, тут дело государственное.

Ник подал руку, и Ра спрыгнул на снег. Привратник кивнул, накинул шарф на голову и кинулся к замку бегом. Ник открыл дверь в сторожку, и Ра вошёл в тепло, присев на корточки у жаровни. Отлично сказано, думал он, чувствуя, как постепенно сходит напряжение. Про государственное дело. Ник, вероятно, видит людей насквозь, как все демоны…

Только бы Ар-Нель не отказался от собственных обещаний дружбы и помощи… Одно дело – быть другом Официального Партнёра Принца, а другое… Ра даже затруднялся определить собственный статус на данный момент. Беглец?

Ра ожидал, что привратник вернётся и предложит войти в замок, но вместе со слугой прибежал сам Ар-Нель. Странно было видеть всегда изысканно изящного Младшего Ча в плаще, накинутом поверх рубахи, без серёг и с прядями волос, выбившимися из косы – похоже, ситуация его перепугала.

Ра вскочил ему навстречу. Ар-Нель остановился на пороге сторожки, запнувшись взглядом за Ника.

– Господин Ча, не беспокойтесь, – пролепетал Ра, – Ник всё знает, он-то и спас меня от…

– Так, – Ар-Нель предостерегающе коснулся губ кончиками пальцев. – Милый мой Ра, пойдемте в дом, приготовим отвар чок. Это поможет вам согреться, а мне – проснуться, и потом мы обсудим любую мировую проблему.

И улыбнулся. У Ра отлегло от сердца.

– И-Тх, – сказал Ар-Нель, обращаясь к привратнику, – очевидно, не стоит будить конюхов. Отведи лошадей моего гостя; его слуга понадобится нам наверху.

Ник, ухмыляясь, отделился от стены, которую по странному своему обыкновению подпирал, и изобразил прямую готовность следовать за Ра. Ар-Нель чуть пожал плечами, но не возразил.

В спальне Ар-Неля горел розовый фонарик; при его свете Ник добавил угля на жаровню. Ар-Нель подал ему маленький медный сосуд для отвара чок. Сели у жаровни втроём – будто Ник имел на это право. Некоторое время Ар-Нель молчал, слушая, как потрескивает пламя, и Ра не смел высказаться. Наконец Ар-Нель снял крышечку с сосуда, бросил в закипающую воду лепестки и медленно сказал:

– Милый Ра, вы в моём доме глубокой ночью, небрежно одетый, в сопровождении самого странного из ваших слуг… и я в состоянии объяснить это одним-единственным образом. Вы сбежали.

Ра кивнул.

– Через тринадцать дней – полнолуние, кончается Луна Плача, Новый Государь взойдёт на престол… пошли ему Небо всех благ… До восшествия на трон он должен подтвердить статус Мужчины – значит, вам сообщили о поединке… или нет?

– Поединка не будет, – еле выговорил Ра. – Я – так… его Государыня решена…

– Оэ… Вот как… Ну что ж, мы с вами уже вышли из того возраста, когда малыши спрашивают, откуда берутся тётеньки… Не будем наивными. Вам сказал Ник?

– Да.

– Давайте чашку… выпейте, мой юный друг… Ник, хочешь?

Ник и Ар-Нель переглянулись – и Ник взял чашку с поставца.

– Вот что я называю «отодвиганием на три пальца», – сказал Ар-Нель.

– Нет, – возразил Ник и сделал глоток. – Я убрал её совсем. Ширму. Ладно, это всё пустяки. Господин Ча, Ра думает, что ты можешь посоветовать что-нибудь дельное, пока прекрасная знать из Столицы не распорядилась его жизнью по-своему. Хорошо бы, коли так.

– Не мужик и не горец, раз считаешь возможным играть в такие игры, – констатировал Ар-Нель с еле заметной усмешкой.

– А ты хочешь заглянуть за все ширмы мира?

Ар-Нель улыбнулся заметнее.

– Мой дорогой Ра, объясните этому удивительному компаньону, что я не могу иметь дело Небо знает с кем, если мне грозит обвинение в государственной измене…

Ра взглянул на Ника. Ник кивнул.

– Господин Ча… он – демон.

Ар-Нель отвел с лица длинную светлую прядь.

– Милый Ра, демонов не бывает, это – легенды или простонародные суеверия… Хотя, в данном конкретном случае я поступился бы убеждениями…

– Ча, – сказал Ник, – прекращай ломаться.

В глазах Ар-Неля вспыхнул огонёк, более яркий, чем пламя свечи.

– У нас мало времени, Ник, – сказал он насмешливо. – Будь его больше, я непременно выяснил бы, что ты подразумеваешь под демоном. Но в настоящий момент судьба Ра важнее, чем ублажение моего любопытства. И я, пожалуй, знаю, что делать – это может даже получиться, если в нашей компании вправду присутствует демон.

– Что? – выдохнул Ра.

– До утра вы поспите, мой дорогой друг. А утром мы отправимся в Столицу. Если у вас, милый Ра, еще остался хоть какой-то шанс, так он заключается в личной беседе Официальных Партнёров. Я не представляю, как это сделать – может, представит демон? – но вам надо поговорить с Принцем. Минуя всех шептунов из Совета, Гвардию Государева Дома, Гадальщика – вам надо превратиться в тень, чтобы попасть во Дворец и вручить вашу судьбу вашему сюзерену…

– Да! – воскликнул Ра. – Хок, я ему выскажусь!..

– Вы его не знаете…

– Это не важно, – жарко возразил Ра. – Я найду слова!

– Мы поговорим в пути, – сказал Ар-Нель со вздохом, снижая тон. – А перед дорогой вам надо поспать, Маленький Ра. Вряд ли дома вас хватятся до рассвета – а на рассвете мы покинем моё поместье. Если силы Земли и Неба на нашей стороне, мы окажемся в Столице раньше, чем нас начнут там ждать.

– Вы поедете со мной? – радостно спросил Ра.

Ар-Нель кивнул.

– Если ваше поведение объявят преступным, то я уже преступил закон. А если вам, паче чаяния, повезёт – то вы замолвите за меня слово. Ложитесь спать. Я распоряжусь обо всём, необходимом в дорогу. Ложитесь сюда – и не вздумайте спорить. Сегодня я отвечаю за вас.

Ра благодарно взглянул на Ар-Неля, сбросил плащ и, не раздеваясь дальше, лёг поверх покрывала на его постель, от которой пахло златоцветником и хмелем. Нервное напряжение сходило; у Ра появилось ощущение отчасти восстанавливающейся правильности происходящего. Он заснул гораздо быстрее, чем ожидал – и ему снился никогда не виданный Город в сиянии праздничных фонариков и Дворец целиком из золотого лунного свечения посреди заиндевелого древнего парка… выжидающее зло отошло в тень до поры.

Запись N91-05; Нги-Унг-Лян, Кши-На, особняк Ча, дорога в столицу

Ра засыпает мгновенно – реакция на стресс и на тепло после сильного холода. Милый-дорогой Господин Ча переплетает косу и рассматривает меня.

Я делаю морду кирпичом. Пью остывшие «капли датского короля», не торопясь. Пусть заговорит первый, ему явно хочется.

– Тебе обязательно надо попасть ко двору? – спрашивает Ар-Нель еле слышно. – Я прав?

Я пожимаю плечами.

– Ты понимаешь, что из нас троих в случае неудачи тебя убьют первым?

– Не пойму, к чему ты клонишь, – говорю я и ухмыляюсь. – С моим Господином намылились обойтись подло – что ж мне, молчать и в носу ковырять?

– А ведь ты служил Лью из Семьи А-Нор а не Ра из Семьи Л-Та… тебе надо попасть ко двору, – говорит Ар-Нель уже утвердительно. – Ты отлично делаешь карьеру.

– Ты тоже, – говорю я. – Только не слишком ли рискуешь, Арамис?

Смотрит на меня вопросительно, не донеся серьгу до уха.

– Мне преисподняя поможет, – говорю. – А тебе?

– Я не верю в демонов, – сообщает Ар-Нель. – Ты шпион, Ник? Чей? Я не могу представить себе твой народ. У тебя нечеловеческие возможности и манеры… Ты… ты ведь очень издалека? Чей ты соглядатай и что тебе надо при дворе?

Он больше не ломается. Я смотрю на его лисью мордашку, оцениваю цепкий взгляд и лихую полуулыбку – и осознаю, насколько мне не хочется врать. Вот совершенно. Да, мы втроём нарушаем закон – каждый из нас нарушает свой закон. Какого дьявола мне врать сообщнику?

– Ничего плохого, – говорю я. – Да, я издалека. Я хочу написать книгу о вашем народе – для моего. Я учёный, Ар-Нель, я просто наблюдаю…

– Ты лечишь кровохарканье молитвами и видишь в кромешной тьме… Учёный… Алхимик? Или лекарь?

– Да, вроде, – что ещё скажешь?

– Дворец охраняют профессионалы. Я имею об этом некоторое представление – у нас есть шанс только если ты больше, чем человек. Ты не кажешься мне феноменальным бойцом.

– Я не феноменальный. Кое-что могу, но это – не боевые искусства.

– Колдовство? – Ар-Нель улыбается.

– Считай, что так. Ты мне лучше скажи – у тебя самого в этом деле какой интерес? Меня, допустим, убьют первым – но тебя-то вторым!

Ар-Нель поправляет воротник.

– Я не могу отказать доверившемуся, Ник. Ты бы смог?

– Ты считаешь, что Принц выслушает Ра, если мы сумеем до него добраться? – спрашиваю я в ответ. Я не знаю, как ответить иначе. Меряемся благородством с местным авантюристом…

– Не знаю, – говорит Ар-Нель безмятежно. – В любом случае мы, как говорится, посмотрим на толпу сверху вниз – с балкона Дворца или с эшафота. Вероятно, я просто не создан для спокойной жизни. Господин К-Тар из Семьи А, Гадальщик нашей провинции, третий год не может найти мне Официального Партнёра – вероятно, моя судьба непредсказуема.

Ар-Нель смеётся, сдёргивает плащ с плоской крышки сундука.

– Ты напрасно одеваешься, – говорю я. – Ты тоже мог бы ещё поспать.

– Не хочу, – отвечает он. – Рассветёт через пару часов. Я прикажу приготовить лошадей, а пока светает, ты расскажешь мне о своём народе. Когда-нибудь потом я тоже напишу книгу.

Его глаза блестят, он – абсолютное воплощение любопытства.

– У меня нет настроения говорить сейчас, – пытаюсь отмазаться я. – Потом, когда эта история как-нибудь закончится. Я непременно всё тебе расскажу – но ведь для долгих рассказов нужен хороший настрой…

Ар-Нель улыбается.

– Ладно. Только про сына бога. Остальное – потом.

Хочешь сказку? Хочешь разрядить обстановку? Ну уж нет, не сейчас.

– Тебе неймётся поговорить, Арамис? Ладно, расскажи мне о Дворце. Ты его видел? Как он охраняется? Давай проведём время с пользой.

Ар-Нель ставит свечу на конторку и раскладывает рядом лист бумаги.

– Я тебе нарисую. Но почему ты меня зовёшь так? Что это значит?

– Интриган, – говорю я и улыбаюсь ему.

Я больше землянин, чем когда бы то ни было – и веду себя как нги-унг-лянский заговорщик. Мне очень уютно. Я впутался на диво. У меня потрясающая возможность добыть эксклюзивную информацию об этом мире. Риск неважен. Ар-Нель, получеловеческое существо с тонким девичьим лицом и движениями наёмного убийцы, вызывает у меня братскую нежность.

Он рисует, припоминая и комментируя, время от времени покусывая кончик кисти. С такими, как он, я ещё не общался близко – он разумен, самодостаточен, бесстрашен и точно знает, чего хочет. Я не могу вести себя с ним покровительственно.

В ранней юности, читая «Трёх мушкетеров», я думал, что тихонький пижон-Арамис, с ног до головы набитый дворцовыми тайнами – самый интересный из этой компании. И, возможно, самый надёжный.

Я снова очарован смесью ушлости, амбиций и бескорыстия. С удивлением отмечаю, что Ар-Нель выпадает из общей обоймы аборигенов, с которыми я заводил разного рода отношения. С ним можно дружить на равных.

Как с землянином. По крайней мере, мне хочется в это верить.

Ну да. Профессиональная игра этнографа: «Обмани себя сам».

Ра спит часа два. За это время я прикидываю обстановку.

Ар-Нель бывал во Дворце. Его родня в незапамятные времена имела отношение к дворцовой гвардии – потому он не питает никаких иллюзий: заявившихся нежданными – убьют.

Правда, милый-дорогой Ча – по-настоящему хороший боец. Не салонный фехтовальщик, вроде всех моих знакомых аристократов, а хладнокровная машина смерти. Я пару раз видел, как он учит Ра; даже мне, дилетанту, ясно – у него совершенно другой подход. Даже если принять во внимание, что с Ра он просто играл, слегка поддаваясь, вероятно…

– Как я припоминаю, вот здесь и здесь – караул, – показывает Ар-Нель. – Стену проверяют – но я не уверен, что мы сможем подняться по обледенелой стене в мороз, даже если никто не будет смотреть в нашу сторону… Если только – через парк. Парк огорожен чугунной решеткой, по ней, я полагаю, перебраться можно… если тебе удастся обмануть стражу.

Я усмехаюсь.

– Поглядим по обстановке, Господин Ча. Можно и по обледенелой стене. Можно и через решетку. Можно и стражу обмануть, и глаза ей отвести, и усыпить. Я приблизительно понял.

Быстро взглядывает:

– Отвести глаза? Ах, великолепно! Если нам удастся никого не убить, это весьма повысит шансы.

Я киваю. Прикидываю, чем богат. Откровенно говоря, почти ничем.

Снаряжение этнографа скудно до безобразия. При мне – остатки изрядно потрёпанной аптечки и я сам. Мои земные навыки и знания, полученные в этом мире. И всё.

Я страшно самонадеян. Поэтому не строю планов, рассчитывая на интуицию и экспромт. Всё равно меня не готовили, как комконовца, в заговорщики.

Мы будим Ра, когда за пергаментом окон едва начинает сереть. Ра просыпается рывком, резко садится – и облегчённо вздыхает, встретившись с Ар-Нелем взглядами.

Заспанный камергер Семьи Ча приносит завтрак: полоски мяса в вафельных трубочках и варенье из местной айвы.

– Ти-У, – говорит Ар-Нель, – я уезжаю в Л-Та, надолго. Мой друг, Младший Л-Та, нуждается в моём обществе. Так и скажешь Отцу и Матери.

Ти-У кланяется, трёт глаза, уходит. Мне кажется, он бормочет что-то о «визитах в неподобающий час», но на его месте кто угодно ворчал бы, разбуженный ни свет, ни заря по барской прихоти.

Мы едим наскоро – и я вместе со своими аристократами. Ар-Нель увешался побрякушками, укутался в пушистый мех и выглядит безобидно, как зайчик – я начинаю понимать его тактику. Милый-дорогой Ча вечно держит джокер в рукаве, предпочитая, чтобы потенциальные противники не принимали его всерьёз. Молодец…

Ра, глядя на него, переплетает косу. Его рожица осунулась, выражение – решительное. Маленький Ра повзрослел в одночасье – внимательно слушает наши соображения, кивает, на всё готовый, а между бровей собрал острую складочку. Тяжело осознавать, что Деда Мороза не существует…

Мы выезжаем со двора разве что не затемно. Рассвет еле брезжит. Мир сер, белес; очень холодно. Я тихо радуюсь, что надел синтепленовую куртейку под шикарный дарёный плащ. Подо мной – обрезанная каурка, по статусу, но мои сообщники – на жеребцах.

По мне, жеребцы – гораздо менее удобный транспорт. С лошадьми в этом мире всё забавно: кобыл обычно в доме не держат, кобыл держит заводчик. Они тяжело существуют в конюшне и ходят под седлом, их дело – размножение, и никто не мучает скотину зря. Кобылы ходят в табуне; там же оставляют лучших жеребят, которым предстоит вступать в настоящие бои, когда они вырастут. Продаются жеребята-двухлетки, чуть-чуть не доросшие до зрелости и драк; обрезанные стоят дешевле, полноценные – дороже. Крестьяне обычно используют для извоза и полевых работ только меринов – те спокойны, послушны и нетребовательны, да и дешевизна важная вещь по мужицким доходам. Форс аристократа заключается в установлении контакта с полноценным жеребцом – более умным, горячим, нервным, требующим от человека опыта, твёрдой руки, терпения и искусства наездника. На жеребцах – любая здешняя кавалерия; в бой рвутся не только люди, но и кони, а тренированный боевой конь, не знающий страха в горячке сражения, подогретого инстинктом – отличный помощник, на которого можно положиться.

Со скотиной пониже рангом, чем кони, здешние фермеры управляются проще. Я ещё со времен поместья А-Нор помню: держат быка «на племя», а молодых бычков, предназначенных «в коровы» обрезают и дразнят племенного, провоцируя его спариваться. Скотники говорили, что выносливость животных такая операция довольно сильно понижает – но ведь на быках и свиньях не пахать, а плодятся они нормально. Долгие века бесконечной селекции постепенно выработали у сельскохозяйственной скотины терпимость к такой искусственной жизни.

Но лошади – это святое. С ними вступают в значительно более доверительную связь, чем на Земле; даже удила, скорее, средство управления, а не принуждения – как земной недоуздок. Истинный аристократ и настоящий наездник должен удержаться на своей лошади без седла и узды – управляя ею голосом и прикосновениями колена. Многим удаётся.

Ра, скажем, не по возрасту хорошо ладит с лошадьми. У него тореадорская посадка, а с жеребцом – те тёплые отношения, какие на Земле бывают у людей с собаками. Его гнедой встречает хозяина радостно, тыкается в плечо крупной усатой мордой с влажными глазами и торчащими, как у кабарги, клыками-бивнями. Такие бивни, просто-таки естественные стилеты, легко вспарывают кожаные куртки – это если цели не достигнет удар острого копыта, по рассказам конюхов, вбивающий пряжку ремня в позвоночник. С чужими лошадьми нужно быть очень осторожным. Идеальное боевое и верховое животное одновременно – на Земле таких нет. Воюющий мир…

Рыжий глянцевый жеребец Ар-Неля, плотный, тонконогий и очень красивый, с гривой, заплетенной в сложную прическу, косится на меня и злобно визжит. Ар-Нель угощает его кусочками вафли и половинками сушёных слив, но меня рыжая бестия всё равно не одобряет.

Сразу за воротами жеребцы срываются с места – их подгоняет жажда соперничества. Их хозяева чуточку бравируют навыками лихих наездников, поощряя своих зверюг меряться силами. Мой каурый вздыхает, припускаясь за ними; он, кажется, презирает эту тщету. Мне этот бедолага гораздо милее, чем свирепые необрезанные звери аристократов – я хорошо знаю, что от него ждать, я ему доверяю, он – мне. Я украдкой кормлю его акациевым сахаром, он не несёт, не кидается в драки – и слава Богу.

Лихим аллюром мы направляемся в столицу Кши-На, город Тай-Е, который, впрочем, местные жители предпочитают называть просто Столицей, словно Тай-Е – это её «священное», «благословлённое» имя, которое не называют вслух, обращаясь к родственникам. Столица – общая родина, или, во всяком случае, общая любовь. Отвлечённое, обобщённое название – явный признак нежного отношения жителей государства.

Зимняя дорога вызывает у меня приступ ностальгической грусти.

К полудню распогодилось. Стоит легкий морозец, градуса два-три ниже нуля по Цельсию, а вокруг – обычная сонная красота зимы, будто мы не в сорока восьми парсеках от Земли, а где-нибудь на Карельском перешейке. Под снегом и инеем деревья кажутся совершенно нашими, впечатление дополняют нги-унг-лянские кедры. Зимой они – вылитые европейские сосны, если не вглядываться пристально: такие они сизо-седые на морозе, с рыжевато-бурыми стволами, с ветвями, похожими на бронзовые канделябры… и пахнут похоже, то ли кипарисом, то ли примороженной елью. До весны ещё далеко, можно не вспоминать, что весной на молодых побегах кедров распустятся неуместные и неожиданные розово-лиловые пушистые соцветия, вроде жёлтых шариков, цветущих на земных вербах – а уж из них появятся сизо-седые крупные шишки… эхе-хе.

Хоть похоже на Россию… логическое продолжение той самой любимой профессиональной игры. Не будем себя обманывать, даже при виде деревень, на диво уютных зимой, чудесно пахнущих дымом, хлевом и печеным хлебом, почти как дома… А по пути нам попадаются крестьянские лошадки, везущие из лесу хворост на волокушах с полозьями – чем не дровни?

Мужики кланяются моим аристократам с почтением и любопытством – долго смотрят вслед. Ну да: куда это направились юные титулованные красавчики в ту пору, когда им положено сидеть у камина и играть в шарады? Юноши, не носящие статусных знаков «настоящих мужчин», вызывают пристальное и доброжелательное внимание окружающих, как девушки на Земле – оно и понятно. Нги-унг-лянский аристократик-девственник, как и земная барышня – для мужиков недосягаемая радость, небожитель, к которому плебеям не положено испытывать интерес такого рода, но за посмотр денег не берут, так?

День голубой и хрустящий, вышла приятная прогулка. Мы останавливаемся перекусить и покормить лошадей в трактире на въезде… в районный центр, хотел я сказать. Ну да, в тот самый город, Смотрителем которого служит Господин Эу-Рэ. Я тут впервые, Ра – тоже. Нам обоим хочется побродить и посмотреть, но Ар-Нель очень резонно полагает, что в положении беглецов не годится мозолить горожанам глаза. Пока лошади жуют «кукурузу», мы пьём горячую сладковатую «микстуру», которая здешней зимой плотно заменяет чай, ибо считается противопростудной, едим жареную свинину – и отправляемся дальше.

Проезжаем город, не задерживаясь. Я только и успеваю, что бегло взглянуть на знаменитый храм Благословенного Союза, построенный, по слухам, вокруг священного источника, смывающего с женщин бесплодие. Город – это пуды ускользающего от меня материала: улица оружейников, улица красильщиков шёлка, украшенная фонариками из образцов товара, рынок, расположенный на крытом сферической крышей пространстве, улица стеклодувов, мастерские каллиграфов и живописцев; центральный проспект – фасады роскошных особняков украшены лепниной в виде родовых орнаментов владельцев, над парадными подъездами – красные и голубые фонарики с Добрым Словом, обычно «Удача для Достойных» или «Любовь и Честь»… Ох, как мне хотелось бы всё тут рассмотреть…

Нам некогда. Я оставляю исследования до лучших времён – вдруг они и вправду наступят.

Останавливаемся на ночлег километрах в пятидесяти от столицы, на деревенском постоялом дворе. Рано темнеет; мои аристократы не хотят ехать настоящей ночью, да и лошадям нужен отдых.

В комнатушке – местном номере «люкс» – полутемно, накурено ванильной ароматической свечкой, но всё равно попахивает клопами. Хорошо еще, что, по местному обычаю, «удобства» – в пристройке, поодаль, и ими не несет внутри жилых помещений. А вот местные клопы – это плохо, они здорово кусаются, не делая для землян исключений. Хозяин, впрочем, божится, что в господских апартаментах паразитов нет; и он, и его сыновья, помогающие гостям устроиться, смотрят на аристократов с плохо скрытым восхищением. Надо быть здешними светскими снобами, чтобы неподдельно не видеть и не слышать всех этих плебейских восторгов – из-за неплотно закрытой двери я слышу жаркий шёпот: «Каков Господин, а? Эх, в жизни не станет драться с мужиком, а уж я бы ему показал…» – «Да, показал бы… чего он не видал-то? У него на эфесе – Сторожевой Пёс, чем бы ты его удивил – колом из забора?» – и печальный вздох. Плебеям можно только посочувствовать – но Ра и Ар-Нелю до них никакого дела нет.

Они пьют свой чок и разговаривают вполголоса. У них другие проблемы, посерьёзнее.

– Только бы его увидеть, – шепчет Ра не менее жарко, чем здешние деревенские ребята, прижимая к груди меч Государева Дома. – Только бы увидеть, а там я догадаюсь, что делать.

– Ради Земли и Неба не забывайте моих слов, милый Ра, – говорит Ар-Нель. – Я не знаком с Принцем, разумеется, но мне его видеть приходилось. Он показался мне опасным бойцом – и у него, конечно, здравый холодный рассудок рожденного на Вершине Горы.

– Господин Ча, Ар-Нель, дорогой, – шепчет Ра, кусая и облизывая губы, – да пусть меня лучше убьёт Официальный Партнёр, чем я буду кому-то рабыней! И не возражайте. Без поединка берут только рабыню – как бы она потом не называлась. Клянусь, если со мной это сделают, я прирежу его во сне и заколюсь. Жить обесчещенной тварью – не буду.

Ар-Нель вздыхает.

– Друг мой, я всё понимаю, я на вашей стороне, и мы с Ником сделаем всё, что сможем… но, пожалуйста, ни на миг не упускайте из виду: обстоятельства могут повернуться любой стороной. Ни в коем случае не отчаивайтесь…

– Я не собираюсь, – Ра лихо смахивает чёлку. – Я просто уже решил: либо я – Официальный Партнёр, либо – отправляюсь в Обитель Цветов и Молний. И меня никто не убедит, что это неразумно.

– Жизнь – ценная вещь, – улыбается Ар-Нель.

– Да, – в глазах Ра – злой огонёк. – Если это – настоящая жизнь.

– Ник, – спрашивает Ар-Нель, – ты уверен, что нас никто не слышит?

Я киваю. Маленький Ра несёт политически опасный вздор. Если бы кто-нибудь узнал, что тут говорится – нам бы не избежать больших неприятностей. Всем троим. Царедворцы здорово просчитались, выбрав главной кандидатурой в Официальные Партнёры будущему королю этого юного смутьяна. Достойный отпрыск собственного рода, однако.

И я присматриваю за тем, чтобы никто случайно не услыхал, как этот анархист тут митингует. Ах ты, ёлки-палки, как же такому объяснить, что общественное выше личного? Нет, он намерен драться не за корону, что бы не болтали его братья – он абсолютно серьёзно собирается драться за честь…

Нам с Ар-Нелем с трудом удаётся уговорить его съесть кусочек пирога с рыбой. Ра не хочется есть, он не может заснуть – ему хочется прокручивать и прокручивать в уме те слова, которые он предназначил для своего Государя. В конце концов нам удаётся отвлечь его разговором о приёмах боя; после Ра всё же засыпает прямо в одежде, поверх одеяла.

Ар-Нель сидит на корточках около жаровни, глядя на тлеющие угли.

– Нервничаешь? – спрашиваю я, присев рядом.

Ар-Нель поднимает на меня глаза. На его лице – почти отчаяние, но он улыбается.

– Вероятно, я сделал самую большую ошибку в жизни, Ник, – говорит он медленно. – Вероятно, самым разумным поступком для меня будет немедленное бегство – пока меня не закопали живьём. От бегства меня удерживают только три обстоятельства: промёрзшая земля, которую нелегко копать, честь Семьи Ча и сочувствие этому сумасшедшему ребёнку, у которого нет никого, кроме нас… Я почувствовал бы себя последним мерзавцем, навязав свою дружбу Юноше, которому предстояла блестящая карьера, и обманув его сейчас, когда он одинок и может быть обесчещен.

Я глажу его по плечу – и он подчёркнуто смотрит на мою руку.

– Прости, – поправляюсь я. – Я хотел сказать – мне нравится то, что ты делаешь.

– Я оценил, – усмехается Ар-Нель. – Но словами я понимаю лучше.

Я киваю. Остаток ночи мы караулим по очереди, кажется, ожидая, что в эту занесенную снегом лачужку, слишком громко названную постоялым двором, вот-вот нагрянет королевская стража – но никто не приходит.

Мы уезжаем затемно; мои аристократы молчат. Я тоже молчу.

Мне здорово неспокойно.

* * *

Столица должна была поразить Ра, но он сам удивился собственному скептическому спокойствию.

Да, думал он, да, я – деревенский Юноша в очень большом городе. И что? Да, здесь за один день можно увидеть больше людей, чем дома за всю жизнь, да – они изысканы и роскошны, эти столичные жители. И что? Это всего лишь дело привычки к месту, где ты родился.

Вероятно, жители столицы неловко чувствовали бы себя в деревне.

Ар-Нель велел прикрыть полой плаща эфес меча с головой Сторожевого Пса Государя, и Ра послушался. Это нехитрое действие сразу превратило Официального Партнёра Почти Государя в провинциального Мальчика, ищущего в Столице приключений – и смотрели на Ра немногие и недолго.

Из-за смазливой физиономии, подумал Ра с отвращением. Не из-за того, что я беглец.

Существовать в опрокинутом мире без ориентиров было непосильно тяжело. Ра страшно устал от собственных мыслей; куда бы он не пытался их повернуть, они снова и снова соскальзывали на один и тот же круг: как же ты мог согласиться? Я понимаю, что взрослые предадут ради собственной выгоды любого из нас – но ты, ты как мог? Ты – трус? Ты жесток? Тебе нравится мысль обо мне, Смутьяне Л-Та, разделанном, как куропатка в кухне – поданном тебе на подносе? О Л-Та – рабыне? Ты наслаждаешься тем, что ты – Без Пяти Минут Государь, и никто не может тебе перечить?

Эти мысли лежали на душе таким тяжёлым грузом, что всё вокруг заволакивало красным туманом. Ра чувствовал себя рассеянным и разбитым. В столичном трактире подавали жареные пироги с ежевикой и засахаренными лепестками акации, но запах, до сих пор ассоциировавшийся с праздником, вызывал тошноту. Ра то клонило в сон, то выбрасывало в явь, от которой резало в груди.

Стоило закрыть глаза, как Ра видел Дворец, выжженный на внутренней стороне век. Не иллюзорный – настоящий. Не Вершина Горы, а Железный Дом.

Собственно, Ар-Нель сказал, что тот помпезный фасад, выходящий на Площадь Встреч и украшенный бронзовыми вензелями Дома Государева – это всего-навсего флигель, предназначенный для официальных приёмов, а сам Дворец – это три сияющих золотом шпиля-клинка, втыкающихся в небеса далеко за парковыми деревьями. Но если это так – тем более; кованое железо прикинулось Государевым Золотом, но частокола с черепами, насаженными на острия, отсюда, с Площади, вероятно, просто не видно.

Вечером сняли комнатушку в маленькой гостинице рядом с Площадью Встреч. По деревенским меркам, она стоила очень дорого, но Ар-Нель, улыбнувшись, кивнул хозяину и заплатил без возражений. Комнатушка оказалась крохотной, но чистенькой; Ра улыбнулся каллиграфической надписи на стене: «Ты у Подножия Горы – лови ветер!», – но тут же замутило снова.

Ник сказал, что ему нужно пройтись и на всё поглядеть – и ушёл. Ра понял, что Ник собирается «пройтись» ни много, ни мало, по дворцовому парку и «поглядеть» на караулы – от ужаса даже живот разболелся, но говорить об этом с Ар-Нелем было нельзя: тот снова напомнил о щелях в стенах, из которых торчат уши. Ра свернулся клубком на постели, пытаясь унять боль в душе. Ар-Нель предложил поиграть в поединок, но Ра был совершенно не в состоянии заставить себя подняться. Шарады тоже не пошли на ум. Письмо в рукаве казалось лоскутом собственной кожи; меч Ра обнимал, как последнюю, уже ускользающую надежду.

Ар-Нель сел рядом, как садился Старший Брат, когда Ра болел. Начал болтать о средневековых стихах, о символах в канонической живописи и о том, как режут на айвовых досках заготовки под будущие гравюры. Ра слушал вполуха, потом, кажется, задремал.

Ему снились ужасные путаные сны – то какие-то мрачные подземелья, в которых капала вода и ржавые цепи свисали со стен, то Железный Дом, освещенный синими блуждающими огнями, то тёмно-бурые люди с выпученными лягушачьими глазами на плоских, безносых и безротых шарах голов, преследующие Ра с факелами и сетью, как дикого зверя…

Он то и дело всплывал на поверхность сна – но лишь затем, чтобы убедиться, что Ар-Нель рядом и читает модную книжку, «Поместье в лесу», при свете единственной свечи, и выпить глоток воды. Потом колодец снов вдруг разверзся безвыходной тёмной бездной – и Ра провалился в темноту, кажется, даже обрадовавшись бодрствующей частью измученной души, что сны растворились во мраке и пропали. Неизвестно, сколько времени прошло в этом забытьи без видений – но из него вытащила рука Ника.

Ник всегда был страшно бесцеремонен.

Ра открыл глаза – и увидел, что Ник улыбается. За пергаментом окон стояла беспросветная тьма.

– Ну что, Ребёнок? – сказал Ник весело. – Пойдёшь смотреть на суженого-ряженого?

– Во что его рядили? – пробормотал Ра спросонья.

– В небесные шелка, – сказал Ар-Нель и еле слышно добавил. – Ник может отвести нас в дом вашего Официального Партнёра, друг мой, но идти надо сейчас же.

Ра вскочил. В комнате было холодно, его тут же начало слегка знобить, но голова вдруг прояснилась до кристальной прозрачности мыслей. Ра плеснул в лицо воды из умывальника, вода оказалась просто ледяной, озноб усилился, зато прошло тошное ощущение беспомощности и бессилия.

Можно было действовать – и Ра настроился на действия, к чему бы они не привели.

– Значит, так, – сказал Ник. – Что бы ни случилось – ни звука. Если будет очень темно – я вас за руки проведу, не вздумайте шарахаться. Но самое главное – не чихать, не кашлять и молчать.

Ра кивнул, чувствуя себя вором. Ар-Нель улыбнулся лёгкой безмятежной улыбкой – и его вид придал Ра сил. Ник удовлетворенно осклабился – и все трое вышли из комнаты.

Лошадей оставили. Проскользнули мимо сладко спящего портье, обнимающего пачку листков со счетами, как обнимают подушку. Ник бесшумно отпер дверь и снова запер её, когда заговорщики оказались на улице.

В Столице ночью оказалось гораздо светлее, чем в деревне, но так же безлюдно – глухой час. Над входом в гостиницу тусклые плошки освещали вывеску; Площадь Встреч окружало целое ожерелье фонарей, в которых довольно-таки ярко горело масло. Фасад Дворца, выходящий в город, прямо-таки сиял от фонариков у парадного въезда, и гвардейцы Государя в полушубках, отороченных полосами меха, замерли в нишах справа и слева от дверей с непреклонными лицами демонов, вырубленных из камня. Больше нигде не виднелось ни души.

Ник кивком головы указал направление – в густую тень домов, окружающих Площадь Встреч. Ра и Ар-Нель пошли за ним. С Площади Ник свернул на улицу, плавно огибавшую дворцовый парк; парк был заснежен и тёмен, как лес.

Ра догадался: парк слишком велик, чтобы выставлять посты повсюду. Догадка оказалась верной – вдалеке, где-то впереди, смутно горел одинокий розовый огонёк.

– Это будка часового, – сказал Ник тихо. – Тут они стоят больше для проформы; видимо, в парк по ночам толпа не ломится. Здесь можно перелезть через ограду. Я уже перелезал – и туда, и обратно.

Ар-Нель ухватился за ажурную решётку и вскарабкался по ней легко и бесшумно, как кошка, вмиг перемахнув в парк. Ра последовал за ним; Ник оказался рядом каким-то чудом, словно не перелезал через забор, а прошёл его насквозь, как призрак.

В парке оказалось гораздо темнее, чем на улице. Ноги Ра увязли в снегу по колено; некоторое время пришлось с трудом пробираться по сугробам – но вслед за Ником Ра и Ар-Нель вскоре выбрались на расчищенную аллею.

В коридоре, образованном двумя рядами высоких кустов хин-г, почти смыкавших свои колючие кроны над дорожкой, стояла непроглядная темень, которую резала пополам узкая полоска неба: бледные облака едва подсвечивала ущербная луна. Ра догадался, что Ник привёл их в модный лабиринт, по которому здорово бродить летом и играть в прятки – здесь никому не придёт в голову разыскивать по ночам злоумышленников. Ар-Нель чуть слышно фыркнул в потёмках:

– Ник, дай мне руку, я не вижу даже собственных пальцев… Силы небесные, тут темно, как в желудке демона!

Ра видел собственные пальцы, едва-едва, но видел – и ощутил мимолетное, но восхитительно приятное чувство превосходства. Его усталая апатия рассеялась совсем.

Сколько времени ушло на лабиринт, Ра не понял: по его разумению время остановилось на глухом часе. Он страшно долго пробирался во тьме, следуя больше за дыханием и еле слышным хрустом снега под ногами Ника и Ар-Неля, чем за их тенями – и очнулся, лишь увидев сквозь переплетение веток розовые и голубые фонарики, горящие над окнами и парадным входом жилого флигеля Дворца.

Там же должны быть гвардейцы, чуть не закричал Ра. У спальни Государя, в гостиной – повсюду! У него должна быть целая армия личной охраны! Он повернулся к Нику, тщетно пытаясь разглядеть в темноте его лицо – а Ник сказал:

– Не беспокойся, Ребёнок. Если всё рассчитано верно – они спят.

– Караулы проверяют перед рассветом, – шепнул Ар-Нель.

– У нас ещё достаточно времени, чтобы попасть во Дворец, – сказал Ник. – Внутри мы спрячемся до тех пор, пока Принц… в смысле, Государь – не проснётся.

– Разве так можно? – спросил Ра потрясённо.

– А как можно? – ответил Ник вопросом же.

Не знаю, подумал Ра. Уже ничего не знаю. Мы вламываемся, как воры. Это выглядит так низко… он решит…

Да какая разница, что он решит! Он решил, что чужие, какие-то его рабы, должны обрезать меня, как свинью, подумал Ра с неожиданным ожесточением. С чего бы мне думать о правилах благопристойности?

Он тряхнул головой, вытряхивая из себя остатки сомнений, и направился за Ником вперёд, сжимая эфес меча Государева Дома, как талисман.

Ник сделал чудовищную вещь, действительно, воровскую: он обрезал пергамент на одном из дворцовых окон по линии рамы – снизу и сбоку. За пергаментным окном было темно; Ник, а за ним – Ар-Нель и Ра – тихонько пробрались в дворцовый зал через разрез.

В зале стояла сундучная темень. Ра не видел, только слышал, как Ник чем-то еле слышно прошуршал около окна – может, пергамент сросся под его пальцами? Теперь уже и Ра не видел собственных рук – он вынужден был идти за Ником, держась за его плащ, как слепой. Просто удивительно, как ему удавалось ни на что не натыкаться – вероятно, благодаря ловкости поводыря.

Ар-Неля Ра и не видел, и не слышал: кажется, Господин Ча перестал даже дышать. Некоторое время они пробирались в полной темноте; им становилось чуть светлее, лишь когда сквозь пергамент окон пробивался нежный свет уличных фонариков. В один ужасный момент, свернув за угол, Ра увидел комнату, довольно ярко освещённую двумя свечами в матовых колпаках: люди, стража! Но, опомнившись, Ра сообразил, что гвардейцы и вправду спят на посту: один – полулёжа на изящной козетке, явно стоящей в комнате не для солдат, а второй – сидя на полу, опираясь спиной на стену. Над его головой, как в насмешку, красовалась картина, изображающая Сторожевого Пса у Государева Трона, с надписью «Видеть насквозь».

У Ра даже мелькнула мысль об убийстве – но воин, спящий сидя, чуть-чуть похрапывал, и его суровое лицо со шрамом на переносице во сне стало моложе.

По комнате плавал тонкий запах, похожий на запах хмеля. Ра принюхался и зевнул.

Ник схватил его за локоть и вытащил из комнаты в коридор, Ар-Нель ахнул и выскочил сам. Алхимия, подумал Ра. Вот что – не колдовство, а какой-то алхимический состав, вызывающий сонливость… Горские травы, вспомнил он и улыбнулся.

Страх рассеялся. По великолепной лестнице, украшенной сосновыми ветвями в драгоценных вазах свинцового стекла, дробивших острыми гранями тусклый свет розовых фонариков, поднимались тихо и быстро, как настоящие воры. На площадке лестницы, сидя, прислонившись плечом к постаменту для вазы, тихо спал дежурный гвардеец. Еще пара караульных спала у приоткрытых дверей в какой-то неосвещенный покой. Дворец превратился в сонное царство; важный Господин в шелках, расписанных ирисами, безмятежно спал на резной скамье, по-детски сунув ладонь под голову – его лицо с приоткрытым ртом освещал фонарик.

Заговорщики остановились в просторной высокой комнате с обтянутыми шёлком стенами, за ширмой, расписанной ветвями кедра и акации.

– Дальше – нельзя, – шепнул Ник еле слышно. – Дальше дежурят бодрствующие лакеи, ещё дальше – спальня твоего будущего друга сердечного. Сюда он, я думаю, придет одеваться – и тут уже нельзя использовать никакой алхимии.

Ра присел на корточки за ширмой. Было очень тепло; он сбросил плащ и оперся плечами на стену, как гвардеец внизу. На душу почему-то сошёл неземной покой; кажется, Ра даже задремал на несколько секунд.

А проснулся, когда проснулся Дворец – и увидел утреннюю белизну за пергаментом окна.

Дворец наполнился запахами и звуками. Зажгли ароматические свечи, потянуло цветами акации и мёдом. В комнате оказалось как-то слишком много народу сразу – и именно потому, что их было слишком много и они вполголоса переговаривались между собой, никому не пришло в голову заметить чужих. Потом Ра думал, что можно было и выйти, смешавшись с толпой придворных – но это потом.

Тогда, за ширмой, дикая смесь досады, страха, злости и обманутых надежд выбила у него дыхание. Ра вцепился в эфес, прижимаясь спиной к стене – Ар-Нель и Ник замерли справа и слева от него, как свита – и ждал, точно зная, что уж собственного Официального Партнёра услышит.

В конце концов, ведь все только и говорили, что о Юном Государе. О его настроении, о его здоровье, о том, что Луна Плача кончается, о каких-то людях, которых он хотел или не хотел видеть, о послах, ожидающих аудиенции, как только будет снят траур…

Говорят о нём, будто о Всегда-Господине, думал Ра. Будто его статус уже подтвержден – до поединка. Эти мысли поднимали в душе ледяную ярость; Ар-Нель шептал в самое ухо: «Ра, дорогой, будьте благоразумны, умоляю», – но уж благоразумия-то на тот момент было совершенно неоткуда взять.

– Государь! – объявил кто-то, перекрывая поставленным голосом болтовню аристократов – и Ра, оттолкнув Ар-Неля, пнул ширму ногой.

Даже Ник не успел среагировать. Ширма упала с грохотом. Придворные отшатнулись, кто-то вскрикнул. Гвардейцам потребовались секунды три, никак не меньше, чтобы схватить Ра за руки – такой прорвы времени ему хватило рассмотреть своего Официального Партнёра хорошо.

Государь остановился в дверях, глядя на Ра, как удивлённый кот. В чёрном и алом – цветах Луны Плача Государева Дома – тощий, бледный, с ассиметричным жёстким лицом, бесцветными глазами и бесцветной косой. Если бы не это удивлённое выражение, смягчившее резкие черты, показался бы совершенно отталкивающим, пришло Ра в голову.

Но реакция у Государя оказалась лучше, чем у гвардейцев. Во всяком случае, взгляд – острее, а разум – более маневренным.

– У тебя – мой меч, – как-то задумчиво проговорил Государь, глядя на руку Ра, которую не посмели заломить за спину именно из-за Сторожевого Пса на эфесе. И почти без паузы приказал: – Отпустите моего Официального Партнёра. Немедленно.

Государь был ростом с Ра, но его тон, светский лёд его голоса – всё это было старше Ра лет на сто. Гвардейцы отпустили Ра и замерли. Аристократы вокруг смотрели на Ра, как на призрак, явившийся средь бела дня, а он сам на миг потерял дар речи от странного чувства, которое принял за злобу.

Государь чуть улыбнулся:

– Что ты здесь делаешь, Л-Та-Вечная Проблема? Откуда ты взялся?

Эта реплика развязала Ра язык.

– Пришёл поговорить, – сказал Ра надменно, еле унимая сердцебиение. – Спросить тебя – ты трус или кто?

В глазах придворных он тут же превратился из призрака в демона-людоеда. Придворным стало очень неуютно в приёмной.

– Обдумывай свои слова, Л-Та, – спокойно сказал Государь. – Они звучат опрометчиво, – и добавил, обращаясь к собственной свите: – Выйдите вон.

Никто не шевельнулся. Представительный Господин в синем кафтане Церемониймейстера и чёрно-красном шарфе облизнул губы и издал какой-то странный, но явно вопросительный звук.

– Я приказал всем удалиться, – медленно и нарочито внятно сказал Государь. – Оставшихся мне придётся считать врагами Государева Дома – и поступить с ними как с врагами.

Свита кинулась к выходам. За спиной Ра остались только Ар-Нель и Ник – Ра затылком чувствовал их присутствие. Государь взглянул на них с любопытством.

– Разве вас что-то исключает из числа прочих? – спросил он. – Л-Та, твои люди глухи?

– Боятся за меня – и всё, – огрызнулся Ра. – Не уверены, что ты не затеваешь какую-нибудь подлость, – и повернувшись к своим друзьям, переводя взгляд с бледного лица Ар-Неля на бесстрастную физиономию Ника, попросил, – уходите, пожалуйста.

Они быстро переглянулись – и вышли. Ар-Нель отвесил глубокий церемониальный поклон, Ник – нет, но от него никто и не ждал бы.

– Это – Младший Ча? – усмехнувшись, спросил Государь, указав на Ар-Неля небрежным кивком. – Л-Та, как ты заставил его прийти сюда, ведь он же боится до смерти? Как вообще вы сюда попали?

– Это что, важно? – спросил Ра с болью и досадой. – Тебе это важно, ты, предатель?

Государь прищурился, от чего лицо сделалось совершенно отстранённым.

– Я вижу, тебе не терпится изложить ту блажь, которой полна твоя голова? Изволь. И упомяни о тех, кто писал твои письма.

Я сейчас его ударю, подумал Ра – и сказал:

– Письма писал я. Я, знаешь ли, не собираю Совет, когда речь идёт о любви.

Глаза Государя расширились.

– Что?

– Любовь! – выкрикнул Ра, ткнув Государю чуть ли не под нос эфес меча со Сторожевым Псом. – Вот это – эту шикарную безделушку, ритуальный подарочек для рабыни – я, дурак, счёл честным вызовом, понимаешь? Настоящим! А ты – струсил, да? Или тебе просто хочется получить даром? Неужели до тебя не доходит, как это низко, низко, низко?!

Государь наблюдал за ним, обхватив себя руками, со странной, пожалуй, даже грустной миной.

– Ну, что ты молчишь? – спросил Ра в отчаянии. – Проглотил язык? Думаешь, не стоит ли позвать стражу, закопать меня живьём, разрезать на части? Давай, зови – мне всё равно!

– Вот как… – медленно проговорил Государь. – Надеешься претендовать на Венец Государев? Это правда, всё то, что говорят о членах твоей Семьи?

– Плевал я на Венец! – Ра чуть не плакал от жуткого ощущения каменной стены, разделявшей его жизнь и жизнь Государя непреодолимо. Нельзя, нельзя ничего объяснить – потому что тебя просто не поймут! – Думаешь, я рвусь на твоё место?! Думаешь, мечтал день и ночь о том, чтобы победить тебя на поединке из-за всех этих цацек?! Да вы же сами меня выбрали – а мне выбора не оставили! Я и не думал карабкаться на Вершину Горы, будь она проклята! Твой Отец согласился с твоим Гадальщиком, ты подтвердил, а меня поставили перед фактом! Знаешь, я всё это ненавижу – и лучше честный бой с пажом, чем та мерзость, которую ты мне предназначил!

– Оэ… – протянул Государь. – Это ново. Ты… очень интересный, Л-Та. Ты что, пришёл отказаться от Венца? От такого статуса? Ты – дурачок…

– Забери, – Ра протянул ему меч в ножнах. – Не знаю, зачем ты вообще его прислал. Он мне не нужен. У меня есть свой меч для честного поединка – а то, что ты хотел получить, можно и без меча. Красть легче у безоружного, правда?

Государь еле заметно улыбнулся, не прикасаясь к оружию.

– Я смешон, да? – спросил Ра безнадёжно. – Глуп? Обращаюсь к пустому месту?

– Ты мил, Л-Та, – сказал Государь печально. – У тебя очень приятное лицо… и – да, ты безумен, Господин-Скандал. Кажется, я начинаю понимать, что имел в виду Отец… Я ведь не умею сражаться так, как учили тебя.

– Поэтому уклоняешься от боя?

– Да. Не хочу тебя убить. Я умею только убивать.

– Ну так убей меня! – крикнул Ра, одной рукой частью расстёгивая кафтан, частью обрывая крючки на нём. – Ты убьёшь меня – и я умру вернейшим из твоих вассалов, как честный боец! Я ни одним словом тебя не упрекну – я видел, как вассал умирает в поединке с сюзереном! Но не позорь меня ради Земли и Неба!

– Зачем ты мне, мёртвый? – Государь протянул раскрытую ладонь, но Ра её не коснулся:

– А зачем я тебе – рабыня? Зачем тебе дети от рабыни? Рабы – в Доме Государевом?

В глазах Государя вспыхнул холодный огонь.

– Ладно, – сказал он, снова разом постарев на сотню лет. – Умрёшь.

Он выхватил меч из ножен и нанёс удар быстрее, чем Ра успел это осмыслить – но тело среагировало точнее разума. Ра уже после осознал, что уклонился тем самым плавным движением, «Речная Излучина», которое никак не получалось на тренировках – это спасло его от ранения в живот.

Ра отскочил в сторону, отшвырнул к стене ножны меча и скинул кафтан. Государь усмехнулся и тоже сбросил широкий черный кафтан с алыми обшлагами – под ним оказалась черная рубаха.

– Ещё сопротивляешься, деревенский Мальчик? – сказал Государь с жестокой ласковостью. – Ну, давай играть. Долго продержишься?

– Сколько получится! – Ра улыбнулся одними губами, ощутив на собственном лице ту самую улыбку, какую видел у Старшего Брата, Названной Сестры и Ди, больше всего – Ди. – Ты многовато говоришь для хорошего бойца.

– Даю тебе собраться с духом, – рассмеялся Государь и атаковал стремительно и внезапно.

Если бы не уроки Ар-Неля, Ра был бы убит на месте. «Поцелуй Во Тьме» – безжалостная техника тех, кто должен убить немедленно, потому что нападающий тоже жаждет убить, а не забрать себе. Любовь? О любви здесь речь не идёт – врага надо уничтожить как можно скорее, уничтожить наверняка, чтобы раненый не ударил победителя в спину! Голос Ар-Неля звучал у Ра в голове: «Будьте бесчестны и непринципиальны… пользуйтесь любым преимуществом, если оно появилось», – и Ра толкал под ноги Государя резной табурет, старался оказаться с другой стороны стола, разбил драгоценную вазу, полную сухих лепестков и благовоний. Чуть-чуть увеличивал шансы – но понимал, что не больше, чем «чуть-чуть»: Государь казался неотвратимым, как змея, преследующая добычу, он оценивал любую мелочь и реагировал на любое движение, обходя препятствия и не спотыкаясь.

В какой-то момент Ра осознал, что обе двери, ведущие в зал, распахнуты. Свита Государя наблюдала бой, не смея вмешаться, как не смела Мать Ра, когда Старший сражался с Ди – но Ра понял: если, паче чаяния, ему случится победить, он получит метательный нож или пулю под лопатку раньше, чем причинит Государю настоящий вред. Ну и пусть, подумал он отчаянно – только толпа придворных, среди которых не было его друзей, всё же отвлекала его. Ра успел отстраниться, уходя от атаки, но меч Государя прошёл от ключицы наискосок, обдав волной жара, словно зажжённый факел.

Ра увидел собственную кровь на полу, чуть не поскользнулся на ней – и удивился тому, что почти не чувствует боли.

– Я оставлю тебе жизнь, если сдашься, – улыбнулся Государь. – Ну?

– Нет! – крикнул Ра и атаковал. Его колотило от незнакомого чувства – злой радости, ярости и восхищения вместе. Без страха – хотя он понимал, что смерть глядит у Государя из-за плеча: Ра уже жалел, что не коснулся его протянутой руки, когда ещё была такая возможность.

Государь работал клинком с непринуждённой лёгкостью, ни разу не перейдя к обороне, атакуя, атакуя и атакуя – Ра уже понял, что его Партнёр сильнее физически. Ра парировал и отступал, парировал и отступал – на шаг после каждого блока, отмечая порезы на периферии рассудка, как потери – пока вдруг не понял, что упёрся спиной в стену.

Места для манёвра не стало вовсе. Ра только и успел, что остановить меч Государя у самого своего горла – но Государь давил всё сильнее, прижимая скрещенные клинки к его шее. Ра ощутил жар текущей крови; страха всё-таки не было, хотелось только отчаянно сопротивляться, даже понимая, что сейчас умрёшь от собственного меча.

– Л-Та, – сказал Государь, – не заставляй меня тебя убивать.

Ра порывисто вдохнул и рванулся. Лезвие скользнуло вдоль ключицы и плеча, сорвав вместе с шелком рубахи лоскут кожи – Ра вывернулся и отскочил в сторону, чувствуя жгучую боль и нестерпимо острый восторг:

– Разиня, разиня! Лови короедов – они ползают медленно! – видит Небо, это было замечательно, и даже умирать будет сладко, подумал Ра, хотя чувствовал себя более живым, чем всегда. – Ты окаменел?

Государь смотрел на него смеющимися глазами:

– Л-Та, ты истечёшь кровью – хватит.

Ра отвесил какой-то фиглярский, шутовской полупоклон:

– Ты обещал меня убить, Господин-Неотвратимая Смерть! Врал, ты врал! – выкрикнул он зло и весело. – Хочешь, чтобы я отдал тебе меч сейчас? Хок, не дождёшься!

Улыбка Государя стала нежнее. Он сделал примитивный выпад, слишком высоко, и, когда Ра остановил его меч – врезал ему кулаком под рёбра.

Ра попытался вдохнуть, но воздух не проталкивался в лёгкие, а боль на этот раз оказалась так сильна, что заставила сложиться пополам. Ра выронил меч – и Государь сбил его с ног.

– Ты – породистый смутьян, – сказал в самое ухо, прижимая к полу, держа лезвие меча под подбородком. – Ты – сумасброд, Л-Та. Твоё благословлённое имя – Ра? Меня Отец называл Вэ-Н.

Благословлённое имя Государя. Партнёру. Родному. Ра заставил себя улыбнуться, еле выравнивая дыхание:

– Это подло. То, что ты сделал.

– Это спасло твою жизнь.

– А может, она мне и не нужна!

– Она нужна мне, – Государь, не убирая меча, погладил Ра по щеке. – Ты не смеешь больше сопротивляться. Ты – трофей.

Ра уперся ладонью в его плечо – и вдруг почувствовал, что чёрный шёлк рубахи Государя промок от крови. Ра толкнул сильнее; по лицу Вэ-На прошла тень, тут же сменившись то ли болезненной, то ли мечтательной улыбкой.

Ра поднёс к глазам окровавленные пальцы:

– Я ранил тебя?

– Ты не так прост, как я думал, – и всё-таки соприкоснулись ладонями. Не совсем «зеркальное отражение» – рука Вэ-На чуть больше, подумал Ра, но отпускать пальцы Государя не хотелось.

– Крови не видно на чёрном…

– Это тактический ход… Кстати, что это шуршало у тебя в рукаве, Ра? Заговор на удачу?

– Твоё письмо.

Государь задрал рукав на запястье Ра, вынул и развернул измятый окровавленный листок.

– Я заберу его назад. Я хочу, чтобы его увидели наши дети, – сказал он тихо, пряча письмо в собственный рукав.

Ты стоишь того, чтобы быть твоим вассалом, подумал Ра. Я простил тебя. Теперь хорошо бы скорее… закончить скорее, подумал он, чувствуя, как его снова начинает мелко трясти.

– Вэ-Н, ты не… ты знаешь, как?.. Не искалечишь меня?

– Я знаю, – сказал Государь и встал, помогая Ра подняться. – Меня отлично учили. Мне жаль, Партнёр, правда, жаль – я не могу пообещать, что ты не будешь страдать.

– Я не боюсь, – сказал Ра. – Я почти хочу.

Толпа придворной челяди торчала в дверях, пожирая действо глазами. Вэ-Н бросил на свиту короткий взгляд:

– Мне нужен только лекарь. И всё.

Ра ткнулся лбом в его плечо.

– Не надо сейчас, – шепнул он. – Потом. Когда всё будет кончено. Не хочу, чтобы кто-нибудь сейчас дотрагивался до меня, – «кроме тебя», добавил он мысленно, но вслух не произнёс.

Запись N91-06; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Государев Дворец

Как весело чувствовать себя диверсантом – ни в сказке сказать, ни пером описать!

Единственное, что годится для моих целей – это газовые капсулы со снотворным. Я использую их почти

все, без респиратора – нет его у меня – зато до отказа накачавшись стимулирующей бодрствование химией. От избытка стимулятора в крови я не то, что бодр, а взведён, взвинчен, двигаюсь быстрее и тише, координирован, как кошка – вообще чувствую себя какой-то хищной тварью.

Довольно приятное ощущение. Жаль, похмелье потом будет гадкое, поэтому стараюсь пользоваться этой наркотой пореже.

Рассчитываю время действия снотворного так, чтобы нам успеть проскочить до смены караулов. Удаётся на удивление легко: ну так честные бойцы с Нги-Унг-Лян и не ждут такой подставы от ночных визитёров! Эти орлы быстро и крепко засыпают, не сообразив, что произошло; я уложил их не хуже, чем нянечка в яслях – своих подопечных. После диверсии по Дворцу хожу, как по Эрмитажу в Ночь Музеев – интересно и красиво.

На самом деле, жилой флигель – это не весь Дворец, это всего лишь личные апартаменты членов Государева Дома, королевской семьи. Очевидно, самое уютное и приятное место во всём громадном дворцовом комплексе, состоящем из парка и десятка зданий. Внутри тепло. Стены гостиных обтянуты шёлком; кое-где – на них вышиты стеклярусом целые картины, в других местах – роспись, похожая на батик. Большей частью написаны цветы и пасторальные пейзажи с широко раскрытым горизонтом, восходами, закатами и цветущими садами в дымке. Любимые украшения интерьеров – вазы с удивительными композициями из сухих растений – зима всё-таки! – и неизбежное оружие. Я разглядываю доспехи с золотыми насечками на сияющем металле, более лёгкие, чем у рыцарей земной Европы, скорее, напоминающие древнеяпонские, и оружие антикварного вида – скорее, побрякушки в сиянии драгоценностей, чем нечто по-настоящему функциональное, а может, ритуальные вещицы. Живопись Кши-На истинно светла и прекрасна: в этом мире и в этом месте не знают масляных красок, зато у них есть аналоги темперы и акварели. Работы воздушны и прозрачны, выглядят очень живыми; жаль, они, вероятно, недолго существуют.

В домашней часовне на круглом алтаре, напоминающем половину колонны с замысловатой капителью – фигурки Дня и Ночи из белого и чёрного стекла, нежные, будто изваянные из воды. Вокруг них горят голубые фонарики с Добрым Словом: «Небеса хранят Дом Государев», «Добрая жизнь, честная смерть», «Тысяча лет впереди», – кроме голубых горят и красные фонарики с чёрными надписями, прощальные и поминальные слова умершему Королю. Его гравированный портрет, подсвеченный лиловым, задрапирован чёрным бархатом и алыми бантами; лицо на портрете принадлежит суровому мужчине лет сорока пяти – пятидесяти с усталыми глазами и сеткой морщин. Придворные художники не льстят августейшим моделям – тут ценится сохранение в портрете души, а не зализывание оригинала до дыр.

Меня одолевает искушение взглянуть на Принца, но не рискую. Ещё не хватало его разбудить – весь план пойдет насмарку. После экскурсии я возвращаюсь на постоялый двор забрать своих аристократов. Маршрут рассчитан. Время – часа три – половина четвертого. Тот час, когда разлепить глаза тяжелее всего.

По дороге до апартаментов Принца мои ребята устали, не столько физически, сколько морально. Я вижу, как они напряжены; Ра, похоже, на пределе, а Ар-Нелю – страшно, но он держит себя в руках.

Мы устраиваемся за ширмой в гостиной, наверное – или это приемная, не знаю. В это помещение ведут две двери – в одну вошли мы, за второй – караульные гвардейцы или дежурные слуги, не знаю: я слышал там людей. Зачем тут нужна такая широченная ширма – не представляю: она как специально сюда поставлена, разве что была придвинута к стене и наполовину сложена. Я ее тихонько раздвигаю, чтобы нам было удобнее.

Ра садится на пол и ухитряется тут же отключиться. Ар-Нель присаживается рядом на корточки; он ждёт и о чём-то размышляет; я сажусь рядом, поджимаю ноги. Неудобно, слишком тесно и жаль, что нельзя поговорить. Я вообще не создан для засад.

Кажется, я ухитряюсь некстати задремать. Меня будят тихие шаги в анфиладе комнат: лакей с розовым фонариком бросает на жаровни щепотки благовоний – ясно по запаху и розовому отсвету на ширме. Я поднимаю голову и встречаюсь с настороженным взглядом Ар-Неля. Киваю ему: «Всё в порядке». Он обнажает меч, думает, бесшумно задвигает его обратно в ножны. Прислушивается.

Дворец просыпается. Слуги передвигаются мягко, как кошки – зато спустя небольшое время в приёмной начинает собираться служилый люд, пришедший пожелать Принцу доброго утра, и эти не умеют вести себя по-настоящему тихо. Нам здорово помогает эта орава; если мы и создаём какой-то шум, то болтовня придворных сплетников совершенно его заглушает.

Более того – за ширму заглядывает какой-то любопытный крендель, слегка удивляется, но вопросов не задаёт. Видимо, дело в мече, лежащем у Ра на коленях – золотая собачья головка, украшение оружия Государева Дома, даёт любопытному понять, что мы – птицы не простые и, видимо, имеем право тут сидеть. Ар-Нель подносит палец к губам интернациональным жестом, призывающим к молчанию – и светский фантик молчит; он, очевидно, тут не из важных птиц.

Я слушаю светские сплетни, которые понимаю хуже, чем Ар-Нель. Милый-дорогой Господин Ча насторожен и внимателен, он запоминает и принимает к сведению; время от времени даже чуть улыбается. Я ему слегка завидую: здешние имена мне еще не знакомы, намеки непонятны – придворная интрига для меня пока – филькина грамота.

Ра просыпается тихо, трёт глаза, смахивает чёлку со лба. Смотрит на безупречного Ар-Неля – и Ар-Нель бесшумно поправляет на нём воротник, поправляет волосы. Ра хмур и почти зол; к моменту, когда Принц являет толпе челяди свой пресветлый лик, мой сюзерен – в полной боевой.

Ар-Нель ещё пытается давать последние инструкции – но им не внимают. Ра прёт напролом, отшвыривает ширму в сторону, задвигает кому-то подсунувшемуся эфесом по мордам и с места в карьер осведомляется, какого-растакого дьявола Принц ведёт себя, как свинья: «Ты – трус?!»

Манеры у Ра вполне деревенские на мой дилетантский взгляд, но амбиции самые настоящие. Княжеские.

Принц не злится – он выпадает в осадок.

Принц – жёсткий шкет, которого никак не назовешь хорошеньким; я думаю, в детстве он был болезненным ребёнком, а свита его августейшего батюшки сделала всё возможное, борясь с этой болезненностью – парень похож не на аристократика из местных, а на очень юного спецназовца. Реакции у него быстрые и безошибочные, обстановку он сечёт сходу. Будь это покушение – сам бы убил нападающего, не дожидаясь действий охраны, но в данном случае моментально разобрался в ситуации.

И – он очарован нашим Ра, вот что. Потрясён.

Его свита на высоте – Ра останавливают декоративные мальчики, а на нас с Ар-Нелем наводят стволы мушкетов из-под плащей спокойные ребята в штатском; Ра на эту тихую охрану вообще не обращает внимания, зато Ар-Нель впечатлён и замирает, скрестив руки на груди, дабы никого не провоцировать.

Ра обвиняет Принца во всех смертных грехах – трусости, глупости, подлости, жестокости – а Принц, не по годам железной выдержки человек, видимо, решает, что челядинцам не годится слушать семейные разборки Дома Государева. Высылает вон и свиту, и охрану. Мы с Ар-Нелем пытаемся притормозить, но Его Высочество выставляет и нас тоном, не терпящим возражений.

Я догадываюсь, что нас ждёт, когда покинем приёмную – но настоящей опасности не чувствую: Принц ни секунды не злился по-настоящему. Единственный шанс серьёзно влететь для нас – это смерть Ра на поединке… но сейчас я почти уверен – Принц изо всех сил постарается его не убивать. Наш Ра нужен Принцу живым.

Мы выходим из зала и тут же попадаем в лапы королевской охраны. Свита расшугалась по углам, зато стража начала работать всерьёз. Всё чётко и грубо: гвардия Государева Дома использует огнестрельное оружие по последнему слову военной техники, хотя вряд ли начнет палить в присутствии августейшей особы без принципиальной нужды. Те, кто стоит ближе, обнажили клинки. Ясно.

Вооружены все, но некоторые имеют преимущества.

Командир местных спецов, тихий убийца с седой косой и в неяркой одежде, приказывает вполголоса:

– Отдайте оружие и следуйте за мной.

Я улыбаюсь и отдаю тесак, хотя мне страшно не хочется. Ар-Нель, бледный и с синяками под глазами, медленно качает головой:

– Господин Офицер, вы не можете приказывать аристократу из Семьи Ча расстаться с мечом. Я клянусь тенями предков, что мой клинок не покинет ножен без особого позволения Государя.

– Не припомню, чтобы вы добивались аудиенции, Господин Ча, – усмехается седой. – Сегодня вышла странная ночь, а день наступил просто невероятный…

– Господин Офицер, – продолжает Ар-Нель, еле справляясь с волнением, – я выполнял просьбу Официального Партнёра Государя. Вы считаете, что я мог отказаться?

Седой медлит. Я понимаю, о чём он думает: как знать, что будет через десять минут? Ра может стать Государыней, может быть убит, может быть обвинён в государственной измене… совершенно взаимоисключающие пункты!

А в приёмной выясняют отношения; я не разбираю слов, но слышу голос Ра – Принц на него не кричит, Принца почти не слышно. Я замечаю, что все прислушиваются – но ни гвардейцам, ни нам с Ар-Нелем не очевидно, чем там может кончиться.

Седой хмурится, прищуривает глаза, думает… наконец, делает вывод:

– Пройдите в гостиную.

Высокий мальчик с глазами дракона возвращает мне тесак, который я с некоторым облегчением забираю и цепляю к ремню. Нас провожают в уютный зал, расписанный по бледному шёлку лиловыми ирисами – не убирая пистолетов. Отсюда ничего не слышно; мне становится тревожно. Мы с Ар-Нелем входим, садимся на фигурно плетёную из каких-то упругих стеблей циновку – а напротив нас, у дверей, шагах в пяти-шести, останавливается парочка гвардейцев, и делает вид, что рассматривает кремни и вообще – проверяет оружие. Что сделаешь?

Ну, вообще-то, мы ни бежать, ни драться и не собирались. Не сговариваясь, делаем безмятежные мины.

– Господин Офицер, – говорит Ар-Нель, пытаясь держаться светского тона, – не будет ли излишне неучивым попросить чашку чок?

Седой шепчет пару слов бело-чёрно-красному лакею. Тот исчезает.

– Боишься, Ар-Нель? – спрашиваю я тихонько.

Он поднимает на меня глаза.

– Боюсь за Ра – и боюсь собственной беззащитности. Тюрьма страшнее смерти. Видишь ли, Ник, пока со мной меч Семьи Ча, я совершенно спокоен – но если его не будет…

– Хочешь остаться мужчиной? – спрашиваю я.

Ар-Нель досадливо морщится.

– Хочу остаться человеком. Вероятно, тебе это будет непросто понять… статус тела менее важен, право, чем статус души. Дело не в том, что с тобой произойдёт, Ник. Дело в том, как это случится. К примеру, шансы Ра победить равны нулю, ты и сам видишь; но ведь нам было необходимо прийти сюда, верно?

Я мотаю головой, оглядываюсь на наших конвоиров, спрашиваю шёпотом:

– То есть, ты считаешь, что Ра не справедливость восстанавливать пришёл?

– Он ещё очень юн, – говорит Ар-Нель в полный голос, пожимая плечами, – но он вовсе не дурачок. Я думаю, он вполне понимает, что его выбор – между смертью и метаморфозой.

У меня окончательно заходит ум за разум.

– Погоди, Ар-Нель, – говорю я. – Тогда какой во всём этом смысл вообще? Если Ра всё равно морально готов измениться и стать женой Принца…

Ар-Нель смотрит на меня со снисходительной жалостью.

– Может, ты и демон, Ник, – говорит он, усмехаясь, – но душой – плебей. Надеюсь, ты понимаешь, что смерть – это тоже выбор?

– Он мог и дома зарезаться, – возражаю я. – Это хорошо, по-твоему?

– Это был бы поступок отчаяния, – говорит Ар-Нель. У него есть особенный тон, вроде того, каким разговаривают с маленькими и отроду бестолковыми детьми – подчёркнутого горестного терпения; этот тон за две минуты выводит из себя почти любого нги-унг-лянца. Даже меня раздражает. – Быть убитым на поединке – особая смерть. Не просто смерть. Проявление любви, а не желания самоуничтожиться…

– Он притащился сюда, чтобы Принц мог его убить?!

– Сделай ударение не на «убить», а на «мог»… Мне страшно любопытно, откуда ты взялся, Ник. Иногда мне кажется, что ты свалился с неба…

Знал бы ты, насколько прав… и насколько я порой чувствую себя свалившимся с вашей маленькой зеленоватой луны – Ока Ночи…

Я уже собираюсь ответить, как вдруг до нашего уединённого приюта доносятся громкие восторженные вопли. В гостиную влетает взъерошенный лакей, сдирая с себя чёрно-красный шарф:

– Государь победил в поединке! Слава Государыне!

Суровые лица гвардейцев расцветают, они улыбаются нам.

– Слава Государыне! – радостно вопит мальчик с глазами дракона.

Второй гвардеец отвешивает нам поклон и сует мушкет в кобуру. Седой убийца в сопровождении толпы челядинцев вламывается в место нашего заточения:

– Уважаемый Господин Ча! – возглашает он со смущенной неумелой улыбкой. – Государыня изволила вас отметить. Она желала вас видеть, вас – и Господина Ника.

Ар-Нель встаёт и идёт сквозь толпу с непринуждённым видом, я следую за ним. Аристократы склоняют головы; на полу под ногами – чёрно-красные шарфы и ленты, их топчут, как мне кажется, слегка демонстративно.

В такой радостный день траур должен быть срочно закончен.

В королевской опочивальне – толпа. Два лакея поспешно застилают громадное ложе ярко-красным шёлком, а Принц держит Ра на руках – и Ра в таком же красном шёлке, в широком одеянии, вроде халата. Принц опускает Ра на ложе; у Ра – лицо бледное, губы искусаны, румянец пятнами и глаза светятся, но ни малейшей тени страха, стыда или хоть печали.

Я пытаюсь определять статус челядинцев по одежде и поведению. По моим выкладкам, рядом с Принцем и Ра – лейб-медик, церемониймейстер, синие смотрители – смотритель Дворца, наверное, смотритель Столицы и ещё какой-то смотритель с фениксами на подоле… чуть дальше – кто-то из старших родственников с собачьей головкой на эфесе и в трауре, на который уже накинули весёленький вышитый плащ, бледная немолодая женщина в королевском орнаменте, грузный и жёсткий, наверное, маршал, с лицом в рубцах, в кирасе под широченным камзолом… Вид у всей этой шикарной публики, как у детей на новогоднем утреннике, когда появляется Дед Мороз: «Слава Государыне!» – искренняя радость. Аристократы преклоняют колена перед ложем, пожирая Ра глазами.

Принц… то есть, уже Государь с окончательно подтверждённым статусом, представляет их: «Мой Дядя по Матери… Уважаемый Господин Канцлер… Господин Хе-Тн из Семьи Ло… Моя Тётя, Вдова Нэр…» Ра кивает, пытаясь улыбаться; видит нас и смотрит на своего Государя вопросительно.

– Назови, – говорит Государь. – Назови своих людей.

– Господин Ар-Нель из Семьи Ча, – говорит Ра. По голосу слышно, что чувствует себя наша Государыня, всё-таки, не блестяще. – Мой друг и наставник.

– Мой друг, – говорит Государь. – Мы побеседуем позже.

Ар-Нель вспыхивает и отвешивает глубокий поклон. Государь касается его плеча ритуальным жестом одобрения и благоволения вассалу. Смотрит на меня.

– Ник, – говорит Ра, смущаясь. – Просто Ник. Он… лекарь… слуга нашей Семьи.

– Ник… – повторяет Государь задумчиво – прикидывает, как поступить со мной. В конце концов принимает решение. – Слуга Государыни, отмеченный особыми заслугами, – говорит он то ли мне, то ли окружающим аристократам. – Ник, у тебя нет Имени Семьи?

Пожимаю плечами, киваю.

– С нынешнего дня твои дети имеют право носить имя Э-Тк, – говорит Государь.

Я подбираю с пола челюсть. Мне пожаловали дворянство и подарили земли – просто и мило.

Я принят на службу в свиту Государыни Ра – и я отныне титулованная особа. Идеальная легенда – это вовсе не легенда: настоящее жалованное дворянство.

Вот тебе и авантюра… я даже сам ещё не осознал до конца, как это вышло.

КомКон и Этнографическое Общество дружно хотели посмотреть на здешнюю придворную жизнь – пусть смотрят. Показываю!

Я совершенно уверен: в ближайшее время Земля выйдет со мной на связь. Вот вам информация – эксклюзивная, уникальная информация! Оэ, я стану другом короля!

И у меня будет возможность официально смотреть на всё, что я пожелаю увидеть… Ах, кабы мне какую-нибудь здешнюю учёную степень… Ну да это не важно.

Всё это время я работал не только как этнограф, но и как здешний простолюдин. Я убирал сено, чистил конюшни, ловил рыбу, следил за детьми, перестилал постели, драил полы, заваривал чай и сидел с больными. Я умею колоть дрова и наловчился косить траву здешним хитрым орудием, похожим на серп, а не на косу. Я лущил кукурузу и кастрировал поросят. Я даже освоил сложную науку сушить расписной шёлк, чтобы не испортить рисунок. Это может показаться низким и мелким – моим предшественникам и казалось – но я получил максимум информации и завел связи. Я был неприхотлив до предела и готов выполнить любое поручение. И вот, кажется, моё терпение, наконец, окупается.

Теперь, я надеюсь, мне покажут Нги-Унг-Лян. Мои здешние друзья мне сами её покажут. Хок, что захочу, то и покажут! «Вот ваш Лондон, леди. Узнаёте?»

* * *

От фонариков и жаровни в опочивальне было тепло, почти жарко. Ра лежала на алом шёлке Государева Ложа, на спине, нагая, закинув руки за голову, с закрытыми глазами, и ощущала взгляд Вэ-На, сидевшего рядом, всей кожей, как ощущают прикосновение летнего ветра.

Правила благопристойности велели прикрыться; Вэ-Н хотел смотреть – Ра решила, что ей надлежит повиноваться Вэ-Ну, тем более, что, пожалуй, хотелось ему повиноваться.

Это было очень непохоже на все её прежние чувства – новое парадоксальное ощущение предельной беззащитности и предельной защищённости одновременно, зависимость и желание упиваться этой зависимостью. Тело Ра наполнилось болью; тело напоминало город во время землетрясения, когда все стены и перекрытия ломаются, трескаются и рушатся, думала Ра – и тут же поправлялась: тело напоминало пашню, прорастающую будущими колосьями. Кто сказал, что земля не чувствует боли, когда её протыкают ростки?

Всё, в сущности, начинается с боли, думала Ра, стараясь дышать ровно. Рождаться. Расцветать. Приносить плоды. Всё это больно. Что должен чувствовать раскрывающийся бутон?

Я – цветок. Это, видимо, знак судьбы.

– Не хочешь на меня смотреть? – спросил Вэ-Н.

Ра открыла глаза.

– Не хочу смотреть на себя.

Ложь. Хотела. И было странно всё время думать о том, в каком роде назвать себя, чтобы не ошибиться – но почему-то не стыдно, даже не досадно. Постепенно проявлялось какое-то новое понимание.

– Мне кажется, я вижу, как ты меняешься, – сказал Вэ-Н, и Ра услышала в его тоне тихое восхищение. – Твоё тело светится в темноте.

– Порезы и шрамы – никакого свечения. Я вся полосатая. Бедная Ра. Я тяжёлая, как дождевая туча.

– Ты лёгкая. Я тебя держал. Тебе кажется, что ты тяжёлая, а мне жаль, что тебе больно…

Ра разглядывала Вэ-На сквозь полуопущенные ресницы. Вэ-Н казался ей красивее сейчас, без одежды, в таких же, как и она, свежих порезах, заклеенных полосками пропитанной бальзамом ткани. Сейчас он выглядел не тощим, а скрученным из стальной проволоки; смотреть на его встревоженное лицо было очень приятно – именно потому, что Ра понимала причину тревоги.

– Говорили, что все кричат, – сказал Вэ-Н, смущаясь. – Кричат, когда их… Прости. Ты сильная и отчаянная, Ра. Ты настолько сильная и отчаянная, что я всё ещё удивляюсь.

– Кто говорил?

Вэ-Н сделал пренебрежительный жест рукой. Кто бы ни говорил ему – о своих рабынях, о непотребных девицах, о подлых приёмах, об обманах и предательстве – даже если это были родственники или друзья, это больше не имело значения и не должно было оскорбить чистоту Ра. Вэ-Ну не надо было проговаривать вслух эти очевидные истины.

К тому же сам он тоже был чист, это Ра легко поняла. Понять помогала мудрость всего устройства мира: партнёрам не обязательно долгое знакомство, они узнают друг друга с поражающей быстротой – сперва скрестив клинки на поединке, потом – соприкоснувшись в постели. Ра знала, что Вэ-Н сильнее неё и лучше держит себя в руках. Ещё она знала, что Вэ-На учили быть подлецом, и он знает множество грязных приёмов, для боя на мечах и для того боя, который зовётся жизнью, но подлецом не стал. Она знала также, новым чутьём догадалась, что до неё он не касался женщины.

– Можно дотронуться до тебя? – спросил Вэ-Н тихо. – Осторожно?

Ра кивнула. Вэ-Н принялся гладить её по плечу и шее, не смея дотронуться до груди. Ра взяла его руку и прижала к себе, давая ощутить, как её тело приобретает совершенные женские формы – там, где она сама чувствовала жаркую тяжесть. Вэ-Н нагнулся, поцеловал её руку, поцеловал в ключицу; Ра слышала его громкое сбивающееся дыхание – и слышала его мысли, как слышат слова: он хотел сгрести её в охапку, прижать к себе, вылизывать, как кот кошку, с головы до ног, вдыхать её меняющийся запах – но боялся причинить ей боль.

Ра тёрлась щекой о его руку и впервые думала о поражении в поединке, как о некоей другой победе, дающей ей власть приказывать победителю. Соперничество, азарт, упрямство и жестокость, злость, желание сломать – вытекли из неё вместе с кровью, их унесли в храм вместе с частью её тела. Остались непривычная самодостаточность и внутренний покой, а с ними – неведомая прежде неколебимая вера в себя.

Вэ-Н – Государь Кши-На и её Государь – выполнит её просьбу или приказ, сам будет служить ей, как вассал, потому что теперь она, Ра – драгоценный сосуд для новой жизни, будущая Мать Государей. Задохнувшись от силы этой мысли, Ра прошептала:

– Счастье наступит, Вэ-Н!

Вэ-Н поднял голову и взглянул ей в лицо с неописуемым выражением надежды и благодарности:

– Я тоже так думаю. Я верю в предсказания… знаешь, завтра я сожгу много цветов силам Земли и Неба в подарок за тебя. Ра, Господин Гадальщик был прав – все эти франтики… их матери лгали, они все родились под действием других Стихий, лишь ты мне по-настоящему подходишь.

– Я – не подарок, – усмехнулась Ра.

– О да! Но ты – моя.

– Вэ-Н… а ты хотел меня убить. Я хорошо помню, как ты решил, что убьёшь меня, и как почему-то передумал. Этого я не понимаю…

Вэ-Н спрятал лицо в ладонях Ра. Сказал, не поднимая глаз:

– Ты швырнула мне в лицо, что не хочешь быть рабыней и не представляешь детей рабыни в Доме Государевом… а я – сын рабыни, Ра. Я – внук рабыни. На миг я взбесился, потому что ты сказала правду. Презираешь меня?

– Нет. Между нами – поединок. Ничего, похожего на рабство, больше не будет. И вообще – мне кажется, ты не должен называть рабыней свою Мать.

– Я её не знал, – медленно проговорил Вэ-Н. – Она умерла оттого, что я родился. А если бы осталась жива, умер бы я – как все мои братья. Я же не глух и не слеп: она умерла оттого, что с ней обошлись, как с рабыней, мой Отец взял то, что ему дали… я не могу говорить об этом.

– Всегда-Господин… даже Государь не может безнаказанно изменить порядок вещей… но это уже в прошлом, ведь правда? Ты всё поправил…

– Ра, я ничего не знал… не понимал… если бы ты не объявилась во Дворце против этикета и всех мыслимых правил и не начала бы дразнить меня – вероятно, я так ничего и не понял бы никогда. Сейчас я думаю, что меня воспитывали, как сына рабыни – Всегда-Господин ведь всегда сын рабыни, каков бы ни был его статус… мне стыдно смотреть на тебя… я же просто послушался, я делал то, что от меня требовали, когда ты писала свои безумные письма – и думал, что и ты пишешь под диктовку! Ра, прости!

Я победила, подумала Ра. Я проиграла поединок и выиграла Вэ-На и жизнь. Друга и счастье. Благословение Небес.

Она притянула Вэ-На к себе, подняла его лицо, ловя взгляд, прижалась, усилив боль во всём теле и незнакомую прежде тёплую истому, вызывающую желание прижиматься крепче – и сказала:

– Сейчас это уже не имеет значения. Поединок всегда всё объясняет. В этом его смысл, я думаю… и я люблю тебя.

– Ты наивная девочка, Ра… Ра, хочешь видеть свою Мать? Или Отца? Я послал за ними.

– Хочу. Мать больше… моя Мать… И Братьев я хочу видеть… Вэ-Н, мне тяжело много говорить, но нужно страшно много рассказать. Потом, потом, когда станет легче – ты выслушаешь меня?

– Конечно, – Вэ-Н взял с низкого столика чашку из белого матового стекла, нежного, как скорлупа. – Выпей ещё, пожалуйста! Лекарь сказал – всю ночь, понемногу.

Ра поднесла чашку к губам, вдохнула резкий запах – и отдала её Вэ-Ну.

– Не хочется. От этого напитка всё кругом как в тумане. Не люблю быть пьяной.

– Тебе не больно?

– Мне больно. Неважно. Лучше держи меня. Я чувствую, что это правильно… Знаешь, говорят, трофеи начинают чувствовать такие вещи, о которых не знают мужчины – это как чувствительность открытой раны…

– Не трогай меня так! Мы больше не можем – я тебя покалечу…

– Нет. Я чувствую, что нет. Мне не только больно, понимаешь? Рабыня боится боли; я – нет.

И Ра снова удивилась тому, какие невероятные ощущения, не объяснимые ничем, могут прорастать из почти нестерпимой боли – потому что Вэ-Н, Государь, тоже ей принадлежал.

В каком-то смысле, подумала Ра, я его тоже создаю.

Запись N93-02; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Государев Дворец

Юу дрыхнет, свернувшись клубком на циновке в и укрывшись плащом – по-походному, будто и не во Дворце. Мы с Ар-Нелем сидим на корточках у жаровни и беседуем.

К слову, Кши-На не знает стульев; я привык сидеть на полу или на корточках, как земной заключённый в древние времена, но аборигенам такая поза кажется абсолютно естественной. Своеобразный местный уют: за окнами, закрытыми пергаментом, глухая темень, а в гостиной светится жёлтый фонарик, мерцают угли на жаровне – лица делаются одухотворёнными и говорить очень приятно.

Юу, я думаю, устал от впечатлений. Он у нас теперь Брат Государыни; его подначивают и задирают, с ним кокетничают столичные жители, он дрался полушутя-полувсерьёз четырежды только за сегодняшний день – плюс беседовал с королём. Государь, чьего имени от большого уважения и любви не называют подданные, разумный парень и интересный- поговорил с Юу, сделав его своим фанатом, поговорил с Ар-Нелем, сделав его своим, по-моему, довольно ценным союзником, поговорил с родителями Юу и Ра, пригласив Господина и Госпожу Л-Та в Cовет – они, конечно, тоже этого не забудут. Вдобавок, он поговорил со мной.

Ра, похоже, серьёзно отнеслась к собственному, данному ещё в виде мальчика, обещанию сделать для меня всё мыслимое за спасение брата. Рассказала мужу. А он поинтересовался.

Когда разговариваешь с Государем, всё время чувствуется, что вложили в него немало. И задёргали изрядно. Повзрослел быстро, не по годам. Усталая, всепонимающая рожица: такие лица, по моим наблюдениям, часто бывают у детей с проблемами в семье, а не у холёных аристократов.

Интересное сочетание: знает, что кто угодно кинется со всех ног куда он скажет – и при этом тщательно обдумывает каждое слово. Вовсе не рвётся приказывать генералу становиться морской чайкой – не упивается властью. Взрослые не баловали и жизнь не баловала – к тому ж только что умер отец.

Не знаю, любимый ли. Но не могло не ранить, как бы там ни было.

Ближе к вечеру знаменательного дня Утверждения Государева Статуса, мы – друзья Государыни – собираемся в королевской опочивальне, как персонажи романа Дюма. Государь говорит мне с места в карьер:

– Ра считает тебя очень необычным человеком. Расскажи о себе.

Насколько я демон, что ли?

Не хочется что-то наворачивать, тем более, что рядом стоит Ар-Нель и весело наблюдает за всем происходящим. И Ра наблюдает; оперлась локтем на подушку, уже очень хороша – этакий болезненный ангел, все женственные чёрточки сделались явственнее. Еле заметно улыбается; я вдруг осознаю, что с первой встречи думал: «А девкой был бы краше». И Юу сидит на её постели и тоже внимает. Зато нет чужих, все мне свои, мои детки, как это ни забавно звучит. И я говорю совершенно честно, выбивая себя и их из легенды:

– Я и необычный. Я очень издалека. Живу в твоей стране, чтобы потом написать книгу о ней. Меня интересует жизнь твоих подданных, Государь – всё, что только можно, самые простые вещи, любые мелочи и частности, а больше всего – люди.

Юу смотрит на меня, приоткрыв рот. Ар-Нель хихикает в расшитый рукав. Ра кивает.

– Ты настолько учёный, что можешь написать книгу? – спрашивает Юу. – А я думал, Ма-И шутит…

– Я нисколько не удивлён, – говорит Ар-Нель. – Спрятать ум не менее сложно, чем скрыть глупость. А вы, дорогой Господин Второй Л-Та, не слишком наблюдательны, мягко говоря…

– Я хочу прочесть эту книгу, – говорит Государь. – Мне интересно.

Я кланяюсь, довольно неуклюже по меркам придворных – но имидж горца мне менять не хочется, да и ни к чему. Допрыгались: у меня правительственный грант на книгу – правительства Кши-На. Теперь бы ещё умудриться написать что-нибудь такое, что воспринималось бы записками местного жителя о других местных жителях!

Ра не общалась со мной так плотно, как Лью, поэтому она меня поминутно не зовёт, тем более, что вокруг неё толпа: лекари Государя, его Астролог, в смысле – Гадальщик, его камергер, да ещё заходят мать – Снежная Королева, братец Юу и сердечный друг Ар-Нель. Ра развлекают, утешают, дают пить обезболивающее – довольно слабый транквилизатор, вроде зверобоя или валерьянки, с мизерным наркотическим эффектом, но это лучше, чем ничего: боль метаморфозы снова кажется мне непомерно сильной.

Лью и не снилось такого внимания. Ра не оставляют одну ни на минуту – если она сама не отсылает от себя обожающих подданных. Её искупали в восхищении и преданности; Ра стоит намекнуть, как люди Государя готовы в лепёшку разбиться… Правда, Н-До почти не покидал Лью, а Государь вынужденно отлучается, порой надолго, так что – как знать, кому повезло… Впрочем, можно представить себе, каково изменяться простолюдинкам – на этом фоне любая наша аристократка выглядит счастливицей.

Меня отчасти предоставили самому себе. Я получил свою порцию восторгов и почестей: Снежная Королева держала меня за руки – это уже не барская ласка, а благодарность равному; со мной разговаривал управляющий дарёного клочка земли – пара выморочных деревень, но статус-то, статус! После всех подарков, благодарностей и церемоний, после рассматривания моей диковинной физиономии – состоялся обед у Государя, на котором я присутствовал. Весь обед у меня маячил в памяти андерсеновский «Волшебный холм», но и начинённые репейником шкурки ужей, и салаты с мочёными мышиными мордами и цикутой, в конце концов, слава Господу, закончились тоже. Хорошо, хоть ржавых гвоздей не подавали.

И вот вечером, в апартаментах для почётных гостей, мы с Ар-Нелем беседуем о жизни, а Юу спит рядом. Мне кажется, что Юу хотел бы общаться с Ар-Нелем – милый-дорогой Господин Ча чувствует себя среди столичной знати, как рыба в воде, а Юу, всё-таки ощущает себя провинциалом – но наш разговор о разном лихого вояку утомил и убаюкал.

Ар-Нель рассказывает миф о сотворении мира. Его лицо в полусвете углей и фонарика кажется просветлённым, но в голосе слышатся явственные скептические нотки – не слишком-то он истово верует. Космогонические представления у нги-унг-лянцев вполне адекватны образу жизни и психофизиологии: Зло в образе Князя Ночи, желающее распада и хаоса, побежденное Добром, вследствии метаморфозы изменяет собственную агрессивную природу, а Княгиня Ночь рождает Жизнь и Смерть, как уравновешивающие друг друга стихии. Любовь алхимически переплавляет Зло в Добро, как свинец в золото.

– Разумеется, милейший Ник, это всё – скорее, философские представления древних, поэтические наития наших предков, пытавшихся привести в систему видимую картину мира, – говорит Ар-Нель с обычной, надменной и насмешливой миной. – Видишь, мой друг, я, в меру сил, постарался посвятить тебя в основы мировоззрения моего народа. Теперь послушал бы сам – о богах твоих соотечественников. Я долго и терпеливо ждал.

– Боюсь, что тебе это будет слишком дико, Ар-Нель, – говорю я. – Мы сильно различаемся…

– Нелепо, Ник! – фыркает Ар-Нель. – Оставь опасения, человек всегда поймёт человека, на этом мир стоит!

– Ладно, – как трудно ворочать языком! – Я попробую. Начнём с того, что Творец ни с кем, конечно, не сражался. Земная Мать Божьего Сына… она стала Матерью чудом.

У Ар-Неля расширяются глаза.

– Оэ… просыпаешься утром беременной женщиной?! Без поединка, просто так?! Ты прав, это – да… удивительно.

Я еле сдерживаю смешок над собственной незадачливостью. Плоховат из меня проповедник, и тема не так знакома, как должно, и в легенду вписывается тяжело… впору позавидовать Ар-Нелю, но он-то рассказывает так, как сам понимает с раннего детства! Попробовал бы он изложить свой концепт неподготовленному земному слушателю!

Пытаюсь пояснить.

– Нет, конечно. Творец прислал к будущей Матери духа-вестника. Да и будущая Мать… она – человек не случайный. Осиянный благодатью.

Ар-Нель улыбается и кивает. Это воодушевляет меня; я с грехом пополам, старательно переводя земные понятия, начинаю пересказывать Евангелия. Очень непросто.

– И вот её муж…

– Хок! Какой муж?! Она же – Трофей Творца!

– Творец велел благочестивому старцу охранять свою возлюбленную.

– И назвал его мужем ей? Мне кажется странным, что мужем, а не названным отцом, скажем.

Сказка сказывается в час по чайной ложке. Я пытаюсь рассказать про Ирода. Ар-Нель морщится. Перескакиваю через события. Ар-Нель не впечатляется медитацией в пустыне и искушениями, не понимает, зачем гнать торговцев из храма, и останавливает меня на блуднице.

– Прошу меня простить, Ник, – говорит он задумчиво. – Я непременно дослушаю потом. Сейчас – ответь… Слова Госпожи Ра создали у меня впечатление, что ты пришёл откуда-то со стороны Хен-Ер, с севера… твой вид вполне соответствует моим представлениям о горцах-северянах, если таковые существуют… Но эта легенда… она кажется мне южной. Скажи, Ник, ты из Лянчина?

Ага. Это уже очень ново.

– Нет.

– Я не слишком сведущ в древней истории наших южных соседей, – говорит Ар-Нель, – но мне представляется, что все эти ужасы и мерзости вполне могли там происходить. И убийства младенцев, и казни для женщин… Надеюсь, тебя не обидело сравнение с лянчинскими Братьями?

Я вступаю на очень и очень скользкую почву. Чем дальше от нашей базы в горах Хен-Ер, тем меньше информации; дальше Кши-На наши резиденты-неудачники не были, а без резидентуры от спутниковой съемки нет проку…

Ладно. Продолжаем быть откровенными.

– Не могло меня обидеть, Ар-Нель. Я о них ничего не знаю. Не помню даже, чтобы кто-нибудь из твоих сограждан о них упоминал…

Но тут вспоминаю пару непрояснённых идиом – более-менее понятная, «жесток, как лянчинский пёс», и «лянчинская игрушка», определение, за которое определённый порывался набить определителю морду.

Лянчин – каков бы он ни был – для жителя Кши-На явно символ негатива.

– Ты вполне можешь не знать, – говорит Ар-Нель. – До нашей тихой провинции никогда не докатывалась война. Но здесь, в Столице – ты ещё услышишь и увидишь. С Юга приходит немало бед; впрочем, вряд ли я могу рассказать тебе о Братстве Варваров достаточно компетентно.

– Расскажи мне обо всех соседях Кши-На, – говорю я. – Мы, жители Хен-Ер, маловато знаем, потому что почти не спускались с гор.

Улыбаюсь, и милый-дорогой Ча улыбается в ответ.

– Но Ник, я же не так учён, как ты! Мне не написать книгу даже о нашей провинции, я бы сказал, к тому же эта ширма для меня слишком плотна…

– Ча, прекрати ломаться, – говорю я, и он смеётся.

– На Юге, в Лянчине, живут вояки-варвары, – говорит он, – если тебя так уж интересует моё мнение, а я невежественен и предвзят. Братья – злобны и глуповаты, их обычаи, если мне о них не лгали, отвратительны, и они смотрят на моих сограждан, как на возможную добычу. Мне рассказывали о жестоких стычках на границах Кши-На; жители Лянчина – единственная серьёзная угроза моей родине, как я это понимаю.

– Почему ты решил, что я их родич?

Ар-Нель пожимает плечами.

– Они фанатично верят в Отца, но не верят в Мать. Их жестокому богу могло прийти в голову выбрать из смертных Юношу, чистого душой, и сперва чудом превратить его в женщину и чудом заставить зачать пророка, потом отдать в жёны чужому мужчине, а потом послать знамение безумному правителю, дабы тот приказал перебить всех маленьких детей. Эта легенда похожа на многие ужасные сказки, которые я слышал раньше.

– Хорошая характеристика, я заинтересовался. А другие иностранцы?

– Другие… Наши соседи с северо-запада, из лесной страны Мо – отважные бойцы, красивые люди. Они иногда приезжают сюда продавать бесценную шерсть своих снежных коз… Юго-запад и дальше на юг – земли Братства, безумных фанатиков, которые считают постыдным для юношей показывать старшим лица, ненавидят слабость в любом виде и добывают золото в песке своих рек. На юго-востоке, сколько я помню, живут Кри-Йа-На, считающие всю земную жизнь комедией для своих жестоких и скучающих богов… больше я ничего не знаю.

– Я думал, ты лучше образован.

– Для простой и счастливой жизни я обременён знаниями сверх меры, – улыбается Ар-Нель. – Чем меньше человек знает, тем легче ни на что не обращает внимания.

– Многие познания умножают скорбь…

– О да, ты сказал хорошо.

– Это один из наших мудрецов.

– Он действительно мудрец… Но я тоже хочу спать, Ник. Ещё я хочу умыться. Я оставлю тебя; мне не нравится спать в одежде и не снимая украшений, чтобы утром выглядеть встрёпанной птицей.

– Ты… – как бы перевести слово «выпендрёжник»? – Любишь заставлять на себя смотреть, да, Ча?

– Мне не хочется остаться Юношей навсегда. Но тебя это не касается, Ник. Я думаю, твой взгляд может оттаять, лишь упав на соотечественника, так?

Ну да, да. Я киваю и развожу руками. Ар-Нель самодовольно улыбается, зевает и уходит из комнаты.

Вот тут-то я и принимаю сигнал экстренного вызова.

Обычно девайс, имплантированный в мой несчастный череп, работает только на передачу. И то сказать, голоса в голове мало кого обрадуют! Но иногда, в принципиальных случаях, когда нужно сообщить что-то срочное и принципиальное, он ловит сигнал, преобразуя его довольно забавным образом.

Позывной – пара-другая тактов очень старой песни «Опустела без тебя Земля», шутка юмора создателей системы оповещения – никак не может померещиться, при штатном состоянии психики, во всяком случае. И уже в следующий момент на моё зрительное поле накладывается мерцающая карта местности с отмеченным маршрутом.

Меня ждут в дворцовом саду. На широкой площадке для праздников и шуточных поединков. Тьфу ты, пропасть!

Я накидываю свою всепогодную куртейку, которую, за убогостью внешнего вида, дворцовые лакеи уже несколько раз порывались забрать и выкинуть, прикрываю её дарёным плащом с горностаевой опушкой, прихватываю торбу – может, догадаются пополнить мне запасы медикаментов? – и тихо выхожу во двор.

Гвардейцы под розовым фонариком, ухмыляясь, салютуют руками в зашнурованных перчатках. Я им киваю. У нас мир с гвардией – они не считают меня на всё готовым ведьмаком, я их не подначиваю. Седой убийца, Господин Ки-А из Семьи Ву, капитан королевских мушкетёров, долго меня расспрашивал о использованном против его людей снотворном. Я убеждал его, что не знаю точного состава зелья, что оно досталось мне от бабки-знахарки, и что я употребил всё, что оставалось – по личному приказу Государыни. Ки-А выслушал скептически, осмотрел содержимое торбы, выслушал объяснения… может, и поверил, но, похоже, взял меня на заметку. Государь может мне доверять, а вот лично он, Сторожевой Пёс Трона, верить первому встречному проходимцу, устроившему конфуз с его подчинёнными, вовсе не собирается.

Ки-А вообще, я подозреваю, немало просёк из-за профессиональной деформации личности. Он ни разу не Тревиль, хоть я про себя и называю его так; его люди занимаются не пьянством, драками и хождением по бабам, а, всё-таки, более серьёзными вещами. В столице находятся посольства других стран; среди этих других стран, как нынче выяснилось, сомнительный Лянчин – гвардии нужно быть начеку.

Глазами Ки-А я, кажется, смахиваю на шпиона. Ну что ж, придётся пообщаться с мсье де Тревилем поплотнее.

Внимательно слежу, не привязался ли «хвост». Вроде бы, никому не запрещено гулять по парку ночами – с одной стороны, но с другой – кого понесёт зимой, в холод и темень? Не заинтересовались бы люди Ки-А… но, вроде бы, всё благополучно.

А на площадке для фехтования и танцев стоит авиетка КомКона.

Чтоб вас, господа прогрессоры!

Авиетка прикрыта голограммой, изображающей громадный снежный сугроб. Мысль свежая, благо ночью никто особенно проверять не станет… но мне всё равно не нравятся их полёты над Кши-На. Вряд ли комконовцы оговаривали их с этнографами.

Я подхожу, и меня впускают в салон авиетки, как в автомобиль.

Ну да. Мой связной Вадик, взъерошенный, с выражением лица «Господи, видишь ли эти цепи?!» – и парочка комконовских чинов в штатском; у одного квадратная, морщинистая, небритая, как нождак, физиономия, второй – ушастый мальчик с цепким взглядом. Слухач и Рашпиль. Я больше полугода не видел землян – с отвычки их хари меня шокируют. Неужели глазами нги-унг-лянцев я тоже так выгляжу?!

– Здравствуйте, Николай, – говорит Слухач с радостной улыбкой, перебив Вадика на вдохе и протягивая руку. Рашпиль улыбается, как улыбалась бы степная каменная баба, будь у неё такая возможность.

Здравствуйте, здравствуйте, дорогие товарищи.

– Что нужно КомКону? – говорю я. Подаю руку Вадику.

– Они считают, что информация малоценная, – говорит Вадик хмуро. – Их психологи и ещё кто-то-там сдублировали записи и теперь требуют продолжения банкета.

– Я не работаю на КомКон.

– А этнографов, как всегда, никто и не спрашивает. Потеряв десяток своих людей, комконовцы думали, что землянин на Нги-Угн-Лян не может работать в принципе, а теперь ты это убеждение опроверг – и они немедленно заинтересовались…

– Вадим Петрович, – предостерегающе говорит Рашпиль.

– Я тридцать лет Вадим Петрович…

– Ладно, – говорю я. – Так что, чёрт подери, нужно КомКону?

– Вы проделали огромную работу, Николай Бенедиктович, – говори Слухач с заученным уважением. – Очень заметные достижения. Но вы, как кажется нашим психологам, моментами… как бы это сказать…

– Отстраняетесь, – подсказал Рашпиль.

– Да! Вы отстраняетесь. Вы всё равно несколько раз нарушили Устав Этнографического Общества в пунктах о невмешательстве, отчего бы вам не пойти дальше? Складывается впечатление, что вы боитесь откровенных разговоров с аборигенами.

– Слушайте, как вас там? Ваши люди боялись до них дотрагиваться!

– Антон. Так вот, допустим, наша резидентура оказалась не на высоте, но вы-то не боитесь. Я понимаю, что вашим аналитикам страшно интересны записи обрядов и хозяйственной жизни этого мира, но ведь уникален-то он не тем, что здесь тоже женятся и пьянствуют!

– Антон, это всё, что вы извлекли из записей?

– Нет, для биологов поэтапные записи метаморфозы представляют несомненный интерес, но для психологов недостаточно данных. А больше всего вопросов именно у психологов.

– Ну, знаете ли, тестировать инопланетчиков по методике КомКона я не умею. А лезть с разговорами по душам к чужой женщине, когда ей худо – поищите другого идиота.

Вадик фыркает. У Антона краснеют уши.

– Николай Бенедиктович, – укоризненно говорит Рашпиль, – вы тут погуляете, позаписываете праздники и сказки, поглядите на достопримечательности и улетите, а КомКону с аборигенами работать…

– Да храни Господи Нги-Унг-Лян от вашей работы!

– И почему же вы так враждебны?

– Да потому, что ваши коллеги считают этот мир ошибкой, требующей исправления!

– По-вашему, это не так?

– Порой я думаю, что Земля – это ошибка.

– Сильно сказано…

– Вадик, – говорю я, – гони к Хен-Ер. Я возвращаюсь домой. Долбись оно в доску. Я не буду принимать участие в этом спектакле, а аборигены комконовцам – не бесплатный цирк и не виварий.

Вадик начинает щёлкать тумблерами на приборной панели.

– Стойте, стойте! – рявкает Рашпиль. – Вы же только начали! На взлёте! Наконец, в нужном месте! Есть даже возможность хоть что-нибудь узнать о Лянчине – а мы в этой поганой дыре семерых потеряли! Даже и не думайте, я запрещаю.

– Не думаю, что у вас есть полномочия, – говорю я тем тоном, что характерен для Ар-Неля. – Устав Этнографического Общества гласит, что любая миссия может быть прервана по желанию резидента.

– Послушайте, Николай, – просит Антон, – в Лянчине убили шестерых, седьмой покончил с собой. Здесь тоже не сахарный сироп – а вы, как бы то ни было, общаетесь с этими уродами…

– Всё, Вадик, заводи! Не хочу это больше слушать.

– Хорошо, – говорит Рашпиль весомо. – Заводите, Вадим. Мы улетаем. А с аборигенами, как видно, придётся работать в лаборатории.

– Не думаю, что вы найдёте среди местных жителей добровольцев с вашими методами.

И тут Рашпиль улыбается, как солнышко. Лучезарно. И меня начинает знобить.

– Так ведь мы, дорогой Николай Бенедиктович, их спрашивать-то не станем! Во-первых, они не люди, несмотря на внешнее сходство. Во-вторых, если у них и есть культура, то примитивная, совсем примитивная. А в-третьих, в любом мире такого типа можно найти достаточно биологического материала, который никому особенно не нужен. Это, конечно, очень неполиткорректно, но мы ведь не развлекаемся, мы знания ищем… а твари они уникальные, как ни крути…

Авиетка не отрывается от снега ни на миллиметр. Я бешусь и думаю. Стервятники ждут.

– Ладно, – говорю я в конце концов. – Что вам нужно? Конкретно, чётко, по пунктам.

– Наш резидент среди здешних аристократов – это раз.

– Исключено. Ваш человек не справится с ролью. И нечего на меня так смотреть – я тоже не справлюсь с ролью местного аристократа. Я «выбился из грязи в князи», я «любимчик Государыни», я – совершенно случайное лицо. Выскочка, куртизан. Это позволяет мне дурить, нарушать этикет, задавать дебильные вопросы и периодически садиться в галошу. Но я не знаю, как вписать второго в мою легенду… если только женщину… но ведь и женщина, скорее всего, не справится – они очень другие, наши женщины…

– Ладно. Это будет обдумано, а о результатах сообщим дополнительно. Дальше – больше материала для психологов. Рычаги управления: секс, страх, ненависть – механизмы воздействия…

– Я посмотрю, как вы будете воздействовать на эти рычаги… Никогда не пытались управлять негуманоидным транспортным средством?

– От вас нужна только информация.

– Не обещаю. Как получится.

– И последнее. Лянчин. Хоть что-нибудь.

– Этим буду заниматься. Мне самому интересно. Но – это гарантирует безопасность аборигенов от ваших вивисекций?

– Николай Бенедиктович, ну что вы! Любых животных удобнее и эффективнее изучать в естественной среде обитания…

– «Животные» почти поголовно грамотны в то время, когда земляне утирали нос рукавом и лаптем щи хлебали. Хватит уже, противно.

– Ну и хорошо, – неожиданно покладисто соглашается Рашпиль. – О любых новых решениях вам дадут знать. Можете идти.

– Ах, спасибо! Неужели могу?!

Антон-Слухач улыбается.

– Беда с этими этнографами!

Я прощаюсь с Вадиком и выпрыгиваю из авиетки с таким чувством, будто сбежал из тюрьмы. Голограмма колеблется и меняется на туманные облака зимнего ночного неба. Авиетка взлетает. Я смотрю ей вслед и стыжусь своего происхождения.

Миссионеры чёртовы…

Бреду к Дворцу. Ужасаюсь воображаемым картинкам вивария, вроде того, что на станции Хен-Ер, но вместо баск в вольерах – аборигены. Ар-Нель, распятый на операционном столе, с электродами, вживлёнными в мозг… а если даже и не милый-дорогой Ча, то – какая разница? Всё равно.

Аборигены не хуже землян. Может, КомКону показалось, что они лучше землян? Компромат вам?

Оэ, как бы мне хотелось, чтобы представители какой-нибудь Сверхрасы хорошенько поизучали Рашпиля! В лаборатории! Абсолютно уверенные, что он – примитивное существо без зачатков интеллекта! И прислали бы мне записи эксперимента – я бы смотрел их перед сном и радовался!

Я прохожу мимо гвардейцев, делая вид, что дивно прогулялся. Возвращаюсь в комнату. Фонарик горит, но жаровня погасла. Юу поднимает голову, лохматый спросонья, смотрит на меня, щурясь.

– Ник… я тут задремал…

– Ну и спи, – говорю я, присаживаясь рядом. – Ещё очень рано…

Книга вторая

Поиски путей

…Он повторял: «Когда ты смотришь в оба,

То видишь только зеркало кривое!» –

И в тех местах, где оптика лгала,

Я выпрямлял собою зеркала.

К. Арбенин, Россия, Земля, XXI век

…Ведь каждый, кто на свете жил –

Любимых убивал…

О. Уайльд, Великобритания, Земля, XIX век

Запись N134-05; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Улица Придорожных Цветов

Утоптанный снег – в красных пятнах, и кафтан, брошенный в сугроб, залит кровью, и рубаха на мальчишке уже пропиталась кровью насквозь. Но сам он ещё держится на ногах и держит тростник – не меч-«тростник», а просто палку. А зрители ошалели от крови, свистят и орут его очередному сопернику: «Убей! Убей эту тварь! Что возишься?!»

Юу плюёт под ноги, делает суровое лицо:

– Ник, мне надоело смотреть. Я ухожу. Зачем я вообще сюда притащился?

Ар-Нель, розовенький, спокойный и подчёркнуто ироничный, как всегда, кутается в плащ, подбитый мехом, говорит:

– Мой милый Второй Л-Та, вам ведь хотелось взглянуть, не правда ли? Вы говорили, что не знаете жизни, что у вас недостаточно жестокого опыта, необходимого придворному – и именно это привело вас сюда и сейчас. Жестокий опыт не пришёлся вам по вкусу?

– Вы наслаждаетесь! – фыркает Юу. – Хок, вы же наслаждаетесь тем, что видите! Ну и сердце у вас!

– Вспомните, это – площадка напротив Дома Порока, – невесело усмехается Ар-Нель. – Все, кого вы видите, пришли насладиться. А вам, очевидно, не следовало бы смотреть на зрелище, не предназначенное для Юношей – вы слишком молоды и непосредственны, мой дорогой.

– Он умрёт? – спрашивает Юу, снизив тон.

На лицо Ар-Неля набегает тень.

– Полагаю, да. Безнадёжная отвага… думаю, он рассчитывает на смерть.

Сегодня морозно, но по лицу парня с палкой стекают капли пота. Его соперник, средних лет мужчина, одетый, как зажиточный горожанин, вооружённый отличным мечом с Разумом Стали, делает резкий выпад. Парень отступает, три шага назад – и край площадки. Ближайший зритель толкает его в спину – и ему приходится извернуться всем телом, как выворачивается падающая кошка, чтобы не поймать меч горожанина собственной грудью. В толпе свистят и хохочут. Четверо конвойных из Департамента Добродетели, ухмыляясь, наблюдают за боем, стоя поодаль, и, кажется, вполголоса делают ставки. Рядом с конвойными – владелец Дома Порока, пара старух из обслуги и чиновник из Департамента; чиновнику забавно, старухам всё равно, хозяин притона удручён. Можно понять: убьют мальчишку – и пропали денежки.

Женщин не видно; их присутствие только угадывается за расписным пергаментом окон.

Я впервые на Улице Придорожных Цветов, как поэтически называется местный квартал «красных фонарей». Пришёл поглядеть на редкостное зрелище – на то, как неудачники, попавшие в беду, становятся здешними девками.

Ар-Нель рассказал, а он узнал от Смотрителя Трапезной, Всегда-Господина, естественно. Должность наследственная и ответственная, вельможа важный… приезжал сюда к началу действа присмотреть новую рабыню. Сейчас уже уехал. Этот герой на площадке – четвёртый по счёту, а то, что могло заинтересовать господ настолько, что захочется взять в дом, показали гораздо раньше.

Обречённых привезли под конвоем из, я бы сказал, КПЗ – Башни Справедливости при Департаменте. Местный аналог предварительного заключения; там не держат долго. После суда оттуда лишь три пути. Могут оправдать – тогда отпустят, но это, разумеется, совсем не часто. Чаще – казнь. Если преступник вышел из Времени Любви, его обрезают сразу после суда, а потом продают на тяжёлые и грязные работы: в ассенизаторы, в каменщики, в дубильщики кож – всё в таком духе. Человек пропащий, рабочий скот на всю оставшуюся жизнь – Кши-На в исправление не верит. Если ты, старый дурак, до такой степени гад, что преступил закон, надеясь остаться безнаказанным – получи и распишись. Жизни у тебя всё равно больше не будет – а убивать расточительно и нерентабельно; смертная казнь полагается только за страшные злодеяния типа государственной измены или нескольких убийств с отягчающими, случается исчезающее редко. Ясно ведь, что смерти на поединке убийствами не считаются – в скандальных делах речь идёт, большей частью, о корысти, не об обычных страстях. Детей до Времени не судят – за них отвечают родители. Женщин посимпатичнее и совсем молоденьких мальчиков щадят: в большинстве случаев их продают хозяевам борделей, а оттуда есть призрачный шанс попасть в дом к аристократу или купцу с деньгами – в качестве наложницы.

Но шанс зависит от статьи.

Первый оказывается неисправным должником – ну что скажешь? Родители мотали, а этого бедолагу призвали к ответу. Дом – с молотка, младшего сына – продали, как движимое имущество, в пользу кредиторов. Мальчик из хорошей семьи, лет шестнадцати, чистенький, коса, прилично одет, в ужасе от происходящего. Его-то Господин Смотритель Трапезной и выкупает – а несчастный парень преклоняет колено, прижимается щекой к перчатке нового хозяина… Ага, хозяин старше чуть ли не втрое, уже несколько наложниц – но это лучше, чем положение шлюхи. Сразу видно.

Его освобождают сразу по получении денег – и вельможа увозит в своём экипаже, разочаровав толпу зевак. Но дальше становится веселее.

Следующий – воришка. Семнадцать. Волосы острижены – плебей, но смазливое личико. Его первым и выталкивают на середину очищенной от снега площадки перед Домом Порока, а в руки суют палку. И хозяин весело провозглашает, что желающие могут заплатить за поединок – и сорвать новый цветочек.

Происходит лихой аукцион, собравшиеся – я заметил, что вокруг нет юношей, кроме моих ребят, только мужчины с подтверждённым статусом – предлагают деньги и отпускают шуточки, от которых воришка краснеет, бледнеет и тискает палку в руках. Наконец, сходятся в цене, и высокий, плотный, довольно молодой ещё мужик, по виду и знакам на одежде – из оружейников, устраивает то, ради чего вокруг столпились зеваки. Бой, так сказать. Взрослый мужчина с мечом против пацана с палкой.

Оружейник играет в драку минут пять. Он профессионально владеет мечом, а его партнёр смертельно перепуган и умирает от стыда – больше всего бедолаге хочется провалиться сквозь землю или смыться, а не изображать честную драку на заведомо нечестных условиях.

Конечно, оружейник выбивает у шкета палку и сбивает его с ног, когда утомляется развлекать народ. И в толпе орут: «Давай, чего там, режь прямо здесь!» – но победитель, если можно его так назвать, поднимает свой несчастный трофей со снега только что не за шиворот и волоком тащит до Дома. Старуха вздыхает и идёт его провожать… Со следующим боем не торопятся; ну да, крики слышны и на улице, что доставляет зевакам массу удовольствия.

Потом идёт ученик чиновника, которого поймали на подлоге. Он истерически рыдает, когда его вытаскивают на середину; шикарного боя не получается. У этого просто не хватает духу, он так и стоит столбом, прижав к себе палку. В него швыряют орехи и огрызки пирожков, кричат: «Трус! Сопляк! Дерись!» – свистят, но он дёргается от ударов, всхлипывает и даже не пытается защищаться.

Этот выглядит симпатичнее, чем воришка, но продают его дешевле. Купивший, довольно-таки сального вида купец средних лет, лупит его по физиономии наотмашь, прежде чем удалиться с ним в Дом. Мошенник-неудачник пытается что-то сказать, умоляет, хватает купца за руки – но в результате только провоцирует больше затрещин, чем мог бы схлопотать. В этот раз окно спальни выходит прямо на площадку для поединков: зеваки слышат даже больше, чем позволяют приличия – и мы заодно. Аборигены веселятся и комментируют, Юу демонстративно прижимает кулак к губам, будто его сейчас вырвет от омерзения, Ар-Нель морщит нос, а я очередной раз отмечаю, что слабость здесь не вызывает жалости.

Кши-На не подаёт нищим; калеку могут кормить за простую работу, даже – за условную, чисто символическую работу, если его стойкость вызывает уважение, а нрав – симпатию, но побрезгуют попрошайкой. Кши-На беспощадна к трусам и не снисходит к нежным сердцам. Здесь уважают только силу – если не физическую, то моральную.

Четвёртый. Вор, объявляет чиновник из Департамента, а приговорённый огрызается:

– Я не вор!

– Ты украл, – повторяет чиновник. – Есть истец и свидетели. Ты осуждён.

– Истец – подлец, свидетели – продажные шкуры, – бросает шкет. Глаза у него блестят.

Толпа хохочет, потешаясь над его попытками что-то доказать. Парень обводит зевак взглядом, сухим и острым. Худой, жёсткий, с обветренным лицом; тёмно-русая коса до лопаток, одет бедненько, но чистенько. Семнадцать, восемнадцать – как-то так. Короткий светлый шрам на скуле. Интересный – если рассматривать его в качестве гладиатора.

Вот с ним-то и начинается настоящая забава.

Первый его соперник, заплативший, вальяжно выходит на середину площадки, рассматривает парня хозяйским взглядом. Тот скидывает плащ – вокруг кричат: «Раздевайся дальше! Разденься совсем!» – и, не смущаясь, смотрит противнику в глаза, показывает себя. Тактика срабатывает: дурень, заплативший деньги, загляделся – парень делает молниеносный выпад, врезав дурню палкой под подбородок – и ещё раз, сбоку, по черепу.

Нокаут.

Все потрясены настолько, что молчат, когда старухи оттаскивают с площадки бесчувственное тело. Но уже через минуту любители сильных эмоций приходят в себя; крупный мужик в шубе, выпячивая губу, цедит:

– Я сейчас научу гадёныша вежливости…

С него уже не спрашивают денег. Гадёныш усмехается, показав зубы, не сузив глаз:

– Давай, давай!

Бой длится несколько минут. Мужик гоняет парня по площадке, заставляя уворачиваться. Достаёт мечом – палкой сложно парировать лезвие: из пореза на боку течёт кровь, кафтан тут же промокает, парень скидывает его. Толпа вопит в экстазе. Мужик сбрасывает шубу кому-то на руки, но он неудачно выбрал момент и не так ловок, как надо бы – пока он путается в рукавах, парень въезжает ему торцом палки под дых и тут же – по роже наотмашь плюс ногой в живот.

Ничего общего с салонными спаррингами. Мордобой на поражение – и все средства хороши.

Мужик складывается пополам и ревёт, как медведь. Парень добавляет палкой по шее. Почтеннейшая публика орёт, свистит и хохочет. Отчаянный шкет задвигает палкой ещё раз – и мужик шарахается в толпу. Ему улюлюкают вдогонку.

Парень стоит в центре площадки, тяжело дыша. Кровь капает на снег. Владелец притона делано смеётся:

– Уважаемые Господа! Неужели этот маленький котёнок напугал таких рысей, как вы? Может, кто-нибудь из вас хочет замуж за него? Бой – даром, и его тело победителю – тоже даром!

– Ладно, даром – это хорошо, – говорит поджарый горожанин, усмехаясь.

Этот – не из озабоченных болванов: он боец, его явно привлекает именно бой. Парень смахивает волосы, прилипшие ко лбу, перехватывает палку поудобнее: нервничает, глядя, как горожанин сбрасывает плащ и обнажает меч. Оценил.

Ловлю себя на мысли, что отчаянно хочу победы этого юного психа – понимая, что победы не будет. Юу говорит вполголоса, зло:

– Люди – грязные сволочи.

– О, Семья Л-Та! – восклицает Ар-Нель, воздевая очи горе. – Небесный свет и служение идеалам! Вы ожидали увидеть здесь благородных рыцарей, мой дорогой? Они не ходят сюда, а мы с вами должны учесть: Юноша может быть убит на поединке не только святой рукой возлюбленного.

Юу замолкает, напряжённо наблюдает за началом боя.

У шкета на сей раз – настоящий противник, вооружённый отличным клинком. Сразу заметно, насколько мальчишке повезло с предыдущими – против опытного и серьёзно настроенного бойца у него нет шансов, а площадка слишком мала, чтобы можно было бесконечно уворачиваться и удирать. Горожанин сходу втыкает меч мальчишке в левое плечо. Я вижу, как у шкета белеет лицо; он делает два неверных шага – но ухитряется устоять на ногах.

– Лучше ложись, – советует горожанин с иронической ласковостью. – Послушной девке многое прощают.

– Зачем тебе девка, никудышник? – выдыхает шкет.

У горожанина раздуваются ноздри. Он приходит в ярость, на миг потеряв самообладание – и пропускает роскошный удар. В скулу. Глаз моментально опухает – такой фонарь, что любо-дорого.

– Тебя должны были продать в золотари! – шипит горожанин. Он в бешенстве и не собирается сдаваться. – Ну да я это исправлю – я обрежу тебя прямо здесь и приглашу всех желающих поучаствовать в развлечении! Выйдет великолепная метаморфоза – если выживешь, дрянь!

– Все никудышники много болтают, – режет шкет и находит в себе силы усмехнуться.

В ответ горожанин начинает атаку. Парень больше не может двигаться быстро – судя по лицу, он с трудом балансирует на грани обморока – но пытается парировать удар. Палкой, ну да.

Через мгновение у него в руках кусочек тростникового стебля, срезанный наискосок. Длиной в две ладони. Горожанин отвратительно ухмыляется.

Парень озирается, находит взглядом владельца борделя и чиновника, кричит:

– Мне палка нужна!

Зеваки хохочут. Чиновник и солдаты – тоже. Владелец притона сплёвывает:

– Возьмёшь у своего господина, дешёвка!

У парня слёзы наворачиваются на глаза. Горожанин указывает на него мечом:

– Ну, уродец, что будешь делать? То, что прикажут – или умрёшь?

– Трус! – хрипло бросает парень. – Трус и подлец!

Юу сжимает кулаки.

– Люди – гады… Я дам ему меч.

– Не делайте глупостей, – Ар-Нель хватает его за локоть. – Не спасёте его и погубите себя – если станете соучастником убийства: победа раба над господином – это убийство, если вы забыли. Наш статус не позволяет выкупать рабов – вы не сможете…

– Да что ты смотришь?! – вопят в толпе. – Кончай его! Только обрежь сначала!

Все на взводе, пьяны кровью. Обречённому никто не поможет.

– Отбросы! – голос Юу точно так же охрип, как у шкета с обрубком палки. – Грязные твари.

– Здесь нет настоящих, – откликается Ар-Нель. – Вы же видели – Всегда-Господа, трусы и неумехи, у которых не хватает мужества на равный поединок. Ничтожества, наслаждающиеся чужим унижением и болью. Уличный сброд, нюхающий кровь и похоть, как псы. Понимаете, почему это – Дом Порока?

– Убивай, ну! – выкрикивает парень в отчаянии.

Горожанин снова гадко ухмыляется:

– Рано ещё.

И тут я слышу собственный голос:

– Эй, хозяин! Я за него заплачу – полную цену.

– Стойте! – тут же вопит хозяин, перекрикивая все голоса; обрадовался шансу получить-таки кое-какую прибыль. – Стойте, Господин! – и, выскочив на площадку, хватает горожанина за руку. – Вы дрались даром, а этот Уважаемый Господин платит деньги!

Ещё бы я не Уважаемый! На мне знаки Свиты Государыни, я, с некоторых пор, из Всегда-Господ. Мои ребята смотрят благодарно, зеваки отпускают шуточки, парень делает ко мне два шага – и бухается передо мной на колени. Я вытаскиваю кошелёк, отдаю Ар-Нелю: «Заплати», – и поднимаю раненого на ноги.

Он приваливается ко мне всем телом, поднимает глаза:

– Неважно, что вы – Вдрызг-Неизменный, неважно… я не вор, не верьте… я буду вам предан…

– Уважаемый Господин, – встревает хозяин с моим кошельком в руках, – пойдёмте в Дом, там старухи сделают всё, что надо – заштопают вашу рабыню, кровь остановят…

– Мы с Ча пойдём, пожалуй, домой, – говорит Юу, расплываясь в улыбке. – Нам не годится встревать.

Ар-Нель наблюдает за мной, тоже улыбаясь, качает головой:

– Много нужно крови, чтобы тебя согреть, Ник…

Из дверей Дома и окон первого этажа, приоткрыв пергаментные ставни, выглядывают женщины. Зеваки втягиваются внутрь, чиновник с конвойными солдатами удаляется.

Я поднимаю плащ и укутываю шкета, которого мелко трясёт, то ли от холода, то ли от напряжения. Иду с ним к Дому – и думаю о том, как основательно я влип.

Нас – меня и раненого – провожают в Дом Порока. Женщины без накидок, в корсажах, поднимающих полуобнажённую грудь под самый нос, и коротких пёстрых юбках с разрезами до пояса, якобы обтрёпанных по подолу, с высокими причёсками и подведёнными глазами, следят за нами тревожно и печально. Мы проходим просторный зал – понятия не имею, зачем он нужен, не для танцев же – и по длинному коридору добираемся до комнатушки, отделённой от других условной перегородкой из фанеры, оклеенной бумагой. В комнатушке – неизменный фонарик с Добрым Словом (в данном случае – довольно-таки глумливо звучащее здесь: «Любовь поднимает до Небес»), широкая тахта, обтянутая плотной тканью в засохших бурых пятнах, кадка с водой и кувшин. Вместо двери – шелестящий полог из стеклянных шариков, нанизанных на длинные нити. Стены проводят звук идеально – можно отчётливо расслышать в соседних «нумерах» нервное хихиканье, ругань, стоны, крики, хохот, кажется, звуки ударов, бренчание на лютне…

Что можно чувствовать в этом бардаке?

Старуха приносит полоски ткани, пропитанные кровеостанавливающим бальзамом, прокалённую иглу и нитки – в полной готовности заниматься тут хирургией. Я выпроваживаю её. Мой внезапный раб стаскивает пропитанную кровью рубаху, полминуты думает – стаскивает и сапоги с штанами. Тяжело садится на койку и глядит на меня.

И я на него смотрю. Ему здорово досталось – две глубоких раны, не считая порезов. Тощий гибкий шкет, отлично развитая мускулатура. Костлявый, угловатый. Без тени того сомнительного шарма, которым полон милый-дорогой Ча, и которого в избытке наблюдалось в Ра, пока она ещё была мальчиком – того, который намекает на метаморфозу, на то, что перед тобой не мужчина, а «условный самец».

Чёрта вот с два! Этот выглядит совершенно безусловно. Как Н-До или Юу, скажем. Или как Государь – потенциальный доминант, короче говоря. Он мне очень симпатичен, но не могу же я, право, представить этого шкета в своей постели! В принципе! Тем более, что перед этим мне полагается откромсать от него кусок, а потом, прости, Господи, поиметь в открытую рану… На это я не пойду – даже эксперимента ради. Даже думать на эту тему как-то…

Правда, Лью тоже примерно так выглядела, и на её метаморфозу это не повлияло… но я землянин, а не местный герой-любовник, зацикленный на крови, всё-таки. Чтобы рискнуть сыграть здесь в любовь, землянину надо быть маньяком… да и неизвестно, как тело инопланетчика среагирует на мою биохимию.

Нет уж. Никаких опытов на живых людях… даже и на нелюдях.

Не рискую обрабатывать рану тем, что бабка принесла – не факт, что оно хоть относительно чисто. Смачиваю платок собственным «горским бальзамом», стираю кровь, заодно дезинфицирую. Пациент смотрит на меня с полуулыбкой – и вдруг обнимает за шею и целует в щёку со страстью детсадовца и эротизмом точно того же уровня. Но искренне. Проявление безгрешной благодарности.

– Кончай лапиться, – говорю я. – Тебя вправду надо заштопать.

Он безропотно отстраняется. Я протираю иглу и зашиваю его по всем правилам искусства. Он терпелив, держится хорошо – только сбивает дыхание и зрачки, как блюдца. Я с ним разговариваю, чтобы отвлечь.

– Как зовут?

– Ри-Ё из Семьи Най, – говорит он, стараясь не заорать.

– Ишь ты, Имя Семьи… Дворянин, что ли?

– Нет… Отец был цеховой мастер, глава гильдии стеклодувов. Он недавно умер.

– Стеклодув, ага… Хорошие легкие, долгое дыхание… Где так драться навострился, Ри-Ё? Ты – отличный боец.

– В детстве хотел в Армию Государя. Сосед – Господин Сотник в отставке, он учил меня…

– Не позволили в Армию?

Вздыхает, кусает губы.

– Отец умер, Мать болеет… Братья – ещё дети. Пришлось остаться дома, продолжать традицию… но я тренировался. А потом… грязная история вышла.

– Тебя подставили?

Снова вздыхает, со всхлипом.

– Прости, Господин. Не хочу говорить.

– Ну и ладно. Верю… не вертись, скоро закончим. Молодчина, хорошо владеешь собой… сейчас будет легче, у меня бальзам хороший, лучше здешней отравы…

Заглядывает в лицо больными глазами.

– Господин… не тяни, а? Ждать невыносимо, и метаморфоза легче, говорят, если – сразу после боя…

Здорово меня смущает.

– Слушай… Ри-Ё… я, вообще-то, резать тебя… не буду, наверное. Не собирался.

Ожидаю, что он обрадуется – а у него такой вид, будто я плюнул ему в лицо: он даже отшатнулся и уставился дико.

– Да что ты, малыш, – говорю. Испытанным горским тоном. – Что ж мы, не обойдёмся…

И как раз вовремя перехватываю его руку, которой он собирается совершенно недвусмысленно влепить мне затрещину.

– Оэ, – говорю. – Ты всё правильно понял?

– Я всё правильно понял, Господин-Меч-Гвоздями-Приколочен, – говорит Ри-Ё сквозь зубы. – Тебе надо было дать меня убить. Провались ты в преисподнюю, грязная скотина!

Рывком отворачивается от меня и прячет лицо в ладонях. Я сижу рядом, как последний дурак, пытаясь сообразить, что именно сделал не так.

Стоит этнографу вообразить, что он уже всё узнал и освоился, как тут же подворачиваются грабли, на которые его нога ещё не ступала.

Я придвигаюсь ближе, дотрагиваюсь – Ри-Ё шарахается, как от прокажённого. Н-да…

– Мне кажется, – говорю, как можно спокойнее, – что ты, всё-таки, в чём-то ошибаешься. Давай разберёмся. Тебе хотелось быть женщиной, Ри-Ё?

– Отвали, – огрызается он глухо, но после полуминутного раздумья, не поворачиваясь, отвечает-таки. – Нет.

– Чудесно, – говорю я. – У тебя был Официальный Партнёр?

– Не твоё дело, – режет он сходу, но после паузы снова отвечает. – Был. После суда расторгли договор.

– Жаль, – говорю я проникновенно, сколь возможно. – Но ничего, не стоит совсем уж убиваться. Может, Небеса ещё пошлют тебе другую судьбу, малыш… Я-то хотел взять тебя на службу, а не в наложницы.

Ри-Ё поворачивается, встряхивает головой, смотрит, как оглушённый – и кидается мне в ноги, обнимает колени, прижимается лицом:

– Уважаемый Господин, – вперемежку с рыданиями, – простите меня! Я – неблагодарный идиот, но я же не знал, что вы – святой! Честное слово! Клянусь Небом, мне и в голову бы не пришло, что в таком месте… Ох, я не достоин вашего внимания, Учитель…

Ага. Истерика от переутомления, боли и стресса – плюс с гормонами надо что-то делать. На него сегодня многовато обрушилось – а он слишком молод, всё же, и нервы не канаты. Я снова укутываю его плащом, снова поднимаю, обнимаю, глажу по голове – он цепляется за мои руки, как маленький, умоляет, просит прощения снова и снова.

– Ри-Ё, – говорю я, – всё хорошо. Ты устал, ты ошибся. Я всё понимаю. Я, конечно, не святой, но мучить тебя совершенно не собирался. И ты мне не раб. Будем считать, что я дал тебе денег взаймы, чтобы ты мог заплатить за себя… Я знаю, что тебе нельзя – но будем считать, что, как будто, можно, хорошо? Я поговорю с Государыней – надеюсь, что тебя помилуют. Всё устроится. Всё пройдёт.

Мало-помалу Ри-Ё успокаивается – и начинает действовать земная анестезия. Он постепенно погружается в нервную полудрёму, всхлипывает, дёргается от шорохов, но дышит всё ровнее. Я шугаю старух – в конце концов, я отдал достаточно денег, чтобы нас некоторое время не трогали.

Ри-Ё удаётся подремать минут сорок и, я надеюсь, хоть отчасти восстановиться, перед тем, как в занавеску из шариков просовывается голова выездного лакея Ар-Неля.

– Уважаемый Господин Э-Тк, – говорит он мне благоговейно, – Господин Ча прислал свой экипаж для вас и чистое бельё для вашей рабыни.

Ри-Ё с трудом разлепляет веки. Я улыбаюсь лакею.

– Твой Господин предусмотрителен и мил, как всегда… Ри-Ё, давай попробуем надеть на тебя рубашку… осторожно, чтобы шов не разошёлся.

Кажется, местные обитатели изрядно удивились, видя, что моё приобретение покинуло этот кров, уйдя своими ногами.

* * *

Ра наблюдала за чужаками, стоя на открытой террасе.

Рассматривать людей в упор было бы чрезвычайно невежливо, но террасу окружали широкие плоские каменные чаши с кустами хин-г – спрятавшись за их мохнатыми ветвями, голубовато-седыми от холода, легко сделать вид, что беседуешь с придворными дамами. Дамы – Сестричка Лью и Госпожа Ит-Ор – усердно создавали видимость светской беседы, обсуждая тонкие оттенки зимнего неба.

Но их тоже меньше всего занимала игра красок на солнечном небосводе Предвесенней Луны. Они, как и их Государыня, впервые видели чужих.

Кавалькада въехала в Дворцовый Сад по главной аллее. Впереди, на необрезанных вороных жеребцах, косматых и приземистых, в проклёпанной шипами сбруе, ехали послы, молодой и постарше, тоже чёрные и косматые в своих шубах из козьих шкур – длинная шерсть торчит и свисает прядями – и в высоких тяжёлых сапогах, упёртых в жутковатого вида кованые стремена с заостренным краем… Тёмные лица послов выражали одновременно безразличие и неприязнь; Ра перевела для себя эту мину как: «Здесь противно, но меня это не касается». Послы стригли свои чёрные, масляно блестящие волосы коротко, как плебеи – даже ещё короче; когда они проехали мимо, Сестричка Лью хихикнула и шепнула: «Они хотят показать, что готовы слушать, открывая уши – но для пущей убедительности им надо было бы закрыть лица!» Ра кивнула: послы выглядели так, будто готовились сражаться, а не беседовать. Их кривые мечи без крестовин казались орудием убийства, слабо подходящим для поединков с возлюбленными и друзьями.

Свита послов вполне соответствовала своим господам. Шестеро угрюмых бойцов в надраенных кирасах, сияющих из-под широких полушубков, обшаривали Дворцовый Сад взглядами, как поле боя. Ра поразило впечатление не рассуждающей грубой силы, которое они производили – может, якобы бесстрастными лицами цвета обожжённой глины, может, манерой смотреть на мир, словно прицеливаясь в него из мушкета. Ра успела наглядеться на профессиональных военных при дворе, но солдаты Кши-На никогда не казались ей непредсказуемой стихией, наделённой волей без разума.

Кроме бойцов-телохранителей, послов сопровождали трое очень странных людей. Тощий лысый старик с жёлчным лицом и мешками под глазами, проезжая мимо, взглянул на террасу с настоящей ненавистью, которую даже не пытался скрыть. Рядом с ним ехал флегматичный толстяк с плоской, жирно лоснящейся физиономией, грузный в мохнатой шубе и кожаном колпаке, как куль с мукой; Ра решила, что он напоминает Всегда-Господина или ещё хуже. Третий и последний был странное существо, укутанное поверх полушубка в какие-то шерстяные тёмные тряпки с головой – из-под тряпок блестели только глаза, круглые и яркие, как угли.

– Это женщина, – шепнула Госпожа Ит-Ор. – При ней нет меча.

– Нет, нет, – мотнула головой Сестричка, – не обязательно! Те старики – мужчины, верно? А у них тоже нет мечей! Нет, нет – они просто будут говорить о мире… и потом, они показывают, что не желают наших в своих постелях, вот у них и нет оружия!

Ра чуть не прыснула. Сестричка, нежно любимая подруга и родственница, не получила достаточного образования, но обладала богатой фантазией.

– Ну что вы, милая Госпожа Л-Та, – хихикнула Госпожа Ит-Ор, жена Князя Ит-Ор Младшего, поэтесса и философ, наделённая языком, острым, как стилет. – Тогда мечей не было бы у послов, а не у этих типов! Эти старики – им просто ни к чему оружие. Возможно, варвары считают их развалинами.

– Это жестоко, – заметила Ра, глядя, как гвардия и ее Венценосный Супруг с Близкими Родственниками встречают послов у Золотых Ворот. – Жестоко намекать старику, что он ни на что не годен. И потом – они, очевидно, уже давно женаты… у них, наверное, уже внуки, для которых Время пришло.

– Рассказывают, что два глубоких старца, седой и лысый, пили чок в придорожном трактире и беседовали, – сказала Госпожа Ит-Ор с серьёзным видом и озорными искорками в глазах. – И седой, между прочими словами, спросил, каковы отношения его собеседника с юношами и молодыми женщинами. Лысый горестно ответил: «О чём вы говорите, дорогой друг! У меня давным-давно отпал этот вопрос!» – а седой в ужасе отшатнулся и воскликнул: «Ах, не может быть! Какой кошмар! Что делается на свете! Но мой-то вопрос ещё висит, слава Небесам!»

Ра и её Сестричка невольно расхохотались. Их провинциальная скромность была несколько уязвлена весёлым цинизмом Госпожи Ит-Ор, но сердиться на шалунью не мог никто во Дворце. Недаром упомянутая Госпожа быстро стала одной из любимых придворных дам Ра – её обаяние располагало к себе сердца. Весь столичный круг высшей знати говорил: больше всего Госпожа Ит-Ор любит средневековую поэзию – от мрачных баллад до площадных куплетов – свою Государыню и мужа. Князь Ит-Ор, лихой боец крохотного роста, которого даже в глаза называли Маленьким Фениксом, был любимым спарринг-партнёром Государя, княгиня до метаморфозы тоже входила в государеву свиту и считалась вышесредним фехтовальщиком; любой разговор мужа и жены превращался в шуточный поединок, где вместо клинков использовались остроты.

Господа Ит-Ор были старше Государевой Четы почти на три года – но в дружеском общении этого хотелось не замечать.

Сестричка Лью хотела что-то сказать, но тут на террасу вышла Вдова Нэр, Уважаемая Госпожа Советница, Сестра Покойного Государя и Тётка Государя нынешнего – высокая, плотная, бледная, сероглазая, всё ещё красивая женщина с белоснежными прядями проседи в косе цвета тёмного ореха. Именно эта дама взяла на себя роль наставницы юной Государыни – и её уроки точно и метко заполняли все пробелы образования Ра.

– Дорогая Тётушка, – сказала Ра, отвечая на её лёгкий поклон и улыбку, – вы пришли позвать меня?

– Вас, Маленькая Государыня, и вашу свиту, – сказала Вдова Нэр. – Желательно ваше присутствие на первой аудиенции и обеде. Не годится, чтобы Львята из Лянчина решили, будто наши женщины боятся их или мужчины боятся представить своих подруг.

– А они – Львята? – спросила Госпожа Ит-Ор, и Сестричка тут же уточнила:

– А почему они – Львята, Уважаемая Госпожа?

– Они – Львята, потому что Дети Льва и Братья, – сказала Вдова Нэр. – Лев – Государь Лянчина, а Львята – его дети и внуки – Круг Ближайших Родственников. Считается, что при Лянчинском дворе вообще не может быть чужих: титулов и званий там не жалуют за заслуги, все Львята друг с другом в тесном родстве. Пойдёмте со мной, пожалуйста.

Сестричка смущённо спрятала порозовевшее лицо в муфту, поклонилась и убежала с террасы в дворцовую галерею. Вдова Нэр с чуть заметной улыбкой проводила её взглядом – Сестричка трогала гранитные сердца высших аристократов и тем, что порой вела себя, как добрая и наивная деревенская девочка, и драматической красотой своей истории, и вышитым защитными знаками капотом, который начала носить, ещё не успев заметно округлиться.

Ра и Госпожа Ит-Ор вошли в тёплый покой. Женщины из свиты забрали их плащи; на минутку остановившись перед зеркалом, чтобы дать Госпоже Смотрительнице Покоев поправить церемониальную причёску своей Государыни, Ра не удержалась от нового вопроса:

– Как же они могут быть в тесном родстве вообще без чужих? А их жёны? Они ведь не могут вызывать на поединки своих родных братьев? Говорят, Небеса карают за такой грех тяжело и страшно…

Вдова Нэр усмехнулась невесело и, пожалуй, жестоко – но ласково сказала Ра:

– Вы проницательны и умны, моя дорогая Племянница. Поединок с Братом – преступление в землях Братства, как и поединок с Настоящим Мужчиной или Прирождённым Мужчиной вообще…

– «Прирождённый» – это Всегда-Господин?

– Да. И это сам Лев, конечно, это Львята, это Волки-воины со своими Волчатами, это вся знать Лянчина поголовно. Двое лянчинских аристократов не запятнают себя, скрестив клинки в поединке за любовь – они же считаются кровными братьями, даже если это не совсем так.

Сестричка и Забияка Ю-Ке, подойдя ближе, слушали слова Вдова Нэр, как недобрую сказку; Госпожа Ит-Ор скрестила руки на груди, прикрывая душу от зла. Ра спросила, хотя чувствовала – ответ будет неприятен:

– Но, дорогая Тётушка, вы не ответили, с кем они вступают в брак. Если со своими нельзя, то с чужими, очевидно, низко?

– Вы будете настоящей Государыней, – сказала Вдова Нэр нежно. – Вы понимаете суть и задаёте правильные вопросы. Всё верно. Жён у них нет, и в брак они не вступают.

– А дети?

– Как же можно без детей? Ведь им нужны новые Львята и Волчата, хищники, рождаемые для грабежей и убийств, натаскиваемые на грабежи и убийства, готовые грабить и убивать, стоит их Льву подать знак. Грабители и убийцы, расширяющие границы войнами – вот кто они. Их очень много, все они зовут себя Прирождёнными Мужчинами, а их несчастные рабыни, те, кто рожает им детей, никогда не становясь возлюбленными – это любые Юноши, не входящие в Братство и оказавшиеся на дороге Братьев в недобрый час.

– Хок! – не выдержала Сестричка. – Как это возможно?!

– Боевые трофеи, – продолжала Вдова Нэр. – Пленные. Дети крестьян, дети ремесленников, дети купцов, дети всех работяг Лянчина, которые считаются рабынями хищных зверей просто потому, что звери имеют право их взять – потому, что несчастным не повезло родиться Настоящими Мужчинами. Государыня должна знать, с кем именно граничат наши южные земли. Они впервые прислали послов, наши добрые соседи. До этого они лишь вламывались на нашу территорию с боями.

– Что же привело их теперь? – спросила Ра. – У них проснулась совесть или появилась добрая воля?

Госпожа Ит-Ор рассмеялась и Вдова Нэр улыбнулась.

– Маленькая Племянница, – нежно сказала Вдова, – таких приводит лишь страх и ненависть. В последней приграничной стычке в руки наших солдат попал Львёнок, молодой зверёныш, ещё не научившийся остерегаться. Мой покойный Брат написал Льву письмо, где пообещал поступить с этим зверёнышем, как с воришкой, попавшемся на мелкой кражонке – если Лев не начнёт переговоры. Это подействовало. Они же – Братья: бросить Брата в таком положении, если есть шанс что-то изменить – тяжкий грех. Если бы мы обещали убить маленького мерзавца, они огорчились бы, но не приехали бы сюда; мысль о том, что их Прирождённый Мужчина, да ещё львиной крови, будет рабыней какого-нибудь простака, если не хуже – нестерпима их самолюбию.

– Уважаемая Госпожа Нэр, – сказала Госпожа Ит-Ор, – я подумала, что лянчинцам вряд ли понравится присутствие женщин на аудиенции… Хотя они и привезли с собой свою женщину, всё же…

– Среди послов женщин нет, – сказала Вдова Нэр. – И не может быть. Женщина – грязная вещь, интимная принадлежность. Такое не показывают Государю враждебной державы.

– А мне тоже показалось, – сказала Ра. – В свите были люди без оружия, мы подумали…

– Это никудышники, – сказала Вдова Нэр. – Милая Сестричка Лью, учитесь властвовать чувствами – если вас затошнит в зале для аудиенций, будет нехорошо.

– Простите, Уважаемая Госпожа, – смущённо сказала Лью, прикрывая лицо рукавом. – Это не я, а ребёнок. Мне только удивительно – как это никудышники могут быть в свите Ближайших Родственников Государя? Если им женщины – грязны, неужели никудышники чище?

Вдова Нэр поправила Лью выбившийся локон, как собственной дочери.

– Вам будет тяжело понять, дорогая девочка, – сказала она. – Никудышники чище именно потому, что не касаются женщин. Именно никудышники служат их единственному богу – все прочие люди, по общему мнению лянчинцев, недостаточно хороши для этого. Вам, вероятно, будет ещё удивительнее узнать, что жрецы Творца-Отца и советники Льва проделывают с собой это увечье по доброй воле и чуть ли не самостоятельно.

– Теперь уже тошнит и меня, хотя я и не жду ребенка, – заметила Госпожа Ит-Ор.

– Я говорю вам это вовсе не для того, чтобы ваша неприязнь к южанам усилилась, – сказала Вдова Нэр. – Теперь время переговоров, вы узнаете о лянчинцах многие вещи, скрытые прежде – но то, что мы уже знаем, вам хорошо бы иметь в виду, дабы высказать все опрометчивые суждения среди своих, а не в зале для аудиенций.

– Я поняла, – сказала Ра. – Это всё равно, что этикет перед боем.

– Это должен быть этикет вместо боя, – возразила Вдова Нэр. – Мы должны победить, не обнажая клинка – от этого зависит спокойствие наших границ и счастье подданных.

– Мы ведь не отдали ни клочка земли за последние сто пятьдесят лет! – воскликнула Забияка Ю-Ке. – Варвары получают отпор всякий раз, когда суются через наши границы! Отчего нам любезничать с разбойниками? Мой Отец, Старший Брат и Муж – порукой тому, что врагов вышвырнут снова!

– Да, – кивнула Вдова Нэр. – Пойманный убийца будет казнен. Это спасёт от его руки других людей – но возвратит ли мёртвого домой живым? Солдаты Государя вышвырнут врагов прочь, но рабских клейм с лиц наших соотечественников не сотрут. Каково жителям приграничных земель оплакивать своих детей, погибших или похищенных во время набегов, даже если эти земли и не отошли Лянчину?

Забияка Ю-Ке пристыженно замолчала. Её, выросшую в Семье военных, жену юного офицера, всегда подводила горячность. Сложись поединок по-другому, Ю-Ке из Семьи Хен-Я ждала бы военная карьера – дипломатия никогда не была её сильным местом. Даже в нынешнем положении Ю-Ке без малейших сомнений отправилась бы за Господином О-Лэ на войну: слова Вдовы Нэр заставили её нахмуриться, она играла ножом, как прочие придворные дамы – веерами.

– Мы отправляемся в зал для аудиенций, а после нас ждёт обед, – продолжала Вдова Нэр. – Наша Государыня подаёт всем Дамам пример похвальной выдержки и спокойного разума – а я надеюсь, что ему последуют все её подруги. Госпожа О-Лэ, спрячьте нож – не стоит заставлять гостей чувствовать себя мишенями.

– А я не прочь заставить их так себя чувствовать! – проворчала Забияка Ю-Ке, но вернула нож в ножны и обдёрнула широкий рукав.

Ра тронула её за плечо.

– Забияка, милая, – сказала она тихо, – мы с вами отличаемся от варваров тем, что не показываем обнажённый клинок всякому, кто нам не по вкусу, правда? Даже если очень хочется…

– Наши мужчины тоже обречены терпеть их общество из гостеприимства, – вздохнула Забияка.

– Оэ, что за упрямство и боевой азарт! – воскликнула Госпожа Ит-Ор. – Мы еле заманили сюда этих робких южан, они с трудом преодолели страх, а теперь, завидев Забияку с её тесаком, непременно сбегут в ужасе – и пропали годы дипломатической работы!

На сей раз рассмеялась даже Вдова Нэр. Мгновения смеха позволили всем расслабиться и принять непринуждённый вид. Дамы, сопровождаемые Смотрительницей Покоев, шелестя шелками и распространяя запах лилий, розовой акации и хмеля, прошли Зимний Сад, отделяющий жилой флигель от официальных помещений, прошли Галерею Предков и Малый Храм – и оказались в зале для аудиенций. Гвардейцы отсалютовали обнажёнными клинками; Юноши и Мужчины, стоящие вдоль стен зала живописными группами, оживились – прибыли дамы, украсив встречу собой.

Вэ-Н, Государь и Супруг, улыбнулся Ра – можно было подойти и, чуточку нарушая этикет, прилюдно прикоснуться к его руке. В конце концов, чужих ещё только ждали – а свои скрыли улыбки и подумали: «Любовь в Чете Государевой – десять урожайных лет». Предвесеннее солнце сияло сквозь диковинные свинцовые стёкла в огромных окнах, прозрачные, как чистая вода – в солнечных лучах сияли оружие и украшения, сияло золотое шитьё… Ра, присев на ступеньку Престола Государева, покрытого алым шёлком со священным охранными знаками, опираясь спиной на колено Вэ-На, успела встретиться взглядами со всеми, кто был ей дорог – с Отцом, со Старшим Братом, с Маленьким Фениксом, с Господином О-Лэ и с неизменным Ником, который никак не мог пропустить такой важный момент, не включив его в свою книгу – перед тем, как Господин Церемониймейстер объявил:

– Послы Лянчина в Кши-На – Львёнок Льва Эткуру ад Сонна и Львёнок Львёнка Анну ад Джарата со своими советником и наставником!

Послы вошли, грохоча сапогами, как плебеи – Ра невольно вспомнила деревенскую шуточку о том, что дальше всего слышно необрезанного осла. Они даже не взглянули на аристократов, пришедших встретить гостей – остановились непосредственно перед Престолом Государевым и уставились на Государя и саму Ра, как деревенский мужик – на балаганную невидаль.

Только ледяная светская выдержка северян спасла послов от недобрых смешков в их адрес – южане выглядели вызывающе неприлично. Одетые в чёрное и серое, как на похороны, покрытые железными бляшками, как упряжные лошади, вооружённые до зубов, словно собирались прямо здесь драться с неприятелем, остриженные под гребёнку – они добили аристократов Кши-На коваными львиными мордами из закалённого железа, заменяющими им гульфики. Увидев эти морды, Ра принялась считать про себя от тридцати трёх задом наперёд, чтобы не прыснуть.

Советник и наставник оказались вполне под стать послам. Толстяк в мешке из грубой чёрной шерсти от шеи до пола, с широченными рукавами, с толстой витой золотой цепью на груди и тяжеленной бляхой – львиной мордой в солнечном диске, висящей на цепи – изображал из себя бурдюк со спесью; тщедушный старик в таком же балахоне, едва справляясь с тяжестью бляхи, сгибающей его тощую шею, зыркал по сторонам умно, злобно и остро, как маленький хищник. Вся эта компания сильно пахла лошадьми, козьей шерстью, потом и ещё чем-то удушливым.

Сейчас Сестричке станет худо, и она выскочит из зала, подумала Ра – и тут Вэ-Н нарушил молчание, грозящее стать опасным.

– Я и все мои родственники и подданные – мы рады вас видеть в этих стенах, – сказал он. – Мы рады, что лянчинцы – наши гости. Мы ждали этого много лет.

– Мы не гости, – хмуро отрезал младший Львёнок, тот, что был выше рангом, высокий, плотный, с торчащими ушами и светлым боевым рубцом на тёмной щеке. – И тебе, Снежный Барс, не годится делать вид, что мы прибыли по доброй воле. Это вы, язычники, заманили нас презренными хитростями – но мы уйдём, едва закончим дела. Ваша радость – она преждевременна, Снежный Барс.

Речь Львёнка, почти правильная, тем не менее, строилась по плебейским образцам, а его гортанный акцент делал вызывающие слова просто оскорбительными. Северяне собрались и приготовились ко всему, продолжая светски улыбаться – но Вэ-Н сказал совершенно безмятежно:

– Я знаю и о ваших делах, и о вашем отношении ко мне, Уважаемые Господа. Мне жаль, что мой Отец покинул земную юдоль до беседы с вами – он был настоящим Снежным Барсом – но, надеюсь, и мы поладим. Дела решатся к общей выгоде – а вам лучше чувствовать себя гостями: вас охраняет от любого зла этот статус.

– Где наш брат? – спросил младший Львёнок, не снижая тона.

– Я послал за ним, – ответил Вэ-Н по-прежнему безмятежно. – Вы увидите, что он жив, здоров – насколько возможно для пленного – и цел. Пока. Вы сможете побеседовать с ним – а потом мы поговорим с вами. О будущем наших приграничных земель.

Ноздри младшего Львёнка раздулись, а его тёмное лицо потемнело ещё больше.

– Вы должны вернуть человека львиной крови! – почти выкрикнул он. – Все остальные разговоры – после этого!

– Он – ваш родственник? – спросил Вэ-Н. – Я сожалею. Он – мой враг. Если он вам дорог, вы должны предоставить очень веские аргументы в его пользу. И свою дружбу. И дружбу Льва Лянчина – иначе ничего не получится.

Младший Львёнок шагнул вперёд, и старший попытался остановить его, схватив за рукав. Младший раздражённо отмахнулся и продолжал, глядя на Вэ-На с ненавистью:

– Дружбы не будет! Какая дружба между правоверными и язычниками, Снежный Барс?

– Понятно, – сказал Вэ-Н покладисто. – Тогда вашего родственника доставят сюда, вы посмотрите, как мои подданные будут играть с ним, проводите свою несчастную сестрицу в тот притон, который её купит, и вернётесь на войну. Вы приехали ради этого?

– За его честь твои безбожные подданные заплатят жизнями, – бросил младший Львёнок сквозь зубы.

– Своими жизнями и жизнями других ваших братьев? Разве это разумно? Разве разумно, войдя в чужой дом, начинать речи с угроз? Я ведь готов выслушать любое здравое слово – к общей пользе.

Младший Львёнок остановился, сжав кулаки и тяжело дыша. Его советники неслышно перешёптывались за его спиной. Старший Львёнок негромко сказал:

– Это подло – так делать политику, Снежный Барс. Ты бесчестен, как язычник, и воюешь, как язычник. Хочешь долгих гарантий за жизнь одного человека? Может, ещё и земель – за жизнь одного человека? И надеешься, что глаза гуо-твари заставят нас принять твои условия?

Вэ-Н тихо рассмеялся.

– Да, Уважаемый Господин Анну, я, с вашей точки зрения – язычник, а значит, живу и воюю, как язычник. Но жизнь вашего брата – это лишь предлог для разговора о других жизнях. Человеческая жизнь – парадоксальная вещь, не имеющая постоянной цены: грош она стоит под копытами вашего боевого коня – и всех сокровищ мира – в сердце любящего. Вот о чём я хотел говорить. А кто – гуо, демон, околдовывающий взглядом? Я этого не знаю.

– Она вот! – бросил младший Львёнок, ткнув в сторону Ра так, будто в его руке был метательный нож. – Трофей с глазами победителя, не человек. Хочешь говорить – и между нами гуо?! Всё – ложь!

Ра так удивилась, что оглянулась – и Вэ-Н улыбнулся ей.

– Я не лгу, – сказал он южанам. – Моя жена, подруга и возлюбленная – не демон, моя честь тому порукой. Я изменил её; из ран на её теле течёт кровь, она чувствует радость и боль, как любой из смертных. У неё природа живого.

– Трофеи не смотрят на мужчин так! – возразил младший Львёнок. – Половина ваших женщин одержима злыми силами. Эти ваши языческие чары – они мешают, они развращают праведных. Вы не знаете истины. Истинная вера – она несёт всем свободу. И вам – тебе и твоим подданным она несёт свободу, Снежный Барс.

– Мы говорим не о вере. Мы говорим о вашем брате. О его будущем – и, в какой-то мере, о будущем наших народов.

– Мой брат сражался за истину. А истина спасёт и твою душу, Снежный Барс. Мы сражаемся за истину. Ты не должен торговаться и думать, как бы унизить его и нас.

– Он сражался за истину и за мою душу, забирая имущество моих подданных? – улыбнулся Вэ-Н. – Хорошо. Мы ещё побеседуем об этом, пока вашего брата везут в Столицу. Мы будем говорить о границах и о вере, пока не придём к выводу, приятному всем. Вы готовы считать себя нашими гостями, если будет так?

Львята переглянулись. Тощий старик что-то чуть слышно шепнул.

– Если перестанете грозить страшными оскорблениями Прайду Льва, – сказал младший.

– Мне незачем грозить гостям, – сказал Вэ-Н. – Я приберегу угрозы для врагов.

Львята снова переглянулись, и младший склонил голову.

– Пусть будет так. Мы гости – и ведём себя, как гости, так. Но ты сказал, Снежный Барс – никакого злого колдовства! Никакой порчи. Ты сказал – надо разговаривать, так и будем разговаривать, как творения Бога.

– Конечно, – в голосе Вэ-На послышалось облегчение. – Ни колдовства, ни порчи. Я зову вас обедать, Уважаемые Господа – и выпью вина из ваших чаш. Вы увидите – мы не хотим причинить зла гостям.

Кажется, советники лянчинцев были не вполне довольны – но Львят заверения Государя вполне устроили. Во всяком случае, когда северные аристократы направились в трапезную, Львята тоже туда пошли – не слишком удаляясь от Вэ-На, косясь на дам то ли опасливо, то ли гадливо, и чересчур пристально рассматривая юношей.

Наблюдая за южанами, Ра подумала, что можно заставить человека ощутить себя мишенью, не обнажая клинка…

Запись N134-08; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Дворец Государев

Ри-Ё влюблён в нашу Государыню, как почти любой юнец, которому удалось её увидеть.

После аудиенции он сам не свой. В ответ на какой-то простой вопрос, цитирует балладу о Букашке и Звезде – и логично сообщает, что умрёт за Государыню с радостью.

– Как всякий добропорядочный подданный, – смеюсь я.

– Не только… в смысле – не просто, – начинает он, запинается и смущается.

– Лучше подумай не о Государыне, а о чём-нибудь попрактичнее, – говорю я.

Он смущается окончательно, краснеет и бормочет: «Да, Учитель, я что-то растерялся». Думает, что я им недоволен – но, по-моему, он совершенно естественно себя ведёт. Всё правильно: Букашка может смотреть с правильным уважением на Звезду «условно-мужского» пола или пожилого возраста, но почти шестнадцатилетняя Ра во всём королевском блеске – это чересчур для такого парня, как Ри-Ё. Она недавно стала «выходить в свет», окончательно оправившись от метаморфозы – и даже у меня расплывается физиономия, когда Государыня улыбается. Потрясающая девочка, тоненькая, сильная и гибкая, и её золотые косы, уложенные в высокую причёску, выглядят ярче всякой короны. Не девочка, а оружие массового поражения. На Земле из-за таких начинались войны.

Я смотрю на Ра и думаю, что, вероятно, Ар-Нель видел эту девочку, вернее – её возможность, её тень – внутри нагловатого пацанёнка. И Государь её тоже моментально разглядел, стоило ему впервые увидеть Ра – поэтому у него и не поднялась рука убить или серьёзно ранить. Вот смысл задумчивых взглядов аборигенов на мальчишек Времени Любви – они прикидывают, какова будет девчонка, если повезёт в поединке…

Если это так, то сам милый-дорогой Ча должен бы, в случае случившегося случая, стать очень интересной барышней… Цепляющей, опасной, разумной барышней… леди-вамп… Но это я отвлёкся.

Какого труда мне стоит вытянуть из Ри-Ё его печальную историю – ух! Легче вычистить свинарник. Он молчит, как партизан; мне приходится долго объяснять, что посвятить меня – в его интересах. Но и после объяснений этот скрытник только мнётся, кусает губы и пытается объясняться совершенно непонятными мне эвфемизмами.

Он и в суде молчал. Некоторые вещи просто не идут у аборигенов с языка. Разумеется, его попытки оправдаться без аргументов никто всерьёз не принял. «Обвиняемый украл у потерпевшего шесть золотых и яшмовую тушечницу, потому что считает последнего подлецом и сумасшедшим». Поди докажи, что тебя подставили, если не можешь ввести следствие в суть дела!

– Я просто не верю Всегда-Господам, – говорит Ри-Ё и тут же спохватывается. – Кроме вас, Учитель. Но вы – святой, вы Государыне служите…

Ну что ты будешь делать…

После долгой кропотливой работы я вытягиваю у Ри-Ё какой-то намёк на случившееся. У него вышел конфликт с Господином Сборщиком Налогов. Ясно. Дальше? Упомянутый вельможа – Всегда-Господин, да ещё и наследственный. Сначала-то никакого конфликта не было, потому что налоги, положенные ремесленникам, не слишком велики, а Семья Най не бедствовала, платили аккуратно: отец Ри-Ё считался мастером очень высокого класса, мать – попроще, а у него самого оказался своеобразный художественный талант. Видал я цветущую веточку розовой акации на сложенном письме – пресс-папье из цветного стекла, удивительной элегантности вещь. Ри-Ё её создавал для своего Официального Партнёра – но вещица с правильным намёком, в которую вложили много живого чувства, осталась не подаренной; её купил Смотритель Столицы, для своей любимой рабыни, дёшево…

Цветное стекло – вообще традиционное ремесло в Тай-Е и, пожалуй, традиционное искусство. Технологии изготовления – на диво, а разновидностей масса: от стаканов с толстыми стенками и тяжёлым дном, в которых подают чай по придорожным трактирам и на которые идёт полупрозрачное стекло с вкраплениями и пузырьками, до великолепных сияющих ваз из «свинцового стекла», напоминающего земной хрусталь. Витражи для окон, конечно – в городских зданиях оконные стёкла почти заменили традиционный разрисованный пергамент. Посуда, статуэтки божеств и всякая забавная мелочь, вроде детских игрушек из какого-то особого сорта стекла, почти небьющегося, матового – самый ходовой товар, вдобавок здесь умеют делать линзы для разжигания огня и очень приличную оптику вроде подзорных труб. Я видал даже очки – этакий аналог земного пенсне – такой товар создаётся индивидуально и стоит немалых денег. Стеклодувы – в цене и в чести, цех в фаворе и у чиновников, и у населения. Откуда проблемы?

– Он, – в разговоре Ри-Ё упорно не называет своего врага ни по имени, ни титулом, – он заказал мне несколько флаконов для ароматического масла… в виде лилий, в виде снежных колокольчиков… Сказал, что тонкие вещицы у меня выходят даже лучше, чем у покойного Отца… Я сделал… он заплатил больше, чем Мать просила, а потом приходил много раз…

– Ему хотелось вызвать тебя на поединок, а статус запрещал, – смеюсь я. – Он здорово старше?

– Да, – бросает зло. – Он старше моего Отца. И даже не думал о поединке. Им – Господам-Ржавый-Клинок – в голову такое не приходит…

– Не заводись, успокойся – это ведь в прошлом, он больше не сможет сделать ничего дурного…

– Конечно, не сможет! Уже сделал всё, что мог!.. простите, Учитель. Он как-то пришёл, когда мы играли с И-Цу… ну, играли в бой, на тростнике.

– С твоим Официальным?

– Да. А он… в общем… приказал мне зайти к нему домой и ушёл. Кинул приказ сквозь зубы, как рабу. Я не хотел идти… Мама велела, сказала, что не годится ссориться с Важной Особой, которая ещё и платит… лучше бы я не ходил.

– Плохо встретили?

– Хорошо! Простите, Учитель, я знаю, не стоит кричать… он налил жасминового настоя, сказал, что может мою жизнь устроить…

– В наложницы позвал?

Краснеет – пятнами. Сжимает кулаки, отворачивается, говорит в стену:

– Хуже. Я подумал, что в наложницы. Ещё сказал, вежливо, мол, это лестно, но у меня Официальный Партнёр, поединок назначен… Тогда он сказал… Учитель, можно не повторять? Что он не собирается меня резать, а… нет, я не могу, простите.

У меня в голове появляются некоторые проблески. Я улыбаюсь.

– Понятно. Он предложил тебе кое-какие грязные вещи, а ты съездил ему по физиономии – я догадался? Ты подумал обо мне то же самое, там, в Доме Порока – поэтому заодно решил врезать и мне? На всякий случай?

Усмехается, невесело.

– Да… Он говорил такое… и так… я не знаю, как так можно… делается мерзко от одной мысли… Ну да, я его ударил. А он позвал слуг, меня заперли. И донесли… в общем, донесли, что меня остановил его привратник и отобрал какое-то его барахло и деньги. А дальше вы знаете.

– Наверное, не стоило сразу его лупить?

– Я больше не мог быть вежливым. Я… я удивился. И разозлился. И… не мог, в общем. Ну да, у меня не было шансов. И вообще… я написал отцу И-Цу, а он прислал несвёрнутый лист с оборванным краем. С одной строчкой: «В моей Семье воров не будет». А сам И-Цу вообще не написал ни слова… я думал, сдохну… Мама продала дело и уехала в Э-Чир, к дальним родственникам – не захотела, чтобы Братишкам всю жизнь тыкали в лицо этим…

– Разбил жизнь тебе и твоей Семье – ровно ничем не рискуя…

Ри-Ё заглядывает мне в лицо снизу вверх:

– А вы скажите о нём… Государю, а не Государыне, а, Учитель? Государыне нельзя говорить таких грязных вещей, а Государь не позволит ему… не велит сделать так ещё раз…

– Ох, Ри-Ё… ну конечно, Государю – никак не ниже: это же государственное дело! Малыш, скажи, зачем нам рассказывать таким важным особам? Как ты думаешь, что станется с детьми старого дурака, если он отправится на каторгу, а его имение конфискуют?

Ри-Ё моментально понимает, вздыхает, чуть пожимает плечами:

– Вообще-то, я не думал, что его дети… что с ними… может случиться то же самое. Они-то при чём?

– Ну так вот мы и накажем только того, кто виноват, – говорю я, и Ри-Ё улыбается.

Поэтому мы нашей Государыне ничего не рассказываем. Только выражаем уверение в совершеннейшем почтении и преданности, а ещё просим милости к тому, кто был осуждён безвинно: «Ну вы же знаете меня, Государыня – это совершенно точные сведения». И Ра так улыбается, подписывая бумагу о реабилитации, что Ри-Ё шатает, когда мы выходим.

А возвращаясь с аудиенции у нашей августейшей дамы, мы заглядываем в приёмную Уважаемого Господина Канцлера. К нему частенько захаживают сановные бюрократы с докладами; я рассчитываю тут кое-кого повидать – и попадаю в точку. Господин Сборщик Налогов, немолодой холёный вельможа, безделушек на котором больше, чем на Ар-Неле, замечает меня, довольно-таки жеманно улыбается и кланяется.

Ри-Ё стискивает зубы и дёргается вперёд. И Уважаемый Господин его узнаёт – в шёлковом тряпье пажа важной особы, в чеканных браслетах и с очень приличным мечом: могу я сделать пару подарков парню, которого лишили всего?

И мы с Ри-Ё наблюдаем потрясающую игру красок на физиономии Уважаемого Господина. Он на наших глазах стареет лет на пятьдесят.

– Ри-Ё, – говорю я, – это, кажется, тот самый тип, о котором ты мне рассказывал?

Если бы взгляд разил, как меч, Сборщик Налогов рухнул бы трупом, но эмоции Ри-Ё не имеют убийственной силы, поэтому его недруг только отступает на шаг и пытается скрыть, как его трясёт.

– Как ты думаешь, Ри-Ё, – говорю я, – наверное, тяжело чистить нужники в таком возрасте?

Мой юный друг бессердечно хохочет. Его враг очень хочет что-то сказать, но не может придумать слов. Я улыбаюсь.

– Знаешь, что? – говорю своему пажу. – Надо будет поговорить с Шефом Гвардии. Или лучше – с Господином Куратором Департамента Добронравия?

Ри-Ё улыбается чудесной детской улыбкой, радостно кивает. И мы уходим, так и не позволив Сборщику Налогов что-нибудь придумать. Всю дорогу в мои апартаменты Ри-Ё смакует эту сцену; кажется, ему легче.

На следующий день мы получаем письмо и посылку от нашего Господина-Ржавый-Клинок: в письме он называет Ри-Ё «Уважаемым Господином» и горько раскаивается «в произошедшем между ними недоразумении», в посылке – меч и нож старинной чудесной работы, которые явно обошлись Сборщику в небольшое состояние.

Ри-Ё орёт на лакея, швыряет скомканное письмо в выстланную шёлком коробку с оружием, суёт всё это посыльному в руки и велит передать Господину-Раз-Навсегда, чтобы он затолкал это письмо себе в глотку при помощи меча. Я наблюдаю и тихонько веселюсь. Я уверен, что на этом история не закончится.

Точно. Вечером мы получаем второе письмо и посылку. В письме наш недруг сообщает, что сообщил в Департамент Добронравия о своей досадной и трагической ошибке и что умоляет его простить великодушно. В посылке на сей раз – деньги, весьма серьёзные. И Ри-Ё тут же выражает страстное желание швырнуть это всё в физиономию пославшему.

– Дружок, – говорю я, – подумай о матери, ей наверняка непросто одной с детьми. Хватит с него – он обгадился от ужаса и больше в жизни не предложит порядочному человеку какую-нибудь мерзость. Я понимаю, что тебе непросто его простить – но твоё доброе имя он восстановил. Я надеюсь, теперь всё будет хорошо.

Ри-Ё задумывается. Рана, нанесённая его гордости, ещё слишком свежа – и неприятно брать деньги в виде компенсации за оскорбление, но, видимо, о матери в чужом городе тоже думается…

– Ри-Ё, – говорю я, – теперь ты можешь написать своему Официальному Партнёру. Он уже знает, что ты невиновен – вы помиритесь.

Ага, ребёнок ожил. Наскоро пишет ответ на клочке бумаги: «Моего уважения вам не видать, но вашей жизни мне не надо», – и шикарная клякса в виде полного пренебрежения к адресату. Отдаёт письмо посыльному, поправляет волосы, пристёгивает ножны с мечом, накидывает плащ – убегает. Лично разговаривать – в письме всё не скажешь.

Возвращается на удивление быстро. Убитый. Садится на подоконник высокого дворцового окна с прозрачными стёклами, смотрит в наступающие сумерки пустыми глазами.

– Плохо? – говорю я.

– Плохо, – отзывается он еле слышно. – Очень. Хуже, чем было.

– Куда уж хуже?

– Оказывается, есть куда, – поворачивается ко мне. Огонёк погас. – Они не верят, что вы помогали мне просто так, Учитель. Для них это немыслимо – вы ведь Всегда-Господин, вельможа, а у меня теперь скверная репутация… Они не верят, что я ни в чём не виноват. И-Цу не хочет меня видеть. Нет Судьбы.

Полюбуйтесь-ка на этот клубок терний!

История с Ри-Ё очень располагает ко мне Братишек Л-Та, которые дружно считают мой поступок верхом благородства – а вот милый-дорогой Ча отнёсся как-то скептически.

– Поскольку я ни на миг не допускаю мысли, что этот отчаянный боец за честь ублажает тебя каким-нибудь нечеловечески грязным способом, – говорит Ар-Нель насмешливо при первой же встрече, – приходится сделать забавный вывод. Либо ты и вправду демон, либо твоя небесная добродетельность для меня, ничтожного жителя земли, непостижима, либо – ты деревянный.

– Я храню верность покойной жене, – говорю я.

– Ты сам в это не веришь. А я не верю, что у тебя вообще была какая-нибудь жена.

– Была…

– Ах, Ник, не в этой жизни!

Да, змей проницательный, не в этой… Странно вспоминать Зою, прожив в этом мире почти год. Её потрясающую, жаркую, тропическую красоту. Её подчёркнутую независимость. Её железобетонную, непробиваемую уверенность, что после свадьбы кончается молодость и, по большому счету, жизнь. Её жажду заполнить себя сильными эмоциями впрок – следующую из этой уверенности. Её непосредственный, естественный, как дыхание, умилительный эгоизм, делающий её безмерно снисходительной к людям, которых она даже при большом желании не могла бы воспринять всерьёз…

Её нелюбовь к детям, доходящая до отвращения к одной мысли о беременности. Если бы не это, я не расстался бы с Зоей… хотя такая выкладка звучит довольно нелепо. Под конец нашего странного союза она сама им тяготилась, хоть и длила – больше по привычке… В конце концов, я всего лишь скучный муж, давно переставший быть мальчиком и никогда не бывающий дома – а мир полон интересными мужчинами, не настаивающими на патриархальной дури, вроде верности и детей. Отделалась от меня с радостью…

«Разве ты не знаешь, что все люди, в сущности, полигамны?» Знаю. Очевидно, я – какой-то реликт, обломок далёкого мрачного прошлого. Ощущение, что мне могут кого-нибудь предпочесть, делает меня нервозным и агрессивным; я потенциально готов драться с соперниками – и это кажется многим моим современницам глупым и пошлым. Люди Земли должны быть свободны.

Друг от друга.

И Нги-Унг-Лян, мир, полный опасных страстей, действует на меня как-то странно. Этот пигмалионский принцип – выбираешь материал и создаёшь себе возлюбленную из сумасшедшего клубка жестокости, товарищества, страданий, преданности и доверия выше земного понимания – трансформируется в моём сознании в дикие сны с кровавыми превращениями.

Видимо, с моей психикой не так хорошо, как хотелось бы. Иначе я не лез бы в эти дебри и не допускал бы даже мысли, что Ри-Ё мне не подходит не потому, что он – абориген и нелюдь, а потому, что он – не мой тип. Не совпадаем, стало быть, по всем пяти знакам, хех… Впрочем, во сне и фантазиях здешние любовные игры выглядят привлекательнее, чем наяву.

Эта история в Квартале Придорожных Цветов… она меня зацепила. Я вожусь с Ри-Ё слишком много, его несчастье воспринимаю, не как сбор информации, а как своё личное дело. Я основательно нарушил Кодекс о невмешательстве – и даже не заметил: меня Ри-Ё волновал, как свой, как родня. Как братишка. Мне до смерти хотелось, чтобы ему было не слишком больно, и детской любви его было жаль, и средневековой невинности этой… давно утраченной землянами. И за суетой я чуть не упустил из виду принципиальнейший момент: ко двору Кши-На прибыли лянчинские послы.

Это надо обязательно отметить. Их приезд так облегчает мне задачу: вот они, лянчинцы. На блюдце с голубой каёмочкой. Чужие мне и чужие Кши-На.

Я присутствую на приёме.

Южные ребята выглядят брутально. На контрасте с моими друзьями из Кши-На – так брутально, что даже забавно. Если северяне считают главной задачей очаровать, то южане, очевидно – напугать. Килограмм малофункциональных железяк, вроде заклёпок и цепей, на каждом из послов символизирует, по всей вероятности, силу носителя, тяжёлые кривые мечи типа ятаганов – прямую угрозу, а обстриженные волосы – ну, может быть, и просто для удобства, конечно. Хотя принцы крови обычно заботятся не об удобствах, а о производимом впечатлении.

Косы северных аристократов определённо имеют сакральный смысл. С моей точки зрения – с экзопсихологической точки зрения, я бы сказал – отсутствие волос обычно не означает ничего доброго. Особенно отсутствие волос в присутствии серьёзного оружия. Показательно.

И вломились они, как хозяева положения: грубые бойцы, сила – во всю эту северную куртуазность. Явились требовать.

Львята. Это, по-моему, единственный изъян. Надо было – Львы. Страшилища. Ужас. А Львята – это слишком пушисто. Но Лев у них в Лянчине только один. Принцы-послы – всего лишь детёныши, как ни крути. Принцы – детёныши в любом возрасте. И всё это множество цепей, шипов, острого железа и львиных морд, вся эта тропическая смуглость, и шрамы, и открытые шеи, и бугры мышц – всего-навсего компенсация титула, изящно оскорбительного. Только Львята – и Львами им, скорее всего, никогда не быть.

И за бронёй из брутальности, силы и внешней самоуверенности мне мерещится постоянный страх перед собственным поражением. Им обязательно надо оставаться Львятами – и каждый из них, наверное, жаждет стать Львом. Поэтому они здесь.

Покойный король пообещал, что продаст их пленного братца в бордель. Донес до сведения Льва – умно. Принцам, конечно, жаль брата и принцип не велит оставлять своих в беде – но что-то они слишком близко к сердцу это приняли. Не иначе, как представили себе – себя в плену. Это ведь у сволочей-северян может войти в привычку! Вояка такого сорта на смерть пойдёт, поплёвывая – как победитель, а вот жить несчастной шлюшкой… как же воевать-то при такой жуткой перспективе? Поэтому давят изо всех сил, сходу. Северяне, гады, забудьте даже думать!

А наш Государь чудесно и спокойно себя ведет… его, видит Бог, хорошо учили. Он южан понимает и самым элегантным образом – как во время игры в спарринг – аккуратно отражает все выпады. Только один раз чуть растерялся – когда Львёнок Льва – принц крови, то есть – назвал Ра ведьмой.

Дивная Государыня и варваров впечатлила – только на изворот. Я потом наблюдаю за южанами за обедом, где они демонстративно берут еду руками, не прикасаясь к двузубым вилкам северян – и едят только мясо. Брезгают они жареными пиявками и маринованными короедами – понимаю, можно даже сказать – сочувствую. Но между делом наши гости-варвары недобро зыркают на женщин – и с интересом на мальчишек. С очевидным таким, прямым интересом – как на вещи, которые плохо лежат.

Всё очевидно. Чужие женщины – уже созданы и созданы не по тем лекалам, которые устраивают южан. А мальчишки – материал. Дорогие гости, видимо, думают, что любого из них, случись что, можно сломать по своему трафарету.

Южане тоже помешаны на пигмалионстве – только у них другой взгляд. Я начинаю догадываться, какой именно, но собираюсь ждать подтверждений. Не будем делать поспешных выводов.

* * *

Эткуру раздражённо выплеснул чашку воды в бронзовую штуковину на ножках, в которой тихонько тлела рыжая пирамидка, пахнущая терпким мёдом.

– Зря, – сказал Анну. – Мне нравится, вкусный запах.

– А мне вот не нравится, – Эткуру сел на плоское и жёсткое ложе, накрытое шёлковой материей в жёлтых цветах и сине-зелёных листьях, толкнул ложе ладонью. – Подстилка для раба – спасибо, что не голые доски. Холодно, воняет гарью. Покои во дворца Барса – смешно это, брат.

Анну промолчал.

В покоях, положим, действительно, было холодно – но тут, на севере, ещё лежал снег, хотя приближалась Четвертая Луна от Солнцеворота. И потом, прохлада не казалась Анну неприятной – просто в покоях для гостей Барса было непривычно просторно и свежо. Десять больших комнат – и живут в них только Анну, Эткуру и двое бесплотных мудрецов, а ведь ещё – отдельное помещение для солдат-волчат, ещё клетушка для Сони… Громадный у Барса дворец. Да не в этом даже дело – слишком просторный какой-то, полупустой. Никто не мелькает под руками и перед глазами.

Можно взять и уйти куда-нибудь, где совсем никого нет. И остаться там надолго. Сидеть в одиночестве – и никто не придет и ничего не скажет, если сам не позовешь.

Эткуру сходу заявил – не хотим туземных слуг, и северянин, седой в синем, согласился, поклонился и пропал. И нет туземных слуг. Пока не дёрнешь специально за шнур – никто не появится.

Эткуру сказал – обойдёмся Соней, а солдаты перебьются и так – но его, кажется, сразу начало смущать это гулкое пустое пространство. Как в капище каком-то или пещере. Поэтому он и позвал волков в покои, расставил караулы, приказал Когу писать письма, а Наставника попросил помолиться за успех миссии – и успокоился, когда гулкая пустота заполнилась звуками. Когу скрипит письменной палочкой, Наставник монотонно бормочет и кланяется, позвякивая бубенчиком на чётках, Соня драит бляхи на куртке Анну, волки, свободные от караула, в соседней комнате играют в бляшки – негромко, но слышно, как переругиваются вполголоса и стучат ладонями. И жуть пропала. Нормально. Почти уютно.

Только Анну чувствовал детское желание снова испытать это…

Одиночество. Но говорить об этом Эткуру не стоило.

– Никакой он не Барс, – ворчал Эткуру, кладя на поставец у изголовья ножны для метательных ножей и расстёгивая пояс. – Соня! Сапоги с меня сними… и вычисти… Так, котёнок он слепой, а не Барс. Ни шерсти, ни виду. Мальчишка. И всё улыбается, ты заметил? И усадил рядом эту тварь – а она так и стрижёт глазищами… Заметил, какая у неё грудь?

– Всегда хотел северную женщину, – заметил Анну. – Именно из-за этого. Грудь, бёдра… задница… Вот, – и обрисовал в воздухе округлые формы. – Хочется потрогать.

– Ага, размечтался, – хмыкнул Эткуру. – Видал трофей Лойну? Кости шкуру рвут, морда как у трупа. А ещё – ну, ты тогда был не в Поре, не помнишь, наверное – Жменгу привёз северянку. Совсем молодую. Ну и что? Вот такие же глазищи были синие, как у рабыни Барса, а переломалась – стала худая, как щепка. И через год умерла, родить не смогла. Вот тебе и северянки, – и передразнил его движения, начертив в воздухе пышный женский бюст. – Уже. Сейчас.

– Но эти?

– Эти – ведьмы. В них – гуо. Заманит – и постепенно всю жизнь из тебя высосет, бывали такие случаи.

– А здешних почему не высасывают? – спросил Анну скептически. Страсть Эткуру повторять подчинённым общие места, слышанные от старших и наставников, иногда раздражала безмерно.

– Дурак. Кошка глаза псу выцарапывает, не коту. Северяне – они тут все проклятые. И все – рабы, прирождённые рабы, других нет. Никто свободы не достоин. Все в побрякушках, безделушках, все улыбаются, кланяются, ходят, как холуи – на цыпочках… Едят с рабынями из одной посуды – гадость какую-то. Ничтожные людишки.

– А наших пощипали в том бою, когда Элсу попал в плен, – усмехнулся Анну. – Такие слабаки – и так разнесли: кроме Дору все командиры мёртвые.

– Не знаешь – молчи, – отрезал Эткуру. – Дору рассказывал, как эти язычники вызывали нечистую силу. На целый отряд спустилось тёмное облако с тысячью глаз – и поглотило всех. А когда рассеялось – там уже были только трупы.

– Твой Дору врёт, как солдатская рабыня, – пробормотал Соня, не поднимая головы от сапог Эткуру и щётки с маслом. – Трус и враль. Будто ты сам не смеялся над этим с Хоэду…

Эткуру пнул его босой ногой.

– Ты, отхожее место, заткнись!

Соня, не поднимаясь с колен, обозначил поклон раба:

– Повинуюсь, брат.

Эткуру побагровел и ударил Соню по лицу кулаком – тот отшатнулся и моргнул, на сине-чёрной от татуировки коже скулы осталась красная полоса, проведённая боевым перстнем Эткуру.

– Язык отрежу! – прошипел Эткуру сквозь зубы. – А вернёмся домой – шкуру сдеру. Тварь.

Соня чуть пожал плечами, подобрал сапог, прихватил сосуд с маслом и отошёл в сторону с той равнодушной миной, какая бывает у рабов, знающих, что до настоящего наказания далеко, и приблизить его – не в силах господина.

– Он что, правда, твой брат? – спросил Анну, сдержав смешок.

– Что мне, называть братьями всех ублюдков от всех рабынь Льва? – огрызнулся Эткуру. – Трепливый раб – и всё. Слушай больше, что болтают бестелесные рабы, вроде него!

– А-а, – потянул Анну, делая серьёзную мину. – Понятно. Полно ублюдков, значит? Ну да, конечно.

Правильно. Прайд есть Прайд…

Щёку Эткуру дёрнула судорога.

– Ты ведь обо Льве говоришь, – сказал он, и в тоне послышалась настоящая ярость. – Он, братец, не как твой отец – нашему рысаку сводный баран! Он – стихия стихий, ему принадлежит всё в стране и всё вокруг. Он брал кого хотел и сколько хотел, ясно?!

– Да, мой отец – Львёнок Львёнка, – понимающе кивнул Анну, ощущая восхитительное злорадство и решительно не в силах удержаться. – Вояка, не ведающий дворцовых порядков. И ублюдков не плодил, чтобы не топить их потом и не резать в детстве. Тебе повезло оказаться любимым сыном Льва, брат – а то чистил бы кому-нибудь обувь, штопал штаны и прислуживал за обедом и в постели… Слушай, Эткуру, как смешно – вот если бы Соня оказался любимым сыном, а ты – нет? Ха-ха!

Эткуру вскочил с ложа, отшвырнув ножны меча, схватил Анну за грудки, выдохнул ему в лицо:

– Забыл, кто из нас ближе к Престолу, а, братец?! Забыл, кто выше?! Хочешь, я напомню, когда закончим миссию?! Я тебя сейчас щажу, потому что враги кругом – а дома…

Но Анну уже сообразил, что зарвался.

– Да что ты, брат! – воскликнул он, отстраняясь. – Я же пошутил. Тебе обидно это слышать? Я больше не стану это говорить. Не сердись. Война быстро учит грубости – я тоже грубиян, брат…

Эткуру с трудом взял себя в руки.

– Убью, если будешь болтать об этом!

– Что ты, брат! Я буду молчать, – истово пообещал Анну, чувствуя большое удовольствие. Полная власть над ситуацией. Ты знаешь нечто, причиняющее сильную боль одному из Львят Льва, из тех, от чьих капризов зависят такие, как ты. Чудесно. Даже если не пользоваться отравленным клинком – приятно сознавать, что он у тебя есть. Возможно, этот клинок когда-нибудь поможет парировать удар.

Эткуру выпустил рубаху Анну и снова уселся. Желание разговаривать о мерзких северных порядках у него пропало. Он некоторое время думал, чем бы заняться – и в конце концов принялся полировать и без того безупречное лезвие собственного меча, делая вид, что Анну нет в комнате.

Анну, ощутив большое облегчение от того, что разговор больше не надо поддерживать, а можно немного побыть в полном одиночестве, тихо вышел – сперва из комнаты, где они с Эткуру решили ночевать, а потом и из апартаментов для гостей Барса.

Стоял тихий лиловый вечер предвесенья, горели забавные бумажные фонарики – и Анну чувствовал что-то странное, до сих пор незнакомое. Неучастие. Независимость. Как будто этот вечер, дворец, освещённый мягким розовым и желтоватым светом, медовый запах дыма, спокойная прохлада – принадлежали лично ему, Анну.

Ощущение власти над обстоятельствами было даже сильнее, чем только что, в перепалке с Эткуру. Очень приятно. Анну присел на широкий подоконник, подняв пергаментный ставень, глядя на озарённый сад, и стал думать, что миссия в Кши-На – это весьма большое везение.

Время пропало совсем – Анну задумался и очнулся, когда озяб, а за окном начало темнеть. По залу бесшумной тенью проскользнул слуга с огоньком в стеклянном сосуде; где-то внизу разводили караулы. Анну встал, потянулся и вышел из зала – и тут же сообразил, что пошёл не в ту сторону.

В небольшом зальце горели два ярких жёлтых фонаря перед зеркалами. На плетёной сложным узором циновке, поджав под себя ноги, сидел юный северянин; перед ним стоял низенький наклонный столик с приколотым листом бумаги и тем малопонятным барахлом, которое всегда валяется на столиках писцов. Но на бумаге Анну увидел не буквы, а цветы на чёрных колючих ветках.

Сухие колючие ветки стояли в цилиндрическом сосуде из прозрачного блестящего стекла на высокой резной подставке. Никаких цветов на них, конечно, не было – откуда взяться цветам, когда в саду лежит снег?

Анну нагнулся взглянуть поближе – и его тень упала на бумагу. Рисовальщик поднял голову и чуть улыбнулся.

– Привет, Уважаемый Господин Посол, – сказал он. – Вы любите живопись, полагаю?

Анну усмехнулся и присел на корточки рядом. Он не слишком хорошо разбирался в статусных знаках северян, но не настолько плохо, чтобы не отличить девственника от мужчины – рисовальщик был девственник. Анну окинул его взглядом, оценив тонкое бледное лицо, косу цвета сожжённого солнцем ковыля в степи и узкие ладони; северянин смотрел слишком прямо, не отводя и не опуская глаз. От одежды северянина и его волос шёл сладковатый свежий запах, похожий на запах скошенной травы. Всё это вместе показалось вызывающе непристойным. Чистенькое создание, слишком смазливое для того, чтобы выглядеть сильным, хрупкое и беззащитное на вид. Потенциальный трофей. Анну некоторым усилием воли остановил порыв влепить северному паршивцу затрещину, чтобы заставить не смотреть в лицо, а потому намотать на руку его косу и рвануть к себе – коса существовала просто-таки специально для этого. Я тут гость, напомнил себе Анну, а этот – он имеет какое-то отношение к Снежному Барсу, иначе не сидел бы здесь, как у себя дома. Не стоит. Я возьму его потом… когда буду уверен, что это не помешает миссии… если не забуду и всё ещё буду хотеть.

– Это неправда, то, что ты рисуешь, – сказал Анну, пытаясь быть любезным. – На самом деле нет там никаких цветов.

Рисовальщик кивнул.

– Мне хочется, чтобы акация расцвела, – сказал он. – Но поскольку это невозможно – я размышляю, вспоминаю и переношу воспоминания на бумагу. Уже слишком темно, увы – а потому рисунок недостаточно хорош, но даже такой неудачный набросок помогает мне думать.

Анну с полминуты пытался уловить смысл длинной и витиеватой речи северянина. Этот мальчишка украшал себя словами так же, как и множеством побрякушек на шее, в ушах и на запястьях. Лукавый язычник – ни слова попросту!

– Придумываешь, что ли? – спросил Анну наконец.

– Оэ… да, пожалуй. Мыслям под силу заставить расцвести старые сухие ветки – хотя бы на бумаге. Верно?

– Зачем?

– Чтобы оживить в памяти весну, – северянин улыбнулся откровеннее. – Ты любишь весну?

– Я люблю, когда тепло. У нас цветут не такие. У нас цветёт миндаль. Он хорошо пахнет… так… немного горько.

Северянин снял со столика лист с розовыми цветами и положил другой, чистый. Протянул Анну кисть:

– Покажи, каково это?

Анну фыркнул.

– Ты что… чтоб я тебе нарисовал? Я не умею. Ты смеёшься надо мной?

– Нет, – северянин мотнул головой, качнулись длинные серьги и бусины, вплетённые в волосы. – Тебе нравится смотреть… я решил, что тебе нравится и рисовать тоже.

– Воины не рисуют, – сказал Анну с некоторым сожалением. – Ерундовое какое-то занятие.

– Ошибаешься, – возразил северянин так спокойно и легко, как никогда не смел никто из жителей Лянчина – не братьев. – Рисунок помогает собраться с мыслями, учит замечать характерное, видеть скрытые мелочи, выделять главное…

– Черкание по бумаге? Послушай, это смешно.

Северянин смотрел смеющимися лукавыми глазами, но его лицо было серьёзно:

– Тебе случалось видеть сверчков, воин?

– Надо говорить – Львёнок.

– Итак, ты их видел, Львёнок?

– Конечно.

– Часто?

– Каждое лето, каждый день. Что за ерунда?

– Расскажи мне, каковы они.

Анну даже слегка растерялся. Рассказывать кому бы то ни было о сверчках ему никогда не приходило в голову – но и спрашивать нормальный человек не стал бы.

– Ну… маленькие.

– Похожи на горошину?

– Ты знаешь, что это не так! Нет… маленькие… и серые… нет, серовато-зелёные… немного ещё длинные… Прыгают… Что за вздор! Простые сверчки, их везде полно! В травник попадают, в вино – если пьёшь в походе.

Северянин улыбнулся чуть покровительственно, как старший – Анну еле удержал руку, но на сей раз сдержанность немало стоила: этот бесстыжий тип сказал любопытную вещь.

– Вот, видишь ли… Существует предмет, который ты видел сотни раз, каждое лето, каждый день – и не можешь рассказать, каков он!

– Что ещё рассказывать! Расскажи ты.

Северянин облизнул кончик кисти и окунул ее в тёмное в баночке.

– Взгляни. У сверчка – маленькая головка, на ней усы, подобные прядям волос у знатной дамы… Большие блестящие глаза. Длинное тельце… Крылышки похожи на семена ясеня. Передние ножки короткие, а задние длинные, колени вывернуты и задраны, каждая ножка свёрнута, словно деревянная линейка на шарнире… Вот так он сидит на травинке… А вот так – прыгает: распрямил ножки, расправил крылья.

Северянин говорил, и из кисти и краски под его рукой возникал сверчок. Побольше настоящего, но очень похожий – со всеми этими усиками, тонкими, как волоски, с крылышками, блестящими, будто слюдяные, с цепкими ножками. Один сверчок, другой сверчок… травинки с колосками…

– Это здорово, – сказал Анну с невольной улыбкой. – Да, они такие – сверчки такие.

– На свете наверняка есть множество вещей, на которых ты не останавливал взгляд. Это нехорошо. Если хочешь побеждать – надлежит развивать в себе наблюдательность. Когда-нибудь крохотная частность может спасти бойца от смерти – не правда ли?

Анну кивнул.

– Рисование учит замечать частности. Хочешь попробовать? Это поможет тебе собрать воспоминания в цельный и яркий образ.

– Букашка у меня не выйдет, – Анну ухмыльнулся несколько даже смущённо, принимая у северянина кисть. – Я не смогу так тоненько.

– Как буквы.

– Я не умею писать. Это – дело писцов.

– Тогда мы пока не станем рисовать тонкие линии. Хочешь – попробуем нарисовать плод т-чень? Это не трудно.

– Круглый, красный, с веточкой?

Северянин серьёзно согласился:

– Почти так. Ты упустил лишь два нюанса – внизу впадинка, а от веточки до этой нижней впадинки идёт узкий желобок. Верно?

Анну снова покивал, окунул кисть в краску и принялся вспоминать, как именно выглядит веточка плода т-чень. Это детское занятие неожиданно сильно его увлекло.

Анну вернулся в апартаменты, когда за окнами стояла густая темень. В сумрачном углу комнаты, позванивая бубенчиком, тенью маячил Наставник; Эткуру не спал, а при свете фонаря ходил туда-сюда по залу; увидев Анну, он остановился, зацепив пальцы за ремень.

– Где ты бродил, брат? Я решил, что тебя убили, и хотел поднимать охрану!

Анну положил на поставец влажный лист бумаги – и нелепая гордость тут же сменилась острым приступом стыда: зачем вообще было тащить к себе эту ерунду?!

– Что это? Письмо?

– Да нет, – замялся Анну, чувствуя, как кровь приливает к щекам, и радуясь полумраку. – Это… как бы… плод т-чень я нарисовал. Краской.

Эткуру уставился на него, приоткрыв рот:

– С ума ты сходишь, брат?

– Да нет… с северянином разговаривал. Родич Снежного Барса, ну, как бы… Барсёнок Барсёнка. Ар-Нель из рода Ча… девственник. Мне стало интересно, о чём они думают, эти язычники… ну и вот.

– О плодах т-чень? – спросил Эткуру саркастически.

Анну вздохнул.

– И о них тоже.

– Не опрометчиво ли Львёнку заниматься с язычником языческими глупостями? – вставил Наставник из угла. – Не должно ли Львёнку подумать, что в этой холодной стране он ходит, окруженный врагами, а демоны глядят на него изо всех щелей?

– Тебе пора спать, мудрейший, – сказал Анну. – Всем пора спать, я сильно задержался.

Было совершенно невозможно объяснить Наставнику или Эткуру, как это было захватывающе и забавно – обсуждать с маленьким северянином особенности плода т-чень и смотреть, как на бумаге под его тонкими пальцами сами собой появляются живые формы, а плоские пятна приобретают призрачный объем, становясь похожими на настоящие осязаемые предметы… В этом было что-то от языческого колдовства – но без грязной тайны.

Разумеется, рисовальщик – всего лишь ремесленник, презренный работяга. Всё это изготовление вещей – удел рабов, в сущности, и северный аристократик роняет, опускает себя мараньем по бумаге. Достойное Львёнка дело – война. Власть. Эткуру совершенно прав, издеваясь над таким нелепым занятием, как мазня красками.

Но Анну почему-то думал об Ар-Неле. Он даже договорился, уходя, встретиться с ним на следующий день, чтобы выпить травника и ещё что-нибудь нарисовать при ярком солнечном свете.

Анну необычно хорошо чувствовал себя в обществе Ар-Неля. В конце концов, снисходительные смешки северянина – это всего лишь обычные повадки Барсёнка, это ничего не значит, их можно простить… за то, что интересно и приятно разговаривать и что-нибудь делать вместе.

Анну не помнил, чтобы с кем-нибудь из братьев было по-настоящему интересно делать вместе какой-нибудь пустяк – без скуки, злости, азарта или соперничества, просто так. Ар-Нель – он был очень необычный.

Но Эткуру не следовало об этом знать, а бесплотным – и подавно.

Запись N134-09; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Дворец Государев

Как у Чехова – тут пьют чай, а где-то там…

Я пил чай, вернее, чок с Господином Главным Гадальщиком.

Всё-таки, я это слово неправильно перевёл. Он не Астролог, а именно Гадальщик. Предсказатель. На земную астрологию эта система не особенно похожа, как и вера в Кши-На – на земное язычество. Так, кое-какими частностями. Ну, во-первых, влияние светил и планет тут не при чём. Когда они говорят «Небеса», имеют в виду некие «Силы Небесные», божественную сущность, на небесах обитающую, а конкретно – богов-демиургов, День и Ночь. Поэтому те расчёты, которые делает Гадальщик – вовсе не по звёздам, они на другое опираются.

Во-вторых, аналог Гадальщика – не придворный мудрец, а королевский духовник. Храмовые жрецы аналогичны, скорее, земным монахам – вечные юноши, отказавшиеся от всяческих плотских страстей ради служения божествам и людям одновременно… больше людям, чем божествам – ну и деньги таким образом зарабатывают. Всё-таки жители Кши-На не мистичны до смешного, скептики и практики: несмотря на все объяснения, Ар-Нель в упор не понимает, зачем гнать торговцев из храма, если торговля – дело тоже в своём роде святое, дело для людей, такое же нужное и полезное, как и храм. У его соотечественников нет представления о святости выше земных дрязг. Своих богов они просят не о духовных абстракциях, а о вполне конкретных вещах: о правильной хорошей погоде – для урожая, о росе, полезной для шелкопрядов, о приплоде скота, о чистом цвете краски… о здоровье своих близких или их загробном покое. О простых, бытовых или денежных делах. Женщины молятся о любви, лёгких родах и здоровых детях – богине Ночи, Княгине Тьмы, Матери Жизни, Смерти и Сна – покровительнице и заступнице трофеев, Госпоже Любви; ей иногда приносят в жертву отрезанный локон – определённо символизирующий, нетрудно догадаться, что. И торговцев в храмах традиционно полно – продают бумажные цветы, которые сжигают для умерших предков, благовония, освящённые чёрно-белые пирожные, помогающие в любви, благословенные Князем Света крохотные ножики в расписных ножнах, которые от сглаза и на счастье вешают на шею детям на красном шнурке… А жрецы веруют истово и тоже не слишком высоко: жрец может искренне возмутиться неверием паствы, пришедшей просить дождя без зонтов, но наставлять на путь – не его дело.

Дело Гадальщика.

Гадальщиков сравнительно немного. Они живут при храмах и, как правило, женаты. Вообще, Гадальщик – это жрец, на которого сошла благодать в виде неожиданной и сильной земной любви, равно как и понимания сути вещей. Простой жрец сути вещей может и не понимать: его дело – ритуалы, а вот Гадальщика боги наделяют способностью видеть возможные пути развития отношений между людьми. Хороший Гадальщик сватает, консультирует торговые сделки и отлично разбирается в политике, он – тонкий интуитивный психолог, а отчасти и психотерапевт. Очень серьёзные подарки, которые делает Гадальщику паства – основа храмового имущества, больший доход, чем пожертвования просящих о солнце или дожде прихожан – а храм платит какие-то проценты в государственную казну, как любая коммерческая структура. И никакой тебе сакральности.

В деревнях дело Гадальщиков ограничивается хозяйственными советами и сватовством.

Сватовство – очень непростое дело. Во-первых, официальные партнёры не должны быть родственниками. Во-вторых, они должны быть ровесниками с приблизительно равными физическими данными – чтобы уравнять возможности. В-третьих, учитываются тонкости общественного положения, равно как силы Земли в виде духов стихий, присутствовавших при рождении младенца, и силы Неба в виде духовных покровителей уже юноши… Короче говоря, удачно слаженный брак – счастье для родни молодых и основательная выгода для Гадальщика, а удачных пар у хорошего Гадальщика бывает множество.

Правда, некоторые особенно темпераментные молодые люди могут попытаться изменить собственную Судьбу, как Н-До, убивший двоих аристократов прежде, чем нежно сойтись с маленькой бесприданницей из нищего рода – но такие вещи только подчёркивают здешнюю духовную свободу. Ар-Нель рассказывал мне старинную легенду о Юноше, вырвавшем страницу из Книги Судеб, чтобы спасти своего, против всех обстоятельств мира, возлюбленного. «Вырвать страницу из Судьбы» – означает «сделать наперекор всем общественным установкам, законам и морали»; тот, кто так себя ведёт, попадает в безумцы или герои.

Господин Гадальщик Дома Государева, Уважаемый Господин Ун-Ли из Семьи Ро-Лн, относится ко мне именно как к «вырвавшему страницу». Он знает, что я рассказал Ра о его ночном разговоре с Господами Л-Та – но и не думает поучать или порицать. Этот маленький толстенький хомячок нюхом чует, откуда дует любой ветер; у него трое детей – женатых, а сам он в юности считался орлом на мечах, несмотря на совершенно не боевой вид. Подозреваю, что Ун-Ли, как Ар-Нель, предпочитает втягивать все свои опасные коготки, чтобы не показать их раньше времени.

Я его страшно интересую. Он с удовольствием беседует со мной о вере, но, кажется, своей профессиональной интуицией, ещё лучше, чем Ар-Нель, чует, что я чужой его миру. Время от времени мордочка у него почти сочувственная – брови поднимаются домиком, а уголки губ опускаются, как у печального мопсика. Он задаёт мне опасные вопросы.

А что сталось с моей женой? Ах, она умерла во время эпидемии… какое тяжёлое горе… Вместе с детьми? Он скорбит вместе со мной. А сколько нам с женой было лет, когда мы скрестили клинки? Ах, по двадцать пять… серьёзные лета. Нет-нет, женщина может красиво пройти метаморфозу и в тридцать, но вот здоровье… роды… Лично он бы не посоветовал так долго ждать судьбы. У совсем юных тело упруго и текуче, как вода – вот, взгляните на Государыню! Ещё не прошло и месяца с поединка, а она уже готова бегать, скакать верхом и играть в спарринг с подругами и августейшим супругом… молодость – великое дело… Вот увидите, не пройдёт и пары лет, как она подарит Государю здорового наследника!

Это он к тому, что мне не годится жить в одиночества, а выбирать следует юных, хе. Он готов найти мне подходящую рабыню – я отказываюсь. Рассказываю о Ри-Ё, объясняю, что не могу резать человека без поединка, а поединок «палка против меча» вызывает у меня омерзение самой идеей. В масленых круглых глазках Ун-Ли появляется намёк на искреннее уважение – и он заговаривает о благородных вдовах. Я обещаю подумать.

А Ун-Ли доверительно сообщает, что по просьбе самого Государя собирается устраивать судьбы братишек Ра. Господа Л-Та, которым вернули многие древние привилегии Семьи, купили дом в Столице, часто бывают при дворе… у них был там какой-то… в деревне… который никак не мог устроить судьбу Великолепного Господина Н-До – так вот, грустную участь Старшего Брата не годится разделять младшим детям из такой важной Семьи, близкой к Вершине Горы. Нехорошо, когда у Князей Крови нет судьбы. Ун-Ли рассматривает родословные и знаки Земли и Неба у самых интересных молодых людей Столицы…

Ага. Юу, скорее всего, отбегался на свободе. Каково-то ему будет меряться силами с бойцом из Столицы? Но, как бы с Юу не вышло – Ма-И ещё сложнее. Этот парнишка, худенький, бледный, болезненный, мучительно застенчивый и нелюдимый, не рискующий заходить к собственной августейшей сестрёнке, когда она не одна – не идеал он по здешним меркам. Совсем не идеал, к тому же – боец очень посредственный. Династический союз… и убьют его в поединке, как пить дать.

Смерть Официального Партнёра – самый лёгкий способ отделаться от небесных знамений и родительской воли. Я его не люблю – Небеса против – Небеса направили мою руку – я убил – найду другого. Убийство на поединке убийством не считается – это перст Судьбы. Если парень – не Всегда-Господин, он инстинктивно стремится скрестить клинки с достойным соперником, даже если «звёзды против»; обычно это удаётся. Я увеличил жизнь Ма-И всего на полгода. Грустно. Я думал, после такого везения он хоть немного поживёт…

Я пытаюсь плавно перевести разговор на южан – но тут нас с Гадальщиком отвлекают вопли и свист из дворцового сада. Такие звуки – не для здешних мест: мы оба вскакиваем, чтобы подбежать к окну. Окно в апартаментах Гадальщика рядом с дворцовой часовней – прозрачное, из стеклянных шестиугольников в тонкой свинцовой оплётке.

Через эти стеклянные соты я вижу невероятную картину.

На широкой площади напротив Золотых Ворот – неожиданная толпа! Вперемежку: высшая знать Кши-На, преклонного возраста Господа Смотрители, улюлюкающие, как мальчишки, визжащие от восторга придворные дамы в мехах и золотом шитье, свистящие и размахивающие руками угрюмые воины-волчата с юга, королевские гвардейцы в светлых полушубках, по-гусарски скинутых с одного плеча… А в центре широкого круга – бойцы. С тростником.

В одном из них узнаю посла постарше. Ему года двадцать четыре, я думаю, или двадцать пять, он плотный хмурый парень, жёсткий, с тёмной, как у земных арабов, физиономией, длинными и узкими кофейного цвета глазами, сломанным носом, выступающими скулами и подбородком с ямкой – но сейчас от его хмурости и следа не осталось, выражение лица – воплощение азарта. А второй – милый-дорогой Ча. Собственной персоной.

Псих. Ар-Нель – просто псих.

Мы с Гадальщиком переглядываемся, хватаем плащи – и выскакиваем на двор. Я перепрыгиваю на лестнице через три ступеньки и думаю, что Ча дурит, что уже по той малости, которую я успел узнать о южанах, такие весёлые игры в Лянчине не в чести. Что может вступить в башку чужака? Оскорбится – ещё не худший случай. При дворе поговаривают о том, что рабам на лице выжигают клеймо с эмблемой владельца – а потенциальным рабом эти гады считают любого северянина! Куда, куда суётся…

Я влетаю в толпу в тот момент, когда посол наносит сокрушительный удар – отшвыривает Ар-Неля назад шага на четыре, тот едва удерживается на ногах. Волчата восхищённо орут. Ещё бы они не веселились: Ча – ниже южанина на голову, тоньше, да ещё и младше. Со стороны – безнадёжный спарринг…

Посол прёт, как танк, и бьёт так, что палки трещат. Ар-Неля спасает скорость и гибкость – вот это есть, он быстрее южанина. Ча уворачивается с обычной снисходительной улыбочкой; я вдруг понимаю, что он даже не запыхался. У посла глаза блестят, опасная усмешка; он говорит между выпадами:

– Ты – степная мышь, Ар-Нель, такая мышь – шустрая, но лёгкая, – посол чистенько говорит на Кши-На, между прочим. Правильно, хоть и с акцентом.

Волчата хохочут.

Ар-Нель успевает сделать небрежный жест свободной рукой между выпадами.

– Ах, Анну, что-то подсказывает мне, что такие крупные коты, как Львята, неважно ловят мышей!

Посол лупит наотмашь где-то на уровне колен – Ар-Нель шикарно перепрыгивает палку, уклоняется от следующего удара – врезает торец тростника послу в грудь, так, что тот шатается. У посла потрясающе удивлённая физиономия, глаза расширились. Двор Государя Кши-На вскидывает кулаки, радостно вопит.

– Ты уже мёртв, Анну – мне так жаль! – комически печально вздыхает Ар-Нель и пропускает удар по плечу сбоку – я всерьёз боюсь за его кости.

– Это не меч! – злорадно сообщает посол. – Это палка, иначе быть бы тебе моей рабыней!

Ар-Нель смеётся, игнорируя явно сильную боль.

– В ближайшие дни у меня не было хороших спарринг-партнёров, – говорит он, продолжая улыбаться. – Чтобы эффективно рубиться с тобой, мне своего коня придётся научить фехтованию и тренироваться с ним. Подозреваю, у него будет сходный стиль.

Теперь северяне хохочут и свистят. Волчата, на миг замешкавшись, тоже смеются.

– Ты назвал меня лошадью?! – рычит посол в комической ярости. – Ну вот, ты, Ар-Нель, пропал – тебе не жить!

– Убей меня! – смеётся Ар-Нель. – Встретимся в Обители Цветов и Молний, – и уходит от удара.

– Я тебя научу истине, язычник! – посол ухмыляется. – Постой минутку спокойно.

– Что ты, Анну! – восклицает Ар-Нель под общий смех. – Мы разочаруем всех, если оба будем столбами стоять!

– Такой злой язык отрезают с головой! – заявляет посол – но невольно фыркает тоже и пропускает роскошный удар по шее.

– Голову отрезают так? – невинно осведомляется Ар-Нель.

Посол резко выдыхает – и бьёт так, что палка Ар-Неля с хрустом ломается пополам.

– Оэ! – вскрикивает Ар-Нель, поднимая обломок. – Остановись!

– Теперь ты мёртвый, – самодовольно говорит посол.

– Это – твой поединок, – говорит Ар-Нель с еле слышным вопросом в тоне и констатирует, – ты отличный боец, Анну.

Я уверен, что посол в этом и не сомневается, но южанин великодушно сообщает:

– Слушай, Ар-Нель, он… это, пожалуй, наш общий поединок. Сломалась палка – потому что это палка. Я бы не сломал меч так. Ты, Ар-Нель, ты – не слабак.

– Удивлён? – улыбается Ар-Нель, отбросив обломок палки, потирая плечо утрированным жестом – скрывая настоящую боль. – Я хочу сказать, тебя удивляет, что я не сломался, как этот тростник? Ты ведь, наверное, можешь лошадь повалить?

– Да, – простодушно признаётся посол. – Я думал, ты разобьёшься, как ваши стекляшки – ты кажешься таким, – и сдувает с ладони воображаемую пушинку, – а ты… ты из хорошей стали.

Ар-Нель польщённо кивает.

Вокруг – атмосфера полной дружбы и взаимопонимания. Волчата смешались с северянами; коллизии боя обсуждают все вместе. Высокая, очень стройная девочка из свиты Государыни, темноглазая и кудрявая, бойкая Госпожа Задира Ю-Ке, подобрав обломок палки, под общий смех изображает фехтовальные приёмы Ар-Неля и посла по очереди. Даже важные пожилые господа, разгорячась, спорят о достоинствах южной и северной боевых школ. Выходка Ар-Неля предстаёт передо мной в совсем другом свете: да ведь милый-дорогой Ча отлично делает политику! Государь хотел, чтобы лянчинцы перестали напрягаться и почувствовали себя гостями – и вот, пожалуйста. Они чувствуют.

Но тут из флигеля для Гостей Государя появляется второй посол в сопровождении тощего старика. Губы посла сжаты в линию, кулаки, кажется, тоже сжаты. Он потрясён и глубоко возмущён происходящим.

Глаза Анну суживаются в щели – он становится чуточку похожим на землянина монголоидной расы.

Второй посол резко окликает его. Я ещё недостаточно хорошо понимаю лянчинский язык, только начал в нём разбираться – но улавливаю в его тираде слова «безумен» и «позор».

Анну отвечает короткой злой фразой, из которой я выхватываю лишь «не твоё».

– Твой родич сердится, это грустно, – говорит Ар-Нель с еле заметной улыбкой. – Мне жаль, – и говорит, обращаясь ко второму послу. – Мне жаль, Уважаемый Господин Эткуру. Это всего лишь игра.

Эткуру прошивает его взглядом, как автоматной очередью, разворачивается на каблуках, окриком приказав волчатам следовать за ним, и уходит. Анну пожимает плечами.

– Объясни своему брату, что мы не делали ничего дурного, – говорит Ар-Нель сердечно. – А потом приходи ко мне. Рисовать.

– Да. Мне надо идти. Да, – говорит Анну разочарованно и уходит за южанами на территорию посольства.

Толпа не менее разочарованно расходится. Потехи больше не будет.

Я подхожу к Ар-Нелю, который провожает взглядом южан, держась за ушибленное плечо. Лицо Ар-Неля жестоко и мечтательно.

– Играешь с огнём, Ча? – спрашиваю я максимально фривольно.

Ар-Нель смотрит на меня. Светлая прядь выбилась из косы, глаза блестят… Видит Бог, в этот миг я понимаю, какой он мог бы быть потрясающей женщиной – с этой мечтательной и насмешливой миной подруги графа Дракулы…

– Что ты хочешь этим сказать, Ник? – спрашивает он. – Что я устроил фейерверк для толпы зрителей? Или боишься, что я сожгу своё сердце? Может, ты и прав.

Неудачная калька с земной пословицы.

– Я хотел сказать, что драки с южанами – это опасные игры.

Крутит в воздухе рукой, фирменным жеманным жестом – и на миг зажмуривается от боли.

– Хок! Южный зверь… он и вправду чуть не разбил меня вдребезги… Я, дорогой Ник, выполняю приказ Государя. И мне это приятно. Весело.

– Ты ссоришь младшего посла со старшим?

– Я делаю, по крайней мере, одного из наших варваров-гостей нашим другом. Их жизнь, там, на юге, полагаю, тяжела, аскетична и скучна. Я стараюсь сделать так, чтобы ему стало весело. Чтобы он увидел в моих согражданах и во мне живых людей, а не отвлечённый принцип. Легко ненавидеть принцип – людей труднее.

– А если южный зверь западёт на тебя? – вырывается у меня само собой.

– Значит, западёт, – смеётся Ар-Нель. – Значит, на свою беду западёт на северянина, и ненавидеть Кши-На ему будет ещё сложнее.

На Земле такая тактика когда-то называлась «медовой ловушкой». Но ведь милый-дорогой Ча – Юноша. Эти игры чреваты ему потерей статуса, да ещё какой…

– Не боишься попасть в беду? – спрашиваю я.

Ар-Нель смотрит на меня почти нежно:

– Неужели беспокоишься за меня, Ник? Не надо. Во-первых, я служу Государю. А во-вторых… ты пришёл с Господином Гадальщиком – спроси у него, он подтвердит: у меня нет Судьбы. Я ничего не боюсь.

Ну да, я беспокоюсь.

Мне, как и Государю, выгоден контакт Ар-Неля с южанами – я с его помощью смогу наблюдать их и прикидывать, насколько возможна работа в Лянчине. Но я уже успел понять, насколько этот контакт будет непрост.

Ар-Нелю не намного легче налаживать отношения с южанином, чем мне – с любым из аборигенов Нги-Унг-Лян. Эпоха границ… и границы проходят по самым больным местам в душах обитателей мира. На Земле мы это уже проходили.

* * *

Элсу очнулся от холода. Вода в лицо?

Тошнило и знобило одновременно – и чей-то голос с чужим жёстким акцентом уже третий раз, кажется, спрашивал: «Это – твоё оружие? Дикарь, тебе говорю!»

Элсу поднял веки – и острый солнечный свет ударил по глазам. Я, кажется, жив, подумал Элсу, и его приподняли и встряхнули – голова отозвалась дикой болью.

– Мальчишка ещё, – сказал чужой весёлый голос. Элсу достаточно хорошо понимал язык северян – у Льва, кроме прочих, была пара и здешних рабынь; его окружали враги. Как это могло получиться?

– Живой, – сказал другой, откуда-то сбоку. – Смазливое личико. Не добивай, Нх-Ол.

– Отойди, – сказал тот, кто держал Элсу за воротник. Элсу пытался рассмотреть его лицо, но голова болела нестерпимо, и перед глазами всё плыло и качалось. – Ещё раз. Это – твоё оружие, парень?

Последний раз он спросил на родном языке Элсу и поднёс тяжёлый гнутый клинок с львиной головой на эфесе к самому лицу, только что в нос не ткнул. Звуки лянчинской речи помогли Элсу сосредоточиться.

– Да, – выдохнул он и закашлялся.

– Что ты к нему пристал, Нх-Ол? – спросили рядом.

– Он – Львёнок, – сказал Нх-Ол. – И ещё – тебе не кажется, что он слишком светлый для южанина? Эта тварь рождена от нашей женщины и командует ворьём и убийцами на земле своей матери – из-за того, что его отец – Всегда-Господин лянчинский.

– Плесень! – рявкнули Элсу в самое ухо, и кто-то отвесил ему тяжёлую затрещину, от которой голова словно взорвалась.

– Не добивай, – сказал Нх-Ол, и его голос воткнулся в мозг, как ржавый гвоздь. – Может, этот выродок представляет собой какую-нибудь ценность?

– Нет, – пробормотал Элсу, и его вырвало. Потом, кажется, его пинали снова, потом – бросили на что-то жёсткое, а потом наступила темнота.

Сколько времени Элсу провалялся без памяти, он смог прикинуть только много позже.

Он очнулся с ломотой во всём теле, тошнотой и головной болью, будто с похмелья – но, кажется, на сей раз было чуть легче. Рядом кто-то хныкал или скулил. Было тепло и пахло свежим сеном.

Элсу открыл глаза.

Стены и свод из шершавого серого камня освещали скудные лучи осеннего солнца, косо падающие из узких бойниц высоко вверху. Элсу лежал на ворохе сена, накрытого куском холста; шагах в трёх, у дверей, обитых полосками стали, стояла бадья с водой, а на ее бортике висел оловянный ковш.

Хныканье вызвало у Элсу приступ раздражения и злости. Повернув голову на звук, он увидел какую-то девку, с голыми ногами, в окровавленной, разодранной до пупа рубахе, валяющуюся на сене, скорчившись в три погибели. Она спала или была не в себе – зато её товарка, прикрывающая наготу какими-то грязными тряпками, повернула к Элсу осунувшееся лицо с чёрными подглазьями и опухшими запёкшимися губами.

– Брат, – всхлипнула она, сообразив, что на неё смотрят, – водички ради Творца-Отца! У меня сил нет подняться…

– Какой я тебе брат, шлюха! – прошипел Элсу, приподнимаясь на локте. Ему самому было слишком нехорошо, чтобы учить уму-разуму наглую рабыню, лишь по случайности ещё не заклейменную; единственное, что он мог – поставить её на место на словах. – Хочешь, чтобы язык вырвали?!

Из глаз девки хлынули слёзы, проводя по грязной физиономии чуть более светлые дорожки.

– Командир, – прошептала она еле слышно, – это же я, Кору, ординарец твой…

Неописуемый ужас обдал Элсу жаром с макушки до пят. Он приподнялся повыше и уставился на жалкую девку, пытаясь узнать в ней своего ординарца и спарринг-партнёра – но увидел только измученное началом метаморфозы и зарёванное лицо рабыни. Ничего общего у этой ничтожной твари с его Кору, волчонком, которого он приблизил к себе за отвагу и верность, не было – ровным счётом, ничего. Элсу не мог себе представить Кору плачущим, как вообще не представлял себе плачущего солдата. Он содрогнулся от отвращения.

– Ты врёшь, – процедил Элсу сквозь зубы. – Коза ты обрезанная, я тебя не знаю.

– Командир, – взмолилась девка, давясь рыданиями, – Творец – свидетель, это я. Это ж я им сказал… сказала… что ты львиной крови… чтоб они тебя не добили…

Элсу сморщил нос.

– Ну и что со мной было? Я не помню.

– Под тобой убили лошадь, командир… когда они… когда оказалось, что у них – пушки тут теперь. Наверное, ты ударился головой – еле дышал, когда я…

Элсу всё смотрел – и вдруг сообразил, что видит на незнакомой физиономии девки знакомый короткий шрам, рассекающий бровь, а когда она говорит, то заметен сломанный резец с правой стороны… Элсу снова почувствовал сжигающий ужас, будто его тело наполнили тяжёлой ватой, смоченной крутым кипятком.

– Командир, – снова попросила Кору-рабыня, облизывая губы, искусанные до коросты, – принеси мне водички, пожалуйста. Всё внутри болит… и жжёт… командир, ради Творца…

Элсу сел, чувствуя головокружение и замешательство. Всё его существо противилось самой мысли о том, чтобы прислуживать трофею – отбросам жизни, шлаку, годному лишь для тяжёлой работы или постельных забав, полному ничтожеству… но когда-то это существо было волчонком, когда-то оно было Кору и учило Элсу стрелять с седла…

– Как это вышло? – спросил Элсу, чувствуя моральную тошноту, даже более сильную, чем физическая. – Почему тебя не убили? И кто… вон там?

– Там – Варсу, – сказала рабыня, пытаясь сглотнуть. – Его, кажется, оглушило взрывом… а я… меня не ранило. Я хотел… хотела тебя… тебя спасти. Я им сказала…

– Уродина! Сука! – взорвался Элсу, до которого вдруг дошёл кромешный кошмар ситуации в тонких частностях. – Зачем?! Да лучше бы меня добили! Чтоб меня – как вас, дешёвки, шлюхи вы несчастные?! Воды тебе?! На том свете огнём напьёшься! Гадина!

Рабыня уронила голову в сено и разрыдалась. Элсу чувствовал нестерпимое желание врезать ей по лицу, заткнуть чем-нибудь рот, сделать что-нибудь, чтобы она перестала скулить, но каждое движение отдавалось болью в голове. Поэтому он только рявкнул, сколько хватило сил:

– Да ты уймёшься или нет?!

Девка замолчала, только всхлипывала при каждом вдохе. Элсу некоторое время посидел, глядя снизу вверх на жёлтый, явно предвечерний свет, льющийся сверху, из окон, потом встал и сходил к бадье с водой – напиться и умыть лицо. У рабыни хватило ума перестать клянчить. Кажется, очухалась и вторая – теперь они только следили за всеми движениями Элсу.

– Эй, твари! – бросил Элсу, подумав. – А что, все остальные – мёртвые?

– С остальными – хуже, – подала голос та, что когда-то была Варсу. – Выжили человек пятнадцать, вроде бы – серьёзно раненых эти добили… А уцелевших… они их, командир, обрезали, как свиней, связали побросали в телегу и увезли куда-то… не знаю, куда, потому что…

– Потому что с язычниками обжималась, – зло закончил Элсу. – Вот уж я знать не знал, что у меня в отряде такие шлюхи убогие… трусы, пустое место… Хуже с другими? Да они, по крайней мере, врагов не ублажали!

Та, что когда-то была Кору, а стала безымянной вещью, снова разрыдалась – и Элсу швырнул в нее башмак. Вторая осмелилась возразить:

– Мы не трусы, командир… нам не повезло. Судьба. Творец давно всё предрешил…

– Понравились тебе язычники? – спросил Элсу, растравляя в себе ледяное бешенство и пытаясь приглушить им тянущий мучительный страх. – Здорово быть девкой, да? Тебя взяли много раз?

Девка, бывшая во времена оны Варсу, тоже заткнулась. Её товарка что-то шепнула ей – и бывшая Варсу попыталась встать, держась за стену. Её разорванная рубаха распахнулась; Элсу поспешно отвернулся, но успел увидеть, что тело рабыни уже начало заметно меняться, приобретая округлые формы.

– Запахни свои лохмотья! – рявкнул Элсу. – Ты в одном помещении с мужчиной! Забыла?! Или соблазнить меня хочешь?

Девка поперхнулась и закашлялась, еле выговорив:

– Что ты, командир, Творец с тобой…

Элсу взглянул в её сторону.

– А куда это ты собралась, падаль? – осведомился он, заметив, что девка сделала пару неверных шагов к дверям. – Если к воде, то пошла прочь! Нечего осквернять собой мою воду. Если вы не подохли, когда развлекали врагов, то сейчас и подавно не издохните. Не хочешь, чтобы я наподдал – вернись на место.

Бывшая Варсу сползла по стене на пол и осталась сидеть, прислонившись лбом к холодному камню – у неё хватило ума не умолять и не раздражать Львёнка. Её товарка снова захныкала, и Элсу швырнул второй башмак. Воцарилась тишина – и в тишине Элсу снова стало невыносимо страшно.

Со мной этого не сделают, уговаривал он себя, стараясь не смотреть в сторону рабынь – но всё внутри сжималось от ужаса. Смерть казалась ему в этот момент чистым и прекрасным убежищем от любого зла.

Почти стемнело, когда дверь каземата отворилась и на пороге появился высокий северный воин. Ещё несколько бойцов остались где-то за пределами видимости; Элсу слышал негромкие голоса и сдержанные смешки.

Элсу, лежавший на соломе, сел. Рабыни переглянулись и подняли на северянина глаза.

– Как здоровье, девочки? – спросил вошедший по-лянчински.

– Я – Львёнок Льва, ты, язычник! – бросил Элсу. – Не видишь?

– Ух ты! – восхитился северянин. – Юноша! Вот здорово! А надолго?

Элсу взглянул в его наглое весёлое лицо – и ощутил ужас, по сравнению с которым все его прежние страхи просто в счёт не шли. В тот миг он, кажется, был морально готов валяться в ногах, просить пощады, целовать руки, отречься от чего угодно и принять что попало – и только яростное волевое усилие помогло сохранить правильную осанку. Элсу заставил себя скептически усмехнуться, думая, насколько выгодно попытаться взбесить врагов. Что они сделают в ярости? Убьют – или…?

Солдат зачерпнул воды ковшом – рабыни следили за каждым его движением – и отдал ковш той, кто раньше была Кору. Она в спешке плеснула на себя, стукнулась зубами об олово, сделала несколько торопливых глотков – и отдала остаток воды бывшей Варсу с таким видом, будто делилась собственной кровью. Варсу-девка выпила остаток до дна и вернула ковш северянину, глядя ему прямо в лицо. За такой взгляд рабыню должны бы выпороть до полусмерти, подумал Элсу – но сейчас ей хватит малого, она издохнет от десятка ударов… в могилу торопится. Способ придумала.

Солдат взял ковш.

– Да что вы… как в последний раз… – сказал он со странной усмешкой. – Не отнимают у вас…

Рабыни придвинулись друг к другу, прижались друг к другу плечами. Бывшая Кору облизывала искусанные губы, пытаясь слизать какие-то призрачные капли, потом потёрла мокрую грудь и облизала пальцы.

Солдат смерил Элсу непонятным взглядом – словно бы даже сожалеющим – и зачерпнул ещё воды рабыням. Они снова выпили её пополам; бывшая Варсу, возвращая ковш, намеренно, как показалось Элсу, дотронулась до руки солдата. Это показалось Элсу мерзким до тошноты – и он влепил девке затрещину.

А солдат неожиданно ударил Элсу кулаком в челюсть – настолько унизительно и невозможно, что Элсу вскрикнул:

– Я – Львёнок, слышишь, ты! И – я мужчина!

– Поздравляю тебя с этим, – процедил солдат сквозь зубы. Его товарищи показались в дверном проёме.

– В чём дело, Лин-И? – спросил ударившего Элсу громила с тяжёлым браслетом на запястье. – Ты воюешь с девчонками?

– Да нет, – хмыкнул Лин-И. – Он говорит, что парень. Его Господин О-Наю звал, но туда он и с синяком на морде дойдёт, вошь черномазая…

– Я – без оружия, – бросил Элсу, еле удерживая дыхание. – Мы бы в бою поговорили…

Приятели Лин-И расхохотались.

– Слышь, Котёнок, в бою мы уже сговорились! – сказал коренастый северянин с рубцами на морде. – Благодари Господина О-Наю, что ничего не потерял, вояка…

Злость Элсу тут же потушил страх. Он еле удержался, чтобы не содрогнуться, и, ещё пытаясь сохранить лицо, сказал на тон ниже:

– Я тебе не котёнок.

– Он своим собственным бывшим глотка воды не дал, – сказал Лин-И. – Ещё и ударил вон ту… с красивыми глазами.

Северяне повернулись к девке, которая раньше была Варсу. Она съёжилась, скрестив на груди руки и пытаясь прикрыться – а вторая рабыня чуть подалась вперёд, будто хотела заслонить свою товарку от взглядов чужаков.

Рассматривают, как скотину на базаре, подумал Элсу, чувствуя что-то вроде злорадства. Северяне, вроде, не татуируют рабыням лиц и не выжигают тавро – ну, пусть эти две потаскухи считают, что им повезло!

– Да, красотка будет, – сказал северянин в рубцах. – А ты что перепугалась? – наклонившись и уперев ладони в колени, спросил он у той, что была Кору. – Всё, отвоевались, малютка – больше вы нам не враги, баста…

– Нет? – спросила девка хрипло, и тут же, кашлянув, попросила. – Тогда дай мне ёще воды! Мне можно?

Немолодой солдат потрепал её по голове, как ребёнка.

– Не пей много, потерпи. Губы смочи, прополощи рот – но не пей, так будет легче.

Элсу смотрел на всё это представление, чувствуя злость, стыд и тот внутренний жар, который всегда сопровождает осознание творимой несправедливости. Северяне, возможно, собирались бить его ещё или сделать что-то более ужасное – но отвлеклись на рабынь. Теперь они возились с рабынями, будто с ранеными товарищами, а за ним лишь присматривали краем глаза, как за обрезанным домашним животным, которое по дурости может убрести из загородки или что-нибудь попортить. Это ощущалось унизительнее любых побоев.

– Тебя как зовут, красуля? – спрашивал северянин в рубцах у бывшей Варсу.

– Никак. старое имя не подходит для женщины.

– Ах, ну да ведь… Цур-Нг, а?

«Цур-Нг»! «Тёмный Мёд»! Отличная кличка для шлюхи, подумал Элсу. Медовенькая! Прямо с ядом – так тебе и надо, гадина. За то, что посмела спорить со мной. За то, что не погибла в бою, когда со стен крепости неожиданно ударили пушки. За то, что один северянин укрыл тебя курткой, второй стирает кровь с твоей разбитой рожи мокрым платком – а ты им это позволяешь. Языческая подстилка. Наверняка, предательство было у тебя в крови всегда… А может, ты просто – грязная душонка, прирождённая девка, которая ждала только мужчину, который захочет сделать из тебя свою вещь! Элсу смотрел на эту гибкую тварь с действительно красивыми, большими и раскосыми глазами, которую трогали чужие солдаты, на это существо, неожиданно волнующее для рабыни, вызывающее не формулируемые и непроизносимые мысли – и вычёркивал Варсу из своего прошлого и из своей жизни. Не было никакого Варсу – никогда.

Но поведение той, которая раньше была Кору, ещё тяжелее укладывалось у Элсу в голове. Кору предателем не был, это точно, но Кору просто пропал. Исчез. Нервная девка с рассечённой бровью, которую старый солдат учил медленно дышать, ничего общего с Кору не имела. Кору никогда не позволил бы язычнику дотрагиваться до себя, да ещё и называть «Ай-Ни» – «Ласточка»!

Не просто метаморфоза. Не просто насилие. Языческое колдовство, грязная магия. Северяне не только сделали моих солдат рабынями – они превратили честных бойцов в отвратительных девок!

– Будьте вы прокляты, – пробормотал Элсу.

Он рассчитывал, что его не услышат, но Лин-И расслышал наилучшим образом.

– Господин О-Наю ждёт эту мразь, – сказал он своим приятелям, а Элсу приказал, – лучше иди добром, а то я за себя не ручаюсь.

– Да пожалуйста, – огрызнулся Элсу. – Лишь бы не участвовать в этой вашей… в этом… разврате.

– Иди… воплощение добродетели! – хмыкнул Лин-И и толкнул Элсу между лопаток. Слова «воплощение добродетели» прозвучали в речи язычника грязным оскорблением.

Судя по коридору и лестнице, ведущей из подвала наверх, крепость представляла собой вовсе не руину. Элсу оглядывался по сторонам, разыскивая следы пожара, но никаких следов нигде не виднелось. Здание казалось чистым и новым; стены покрывала свежая штукатурка. Вот бы узнать имя того идиота, который посоветовал этот городишко моему Наставнику, подумал Элсу. Пожар! Пушек нет! Привязать бы его к пушке, которой нет – и жахнуть! Картечью. Гадёныш…

Лин-И провёл Элсу по крытой галерее, потом – мимо кордегардии, где отдыхали пограничники, и дальше наверх по узкой винтовой лестнице. В кабинет коменданта.

Господин О-Наю – Вишнёвый Цвет, ну и имя для офицера, подумал Элсу – оказался немолодым блондином с заметной проседью в косе. Лицо у коменданта было бледным и жёстким, с резкими острыми чертами и длинным носом, губы – тонкими, глаза – бесцветными, а взгляд – совершенно нестерпимым. Форменную серую куртку пограничника северян в серебряных офицерских галунах и с меховой оторочкой он носил, как самые отчаянные языческие вояки – надев лишь один левый рукав. Элсу заметил на рукояти меча О-Наю оскаленную собачью головку с рубиновыми глазами – комендант, оказывается, был кровным Барсёнком, может, даже Барсёнком Барса.

Элсу не смог сходу сообразить, хорошо это или плохо для него. Во всяком случае, желание сходу наорать на коменданта у него прошло без следа. Вдобавок, на лакированной подставке перед северянином лежал меч Элсу – и к нему нельзя было потянуться, что показалось Элсу изощрённым издевательством.

– Ты вправду Львёнок? – спросил О-Наю, окинув Элсу довольно-таки неприязненным взглядом. – Твоё оружие?

– Львёнок Льва, – сказал Элсу, пытаясь выдержать тон между вызывающим и почтительным. – Младший и последний. Любимый. Моё имя – Элсу, Лучший. Я его любимый сын. Меч мой, его подарил сам Лев.

– Сколько тебе лет?

– Шестнадцать. Год уже в Поре. Я – подтверждённый мужчина.

О-Наю презрительно усмехнулся.

– Все вы с беззащитными подтверждённые… Но это многое объясняет. Твой отец в настоящее время не собирается развязывать настоящую войну, так? Это тебе повоевать захотелось, и он велел паре старых волков показать тебе, как это делается. Так?

Элсу промолчал. Звучало нехорошо.

– Они выбрали этот городишко потому, что гарнизон тут невелик, – продолжал О-Наю, рассматривая чеканный узор на ножнах меча Элсу. – Эта крепость горела. О пушках вы не знали – пушки здесь недавно. Это обычный разбойничий рейд – вас интересовали те невеликие ценности, которые вы могли бы тут найти, лошади, женщины, мальчишки… пустить кровь, ощутить себя убийцами, показать, как вы плюёте на наши границы…

Элсу пожал плечами.

– Так твой отец учил и твоих старших братьев, – продолжал О-Наю. – Это ваша обычная тактика. Прийти и взять, да? Лев – хозяин мира, все остальные – рабы у ног. Так? Лев одно не учёл – кое-что изменилось.

– Что изменилось? – огрызнулся Элсу. – Север истину познал? Или ты – о пушках, которые сюда привезли?

– Подход изменился, – усмехнулся О-Наю. – Полагаю, это не менее важно, чем пушки. Как думаешь, не стоит ли сообщать вашим о судьбе их пленных? Это же важно, правда – знать, что случилось с твоим братом, ушедшим воевать и не вернувшимся?

– Мёртвых оплакивают, – сказал Элсу, поднимая голову.

– А живых, малыш? Твои братья никогда не задумывались о судьбе живых на нашей территории?

– Воин, попавший в плен живым – не воин, а дерьмо! – привычно вырвалось у Элсу – и он тут же запнулся.

О-Наю рассмеялся коротким злым смешком.

– Вот, значит, как? Ты – титулованное дерьмо?! Солдаты – не важны, а ты очень важен, я полагаю. Вот главное, что изменилось – живой Львёнок в наших руках. Об этом мы мечтали давно. Появилась отличная возможность сквитаться с твоими родичами за всё и сполна.

Элсу сделал вид, что рассматривает тушечницу, вырезанную в виде спящей птицы. О-Наю крутил в руках его меч, смотреть на это было совершенно нестерпимо.

– Оружие разбойника, – заметил О-Наю, наполовину обнажив клинок. – Удобно рубить с потягом с седла… Оружие убийцы, а не честного бойца. Не могу себе представить такое оружие в поединке за любовь… Впрочем, вы, варвары, понятия не имеете, что это такое…

– Что со мной будет, комендант? – спросил Элсу, и его голос прозвучал слишком хрипло.

– Я не комендант, – сказал О-Наю. – Я – Маршал Штаба Государева, Смотритель Границ. По делу в этой крепости. А ты – подарок Небес. Я привезу моему Государю отличные новости…

– Что со мной будет, смотритель? – спросил Элсу, чувствуя, как его покидают остатки мужества.

О-Наю взглянул на него насмешливо.

– С тобой? Будь моя воля, я позвал бы плебеев с вашей стороны границы и отдал бы тебя солдатам, предложив вашим мужикам взглянуть на это представление. Я дал бы возможность вашим рабам порадоваться, глядя, как с ними сравняется Львёнок… а потом оставил бы тебя в крепости в качестве солдатской подружки. Я предложил бы здешним бойцам показывать тебя новеньким, как местную диковину. Я рассказал бы об этом в Столице и сделал бы так, что вся граница болтала бы о девчонке, получившейся из юного воришки львиной крови…

Лин-И, стоящий у дверей, хмыкнул. Элсу замотал головой:

– Ты же не будешь…

– Ты бы стал забавной историей пограничников, – продолжал О-Наю безжалостно. – Ходячей шуткой, которая в конце концов дойдёт до твоих родичей. Представляешь, как бы стал вспоминать о тебе твой отец? Ты хочешь получить долгую славу Первой Львицы, Элсу?

– Нет!

– Или уже не первой?

– Послушай… пожалуйста! Это невозможно… так нельзя… Смотритель, за меня отомстят!

– Тебе это не поможет. Даже не спасёт твоей чести… да и будут ли они мстить за солдатскую девчонку, Элсу?

– Смотритель… ради Творца, который Отец Сущему… прошу тебя… – в этот миг Элсу понял, что Львята могут плакать – да что там! – что Львята могут рыдать, вопить, царапать себе лицо и биться головой об пол: удержаться от всего этого оказалось очень непросто. – Послушай… я… я, кажется, пока никого не убил из твоих людей… ранил только… вроде бы… тебе не за что ненавидеть меня лично… не надо, прошу тебя! Я же… я не раб! Я такого не вынесу!

– Ты и твои братья, я думаю, часто слушали такие слова от твоих ровесников-северян? Я – не раб. Я вам не враг. У меня – мать, братишки, любимый. Пощадите. Так?

Элсу замолчал. Его голова снова разболелась нестерпимо. Он чувствовал ужас и безнадёжность – и не мог придумать, как помочь себе. У него не было сил даже ненавидеть О-Наю так, как надо бы. Больше всего Элсу хотелось умереть – но смерть превратилась в недостижимый лучезарный чертог, на который приходилось смотреть откуда-то из ледяной бездны… Лицо северянина показалось железной маской демона. Элсу бессознательно обхватил себя руками за плечи, опустив глаза – он больше не мог уговаривать О-Наю, потому что какая-то тайная часть его души признавала за О-Наю право… даже не силы, скорее – местной, языческой чести. Именно в этом виделся главный и нестерпимый ужас – в сомнении, в неверии в собственную правоту.

– Я напишу Государю, – холодно сказал О-Наю. – И Государь решит твою судьбу. Если прикажет – тебя помилуют. Если прикажет – тебя вернут домой. Если прикажет – прибьют твою кожу к крепостным воротам. Молись. Увести, – кратко приказал он Лин-И.

Элсу прошёл мимо глазеющих на него солдат, как сквозь строй. Перед ним открыли дверь того самого каземата в подвале – но девок там уже не было. На бадью с водой кто-то положил широкую доску; на доске стояла миска с кашей из ся-и.

– У тебя есть еда, вода и общество, достойное твоего положения, – сказал Лин-И.

– Тут же – никого? – не понял Элсу.

– Так Львят в крепости больше и нет, – хмыкнул Лин-И и захлопнул за ним дверь.

Это случилось в десятый день второй осенней луны.

Запись N135-03; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Дворец Государев

Я брожу по городу в обществе «моего друга» Ча и «его нового друга» посла Лянчина. То есть, мы с Ар-Нелем показываем этому кренделю нашу прекрасную столицу.

Ар-Неля это, кажется, развлекает безмерно – а мне, пожалуй, не очень нравится. Я предпочёл бы пообщаться с послом без посредников: мне тяжело смотреть, как Ча дразнит гусей. С другой стороны, я отлично понимаю, что мой личный контакт мог бы не срастись вовсе. Посол – его имя Анну ад Джарата, «Отважный сын человека по имени Джарату», «Львёнок Львёнка», как говорится, сын не самого Льва, а кого-то из его ближайшего окружения – подозреваю, он общается с Ар-Нелем по той же причине, по какой на Земле даже религиозный фанатик тает в обществе хорошенькой девушки. Анну явно воспринимает общество Ча как общество дурное, а собственное в этом обществе пребывание как грех – но ему трудно устоять.

В таком раскладе я, конечно, ему Ар-Неля не заменю.

Мне остаётся только изображать свиту и наблюдать со стороны. Мой милый-дорогой Ча словно нарочно ведёт именно такие беседы, в которых содержится максимум необходимой этнографу информации. Впрочем, Ар-Нель всего-навсего пытается бороться с культурным шоком на свой лад.

А я отслеживаю разницу менталитетов. Северянин подчёркивает собственную утончённость всеми мыслимыми способами – носит больше побрякушек, чем обычно, вплетает в длинные пряди волос у висков яшмовые бусины, благоухает эфирным маслом местных лилий, весь куртуазный до предела. Южанин, подозреваю, считает чистоту и ароматность серьёзным грехом и выглядит даже брутальнее, чем на первом приёме: он без всякой нужды носит кирасу из чернёной стали, накидывает на неё широченный полушубок и кажется оттого вдвое больше себя самого. Ар-Нель на контрасте с Анну изрядно напоминает девушку, но его, по-моему, нимало не смущает его собственный женственный вид. Анну его показная хрупкость и пушистость больше не обманывают: периодически эти двое меряются силами, и у господина посла ещё не зажила ссадина на скуле – Ар-Нель чуток не рассчитал.

А Анну после того боя разгадал тонкий замысел Ча.

– Ты, вот что – ты похож на хищное растение, – стирая кровь с лица, говорит он несколько уязвлённым тоном. – Внешне – цветок и мёд, а внутри – смерть. Ты – это обман.

– Видишь ли, дорогой Анну, – мурлычет Ар-Нель польщённо и протягивает ему белоснежный платочек из собственного рукава, – подобный обман – урок тем, кто не умеет или не желает замечать сути вещей. Не годится судить о чьих-то силах или фехтовальном стиле, не скрестив с ним клинка. Тот же, кто судит, недооценивая противника из гордыни, самоуверенности или глупости – может быть наказан поражением в бою. Это закономерно, не правда ли?

– Ты убивал? – спрашивает Анну.

– Я?! О, Небо! Конечно, нет! Я не жажду отнимать чужие жизни. Я ломал руки, я выбил глаз одному Юноше, который вёл себя недостаточно почтительно… не считая зубов… но убивать! Ты ведь не считаешь меня жестоким, Анну, не так ли?

Я не думаю, что посол ему поверил – но он продолжает проводить в компании Ар-Неля большую часть свободного времени. Старший посол, Эткуру ад Сонна, «Гордость господина Сонну», пятый принц Лянчина, что-то очевидно подозревает и очень не одобряет этого приятельства – но Анну ухитряется улизнуть при любом удобном случае.

Я сопровождаю их двоих на прогулках, как дуэнья. Ар-Нель слишком легкомысленно настроен; я не хочу, чтобы он попал в беду.

Узнаю множество любопытных вещей, которые Анну раскладывает перед Ар-Нелем, как колоду карт.

Уважаемый Господин Посол не умеет писать и читать. В Кши-На население грамотно почти поголовно – в городах даже есть субсидируемые Домом Государевым трёхлетние школы для обучения детей всех сословий каллиграфии, арифметике, истории и закону; для Лянчина грамотность – редкая роскошь. И то сказать, в Кши-На слишком требовательны торговля и ремёсла, уже изобретён печатный станок и печатные книги сравнительно дёшевы – а воину писать-читать особенно без надобности. Для того, чтобы разбирать каракули, нужны писари; роль писаря в свите послов выполняет толстяк-никудышник… хе, вот ведь привычка! Похоже, я начал думать в терминах Кши-На – в Лянчине обрезанного и образованного человека, выполняющего функции секретаря и духовника, называют бесплотным. Он – не раб; к этому сорту людей в Лянчине вообще изрядно другое отношение. Терпимее.

– Неужели он сам согласился стать таким? – спрашивает Ар-Нель, даже не пытаясь скрыть отвращение.

– Иначе ему было бы никогда не попасть в Прайд, – говорит Анну. – Видеть рабынь Прайда могут только Львята и бесплотные. Это правильно.

– Ах, я не могу представить себе благ, которые соблазнили бы меня на такое! – фыркает Ар-Нель.

– Много денег для нищей родни. Защита Прайда. Разве плохо?

Ар-Нель вздыхает.

– Ваш секретарь – самоотверженный и достойный человек. Вероятно, я – избалованный аристократ… Мне, друг мой, ужасно даже думать о таком – но подобный поступок, в какой-то мере, уважаем. Видимо, честь и благополучие Семьи для вашего народа ещё важнее, чем для нашего.

– Вот видишь, – Анну искренне радуется, когда считает, что его правильно поняли.

Вообще, младший посол – не дурак, как мне, прости Господи, сходу показалось. Ар-Нель оценил его вернее, чем я: Анну любопытен, его интересует окружающий мир, а главное – он совершенно честно пытается понять людей, с которыми общается. В этом смысле Анну кажется самым раскрытым из всей лянчинской свиты.

Он повадился рисовать вместе с Ар-Нелем – неумело, забавно, но вдохновенно. Бродит с ним по кварталам, принадлежащим цеховым мастерам, наблюдает за работой стеклодувов, оптиков, каллиграфов, переписывающих стихи на заказ, механиков, чеканщиков, красильщиков шёлка – интересуется самим процессом ремесла, который явно внове ему как зрелище.

Тай-Е, сердце моё – прекрасен. Столица, Сестрёнка, Матушка, подруга самого Князя Дня, им же и оплодотворённая, город – общая возлюбленная и родственница, украшаемая жителями, как украшают любимую женщину – вот что это такое. Река Ши-А, Серебряная Лента – торговый путь с северо-запада; из других мест ведут дороги – и все дороги в Кши-На ведут в Тай-Е. Здесь великолепные дома из известняка и мрамора разных оттенков, от розоватого до тёмно-серого, почти чёрного, с любимыми аборигенами стрелами-шпилями или острыми башенками, с флюгерами в виде штандарта на мече – в кущах ив, неизменной акации и златоцветника. Здесь Государева Академия Наук, Обсерватория, Библиотека и Госпиталь. Упомянутые кварталы ремесленников – явный зародыш промышленного центра. Площадь Гостей, с выстроенными в широкий полукруг торговыми рядами – место, где можно встретить пришельцев из любых дальних мест. Жителей Мо, к примеру: высоких, крепких и соломенно-светловолосых, носящих что-то, вроде длинных шинелей из войлока потрясающего качества – этот войлок и другие изделия из козьей шерсти считаются основной статьёй дохода в стране. Жителей восточных окраин, горной гряды Ит-Ер, матово-бледных, с чёрными кудряшками, обстриженными по плечи, в кожаных куртках, обшитых полосками серебристого меха: эти привозят своё оружие, мёд, сгущёный сок местных плодов, похожий на фруктовую тянучку, и золотые самородки. Суровых обветренных парней из приморья с их диковинными редкостями – вяленными осьминогами и копчёной рыбой ростом с сома или осетра, зубастой, в колючих гребнях, на которую местные глядят с некоторой опаской. Каких-то тропических ребят в куче косичек, ожерелий и браслетов – с песчаным жемчугом, украшениями и посудой из резных самоцветов, тканями, сделанными, по-моему, из хлопка…

Даже в бедных кварталах – каменные дома и та подчёркнутая чистота, которая отличает Кши-На вообще. Здесь – работают «холодные сапожники» в будках с тремя стенками, рядом с жаровней, шьют, разматывают и красят шёлк, пекут грошовые пирожки и продают с пылу – с жару, а в длинной крытой галерее художники, ещё не снискавшие себе ни денег, ни славы, берутся за серебрушку и четверть часа каллиграфически надписать ваш фонарик на заказ золотом или нарисовать на вашем веере всё, что угодно, дополнив шедевр стихотворной строкой на ваш выбор…

Анну не может удержаться от прогулок, но ему неприятна спокойная вежливость жителей Тай-Е – без тени заискивания перед сильными мира сего. Спокойно-вежливы и исполнены достоинства даже работяги нижайшего пошиба, вроде тех, кто расчищает на улицах снег, не говоря уже о мастерах.

– Они – им надо знать своё место, – говорит Анну возмущённо, когда юный мастер, наносящий узор на оловянный сосуд, улыбается и просит его не загораживать свет. – Он указывает Львёнку! Ему положено быть рабыней, вниз смотреть!

– Я полагаю, ты несправедлив, Анну, – говорит Ар-Нель. – Мы с тобой и этот Мальчик – разные части общей жизни. Аристократ служит Государю, Чиновник – государству, Купец – торгует, Мужик растит ся-и и кормит всех, Ремесленник – создает разные вещи, Воин – защищает нуждающихся в защите. Не годится разрушать части, из которых состоит целое – особенно, части, находящиеся внизу. На них держится верх бытия – если разрушить основу, мир рухнет.

– Тебя послушать, так воин не лучше пахаря, – усмехается Анну. – Пахарь растит хлеб, это – да, это полезно. Но – душа? Что стоит больше – душа воина или душа пахаря?

– Душа пахаря, – смеётся Ар-Нель. – В этом не может быть сомнений. Пахарь не проливает крови и не заставляет никого проливать слёзы. Пахарь обнажает клинок только перед свадьбой – и любую рану своего партнёра ощущает на собственной коже… кто же выше перед Небом?

Анну морщится, шмыгает носом – указывает на Ча пальцем:

– Ты, Ар-Нель, ты нарочно злишь меня!

– Может, это так, может, нет. Видишь ли, дорогой друг… возможно, у нас с тобой разные представления о ценах на что бы то ни было…

– Да! На женщин тоже, да! Ты – в свите женщины, это – позор. Бросает тень на тебя. А ты носишь её знаки, ты всем их показываешь. Ты гордишься, что в свите женщины!

– Я в свите Будущей Матери Государей. Я был её спарринг-партнёром и наставником. Я горд этим, ты прав. Я горд и тем, что смею называть Государыню благословлённым именем – я люблю её.

– Как своего брата? – ядовито спрашивает Анну.

– Как свою сестру. Как отважную и добрую сестру, – глаза Ар-Неля вспыхивают.

– Сестра… нелепое слово. Брат падший. Брат, запятнавший себя. Брат, вычеркнутый из тебя.

– Ах, нет! Боль и гордость рода. Место для нежности в душе.

Чеканщик забыт – принципиальный вопрос. Они выходят из лавки, продолжая спорить – а я за ними. На спорщиков оборачиваются покупатели и парнишка, отложив своё оловянное блюдо, украшенное фениксами, смотрит им вслед. Они идут по узкой улице, не замечая прохожих – в увлечении и азарте.

– Нежность – что это? – спрашивает Анну. Без иронии – просто не знает этого слова на языке Кши-На – и ставит Ар-Неля в тупик. Ча задумывается, даже бросает на меня вопросительный взгляд – но решается обойтись своими силами.

– О, это… то чувство, что испытываешь, рассматривая первый цветок, появившийся на проталине среди снега… или едва обсохшего фазанёнка, только что вылупившегося из яйца – похожего на жёлтый пушистый шарик на ветви златоцветника… То, что чувствуешь к милому, бесконечно уязвимому, нуждающемуся в защите… к фонарику, горящему в сырой ветреной ночи на окне твоего дома.

– Такие слова – для того, кто уже почти не человек? – хмыкает Анну. – Для пустого горшка – для горшка, откуда вытащишь то, что вложил?

Ар-Нель касается собственного лба кончиками пальцев – и делает такое движение, будто стряхивает с них воду: «я не желаю держать в уме этот вздор», достаточно выразительный жест и довольно-таки жеманный.

– Друг мой, это сказано опрометчиво. Надлежало бы относиться с большей бережностью к драгоценному и удивительному сосуду, куда вкладываешь погнутый медяк – не ценишь же ты дороже то, что оставляешь внутри сосуда, мой дорогой? – а вынимаешь слиток золота с голову коня – не дешевле ведь дитя львиной крови?

Анну щёлкает пальцами и хохочет. Толкает Ар-Неля в плечо:

– Не знаю, прав ли ты, но ты находчив в споре! С тобой весело.

Ар-Нель улыбается в ответ:

– Легко найти слова, излагая истину.

– Истина! Это – истина для тебя!

– Анну, видишь ли… Мне кажется, что некоторые вещи, общеизвестные у нас в Кши-На, для Лянчина – экзотическая диковинка… Нечто, вроде стеклянных сторожевых собачек, да? Ты видишь это – и не можешь понять, зачем это нужно: оно ведь непривычно и чуждо для тебя…

– Ты, о чём ты говоришь?

– О любви женщины, – отвечает Ар-Нель, едва заметно пожав плечами.

Анну хватает его за воротник, поднимает к его лицу тонко вышитый край со знаками Юноши:

– Ты, Ар-Нель – ты сам об этом не знаешь! Ты не касался женщины!

Ча мягко вынимает край воротника из пальцев Анну:

– В моей постели не было женщин, мой друг, ты прав. Но в жизни – были. Мать, любившая меня и первая учившая меня держать меч. А ещё меня любит сестра – и я каждый миг помню о дружбе и чистой любви моей Государыни, наполняющей душу гордостью и стремлением оказаться достойным. А что было у тебя?

Анну резко вдыхает – и отворачивается. Спарринг закончился чистой победой милого-дорогого Ча, но, по-моему, он использовал запрещённый приём. Врезал Господину Послу в нервный узел. В болевую точку.

Некоторое время они идут рядом – молча. Потом Ар-Нель трогает Анну за локоть:

– Хочешь взглянуть на мастерскую лучшего оружейника в Столице? Уважаемый Господин Ки-Эт из Семьи Ол, Владыка Огня и Стали – он работает для Дома Государева…

Анну мрачно усмехается, но кивает. Через минуту они оживлённо обсуждают метательные ножи и потрясающей работы мечи для ритуальных поединков. Анну хочет купить длинный и тяжёлый меч с какой-то особой рукоятью, с сложной гардой из витых золочёных веток и обоюдоострым лезвием – воодушевлённо торгуется с мастером, явно развеявшись.

Ар-Нель смотрит на него искоса, делая вид, что страшно интересуется стилетом в ножнах, украшенных опалами. Во взгляде Ча мне мерещится тихая печаль.

Уж не жалеет ли он варвара? Если да – то я меньше понимаю жителей Кши-На, чем думал.

После этой прогулки – у меня безумный вечер.

То есть, начинается-то он очень приятно: Государь свободен от забот и играет в шарады в обществе своих друзей и фрейлин супруги. Разумеется, присутствуют Ар-Нель, Юу, Н-До и Лью, которую при дворе зовут Сестричкой – но вместе с моими старыми знакомыми в игре участвуют несколько новых. Крохотный парень, на голову ниже своей высокой жены, остренький белый мышонок, светловолосый, светлоглазый, с длинными белесыми ресницами, которого называют Маленьким Фениксом – лучший друг Государя и, как говорят, самый опасный боец среди молодёжи высшего света. Его жена – бледная, темноволосая Да-Э, с отличной фигурой и дивными тёмно-серыми очами – хитрюга и любительница солёных шуточек. Молодой офицер со своей шустрой чернявой женой – той самой лихой фехтовальщицей по прозвищу Забияка. Милая компания очень молодых ребят, старшие из которых Ар-Нель и Н-До – я и мои ровесники для них – «Взрослые», и я терпим лишь потому, что никогда не пытаюсь никого поучать. Они воспринимают меня не очень серьёзно, оттого позволяют наблюдать их игры и слушать болтовню.

А игра на сей раз забавная. Настоящее развлечение для образованных и утончённых аристократов, включающее воображение – образ создаётся поэтическим экспромтом с довольно сложным и трудно переводимым на русский язык подбором звуков, непременно – с речевой фигурой, которую можно назвать каламбуром. Если участвует хоть пара игроков с чувством юмора – все будут покатываться со смеху.

Я не играю с ними – я, в конце концов, неотёсанный горец, хоть и учёный. Я записываю эти игры, чтобы порадовать коллег: редкостно очаровательная местная фишка, украшение коллекции традиционных игр молодёжи. Кроме неизбежных и неизменных поединков, в эту коллекцию входят во множестве другие игры с оружием: этакие местные «ножички» – швыряние метательного ножа в мишень или в песок всевозможными хитрыми способами, жонглирование ножами, танцы с ножом, приставленным к горлу или щеке – в зависимости от рисковости играющего. В последнем случае выигравшим считается тот, чей нож не оставит на коже никакой отметки при очень сложных и быстрых движениях, причём попытка держать нож, не прикасаясь остриём к телу, чревата дисквалификацией. На эту игру, в которую очень охотно играют и девушки, мне всегда было страшновато смотреть – лихие смельчаки выдают такие акробатические номера, что я боюсь, как бы они не зарезались.

Ар-Нель, как страстный любитель рисования, научил двор играть «в кляксы» – сначала каждый участник стряхивает с кисти на лист бумаги несколько клякс, а потом все меняются листами и пытаются дорисовать эти кляксы до осмысленного образа. С Ар-Нелем рискуют тягаться только Маленький Феникс и муж Забияки, Ти-Э из Семьи О-Лэ – они видят в кляксах не только набивших оскомину птичек и цветочные гирлянды. Ти-Э как-то ухитрился сплести целый пейзаж с лохматым кривым деревом, хижиной, крытой тростником, и летящей цаплей – но уморительные звери Ар-Неля, каждый – со своей неповторимой физиономией, обычно всё равно выигрывают.

Любимой юношами игрой «в слова» при дворе не увлекаются – вероятно, для семейных пар она кажется слишком эротичной. Правда, я видел, как Н-До играет с Лью, но одно дело – касаться кончиком влажной кисти ладони собственной жены, наедине, а совсем другое – чужой женщины или другого мужчины. Верность тут незыблема, как скала. Я ещё могу допустить существование мужчины, играющего во что-то этакое с юношей – подобные игрушки могут вылиться в поединок, страшно рискованный, но потенциально вполне ведущий к полигамному браку; флирт с чужой женой совершенно немыслим. Любой фривольный намёк чужой женщине воспринимается обществом, как изнасилование с отягчающими. Прелюбодеям нет прощения.

Для того, чтобы представить себе здешнюю замужнюю даму, кокетничающую с другим, у меня не хватает воображения; по крайней мере, мне такие не встречались даже в слухах и сплетнях. «Без боя?!» – обычная местная формула, которой объясняется невозможность подобных отношений.

В общем, я весело провожу ранний вечер, следя за играющими юными аристократами, отпуская хамские шуточки, которые их смешат, и попивая «капли датского короля» с совершенно чудесными слоёными вафлями. Свита Государя заигралась до темноты; я ухожу спать, когда за окнами уже стоит хрустальный… чуть не сказал «мартовский» – вечер. И вот, в этих сумерках, синих, лиловых, прозрачных, освещённых дрожащими огоньками, я вижу шепчущуюся парочку; молодые люди стоят друг к другу ближе, чем им позволяют приличия – судя по костюмам, это юноши, а не парень с девушкой.

Они оборачиваются на мои шаги – и мило здороваются.

Ри-Ё, ага. «Добрый вечер, Учитель». А с ним – Ма-И из Семьи Л-Та, одетый по-столичному, и даже с бусинами в волосах. Ну да, ему, вроде как, только пару дней назад прислал письмо Официальный Партнёр. Ма-И застенчиво улыбается. «Привет, Ник!»

Что там этот шельмец Ри-Ё пел о Букашке и Звезде? Мне кажется, или этим двоим лучше не общаться?

Ладно, это не моё дело. Я только отмечаю, что мой паж обладает сверхъестественными способностями по части поиска приключений. Я его даже не зову. Вполне возможно, что я снова чего-то не понимаю, а Ма-И просто легче разговаривать с плебеем, чем с тем столичным аристократом, которого ему силы Земли и Неба назначили. Вроде как Третий Господин Л-Та тренируется флиртовать и быть храбрым. И вообще, политика, любовь и прочие здешние радости – не моё дело. Моё дело – целая пачка традиционных игр, записанных самым лучшим образом, а политикой нехай доблестный КомКон занимается… если сможет.

Я иду спать; я успеваю заснуть и проспать некоторое время – и меня будит позывной экстренного вызова. Первые такты старинной песни «Опустела без тебя Земля» – я просыпаюсь с мыслью, что мне всё это снится, но стоит мне окончательно опомниться, осознаю: вижу зеленоватые линии карты с указанием места встречи.

Кому неймётся в ночь глухую? Не иначе как КомКон – как говаривал грубиян-Сашка, «вспомни говно – и вот оно!»

Я, про себя проклиная всё на свете, волокусь в дворцовый парк. Дежурные гвардейцы салютуют обнажёнными клинками. Встреченный Господин Смотритель Дворца, проверяющий, всё ли в порядке, вежливо здоровается и выражает сочувствие по поводу моей бессонницы. Я благодарю, мы хохмим насчёт плохого сна в одинокой постели, я высказываю надежду уснуть после прогулки, мы раскланиваемся – я выхожу, наконец, во двор.

Небо прозрачно-ясно, весенние звёзды сияют крупной россыпью. Мир благоухает весной – почти как на Земле: сыростью оседающего, подтаявшего снега и какой-то дымной терпкостью. Мне хочется просто прогуляться в такую чудесную ночь, а приходится искать визитёров… чёрт бы их побрал…

КомКоновская авиетка замаскирована под снежную гору. Гора выглядит уж слишком по-зимнему… тоже мне, гении камуфляжа! Я подхожу, дожидаюсь демаскировки, здороваюсь с Вадиком, беру у него торбочку с кое-какими ценными припасами и убеждаюсь: да, мои знакомые-комконовцы с ним и в полном составе – и ушастый Антон, и Рашпиль. Кто же ещё – в такой момент, когда новая миссия едва начата!

Они довольно неофициально меня приветствуют; я собираюсь сесть на заднее сиденье, чтобы поговорить – и обнаруживаю там молодую даму. Выпадаю в осадок.

Это – земная девица. Плотная и жёсткая, с грубоватым лицом – не по сравнению с местным населением, а в принципе топорной работы деваха. Угловатая, плоскогрудая, с русыми волосами, остриженными по плечи. Я на автопилоте думаю о неудачной метаморфозе – и улыбаюсь собственному уровню вживания в среду. Это чудо улыбается в ответ.

– Ваша новая партнёрша, Николай Бенедиктович, – сообщает Рашпиль. – Ваши успехи в последнее время – неоспоримы, и мы решили, что вам нужен помощник. Вот, рекомендую: Марина Санина, работала на Шиенне и Альсоре. Мастер спорта по айкидо, прекрасная фехтовальщица – большие успехи при работе в агрессивных сообществах…

Это Кши-На – агрессивное сообщество?! Это, чёрт вас раздери, Земля – агрессивное сообщество!

– Не подходит по внешним данным, – говорю я.

Марина вспыхивает:

– Это почему же?! – и распахивает плащ, отороченный горностаем. Под плащом – местное платье с пелеринкой. Местный покрой рассчитан на то, чтобы подчеркнуть женственность фигуры – в данном конкретном случае, на спортсменке, состоящей из одних жёстких мускулов, довольно небрежно расположенных, он смотрится компроментирующе.

– Единственная легенда, которую я могу себе представить – она моя соотечественница, – говорю я. – Горская девочка, с Хен-Ер. Но – давайте, вы все меня убедите, что я в принципе могу с ней закрутить?

– А почему нет? – спрашивает Антон. – Если вы тоскуете по дому…

– Ну… как бы вам объяснить… Приступ ностальгии толкнёт вас на чужбине в объятия пожилой безобразной эмигрантки? А если вас всё это время окружали юные и прелестные аборигенки?

– Это я – пожилая и безобразная? – выдыхает Марина. – Ну, знаете ли…

– Ничего личного, простите, – говорю я. – Я только хочу, чтобы вы поняли. Я служу во Дворце Государевом. В свите Государыни. Там у неё девочки в роли фрейлин – праздничная фантазия мужчины. Сливки общества. Самые очаровательные, самые образованные, самые утончённые. Сама Государыня – невесомый шестнадцатилетний ангел. Мне периодически предлагают всё самое вкусное и чудесное – и я отказываюсь, мотивируя отказ нестерпимой скорбью по погибшей жене… И вдруг появляюсь в обществе Марины… фальшиво, как морковный заяц, а здешний люд страшно чувствителен к фальши в отношениях.

– А почему я должна изображать вашу подружку или, там, любовницу? – спрашивает Марина с нажимом. – Просто соотечественница… знакомая. Приятельница вашей умершей жены, к примеру. Сестра.

– Вдова? – спрашиваю я.

– Нет!.. ой… ну, допустим, вдова. И что?

– И что ж это, Уважаемая Госпожа, вас сюда с гор понесло? Почему вы не помогаете семье мужа? Почему детей не растите? Приключений захотелось?

– У меня нет детей.

– В ваши тридцать-тридцать пять?

– Мне, чтоб вы знали, двадцать восемь.

– Не выглядите… но допустим. Так детей нет? И не будет, у вас неудачная метаморфоза. Почему, кстати? Замуж по расчёту? С нелюбимым дрались? Или вас так, без боя, обрезали – для какого-нибудь неудачника?

Марина сверкает глазами:

– Вы ведёте себя просто по-хамски!

– Да. Я веду себя как нги-унг-лянец. Они – ребята откровенные, что на уме, то и на языке… правда, говорилось бы вежливее – но, по существу, то же самое. А вы ведёте себя, как женщина с Земли. Вы не верите в собственную легенду, не ощущаете себя «условной женщиной». Здесь так нельзя.

Марина вздыхает, переглядывается с комконовцами. Говорит, сдерживая раздражение:

– Послушайте, Николай… у меня серьёзный опыт работы с антропоидами и никогда не было проблем. Здесь воюющее общество – как боец, я стою намного больше вас. Уверяю вас, я вполне в состоянии призвать к порядку любого, кто вздумает как-то мне навредить, так что вы можете…

– Погодите, милочка, – говорю я, вызывая ещё один взрыв еле укрощённого негодования. – Вы собираетесь призывать вашего «условного вредителя» к порядку в бою? Мечом? Не выйдет. Антон, и вы, э…

– Иван Олегович, – подсказывает Рашпиль, глядя укоризненно.

– Простите, Иван Олегович. С вашей коллегой я работать не буду.

– Характерами не сошлись? – спрашивает Антон язвительно. – Или – соскучились по настоящим женщинам и хотели бы манекенщицу с ногами и локонами?

Усмехаюсь. Ах, как тонко, мсье, как тонко!

– Да, соскучился, да, хотел бы. Но дело не в ногах и даже не в локонах, хотя это хорошо бы, конечно. Дело в том, что Марина не готова.

– Я знаю об этом мире всё, – говорит Марина на языке Кши-На, с элегантным столичным акцентом. Филологические способности у неё лучше моих, надо отдать ей должное. – Ваши записи, рекомендованные к просмотру, просмотрела. Полагаю, что моментами вы вели себя вопиюще непрофессионально.

– Вероятно, – говорю я. – Но я прожил здесь немного меньше года и не чувствую, что знаю об этом мире всё, а вы всего лишь просмотрели рекомендованные записи… У вас отличное произношение и, очевидно, отличное чувство языка. Думаю, вы хороши как боец. Но здесь вам это не понадобится.

– Да почему?!

– Поймите, Мариночка, вы – трофей. Вы – проигравший. Вам надо исходить из этого. После поединка, сделавшего вас женщиной, вы – вечно второй. Подтверждённый мужчина – победитель, а вы – проигравший. Вы понимаете, что должны чувствовать?

– М-мм… досаду?

– Я же говорил – у вас неудачная метаморфоза, вследствие чего – дурной характер. Так может рассуждать и вести себя только рабыня – в самом лучшем случае. А значит, ваша героиня не вписывается в мою легенду.

– Но эта загорелая девица… эта Лью…

– Всё, довольно. Иван Олегович, вы курируете этот проект? Я не буду работать с Мариной. Если хотите, можете разрабатывать её миссию самостоятельно – лишь бы подальше от меня – но должен вас предупредить. Марина очень сильно рискует. Миссия, скорее всего, будет провалена.

– Вы – заносчивый жлоб! – заявляет Марина.

– У Марины – большой опыт прогрессорской работы, и до сих пор никогда не было сбоев, – говорит Рашпиль очень убедительно.

– Да ведь в антропоидных мирах! А нги-унг-лянцы – не антропоиды! Они – оборотни, фикция! Я не могу объяснить ощущения от местного безумия за пять минут – я только понимаю, что Марина подготовилась к чему-то не тому, к чему-то, чего не будет. Ничего не поделаешь. По завершении миссии я, вероятно, стану консультантом по этому миру – если выживу, что не факт, вовсе не факт – и тогда буду готовить резидентов, но пока и мне почти ничего не ясно. Я понимаю только, что с таким волюнтаристским настроем Марина не просто не сможет работать – она пропадёт. А я не нянька второму резиденту, и убивать собственную миссию на присмотр за коллегой, рискующим попасть в беду, не могу себе позволить.

– Вы попросту изображаете из себя незаменимого, – говорит Марина. – Сперва хамите мне, а потом делаете вид, что заботитесь о моей безопасности? Глупо, знаете ли.

– Считайте, что я вас тестировал, – говорю я. – Простите меня за резкость, Мариночка. Вы, безусловно, могли бы работать в других антропоидных мирах, где ваш боевой пыл и самостоятельность принесут пользу делу. Но здесь – нет. Я не могу брать на себя такую ответственность.

Комконовцы переглядываются. Я всё понимаю: им, конечно, очень нужен собственный резидент здесь, но оставлять человека на верную смерть или рисковать провалить операцию они не станут.

Марину несёт, она смертельно оскорблена, но эти зубры знают, что моим суждениям можно доверять – я тут давно, и меня пока никто не пытался убить.

– Хорошо, – говорит Рашпиль. – Мы организуем переподготовку, Николай Бенедиктович.

У меня гора с плеч сваливается.

– Ну вот и отлично, – говорю я, уже совершенно на него не злясь и всё простив. – Вероятно, мы сработаемся. Вы уже просматривали рекомендованные записи с послами Лянчина? Будет больше.

– Вы – отличный резидент, – расщедривается Рашпиль. – Мы постараемся учесть ваши доводы.

Я сердечно прощаюсь со всеми, пожимая руки. Марина демонстративно отворачивается.

Они покидают дворцовый сад задолго до рассвета. Я стою, смотрю в опрокинутый чёрный купол, мерцающий мириадами звёзд, и думаю о земной женщине.

Под одеждой она – настоящая. Не «манекенщица с ногами и локонами», конечно, но настоящая, а не то «почти», каковы здешние «условные девочки» в начале метаморфозы – увы, никому из землян не случилось увидеть, каковы они нагишом в конце её. Я почти жалею, что выпроводил Марину слишком бесцеремонно.

Можно было бы поболтать под звёздами… этакий жёсткий съём в полевых условиях…

Вот же глупости лезут в голову!

А здешние ребята… они в моих снах превращаются в совершенно настоящих женщин, без всяких «почти»… особенно…

Ну да. Милый-дорогой Ча, этот кривляка Ар-Нель – иногда снится в облике той самой, «с ногами и локонами»; я отлично сознаю, что сон может быть весьма недалёк от действительности.

Кожа двадцатилетней девушки, да ещё и от природы совершенно гладкая, с той шелковистостью, какая бывает у земных детей… Глаза – сине-серые, скорее, тёмные, чем светлые, и ресницы длинные, тёмные. Зато волосы, как в старину говорили, «чёсаный лён» – бледно-золотые, блестящие, роскошная ухоженная коса. Узкие ладони с длинными пальцами – руки художницы. Тонкое, нервное, очень интересное лицо – выразительное… Голос довольно низкий, но во время трансформа станет намного выше… И острый, надменный, насмешливый разум…

Ах, ты ж… оборотень… Пропади я пропадом, ты ж, милый-дорогой, явно создан вашими Небесами, чтобы продуть поединок! Ты уж слишком явно намекаешь на это, ты был бы дивно хорош в роли дамы, тебе нравится обманывать внешней беззащитностью. И в снах именно ты слишком уж часто превращаешься в очаровательную женщину от поцелуев, от прикосновений – действительно течёшь, как вода… Следствие профессиональной деформации личности этнографа, эротических фантазий и тонкого компромисса сознания с подсознанием: мой разум вполне способен принять метаморфозу, но отрицает почти всё, ей предшествующее.

Для дела мне лучше обо всём этом не думать. Руки художницы… меч они держат так же надёжно, как кисть. Впрочем, Ар-Нель недостижим, как небеса: я, очевидно, вообще не могу быть принят им всерьёз в качестве спрарринг-партнёра – уродливый, старый и неуклюжий плебей, у которого меч к ножнам приржавел. Ар-Нель крут даже в игре – можно себе представить его в настоящем бою. Я мечтатель? Я потенциальный труп, ха! Что бы я не воображал на эту тему, всё это – только сны и фантазии. Сны и фантазии, оэ…

* * *

Анну сидел на подоконнике и разглядывал картинку, приклеенную к дощечке. Подарок.

Нарисован котёнок-басочка. Не такой, какие во множестве живут в Чангране – здешний котёнок, очень пушистый, круглоглазый, с крохотными приложенными ушками, с пышным, чёрно-белым, полосатым воротником. Мягонький, как все маленькие баски… только…

Этот котёнок только что скакал по глубокому снегу: видны ямки – следы маленьких лап. Он скакал к двери дома, но дверь закрыта – и зверёныш тянется на задних лапках, скребёт коготками обледеневшее дерево… почему-то понятно, что холодно ему – а на двор уже крадутся сумерки, здешние зимние сумерки с убийственным морозом…

Анну тронул пальцем в углу листа кошачий следок, заполненный тонким витым орнаментом. Надпись. Ар-Нель написал – и сам прочёл. «Впусти меня!»

А нет до бедного зверёныша никому никакого дела. Он, может, и жил в доме – средство от мышей, чтоб ничего не грызли… только про него плотно забыли, дверь закрыли и ушли. Может, вообще уехали. Вернутся – увидят окоченелый комок, примёрзший к насту… Зачем Ар-Нель нарисовал такую картинку?

Анну погладил нарисованного зверька. Какое-то колдовство в этом, верно, было. Наверное, Истинный Путь не зря порицает изображения живых существ. От таких картинок душу дёргает, как больной зуб. Если б увидать такое не на картинке – взял бы за пазуху создание Творца, погреть, а тут ведь ничего сделать нельзя. Вот так и будет бедная тварюшка всегда, пока бумага не рассыплется пылью, мёрзнуть, скрести дверь, чтобы впустили погреться – и никто во веки не впустит…

Всё-таки, что-то нечистое в Ар-Неле есть. Иначе – откуда бы он узнал, что эта баска Анну зацепит? Что напомнит о той, другой?

Та, правда, была совсем уж другая, не такая трогательная. Тощая, гладкая, почти без воротника, чёрно-рыжая, с белой полоской от кончика носа до середины лба – и с раздутым животом. Вовсе не детёныш, а вполне себе взрослая самка, вот-вот сама детёнышей принесёт.

И вся в крови – ухо полуоторвано, из шеи вырван клок шерсти, лапа перекушена – но пытается драться. Глупо ей было драться с целой стаей собак – всё равно порвали бы – но встрял мальчишка, такой же плебей, как эта баска, с палкой. Махнул через забор, пнул репьястого пса ногой, другого протянул палкой вдоль спины… Можно было бы только посмеяться, глядя, как мальчишка воюет с бродячими псами из-за облезлой зверушки – но тут в свару кинулся золотистый пёс брата Зельну. Такой был большой холёный зверь, сильный – на один укус ему какая-то уличная баска… но эта безумная тварь вцепилась ему когтями в самый нос, и Зельну закричал: «Если эта гадина ему глаза выцарапает, я с неё живьём шкуру сдеру!»

Анну до сих пор не может понять, как у того мальчишки, плебейского отродья, хватило храбрости… ему-то тоже глупо было замахиваться палкой на пса Львёнка – за такое и убить на месте могли. Зельну вполне мог, да что там мог – убил бы. Идиотский поступок… из-за баски, из-за простой баски, да ещё и облезлой, да ещё и беременной…

Баска сама полезла в руки этого мальчишки. Вскарабкалась по штанине, марая кровью – а он одной рукой прижал её к себе, а палка была у него в другой. Замахнулся на пса Зельну палкой – тот и отскочил. Может, этот несчастный плебей не успел сообразить, что пёс-то уже не бродячий? Или в пылу драки мальчишке было не до этого?

А Зельну рявкнул: «Ты, холуй! Хочешь, чтобы тебя тоже собаками затравили?», – и Нолу ухмыльнулся и сказал: «А он без платка, брат». А юный Анну смотрел на всё это с седла – и ему было очень…

Ему почему-то не хотелось, чтобы золотистый пёс Зельну сожрал баску – а старшим братьям хотелось. Ввязаться означало признать, что ты «маленький», «сопляк», «слабак» и «боишься крови». Львёнок не должен показывать слабость, не должен раскисать – какой же ты воин, если тебе поганую баску и ту жалко? Какие могут быть отношения с ничьим живым существом? Убей, убей! Ты должен убивать легко, если чего-то стоишь.

Даже золотистый пёс Зельну был не просто так, а для собачьих боёв. Зельну уже выиграл на боях новое седло с тиснёным узором, чепрак и пару метательных ножей – а те, кому принадлежали проигравшие псы, перерезали им горло. Зачем для боёв сука? Она всё равно что издохла…

И Анну знал, что Зельну поступит со своим золотистым псом так же, стоит ему повернуться перед другой собакой кверху пузом. Презирай слабость! Ненавидь! Ты же воин!

А эта баска – она себя проиграла. Это – баска-рабыня. Убить, убить!

И этот дурак-плебей, щенок, сопляк, отребье – посмел замахиваться палкой на имущество Львёнка, пусть даже и не разобрав в суматохе! Его – тоже убить, тут же, чтобы другим было неповадно – всё правильно, но Анну не хотелось, чтобы Зельну перерезал горло этому несчастному дурачку, как побеждённой собаке…

А плебей потерял платок, пока перелезал через забор – платок зацепился за сучок, там и остался висеть. И мальчишка взглянул на этот платок, как на ворота, которые могли бы закрыть его и его баску-калеку от Зельну – только вот осечка вышла…

Когда Зельну обнажил клинок, а плебей прижался к забору, Анну не выдержал – слабак и сопляк, да.

– Слушай, – сказал он делано-фатовским тоном, – оставь его мне, брат.

На него все старшие братья посмотрели. И Нолу снова ухмыльнулся и сказал: «Ах, да, Анну пришла Пора». А мальчишка с баской, у которого лицо стало жёлтым, как воск, взглянул Анну в лицо и сказал: «Лучше убей», – и глаза у него показались вдвое больше от слёз. И Анну изо всех сил захотелось отпустить его домой… или сказать что-нибудь такое, что заставит его улыбнуться.

Но на Анну смотрели старшие братья, ему надо было показать, что он уже взрослый, что он – Львёнок, что он – воин… и всё уже решилось само. Зельну спросил мальчишку, где его дом – и мальчишка показал, где дом. Безразлично уже. Отстранённо. Как рабыня или оживший мертвец.

Анну заплатил его отцу. Честно. Выгреб из карманов всё, что нашёл – на десять, может, на одиннадцать «солнышек». Старый плебей кланялся и благодарил – а на мальчишку тоже смотрел, как на мертвеца. Старик так же понял – его сына больше не будет; он только радовался, что Анну заплатил – ведь мог бы взять и так, после истории с палкой-то…

Первая – и единственная личная рабыня Анну. Вот такие дела.

Умерла от метаморфозы. Анну мог и не смотреть на тело: старая рабыня сказала утром: «Твоя девка умерла сегодня ночью, господин. Сейчас её закопают», – отлично обошлись бы и без него, но он пошёл и взглянул. Она уже окоченела. Не успела стать совсем женщиной.

Отец потом сказал: «Она была ещё девчонка, не совсем в Поре, наверно. Такие часто дохнут. Не огорчайся так, свет клином не сошёлся, у тебя будут и другие», – а Анну хотелось пойти и убить кого-нибудь, только он не знал, кого. Не понимал, кто виноват.

Брать её было… как убийство. И как после убийства Анну был в её крови, потом отмывался от её крови. Потом его клонило в сон, но надо было уйти, и он заставил себя подняться. Он думал, что рабыня без памяти – но она открыла глаза и ухватилась за его руку. Сказала: «Останься».

После всего этого – «останься»! Анну почувствовал злость, презрение, брезгливость… но и ещё что-то, чего не опишешь. Вырвал руку, ушёл, бросив девчонку старым рабыням – а хотелось остаться. Она заставила его захотеть – и надо было бежать, чтобы по-прежнему быть сильным, быть воином… А к ней пришла покалеченная баска. Лежала на груди и лизала. Анну потом заглядывал и видел – баска всё там.

Баска пропала, когда рабыня умерла. Анну её искал, но баска ушла совсем. Наверное, думала, что рабыня заступится за её детёнышей, а когда рабыня умерла, баске стало понятно, что ее баскочат утопят. Вот и ушла. Всё правильно.

У Анну всё это болело, наверное, год. Может, чуть больше. Потом прошло. У Анну были общие рабыни, были пленные и были девки. Та, которая сказала «останься», ушла куда-то в дальние закоулки снов, перестала мучить. Новых он презирал, брал и забывал – никогда не хотел оставить себе. Да никому из них и не пришло бы в голову звать его остаться – они были обычные рабыни. Чужие рабыни.

Это у северян есть множество слов, обозначающих рабыню. «Мать», «сестра», «женщина», «любимая», «подруга», «дама», «госпожа»… какой смысл? Родство – дело мужчин, товарищество – дело мужчин, война и власть – дела мужчин. Зачем для рабыни столько слов?

Рабыня, которая родила Анну… Сморщенная старуха, смотрит снизу вверх, глаза мокрые, руки трясутся. «Мой господи-иин!» Мать. Плебейское слово. Странное чувство. Стыд? Если бы Анну думал, что обошёлся без рабыни, появляясь на свет, если бы думал, что принадлежит только отцу – было бы легче.

Рабыня была совершенно бесполезна. От неё внутри Анну происходили только смертельный стыд, раздражение – и приступы странной слабости, когда вдруг начинаешь сомневаться в себе, сомневаться во всём. И безнадёжная брезгливая жалость… Стремясь избежать этих чувств, маленький Анну избегал и рабыни. Тем более, что старуха больше не рожала детей, а занималась какой-то хозяйственной суетой в саду – и было легко её избегать. Анну старался выкинуть из головы любой намёк на родственные чувства к рабыне – и изо всех детских сил любил отца. Отца можно было любить без унизительных чувств, без жалости и стыда. Сильного человека можно любить спокойно и честно, можно уважать, как наставника, можно доверять, как старшему, много повидавшему… А потом Анну вырос и стал воином.

И предполагалось, что воин не станет думать о рабынях. Что воин возьмёт, кого захочет – сломает, заставит подчиниться, приведёт в дом, заставит рожать детей своей крови… не думая. Не жалея. Не воспринимая иначе, чем просто вещь, личную вещь… трофей…

Анну казалось, что все так и делают. Кто-то украшал своих рабынь побрякушками и тряпками, возбуждающими желание – это было смешно. Кто-то лупил своих рабынь так, что они умирали, не успев родить – это было глупо. Но никто, как будто, обо всём этом особенно не думал… по крайней мере, говорить о рабынях как-то иначе, чем «сладкое тело» – в виде фривольной шутки, казалось невозможным. Как жалость.

Анну считал, что он один такой. Слабак. Сопляк. Дурак, которому хочется услышать от той, что стала его вещью – «останься» – и остаться. Об этом он молчал со всеми – с родными братьями, с братьями-Львятами, с отцом, с солдатами, преданными ему – которым, вообще-то, можно было доверять.

Трещина в душе. Но она не мешала Анну быть хорошим воином, эта трещина.

«Ты слишком много думаешь», – говорил отец. «Ты слишком много думаешь», – говорил Наставник. «Ты слишком много думаешь, – сказал Лев после битвы за чужой город далеко на юго-востоке. – Ты с твоими волчатами принёс Прайду новые земли, ты принёс Прайду много золота, ковров, самоцветов, лошадей и рабынь, но тебе всё равно лучше думать поменьше». И Элсу шепнул Анну, отведя его в сторону: «Знаешь, ты не должен показывать, что понимаешь больше других. Подумают, что ты хочешь вскарабкаться по головам… на самый верх. Будь осторожен».

И Анну захотелось погладить Элсу по щеке, но это вышло бы смешно, двусмысленно и вызывающе, а Элсу был двадцать шестым Львёнком Льва и чем-то отличался от других, и нравился Анну… а сейчас он оказался в плену у северян, ему грозила ужасная участь и Эткуру сказал: «Лев никогда ему не простит»…

Эткуру сослали сюда. Лев заставил его возглавить эту миссию, приказал. Эткуру не терпел Элсу, «маленького паука», который «за любую подачку готов Льву ноги лизать» – если Эткуру прикажут перерезать Элсу глотку, он перережет, не сморгнув… Анну сам попросился. Взглянуть на север. Сделать что-нибудь для Львёнка, который попытался оказать ему услугу – предостеречь от братьев, готовых порвать на части за место в тени трона. Возможно, остановить руку Эткуру. И Лев отпустил Анну очень легко; жаль, дал в сопровождение собственных людей, а не волчат, прошедших с Анну сотни миль по раскалённому югу…

На юге, однако, всё было гораздо проще. На войне оказалось проще, чем в посольстве.

На юге боевые верблюды шли по пескам, оставляя за собой вздымающуюся пыль, сквозь дрожащее марево раскалённого воздуха. Белые стены возникали из этой знойной дымки и рушились, поглощаемые песком, как миражи. Грёзовая вода плескалась под ногами верблюдов – злой обман гуо, взлетающие брызги света, сухая слепящая иллюзия – и армия плыла в этой выдуманной воде, а в выгоревших небесах кружили стервятники. И каждая неожиданная зелень была как подарок Творца, и каждый город с огнями на башнях был как каменный цветок посреди песка, и каждый бой был чем-то большим, чем просто война – словно чужие солдаты ждали лянчинцев, в нетерпении обнажив клинки, готовые победить или умереть… получить или принадлежать, если уж на то пошло. Что-то особенное сквозило в рабынях войны – тёмное пламя под пеплом, будто опасная жаркая красота могла заменить побеждённым свободу… Уцелевшие жители покорённых городов не смели поднять на победителей взгляда, мир лежал ниц, когда по нему шла армия Лянчина – и в этом Анну виделась жестокая истина. Анну пересыпал горстями чёрный песчаный жемчуг, а яростное солнце усмиряло свою нестерпимую злобу на всё живое в лабиринтах чужих, но странно знакомых улиц. И жизнь казалась совершенно простой, понятной и честной, прозрачной, как вода в канале.

А на севере были бескрайние поля, покрытые снегом, угрюмые чёрные леса, прямые улицы городов – открытые всем ветрам, без крепостных стен – их зимняя чистота и неприступная суровость, чуть смягчаемая весёлыми красными фонариками. На севере были рукотворные вещи, которые тяжело объяснить, вроде чародейских часов на городских башнях: резные стрелки отсчитывают красный час, синий час, лиловый час… И наконец – на севере жили белокурые девственники с невероятными глазами, бесстрашные, спокойные и холодные, как здешнее бледно-голубое небо, вызывающе интересные и совершенно чужие. Анну не видел на их лицах ни страха, ни ненависти, похожей на жажду – только насмешливый и безжалостный холод злой зимы – и ему страстно хотелось стереть это выражение хоть с одного лица. Анну помимо воли думал о войне, а не о миссии; он не мог не думать о том, что в случае войны свело бы его с северными солдатами, разглядывающими его глазами цвета льда на горных озёрах – и в конце концов эти мысли как-то превратились в явь. С некоторых пор Анну смотрел на луну и видел лицо Ар-Неля. Ар-Нель был первым северянином, с кем Анну скрестил клинки – пусть даже в игре, и палки заменили мечи – к тому же Ар-Нель подарил ему картинку с замерзающей басочкой, будто понимал всё.

Спарринги с Ар-Нелем дали Анну ощутить его упругую силу – опасную пружинящую гибкость узкого лезвия – а прохладный покой, в котором, похоже, пребывала душа Ар-Неля, Анну воспринимал как вызов. Желание прикоснуться к Ар-Нелю стало почти наваждением – как взять чужого солдата, после боя, раненого много раз, в песке и крови – когда жизнь, возможно, оборвётся раньше начала метаморфозы, но момент близости похож на откровение. Ощутить, как на смертельном пике ненависть снова переплавляется во что-то мучительно прекрасное, хоть и недолгое…

Анну сидел на подоконнике в дальнем покое, смотрел, как розовеет к холоду закатное предвесеннее небо – и бездумно гладил нарисованную баску. «Впусти меня» – а то я замёрзну. Впусти меня в душу. Останься.

Я очень хочу сразиться с ним всерьёз, думал Анну, чувствуя боль, тоску и вожделение. Это согреет его… хоть на миг. Он отличный боец, но, кажется, считает любой бой со мной шуткой… и я… убью его. И получу. В тот момент, когда убью – сделаю своим. Насовсем, как кровоточащий рубец на душе, как умершего не сдавшимся, как упавшую звезду. Впущу в себя, приму, не унижая метаморфозой… даже если потом буду жить одними воспоминаниями – всё равно…

А если вдруг…

Да и пусть. В конце концов, жизнь – не такое важное кушанье, чтобы держаться за неё всеми когтями. Если Ар-Нель сможет убить меня… да и пусть.

И никто из нас не унизит другого. Он очень умён, этот северянин. Он меня поймёт.

Запись N135-05; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Дворец Государев

Любовь к ширмам делает жилище в Кши-На очень удобным для шпионов. Вообще-то, я не люблю подслушивать, но иногда только так и можно добыть эксклюзивную информацию, о которой умолчали бы при тебе. И я стою за ширмой, расписанной пионами, в будуаре, и слушаю крайне любопытную болтовню нашей юной королевской четы.

Вообще-то, ждал, когда их августейшие величества соизволят покинуть спальню, где обсуждают текущий политический момент, и пойти, наконец, завтракать. Заслушался – а теперь из-за ширмы не выйти.

– Он упрямый, как необрезанный осёл, – говорит Вэ-Н с досадой. Вэ-Н – «благословлённое имя» нашего Государя, никто, кроме Ра и ближайших друзей, его так не зовёт. «Вэ» – Свет. «Вэ-Н» – с нужной интонацией – «Свет Разума». Матушку Ра, Снежную Королеву, между прочим, зовут И-Вэ, Небесный Свет… ну да это пустяки. – Он нестерпим, – продолжает Вэ-Н. – Он не разговаривает, не умеет да и не хочет. Только настаивает и давит. Брат ему безразличен – иногда мне кажется, что своего Младшенького он бы своими руками задушил – а цель лишь в том, чтобы не дать именно нам его убить или изменить…

– Мне тоже не нравятся переговоры, – отзывается Ра. – Вы сшиблись лбами и замерли, как олени по весне. Я не могу определить, чем это кончится.

– Я собираюсь стоять, упершись рогами, пока у него копыто не соскользнёт, – в голосе Вэ-На слышен злой смешок. – Пока он не пойдёт хоть на какие-то уступки, его несчастного братца ему не видать. Братца будут везти из приграничной крепости хоть до будущей осени! А без братца этому гаду не уехать, Лев не велел… лишь бы бедняжка не издох, пока его Старший торгуется!

– А на самом деле ты его сюда не требовал? – спрашивает Ра. – Вэ-Н, помоги мне пристегнуть ножны… я хотела сказать, он всё ещё на границе?

– На самом деле он давно в Башне Справедливости, – фыркает Вэ-Н. – Его привезли ещё в начале зимы, по приказу Отца, но здесь и мне кажется надёжнее. Я сам за всем этим присматриваю. Он очень смирный, этот Младшенький. И кашляет. И просил меня о милости.

– Домой хочет? – в голосе Ра я слышу сочувствие.

– Умереть хочет, – режет Вэ-Н холодно. – Очень. Просил дать взглянуть на отобранный меч – и убить. Кашляя во время разговора. Поэтому и боюсь, что подохнет.

– Тебе его не жаль?

– Я его сюда не звал… прости, Ра. Я не могу позволить себе думать, что он наш ровесник, что он болен и что у него здесь никого нет. И не хочу. Раз уж пошла такая торговля, я его продам, и всё. Дорого. Если мне не удастся получить за него землю, я куплю покой на границах.

Ра вздыхает.

– Я понимаю. Но, быть может, мы сейчас можем… что-то сделать, чтобы ему стало чуть легче?

– Я сделал, – отвечает Вэ-Н. – Послал к нему врача. Всё.

Ра молчит.

– Думаешь, это не по-человечески? – спрашивает Вэ-Н. – Жестоко, да? Но что я могу сделать ещё? Он – не человек, а отвлечённый принцип, предлог для переговоров, пример, чтоб кое-кому было неповадно…

Ра молчит. Вэ-Н говорит грустно:

– Мне жаль, что это не может сделать кто-нибудь другой. Что я вынужден думать об этом сам, – и, изменив тон, явно переводя разговор на более весёлую тему, продолжает. – Ра, помнишь, когда ты утвердила Ника Всегда-Господином, он пробормотал что-то? Ар-Нель утверждает, что он сказал: «Я отроду Всегда-Господин»!

Ра хмыкает. Дверь в будуар с тихим шипением отъезжает в сторону. Я слышу их шаги и голоса уже совсем рядом.

– А знаешь, что об этом сочинила твоя Да-Э? – говорит Вэ-Н. – Маленький Феникс мне передал. В горах, мол, живёт племя таких людей… Всегда-Господ от природы, которые никогда не меняются. Не могут, потому что. Если обрезать – они умирают. Половинки людей, ха!

Ра хихикает.

– А дети к ним с неба падают? – спрашивает она ехидно. – Госпожа Ит-Ор иногда что-нибудь говорит… стыдишься, что у тебя есть уши. Наверняка она рассказала, как в этом племени рожают мужчины, – и фыркает. – А, это просто ужас, послушай! Как ни представь, всё выходит ужасно! И непристойно!

Вэ-Н хохочет.

– Не угадала! В этом племени некоторые дети рождаются… как бы сказать… сразу женщинами. Своего рода Всегда-Госпожами, они ведь тоже половинки. И очень удобно – никаких поединков, никакой борьбы, никакого соперничества… никакой любви. Всегда-Господину назначают Всегда-Госпожу… а может, и не назначают, а они просто спариваются. Сразу.

Кажется, Ра лупит своего Государя ладонью по спине:

– Фу! Перестань! У вас с Да-Э грязное воображение! Сразу даже скот не спаривается.

Вэ-Н резвится:

– А что? Тогда понятно, почему Ник никогда не сражается. Он не привык, ему не интересно. Ему надо, чтобы… ну не знаю… чтобы… может… ну спроси у Да-Э, как у них, по её мыслям происходит, у половинок! Может, они все – со всеми. Зачем им привязываться друг к другу? Между ними нет ничего.

– Ну что ты! – пытается возражать Ра. – А дети? Дети же должны знать, кто их родители?

– Это у людей. А у половинок – представь! Если она – Всегда-Госпожа, может, она уже сто раз была с разными мужчинами! Без поединка – что ей помешает? Как ты определишь? Она – с рождения такая. Она привыкла. Ей не стыдно.

– Ник любил жену.

– Он так говорит, потому что не может с людьми!

– Всё это – болтовня, – говорит Ра сердито. – Таких половинок не бывает. И вот так, просто так, с кем попало, сразу, тоже не бывает. Даже звери сражаются за любовь, а ты говоришь про Ника такие вещи. Он тебя бесит?

– Да нет, – говорит Вэ-Н виновато. – Это просто… глупости, смешно. Нет, Ник не бесит. Он же мне подарил… тебя. Я ему благодарен. Но он меня смущает. Тревожит. В нём есть что-то нечеловеческое – и я понимаю, почему ты назвала его демоном.

– А мне с ним наоборот было очень спокойно, – говорит Ра. И подумав, добавляет. – Только иногда я его боюсь, хотя он никогда ничего плохого не делал.

– Я думаю, Ник тебе до смерти предан, – говорит Вэ-Н. – Как Государыне. Он добрый и честный. Но время от времени от него веет холодом… когда он явно ничего дурного не хотел. И знаешь… я не могу представить себе женщину рядом с ним. Иногда он так смотрит на Юношей… как на маленьких детей, на щенков, котят, птенцов… не как на взрослых людей.

– Да! – радостно соглашается Ра. – Как на маленьких детей! Он очень любит детей… а вот взрослых как-то… то ли не любит, то ли не понимает…

– Он знает, что нужно делать с детьми, – задумчиво говорит Вэ-Н. – Оберегать, лечить, играть с ними, слушать их болтовню… А вот откуда дети берутся – он словно не знает. Я никогда в жизни не видел таких странных людей. Я порой готов поверить, что Ник – демон или вправду человек-половинка. Знаешь, моя кровь, я благодарен ему и никогда не забуду его услуги… но между нами стоит что-то. Не сила рода, не Семьи, не статус… просто он совершенно чужой. Иногда у меня такое чувство, будто рядом с моим троном завёлся медведь. Очень сильный, думающий, почти как человек, даже говорящий… но медведь…

Ра проходит мимо ширмы. Шуршит шёлк.

– Я голодна. Скажи Господину Смотрителю, что Государыня хочет печёных плодов т-чень, вафель и чок, ладно?.. а о медведе… я понимаю, что ты имеешь в виду. Сестричка говорила, что в дни её метаморфозы Ник помогал ей, как мать, и смущал до слёз. Нечеловеческой отстранённостью.

Они выходят из будуара. Я выжидаю немного и тоже выхожу. Ошарашенный.

Резоны КомКона: они агрессивны, они опасны, у них неконтролируемые инстинктивные импульсы, которые могут побуждать их сражаться со всем, что шевелится. Они не смогут общаться с нормально воспроизводящимися расами без эксцессов. И бред это всё собачий.

Я так надеялся, что уже стал им своим! Я приложил так чертовски много сил, чтобы стать им своим – а они считают меня медведем в гостиной! Они чуют во мне чужое. Они иногда делают вид, что приняли меня – из чистого великодушия – но никогда не затевают со мной своих шутливых потасовок, которые заменяют им любовную игру. Они мне ближе, чем я им.

И уж конечно, никто из них никогда не изменится для меня – глупо, но отчего-то эта мысль огорчает меня неожиданно сильно. И вдруг приходит ещё одна.

Я – самый успешный резидент на Нги-Унг-Лян. Со всеми остальными что-то случилось. Мне говорили разные вещи, я смотрел рекомендованные к просмотру записи… я принял за чистую монету доклад о фобиях, убийствах и нервных срывах… о том, что андрогины землянам до тошноты отвратительны. О том, что они смертельно опасны беззащитным перед Кодексом Этнографа пришельцам.

Всё это – деза. Обман. Меня напугали букой, как младенца, который может полезть в подвал без спросу. Меня подстраховали, как ребёнка – или…

Вот интересно, а что, в действительности, произошло с остальными? Почему я больше не верю в то, что местные жители их неспровоцированно убили? Почему я перестал верить не только информации КомКона, но и некоторой части информации своего родного Этнографического Общества? Кто-то из нашего начальства хранит репутацию сотрудников? Репутацию конторы?

Что делали на Нги-Унг-Лян мои соотечественники? Что на самом деле они делали?

У меня под рёбрами ворочается холодный и склизкий клубок змей. Неверие и стыд.

И именно в таком состоянии я натыкаюсь на посла Анну. Он сидит на подоконнике в обширной гостиной, украшенной громадными панно, вышитыми стеклярусом на шёлке, и с полуулыбкой смотрит в окно, подняв створку, обтянутую пергаментом.

– Привет, Львёнок, – говорю я.

Он оборачивается, улыбается уже мне. Мечтательно. На нём – надраенная кираса, широченный камзол из бархатистой тёмно-синей материи поверх неё, высокие сапоги, подкованные сияющими железками. Анну при полном параде.

Я выглядываю в окно. Во дворе, у каменной чаши с вечнозелёным кустарником, милый-дорогой Ча, украсивший себя, чем Бог послал, болтает с сменившимися с караула гвардейцами.

– О поединке мечтаешь, Львёнок? – спрашиваю я, на миг ощутив что-то вроде лёгкой ревности.

– Не сейчас, – говорит Анну. С этакой светлой грустью. – Перед отъездом.

– Почему? – удивляюсь я. – Как же ты… когда же проигравший меняться будет, если что?

– Не будет меняться, – говорит Анну с той же улыбочкой. Маниакальной. – Не будет проигравшего.

У меня на миг выбивает дыхание. Анну смотрит на Ар-Неля за окном повлажневшими блестящими глазами. С рискованной нежностью.

– Ты что это задумал, посол? – говорю я далеко не так дружелюбно, как хотелось бы.

– Да, – говорит Анну и кивает. – Он умрёт, да. Или умру я. Да. Между нами – граница, статус… но я… он умрёт. Я думаю.

– Нет, – говорю я. – И не думай даже. Забудь. Я поговорю с Ар-Нелем, я его запру, в конце концов! Он – мой друг, я не позволю тебе так с ним поступить.

Глаза Анну суживаются.

– А как ты ему запретишь? – говорит он с нажимом и насмешливо. – Ты его удержишь? Ветер удержишь? Огонь запрёшь? Он тебя послушается?

Его несёт. Я вдруг понимаю, что на самом деле он влюблён до полного сумасбродства. В его голосе я слышу абсолютное восхищение, чистое, как кактусовый цветок. Сукин сын.

Герой-любовник. Немедленно привести в чувство.

Южане в экстремальные моменты вступают в плотный телесный контакт. Я хватаю его за отвороты камзола и тяну к себе. Выдыхаю в лицо:

– Хочешь миссию провалить? Думаешь, я не расскажу Снежному Барсу? Ар-Нель – его любимый слуга, друг, можно сказать, а ты из-за своего дурного сантимента собираешься его убить? Всё равно, что – украсть? Молодец.

И Анну теряется, пасует, отстраняется, криво усмехается, убирая мои руки со своей одежды.

– Брось, Ник… так это я… это шутка. Зачем мне убивать его? Смешно же…

– Ничего смешного, – говорю я хмуро. – Ты вправду об этом думал, со стороны видно. Он с тобой, как с другом, доверяет тебе – а ты хочешь убить, варвар… чтобы он тебе на нервы не действовал, да? Слишком хорош для тебя? Нельзя тебе любить северян? Не можешь любить, не умеешь, да, убийца?

Анну скользит взглядом по потолку и по стенам. На его скулах горят красные пятна. Я вдруг замечаю, какое у него милое лицо, когда он забывает строить из себя мачо – скуластое, с чуточку азиатским раскосом, четким очерком рта, жёстким взмахом бровей и при этом – с несколько детской, наивной манерой смотреть на собеседника.

Мог бы быть в высшей степени своеобразной восточной красоткой, думаю я – и едва удерживаюсь от приступа истерического смеха.

– А я – я правда, я понимаю, – говорит Анну смущённо.

– Что понимаешь? – окликает Эткуру, подошедший сбоку. – Экхоу, Ник. Привет, Ник.

– Привет, Львёнок, – говорю я. Эткуру – некстати.

Старший посол хмур и зол. Его, впрочем, нормальное расположение духа в Кши-На – в той жуткой дыре, куда его явно сослали за какие-то тяжкие грехи. Его нормальная мина – презрительная гримаса, его нормальная поза – ладонь на эфесе. Очень ему тут плохо и не нравится.

Каждый раз при встрече задаюсь вопросом: умеет Эткуру ад Сонна улыбаться или нет. А улыбка его украсила бы – физиономия у него интересная. Почему-то напоминает мне египетские статуи юных фараонов – видимо, из-за длинных раскосых глаз, точной и мягкой линии скул, чувственных губ и слегка оттопыренных ушей. Шикарен, в общем; даже белый шрам, пересекающий тёмную щёку, его не портит. Чувствуется порода. Хотя, какая у них порода – все поголовно дети короля и плебеек!

Второй вопрос: глуп Эткуру или прикидывается. С одной стороны, он, вроде бы, абсолютно не умеет вести переговоры – никакой дипломат вообще. Чуть что – срывается на стук ботинком по трибуне. «Это – не будет. Лев сказал, так». Склонен давить, пока не хрустнет. Вдобавок, он хуже говорит на языке Кши-На, чем Анну. А с другой стороны… возможно, всё это южный способ демонстрировать непреклонность и силу… а у миссии есть какие-то цели, помимо декларируемого спасения двадцать шестого принца.

– Что ты говоришь ему? – спрашивает Эткуру меня. – Что он торчит здесь? Глядит на того Барсёнка, так? На Барсёнка Ча? Не может найти дело?

– Вам, наверное, скучно здесь? – отвечаю я вопросом на вопрос и улыбаюсь. – Здесь, в Кши-На, вам, Львятам – скучно, да?

Эткуру морщит нос.

– Нет. Не скучно, нет. Надоело, так. Глупо. Долго.

– Северяне не прислушиваются к твоим словам? – спрашиваю я сочувственно.

– Северяне придумывают много своих слов, – усмехается Эткуру. – Снежный Барс может говорить, говорить и говорить – а так ничего и не скажет.

– Тебе тоже непросто тут, Львёнок? – говорю я. – Тут, в чужой стране, среди чужих? Да?

Эткуру бросает на меня быстрый взгляд:

– Тоже чужой здесь? Ха, я вижу, ты чужой. Не такой, как северяне. Понимаешь больше. Откуда?

– Я тоже с севера, но не из Кши-На, – говорю я, чувствуя, как между мной и послом ломается лёд. – Я горец. Пришёл сюда издалека, после того, как мои родственники погибли. Умерли в мор.

– Ты ко двору здесь, – говорит Эткуру.

– Мне нравится разговаривать с людьми, – говорю я. – А люди любят, когда их слушают. Правда?

– А мне вот не нравится с ними разговаривать, – говорит Эткуру. – С язычниками. И я им не нравлюсь – но так и должно быть.

Я улыбаюсь.

– Послу полезно нравиться хозяевам, – говорю я. – Так проще получить то, что нужно стране посла. Как ты думаешь, это правильно?

Эткуру неожиданно ослепительно улыбается в ответ. У него обнаруживаются острые искорки в глазах, яркие зубы и ямочки на щеках. Первый вопрос снят.

– Пойдём отсюда, – говорит он мне. – Пойдём в наше… жильё. Выпьем вина.

Я киваю и отмечаю движением зрачков начало рекомендованной съёмки. Вот, далёкая родина, смотри! Это – лянчинцы, южные варвары! Вот – их упрямый посол, злыдень-Эткуру. И вот – мы идём бухать в флигель для гостей, в самое их логово, на территорию Лянчина. И Анну, явно обрадовавшись, что мы оставили его в покое, снова садится на подоконник – но это пока неважно.

* * *

Уже почти закончив с обедом – доедая кусок холодной свинины – Элсу услышал лёгкие шаги на лестнице. Он вытер жирные руки куском холста и встал, подойдя к решётке.

Зи-А. Вряд ли кто-нибудь ещё в такое время. И видеть Зи-А Элсу был рад. Вот так просто – рад. Причин много – и то, что Зи-А не солдат и быть солдатом не может, причина вовсе не главная.

Каморка на башне закрывалась одной только решёткой с таким расстоянием между прутьями, что Элсу и Зи-А легко могли просунуть между ними руки. Здесь, в бывшем караульном помещении со стрельчатым окном, в которое виднелся далёкий горизонт в синей дымке, Элсу чувствовал себя гораздо легче морально, чем в подвальном каземате, несмотря даже на холод – и он подозревал, что его переселили на башню не без участия Зи-А. И солдаты перестали брезгливо коситься на Элсу не без участия Зи-А. Странная правда.

В самом начале знакомства Элсу думал, что Зи-А ничего не понимает. Не понимает, что лянчинцы – враги северян. Не понимает, что сам не представляет для южной армии даже той минимальной ценности, какую имеет рабыня – в случае победы Зи-А просто прикололи бы, как ягнёнка, даже не взглянув на его милое бледное лицо; в худшем случае – прикололи бы… потом, разобравшись, что с ним не так. Да что там! Элсу казалось, что Зи-А не понимает даже, насколько он сам – неудача Творца, ошибка, которую из странных соображений не исправили.

И всё это оказалось заблуждением. Зи-А всё понимал и не был ошибкой. И за две луны плена Элсу сам начал понемногу понимать, что мир сложнее, чем казалось раньше, а ошибкой вполне может оказаться его собственный привычный взгляд и даже привычный взгляд братства вообще. Время от времени Элсу становилось до оторопи жутко от таких мыслей, но тогда надо было просто подумать о чём-нибудь другом.

Может, попросить Зи-А сыграть на флейте, которую он всегда носил в рукаве – завёрнутой в кусок шёлка, расписанного синими цветами. Обычно он не отказывался… Или Зи-А приносил горячий сосуд с длинным носиком и пару крохотных стеклянных чашек – тогда они пили здешний травник, сладковатый и терпкий, стоя по разные стороны решётки. Или Элсу учил Зи-А петь песни на языке Лянчина. Или Зи-А рассказывал истории… Младший сын коменданта крепости, калека отроду, знает крепость, как собственную комнату, ходит всюду – кто ему запретит? – и скрашивает пленнику жизнь… невозможная ситуация.

– Привет, Львёнок, – сказал Зи-А, подходя. Он рассеянно улыбался, как всегда, и, как всегда, его голубые глаза, прозрачные и пустые, остановились где-то в дальнем углу комнаты. – Ты слышишь запах снега? Сегодня пришла зима.

– Прости, я видел снегопад, – сказал Элсу и смутился, как всегда, говоря с Зи-А о зримом мире.

Зи-А чуть пожал плечами.

– Это ты – прости. Я иногда забываю. Я задумался. Хочешь печенья?

– Да, – Элсу коснулся решётки – и Зи-А тут же ткнул в его ладонь сверток, пахнущий сдобным тестом. – Знаешь, я иногда не понимаю… не понимаю, откуда ты знаешь, где мои руки. Ты же их не видишь…

Зи-А снова пожал плечами.

– Я сам не понимаю… во всяком случае, объяснить не могу. Ну это как… как жаровня. Ты же не можешь не знать, где она находится, правда?

Элсу развернул бумагу. Печенье выглядело замечательно – и он тут же откусил кусочек.

– Нравится? – весело спросил Зи-А.

– Да, роскошно… но я все равно не понял: я же не такой горячий, как печь!

– Но я же не такой деревянный, как некоторые! Мне хватает твоего тепла – тем более, мы близко стоим.

– А если далеко?

– Далеко – я слышу. Ты ведь не можешь не дышать – а пыхтишь, как запряжённый тяжеловоз.

Элсу усмехнулся, хотя слова Зи-А его вовсе не позабавили. Он всё-таки был не в силах себе представить, как Зи-А может жить. Как вообще можно жить, не видя?! Боец, потерявший глаза во время сражения, попросил бы себя добить; как отец мог оставить в живых младенца, который обречён жить без глаз?! И тем ужаснее и удивительнее был постоянный тон Зи-А – спокойный и весёлый, будто вечная беспросветная темнота, в которой он существует, совсем не ужасна…

– Я люблю зиму, – сказал Зи-А. – Мне очень нравится запах снега… и это ощущение, когда с мороза возвращаешься в тёплую комнату. Когда горят щёки – и становится радостно без всякой настоящей причины. Когда в жаровне трещит огонь, а за окном воет ледяной ветер – как-то особенно уютно, правда?

– Не люблю холод, – возразил Элсу. – Дыхание смерти этот твой ледяной ветер, так старики говорят… Хорошо ещё, что у вас тут не такая длинная и тёмная зима, как далеко на севере… Э, послушай, а по какому случаю такое печенье? – вдруг спохватился он. – Что вдруг?

– Это – подарок для меня, – сказал Зи-А с непонятным выражением лица. – А я хочу сделать подарок тебе. Мы скоро расстанемся.

– Ты уезжаешь? – с сожалением спросил Элсу. – Надолго?

– Это ты уезжаешь, – Зи-А легко дотронулся до его руки. – Государь прислал за тобой людей. Ты уезжаешь в Столицу – за тобой скоро приедут твои родственники и ты вернёшься домой. А я… – он выдержал многозначительную паузу и, не выдержав, счастливо улыбнулся и торжественно сообщил. – Я получил письмо от Официального Партнёра.

Здешний безумный обычай. Двое парней-ровесников искушают судьбу. И какой-то мерзавец вызвал на бой Зи-А! А этот дурачок – радуется!

– Зи-А, ты, наверное, с ума сошёл! – выпалил Элсу, совершенно забыв о себе и собственной судьбе. Он схватил северянина за руку и подтащил к себе, прижав к решётке. – Как ты собираешься с кем-то драться – ты слепой! Тебя просто убьют – и всё! Ты смерти ищешь?

– Не дёргай меня так, – преувеличенно возмутился Зи-А, отстраняясь. – Это было неожиданно, я колено ушиб, – и сбился с тона, рассмеявшись. – Видишь ли, Львёнок, ты напрасно думаешь, что я никогда ни с кем не рубился. Мои Братья и солдаты Отца…

– Они тебя жалеют! – выдохнул Элсу. – Они тебе подыгрывали! А этот гад – он не сможет тебя жалеть: кто даст тебе победить, это смешно!

– Я не слишком надеюсь на победу, – сказал Зи-А просто. – Но я страшно рад, что Юноша Эр-Нт из Семьи Тья – они живут в городе, его отец – Председатель Департамента Добродетели, так вот – что Эр-Нт вызвал меня на настоящий поединок.

– А если ему приказал отец? – Элсу сморщил нос.

– Нет! – Зи-А мотнул головой, и его бледные щёки вспыхнули. – Его отец не слишком одобряет нашу близость. Я слишком хорошо знаю Эр-Нта, хоть и не верил, что он мне Официально напишет. Это он сегодня привёз мне печенье. И мы утром… попробовали… – и хихикнул. – Не печенья, а спарринг – мы уже год не рубились.

Вкус печенья моментально стал отвратительным. Элсу положил свёрток на край стола и с трудом проглотил сладкую слюну.

– Ты что… – еле выговорил Элсу, – ты хочешь быть его рабыней?

– Если проиграю – буду его подругой, – сказал Зи-А. – Он не жалеет меня – я чувствую такие вещи. Ему нравится… что я готов драться всерьёз.

Элсу взмахнул рукой, намереваясь ткнуть Зи-А в плечо – но северянин подставил ладонь, быстро и чётко, как в бою.

– Я всё чувствую, – сказал Зи-А. – Я чувствую твои движения, я чувствую лицом движение воздуха. Не думай, что я беззащитный. Ты когда-нибудь видел, чтобы я спотыкался?

– Он может убить тебя случайно! – Элсу несло, он никак не мог успокоиться, чувствуя досаду, злость на неизвестного Эр-Нта и такой же мучительный страх за Зи-А, какой в день своего первого и последнего боя чувствовал за себя. – А если не убьёт – тогда… ты хоть знаешь, каково это? Какой это грязный ужас – переламываться?!

– Для настоящего бойца поражение – не повод для паники, – улыбнулся Зи-А. – И это вовсе не грязно – не грязнее, чем любой бой. И даст нам возможность уже никогда не разлучаться – что бы не говорили наши Старшие Родственники.

– Даст ему возможность смотреть на твои конвульсии? – спросил Элсу, содрогаясь.

Зи-А провёл пальцем по костяшкам его кулака, сжатого на пруте решётки.

– Разве ты стал бы так говорить о раненом друге? Разве это правильно?

– Зи-А, ты ещё ничего не знаешь о жизни – и ты слепой! С того момента, как у тебя выбили меч – ты не друг! Ты – никто. А этот гад – он врёт тебе! – сказал Элсу с горечью. – Он нашёл себе лёгкую добычу, как ты можешь не понимать?! Наверное, он рад, что ему придётся рубиться со слепым – ведь это всё равно, что поймать котёнка…

Оживление погасло на лице Зи-А, будто кто свечу задул.

– Если бы Эр-Нт считал меня слабаком, он побрезговал бы со мной драться, – сказал северянин глухо. – И уж во всяком случае, не написал бы мне такого письма… «Ты будешь слышать за двоих, я буду видеть за двоих»… и не приехал бы, чтобы прочесть его вслух. Ты несправедлив, Элсу.

– Просто – ты милый! – в отчаянии Элсу врезал кулаками по решётке. – И вместо того, чтобы дружить с тобой, твой Эр-Нт думает о тебе всякое разное! А ты – ты ведь его лица не видишь!

Зи-А неожиданно рассмеялся.

– Зато слышу его дыхание! Послушай, Элсу, я же не маленький ребёнок, я знаю, откуда женщины берутся – я даже знаю, откуда берутся дети… Знаешь, что я придумал? Я упрошу послов позволить тебе посмотреть на поединок. Не сбежишь же ты с крепостного двора – и потом, тебе уже ни к чему бежать: ты и так скоро поедешь домой. Хочешь взглянуть?

– Я хочу, – в волнении Элсу ухитрился пропустить мимо ушей большую часть сказанного. – Я хочу посмотреть на этого типа. Ты, Зи-А, был моим другом всё это время… если бы не ты, я всё это время не разговаривал бы ни с одной живой душой, тут – все враги мне… и я… мне тяжело думать, что с тобой могут поступить подло.

Зи-А улыбнулся и тряхнул головой, закинув за спину толстую косу удивительного цвета – тёмно-рыжую, как кора северных кедров.

– Не поступят – ну, ты же захочешь выйти отсюда в такой замечательный день! Мне не давали ключ от твоей… камеры… но сегодня всё уже решено, тебя всё равно выпустят. Жди, за тобой придут!

Элсу кивнул, сообразил, что Зи-А не видит его движений, и сказал: «Да, я жду» – Зи-У просиял и сбежал с лестницы. Элсу стоял у решётки, слушал его быстрые шаги – такие уверенные, будто его товарищ-северянин видел ступеньки – и пытался сладить с тревогой и болью в сердце.

Зи-А казался Элсу своего рода членом братства северян – если можно так говорить о язычниках, вовсе не состоящих друг с другом в родстве – с ним можно было общаться, не роняя себя. И этот слепой язычник, который приходил поболтать с врагом как с приятелем – он много стоил, но болтовня Зи-А о поединках казалась Элсу совершенно дикой; у него не выходили из головы образы собственных изменяющихся волчат, жалкие и ужасные – а Зи-А с наивной непринуждённостью болтал о метаморфозе, словно новое тело для него не более значимо, чем новая одежда. Зи-А не понимал! Он не представлял, на что идёт, соглашаясь рубиться со здоровым парнем! Зи-А не видел – и не мог себе представить, что его тело может превратиться в комок сплошной боли; он не видел – и не знал, что такое женщина, соблазнительная и ничтожная вещь мужчины…

И Элсу, оскорблённый и встревоженный за Зи-А, метался по камере, как пойманный лис по клетке, пока с лестницы не донеслись шаги и голоса. Элсу остановился у узкой бойницы, скрестив руки на груди и стал дожидаться гостей.

Гости Элсу удивили: с комендантом и парой примелькавшихся офицеров крепости пришёл О-Наю, который, насколько Элсу знал, покинул крепость через пару дней после стычки, но ещё удивительнее было то, что Зи-А держал маршала под руку.

– Привет, О-Наю, – сказал Элсу холодно.

– Тебе повезло, Львёнок, – отвечал маршал в том же презрительно-надменном тоне, каким разговаривал с Элсу и раньше. – Не думаю, чтобы ты имел какое-нибудь серьёзное значение для своей родни, но Лев, по-видимому, решил не допускать прецедента…

– Дорогой Дядюшка, – Зи-А тронул О-Наю за руку, – пожалуйста, я прошу вас – Элсу не виноват во всех бедах, которые творили южане с начала времён!

Комендант нахмурился и прикрыл ладонью глаза, но жестокое лицо маршала чуть оттаяло.

– Что ж смущаться, дорогой Господин О-Бри, – сказал он коменданту с тенью улыбки, – вы ведь и вправду приходитесь мне троюродным братом, а ваш Младший достаточно смел, чтобы быть достойным вашего рода… – и повернувшись к Элсу продолжал другим тоном. – Лошади готовы, но Младший О-Бри хочет создать другой прецедент – варвар, присутствующий при поединке. Ты будешь иметь возможность его поздравить… хотя я и сомневаюсь в благодетельности твоих благословений.

Поздравить, потрясённо подумал Элсу. Что за бред! С чем – поздравить?!

Комендант щёлкнул ключом в замке. Элсу вышел на лестницу с ощущением полной нереальности происходящего. Зи-А наполовину обнажил клинок великолепного меча – прямого, как носят северяне, той чудесной ковки, которая оставляет муаровые следы на металле.

– Элсу, дотронься до этого! – воскликнул он, сияя. – Это – подарок Дядюшки, молния – правда?!

О, демоны подземелий и водных бездн, подумал Элсу, ты ведь не видишь его! Жалость – такое подлое чувство, жалость – так отвратительно тебе и так унизительно тому, кого жалеешь! Элсу заставил себя стряхнуть жалость с души, спросил О-Наю:

– А мой меч вернёте? – и его голос прозвучал злее, чем хотелось.

– Нет, – ответил маршал брезгливо. – Его получат твои братья.

От унижения Элсу кинуло в жар.

– Хочешь показать языческой черни Львёнка без меча? – не выдержал он.

– Да, – бросил О-Наю кратко и насмешливо.

Зи-А тронул маршала за подбородок, повернув его лицо к себе – у коменданта на лбу выступили капли пота.

– Дорогой Дядюшка, – сказал Зи-А умоляюще, – я прошу вас позволить Элсу не чувствовать себя пленным хоть один только час! Он ведь не враг нам больше – к тому же я не верю, что он будет опасен для гарнизона крепости, – добавил Зи-А с лукавой улыбкой. – Вы были так великодушны к пограничникам – покажите же пример великодушия к побеждённым врагам, Дядюшка…

Элсу впервые увидел, как О-Наю смеётся.

– Жаль, что ваш Младший останется здесь, Господин О-Бри, – сказал он. – Этот маленький лис, умеющий поймать не только цыплёнка, но и воробья, мог бы делать политику при дворе. Отправьте вашего ординарца к моим людям – пусть пришлют меч Львёнка. Это может быть забавно.

– Благодарю, – сказал Элсу, имея в виду Зи-А, а не О-Наю.

Один из пограничников накинул Элсу на плечи полушубок:

– Сегодня началась зима, Львёнок – не окоченей… – и Элсу подумал, что надо было бы сбросить его с себя, но удержался.

О-Наю и его свита спустились по лестнице в кордегардию, и вышли через неё в крепостной двор. Элсу шёл за ними, а за ним, по пятам – рослый солдат – но этот докучный конвой воспринимался лишь краешком глаза и разума: Элсу отчаянно хотелось покинуть свою тюрьму, хотя бы под стражей.

В кордегардии и крепостном дворике было непривычно многолюдно. Снег сделал мир вокруг ослепительно чистым и нарядным, а поверх снега, на кронштейнах для факелов, висели ярко-красные фонарики. После казарменной затхлости особенно остро и сладко пахло зимней свежестью и пряным дымом с маленькой, вытащенной во двор жаровни.

Элсу увидел многих примелькавшихся пограничников, свободных от патрулирования на сегодня – с красными лентами в волосах или на поясе – и совершенно неожиданных в крепости штатских. Светловолосый парень в меховой безрукавке поверх странной здешней одежды, пивший с офицерами травник, стоя у лестницы на крепостную стену, просиял, сунул кому-то в руки свою чашку и заорал на весь двор:

– Привет, Медный Феникс!

– Привет, Южный Ветер! – закричал Зи-А, отпустил локоть маршала и побежал через двор. Солдаты расступались в стороны – и Зи-А ни разу не оступился, будто зрячий. Светловолосый дёрнулся к нему навстречу – и они схватились за руки в центре широкого круга, возникшего неожиданно и спонтанно – но на удивление чётко, будто зрители долго тренировались организовывать подходящее для поединка место.

– Почему «медный»? – спросил Зи-А, смеясь и морща нос. – Мне не нравится запах меди и вообще – это слишком мягкий металл…

– Мне будет тяжело тебе объяснить, – сказал светловолосый – очевидно, тот самый Эр-Нт, подумал Элсу с неприязнью. – Ты не понимаешь, что такое цвет… Но неважно. Всё равно я не стану больше тебя так называть. Осенний Клён – это тебе нравится больше?

– Да, – Зи-А кивнул. – Запах осенней листвы меня просто очаровывает. И я помню… кое-что… – добавил он, смеясь.

Они болтали, как старые и близкие друзья, а Элсу, оставшийся стоять шагах в пятнадцати, в стороне, прислушиваясь к этой болтовне, чувствовал тянущую тоску, почти боль, которую не мог себе объяснить. Будь у него малейшая возможность, Элсу вызвал бы Эр-Нта на поединок – не на северную непристойную игру, а на настоящий, на смертный бой. С другой стороны, он видел, как Зи-А разговаривает с этим убийцей… и противоречивые чувства сшибались в душе, разбиваясь на острые осколки…

– Привет, командир, – вдруг услышал Элсу совсем рядом.

Обращение на лянчинском обожгло его, как струя кипятка. Он вздрогнул и обернулся.

Голос был незнакомый – и внешность была незнакома. Незнакомая рабыня – и тут Элсу ощутил, как кровь прилила к щекам: нет, знакомая, даже слишком. Светлый шрам, рассекающий бровь. На тёмном, ярком, потрясающе красивом лице.

В сущности, ясно же – эти несчастные девки остались в крепости, они – солдатские шлюхи. Ясно и то, что метаморфоза могла бы оказаться эффектной: рабыни войны, принадлежи они кому-нибудь из порядочных людей, рожают хороших детей, рожают много и легко, в том и ценность рабынь войны. Но увидеть такое Элсу никак не ожидал.

За две прошедших луны волосы рабыни отросли – были собраны сзади в пучок и украшены алой лентой. Её уши прокололи, вставив подвески с ярко-оранжевыми, сладкими на вид, как ягоды, круглыми камешками. Ожерелье из таких же оранжевых шариков в два ряда охватывало её голую шею – а на её плечах лежала накидка из какого-то пушистого меха, мягко и легко подчеркнув совершенство нового тела. Но дикость зрелища заключалась не в этом – и даже не в длинном ноже в ножнах тиснёной кожи на бедре рабыни.

Дикость – и ужас – были в её взгляде. В том, как она подошла – посмела подойти – к мужчине, к Львёнку. В выражении лица – без страха, стыда, вины – одно лишь участие, в которое Элсу не поверил.

Раньше это был просто ординарец Кору, честная душа. А теперь – с этими блестящими глазами, с этой точёной шеей, дорисованной сладкими бусами до нечеловеческого совершенства, с этим платком оранжево-жёлтого шёлка, превратившим человеческую талию и бёдра во что-то цветочное, облачное или медовое, с грудью, укутанной пухом, как созревающий плод – лепестками, даже с этой светлой полоской шрама, рассекающей бровь – Кору стал гуо, чудовищно прекрасным, обольстительным и опасным созданием, демоном, обрезанным и взятым самим Владыкой Преисподней, а после выпущенным в мир на погибель несчастным человеческим существам… Девка так невероятно сильно отличалась от образа, который все эти две луны стоял у Элсу перед глазами, что он отшатнулся.

Видимо, ужас во взгляде Элсу привел рабыню в себя. Она смутилась, растерялась и опустила ресницы, став больше похожей на нормальную человеческую женщину – но всё равно казалась Элсу выходцем с того света.

– Прости, командир, – пробормотала она тише, отчего её голос перестал звучать так зачаровывающе. – Мне нельзя было приближаться к башне, а я давно хотела спросить… ты ведь в порядке? Я хочу сказать – голова не болит больше?

– Давно уже, – машинально ответил Элсу.

Рабыня подняла глаза и взглянула ему в лицо – робко, нежно и настолько желанно, что Элсу едва сдержал мгновенный порыв либо ударить её, либо сдёрнуть мех, открыв её шею и грудь совсем.

– Это хорошо, – сказала она с чуть заметной улыбкой, за которую им обоим определённо полагался ад. – Я всё время о тебе думаю. Жаль только… Наверное, хорошо, что Лев прислал за тобой людей, командир, но жаль, что мы больше не увидимся. Я всегда любила тебя.

– Что?! – прошептал Элсу, отступая на шаг.

– Любила, – кивнула рабыня, грустно улыбаясь. – Но мы ведь… ты знаешь, мы – рабы Истинного Пути, мы не смеем делать то, что хочется, мы боимся… если бы Закон разрешал нам вот так играть – как этим детям, как этому слепому мальчику… может, я рожала бы детей тебе… если бы ты захотел, если бы Творец разрешил… ты ведь тоже… тебе ведь нравилось общаться со мной, ты мне верил…

– Я бы тебя бил, – брякнул Элсу, пытаясь уместить услышанное в голове.

Рабыня улыбнулась так, что у него упало сердце.

– Может быть, не всегда?

– Ну что ты говоришь! – воскликнул Элсу в тоске. – Ты что, хотела бы, чтобы я тебя отлупил и обрезал? Действительно?! Вот хотела – на скачках, на собачьих боях, во время наших спаррингов – ты об этом думала?!

– Нет, – сказала рабыня, вздохнув и отводя глаза. – Тогда я была такая же дура, как и все. Я… я не знаю… я иногда всех ненавидела… и мне просто хотелось служить тебе… Но теперь – теперь я всё понимаю и знаю, как надо. Как сделать… красиво…

– Быть девкой?! – зло бросил Элсу и тут же пожалел об этом.

Рабыня пожала плечами.

– Лучше быть девкой на севере, чем рабыней на юге, – сказала она тоном, в котором Элсу вдруг узнал прежнего, спокойного и рассудительного Кору. – Знаешь, почему наши пленные не возвращаются домой?

– Да. Ты ж сама сказала…

– Знаешь, – продолжала рабыня, в которой Элсу всё больше и больше узнавал своего боевого друга, – я иногда ужасно боюсь за тебя. Тебя отвезут домой – и один Творец знает, что с тобой будет.

– Да. Северяне сделают всё возможное, чтобы меня опозорить.

– Нет, командир. Им и делать ничего не надо. Лев и твои братья всё сделают сами.

Между тем, Зи-А и его светловолосый друг начали поединок – и Элсу поразился тому, насколько это вдруг отошло на задний план.

Да, Зи-А выглядел не таким беспомощным, как можно было подумать – и Эр-Нт разговаривал с ним, то и дело бросал реплики, будто хотел таким образом чётче обозначить себя в тёмном мире Зи-А. Да, невероятное зрелище явно развлекало и восхищало пограничников, которые затаили дыхание, чтобы не мешать Зи-А слышать соперника. Да, пару раз он ухитрился парировать удары Эр-Нта очень эффектно. Да, с его лица так и не сходила та самая рассеянная улыбочка, что и всегда – только более напряжённая. Но всё это уже не имело отношения к Элсу.

Элсу вдруг понял, что самим согласием на бой Зи-А отдалился от него на другой край Вселенной. Что, как бы всё не сложилось, между ним и Зи-А ничего больше не будет. Что Эр-Нт для Зи-А – не угроза, не враг и даже не чужой. Что несчастный калека, в сущности, гораздо счастливее его самого – и смысл этих разговоров по вечерам сквозь решётку, этого травника, этих песен и этого отвратительного печенья под самый конец заключается именно в том, что Зи-А пожалел Львёнка. Сам он не нуждался в жалости.

Лучше быть слепым, чем одиноким.

А Элсу вдруг из ощущения одиночества, беспросветного, абсолютного одиночества, увидел своего верного, честного друга, способного простить нереально много – да пусть даже и ставшего рабыней, что с того?! Они оба оказались в плену – в грязи – обстоятельства и судьба сыграли против них, Творец отвернул лик – но если ты пал сам, зачем унижать другого падшего больнее, чем это сделала судьба? А если этот падший когда-то спас твою жизнь?

– Кору, – сказал Элсу, и голос сорвался, потому что горло перехватило. Он кашлянул и сказал снова. – Кору… я заберу тебя отсюда. Ты будешь только моей рабыней. Я постараюсь.

– Я уже не Кору, – сказала рабыня. – Северяне зовут меня Ласточка. И… ну ты же знаешь… сам говорил, командир… что со мной было.

– Знаешь, что… это не важно, совсем не важно. Мы с тобой… мы попали в беду, а остальное… а где Варсу, кстати? – вдруг вспомнил Элсу.

– Она теперь здесь не живёт, – сказала рабыня. – Она… тут говорят «вышла замуж». Она теперь рабыня одного здешнего, младшего офицера, живёт в доме его отца, в городе. Будет рожать ему детей. Этот офицер меня называет «сестрёнка», знаешь это слово? Хорошее слово…

Элсу покачал головой. Рабыня вздохнула. В этот момент Эр-Нт закончил поединок, выбив меч у Зи-А из рук. Все орали, кто-то поздравлял Эр-Нта, кто-то вопил, что на Зи-А смотрят Небеса, солдаты пили вино, девки зажигали фонарики, Эр-Нт унёс Зи-А в дом для офицеров, перекинув его через плечо, как правильный трофей, Зи-А, скорее, делал вид, чем отбивался всерьёз, а шикарный штатский в золотых галунах и полосах чёрного блестящего меха говорил коменданту:

– Вы знаете, Уважаемый Господин О-Бри, я, в сущности, был против брака сына с вашей дочерью – но сейчас ничего не могу сказать. Сильная, храбрая девочка… вопреки своей слепоте. Надеюсь, они будут счастливы, пошли Небо здоровья их детям…

– Вот забавно, – сказал Элсу рабыне. – Мы с ним дружили, это он убедил своё начальство позволить мне взглянуть на этот их праздник… и я его больше никогда не увижу. Даже не пришлось ничего сказать на прощанье… ну да это тоже неважно.

– Командир, – начала рабыня, но не успела больше ничего.

Высокий офицер из свиты О-Наю, простоявший рядом всё это время, как неподвижная и немая статуя, вдруг тряхнул Элсу за плечо:

– Львёнок, отдайте меч и следуйте за мной. Маршал торопится.

Элсу оглянулся и увидел крытую повозку, запряжённую парой обрезанных северных лошадей. Свита маршала стояла рядом, держа своих жеребцов под уздцы. Пограничник открыл дверцу повозки.

– Идите! – повторил офицер. – Уважаемый Господин Маршал слишком снисходителен. Вам позволили присутствовать на празднике – и теперь вы ждёте неизвестно чего… вас тащить волоком?

Элсу протянул рабыне руку – Кору на миг сжала её в ладонях и тут же отпустила. Её глаза блестели от слёз – и в этих слезах не было ровно ничего низкого. Элсу расстегнул пояс с мечом и сунул в руки офицеру:

– Хотел этого?! Хотел – так?! На, подавись.

Офицер взглянул гадливо:

– Отправляйтесь к повозке!

– Кору, я заберу тебя отсюда, – шепнул Элсу.

Рабыня обхватила себя руками и покачала головой:

– Я уже не Кору, командир…

– Ты – Ласточка, – через силу усмехнулся Элсу, и офицер, еле сдерживая раздражение, спросил:

– Вас вправду надо тащить?

Ординарец придержал О-Наю стремя. Пограничники открывали ворота. Элсу пошёл к повозке, как к адским вратам.

– Спаси тебя Творец, Командир! – крикнула Кору.

– Я заберу тебя отсюда, – прошептал Элсу, не надеясь, что она это услышит, понимая, что никогда этого не случится, осознав, что в какой-то давно промелькнувший миг жизни всё пошло не так – а теперь ничего не исправишь. Он подошёл к повозке и запрыгнул внутрь, где оказалась пара жёстких скамеек, а окошко было забрано тонкой решёткой. Следом за Элсу в повозку сел один из офицеров О-Наю; солдат на козлах свистнул лошадям.

Повозка тронула с места. Элсу забился в угол, поджав под себя ноги.

Всё было нестерпимо плохо – но Элсу решительно не мог себе представить, как изменить это положение вещей. Он просто не умел – и беспомощность становилась тупой болью внутри.

Запись N135-06; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Дворец Государев

Южанам не нравится образ жизни северян – и свои апартаменты они переделали, насколько смогли.

Во-первых, они мёрзнут. В комнату, где живут послы, притащили три жаровни; натоплено так, что мне непривычно – в Кши-На любят этакую свежую прохладу. В покоях Государыни – градусов двенадцать-четырнадцать по Цельсию, у южан – все двадцать или больше, и угля они не жалеют.

Во-вторых, им не нравятся изысканные запахи северных благовоний – все курильницы они убрали. Запах дыма от жаровен южанам приятнее, а ещё пахнет овчиной, потом, железом, какой-то пряной травой… Короче, гости создали себе комфортную атмосферу.

В-третьих, Север любит отстранённость и уединение, а Югу неуютно, когда все поодиночке. Видимо, ещё и с тактической точки зрения нервно – а вдруг злыдни из Кши-На решат напасть, убить? За стеной и не услышишь! Поэтому все собрались в кучу: в одной спальне – две постели послов, около двери, в углу – войлочная подстилка для стражника или слуги, в другом углу расположился, поджав ноги, толстый «бесплотный» писец Когу и разбирает какие-то бумаги. Поклонился нижайше, а зыркнул остренько – на его туповатом плоском лице глаза вполне живые и внимательные. Вот интересно, есть ли у него в свите хоть минимальное право голоса? Никудышник, всё-таки…

Эткуру плюхается на постель. Видимо, есть ещё и в-четвёртых: постели в северном стиле жестковаты – все подушки, сколько их нашлось в апартаментах, стащили сюда, на эти две кровати. И Эткуру усаживается, облокачиваясь на дюжину подушек, как падишах.

Северяне на постелях спят, а не принимают гостей. Я собираюсь сесть на пол – тем более, что его застелили войлоком поверх циновки – но Эткуру хватает меня за руку и тащит к себе.

– Садись сюда. Язычники не могут сделать нормальных подушек – пух лезет, когда на них садишься. Поэтому – сюда.

Да ну и ладно. Я сажусь рядом с ним. Он широко улыбается и толкает меня в плечо:

– Здешнее вино – отрава это, а не вино. Вино – у нас. В Чангране. Тут винные ягоды не растут. Тут ничего не растёт, так. Соня!

Я киваю, улыбаюсь в ответ. Входит Соня – человек-загадка. Мои друзья из Кши-На думают, что он – переодетая девица – у меня есть прямая возможность выяснить, что ж это за странное явление природы.

Пока Эткуру распоряжается насчет вина, я рассматриваю Соню.

На нём – странная одёжка: штаны в плиссированных складках, как юбка, широкий блестящий пояс и рубаха из шелковистой ткани – на тонкой фигурке мальчишки, подростка, хотя, для ребёнка Соня слишком высокий. Но, похоже, не девушка – грудь совершенно плоская.

Зато волосы у него длинные и роскошные, заплетены в четыре косы с серебряными зажимами вполне ювелирной работы на концах, перехвачены тонким серебряным обручем на лбу. И обруч – штучное украшение, не холопское: по северным меркам, слуга выглядит шикарнее собственных господ.

А вот лицо у Сони изуродовано. Видимо, клейма рабов – это не художественная вольность рассказчиков, а жестокая правда. А может быть, эта сложная татуировка, жутко выглядящий чёрно-синий орнамент на смуглой коже – считается украшением, а не уродством? Спирали и стрелки орнамента начинаются на лбу, под топазом диадемы, спускаются по переносице, переходят на щёки. Верхние веки отчёркнуты длинными линиями, на подбородке – последняя стрелочка, остриём к губам… Однако, южане татуируют не только женщин? Но – трофеи? Или как?

Возраст за сеткой татуировки определить тяжело, как за вуалью. Заживающая ссадина на скуле Сони нарушает узор справа… эге… Жизнь у него, однако, не малиновый сироп.

И слушая приказ, Соня не смотрит на Эткуру – ресницы опущены, руки сложены на груди – моя невольная ассоциация: «слушаю и повинуюсь». Дослушав, кланяется, бесшумно выходит, пятясь до двери – не поворачиваясь спиной.

– Эткуру, – спрашиваю я, – а Соня – бестелесный?

– Бестелесный, так, – благодушно и небрежно отвечает посол. – И безмозглый. Надоел.

– Как-то он не похож на остальных бестелесных, – говорю я. – Они обычно плотнее, грубее… и лица другие.

– Смотря когда обрезать, – поясняет Эткуру безразлично и непринуждённо, как о животном. – Если в Поре, то будет – как Когу. А если раньше – как Соня. Игрушка.

Лянчинская игрушка. Ага. Теперь понятно, почему с точки зрения северян это – чудовищное оскорбление, даже если сказали в шутку. Нельзя в Кши-На шутить такими вещами.

– Он – раб для спальни? – спрашиваю я, внутренне напрягаясь. Не знаю, как Эткуру отреагирует – северянин мог бы взбеситься из-за одного предположения. Впрочем, принц спокоен, как слон.

– Он – раб для всего. Для спальни – хуже всего, – в тоне мне чудится тень досады. – В этой спальне – я сплю, так. Рабыни Прайда – дома, а здесь – что здесь! Гуо здесь. Лев запретил брать северянок – Барс взбесится. Плебеи-девственники ведут себя, как братья. Невежество.

– «Как братья» в смысле «как львята»?

– Так. Наглые. Грязно.

– У тебя дома остались прекрасные женщины, да, Эткуру?

Принц дёргает плечом:

– Не такие, как гуо. Анну – солдат, у него были прекрасные. В песках. В чужих городах. Э-ээ, как это? Женщины пока. Женщины до. Не совсем. У меня – простые. Но мои и совсем.

Эткуру говорит на языке Кши-На сплошными ребусами, и я решаюсь.

– Эткуру, – говорю я, переходя на лянчинский, – давай разговаривать по-вашему?

Принц хохочет, как мальчишка:

– Хей-я! Ник, ты фыркаешь, как уставшая лошадь! Очень смешно.

Я смеюсь вместе с ним – у меня было маловато языковой практики.

– Это пока, Львёнок! Я обязательно научусь – слушая тебя.

– Да? Хорошо.

В комнату входит Соня. У него в руках широкая плетёная корзина – в таких северяне хранят постельное бельё и некрашеный шёлк, но слуга принца использует её вместо подноса. В корзине – бурдюк, чашки из матового стекла и завернутый во влажную ткань брусок чего-то.

– Смотри, – торжественно сообщает Эткуру, – это вино из Чанграна, это сыр из Чанграна. Это – такой сыр, какой здешним язычникам и не снился.

Соня наливает в чашки золотисто-зеленоватое вино. Эткуру подмигивает мне и пьёт – я пью вместе с ним. Ну да – северяне такого не делают. У северян в ходу сливовое вино, сладкое и крепкое – его легко выпить слишком много и понять это, когда уже нажрёшься до остекленения – или напиток из зёрен ся-и, напоминающий виски и используемый почти исключительно в медицинских целях. Северяне в принципе пьют редко – настоящих алкоголиков я ещё не видел. Лянчинцы привезли гурманскую вещь – сухое вино тонкого вкуса из каких-то неведомых местных плодов; похоже, они кое-что в виноделии понимают.

– Эткуру, это прекрасно, – говорю я искренне. – Почти как у нас дома.

Принц победительно смеётся.

– Конечно! У нас всё хорошо, Ник. Наши земли – лучше, наша вера – лучше, наши люди – лучше… Что ты тут делаешь до сих пор – в этой холодной скучной стране? Почему не подался на юг?

Я отламываю кусочек сыра. Похоже, пожалуй, на брынзу, но нежнее и не так солоно.

– Расскажи мне о Чангране, Львёнок, – говорю я. – Мне очень хочется послушать о твоей прекрасной земле.

Эткуру пьёт, мечтательно улыбается.

– Дворец Льва из Львов, Владыки Огня, Ветра и Воды, Государя Вселенной, Повелителя Судеб – не то, что этот барак, Ник. Ты представь: даже пол выложен плитками самоцветов, а стены – в драгоценной резьбе, или в мозаике, или в коврах. Розы заглядывают в окна, птицы поют, тепло всегда… лучшая псарня в Белых Песках, лучшие конюшни. Ты бы видел лошадей! Нашим лошадям холодно здесь – вот эти, что привезли нас сюда – так, вьючная порода, для караванов – а скаковые лошади! Это порыв ветра, покрытый золотым атласом, понимаешь? – и отхлёбывает вина. – И поле для скачек гладкое, как стол. Необрезанные жеребцы по нему не скачут – летят…

– Любишь лошадей, Львёнок?

– Люблю скачки. Люблю лошадей – диких жеребцов. Знаешь, Ник, с лошадками можно ладить – если силён духом… страх они чуют, но и силу уважают. Как я выиграл скачки в день Небесного Взора, а! Сам Лев надел этот перстень мне на палец…

Хороший перстень. Прозрачный топаз в золоте занятно смотрится рядом с очевидным кастетом в виде львиной головы из закалённой стали. Ага, наш Эткуру начал хвастаться… южанин! Темперамент соответствующий…

– Наверное, под тобой был прекрасный конь, да?

– Ник, да что! Ураган, смерч – а не конь! Чёрный сполох, копыта земли не касаются… Знаешь, я потом приказал сводить его с другими жеребцами – ни один не смог сразиться с ним на равных! У него сейчас табун кобыл, жеребята – чудо, какие жеребята… Пару я отобрал, не буду продавать… жаль, нельзя показать тебе – ты, кажется, что-то понимаешь, не то, что здешние язычники!

Отхлёбывает ещё и улыбается совершенно лучезарно. Душка наш Львёнок, когда выпьет.

– А северные лошади тебе не нравятся, да?

– Северные… да не то, чтобы они были совсем плохи. Жеребец Ча, рыжий – он ничего, да, у него резкие движения, ноги сильные, маленькие ушки… Я посмотрел бы на конюшню Барса…

Есть контакт! Я обещаю Эткуру показать конюшню Барса, и слушаю, как он хвастается, перемежая информацию с ностальгией. Бедняге Эткуру не хватает сильных ощущений; он привык скакать верхом на диких лошадях, рубиться с солдатами, смотреть на собачьи и паучиные бои или, в крайнем случае, на жонглёров факелами и ножами. Пижоны-северяне нагоняют на него тоску – гордому сыну Юга тут сдохнуть можно от изысканности. Вдобавок, в отличие от Анну, Эткуру не так уж и нравится это полувоенное положение, постоянное таскание на себе ритуального железа вместо шикарных придворных костюмов, ночлеги на жёстком и еда, к которой тяжело привыкнуть. Свита – личная гвардия старого Льва – слишком стара и слишком угрюма, чтобы играть с принцем в поединки, а Анну, предатель, променял сородича на мерзавца Ча с его белокурой косой. Вдобавок, при Эткуру нет женщин, а вокруг ходят красавицы, которые ему запрещены. Он пьёт и жалуется.

– Всё из-за неудачи твоего младшего брата, да? – говорю я сочувственно. – Из-за того, что с Барсом тяжело сговориться? Он хочет мирного договора?

– Да почему, почему, скажи ты, мы должны считаться с ними?! – фыркает Эткуру и расплескивает вино. – Из-за того, что этот мальчишка поставил собственную честь под вопрос, мы должны отказаться от войны? От того, что может дать война? Лев предлагал Барсу золото, лошадей, шерсть, Лев уже предлагал больше, чем стоят пятеро – а Барс хочет эфемерностей! Хочет клятвы перед Отцом-Творцом, хочет лишить нас свободы! Что это?

– Это – коварный северный разум, – говорю я. – Знаешь, на что он надеется? Что, прекратив воевать, вы, быть может, захотите торговать.

Эткуру смотрит на меня неожиданно трезво.

– Он надеется, – говорю я пренебрежительно, – что у вас хватит золота и других товаров на обмен с Кши-На. Что вы откажетесь от риска и военных побед ради сомнительной радости получить всё, что захочется, просто заплатив…

Эткуру морщит нос и допивает из чашки.

– Есть вещи, которые у северян не купишь. Их земля, к примеру. И рабыни. Вот что. Самые красивые женщины на свете – только военные трофеи. Если возьмёшь северянку без боя – получишь увечное чучело. И что?

– Ты думаешь о северных женщинах?

– Кто бы не думал о женщинах, когда женщины ходят повсюду и показываются всем?! Мне уже опостылело торговаться с Барсом и слушать письма, в которых Лев Львов потихоньку повышает цену. Я – не купчишка. Я надеюсь на войну. Я думаю, лучше Элсу умереть – я думаю, ему было лучше умереть уже давно. Позор, который нельзя простить.

– А вот если бы Барс взял Элсу себе? – спрашиваю я вкрадчиво и наивно. – Это было бы хорошо?

Эткуру грохает чашкой об поставец.

– Хорошо?! Чтобы Лянчин лёг под Кши-На?!

Ага, вот какой у вас подход… Легко было на Земле: выдал дочь замуж за чужого государя – и уже союзники. А тут ведь не решишь, кто под кем… уложить Кши-На под Лянчин – тоже не выход.

– Элсу должен умереть, – продолжает Эткуру. – Это будет и для него хорошо – нельзя же выносить такой позор долго. Об этом я тоже говорил Барсу – но он не желает убить, он желает непременно сломать… северное коварство, да…

– Элсу не может покончить с собой? – спрашиваю я. – Чтобы избежать позора?

– Он не посмеет, – говорит Эткуру. – Отец Небесный покарает того, кто отверг его дар. Высшая справедливость – тяжела, Творец не сделает скидку на обстоятельства… Элсу побоится – не смерти, а рухнуть на самое дно преисподней и вечно рожать чудовищ от самых гнусных демонов. Кара слишком страшна, – и передёргивается невольно. Эткуру тоже страшат души чистилища – с фантазиями насчёт загробных казней в Лянчине полный порядок.

Нормальный монотеизм. Догматический, с тоталитарным уклоном.

– Я ведь язычник, Эткуру, – говорю я грустно. – Невежественный. Расскажи мне о своей вере?

– Я совсем пьян для таких разговоров, – принц мотает головой. – Потом.

– Хоть чуть-чуть?

– Ты совсем не знаешь?

– Мне так хочется понять…

Я его вынудил. Он начинает рассказывать, довольно связно – не так он пьян, как хочет показать. Нги-унг-лянский Ветхий Завет: как Творец создал мир из тьмы и света, как прежде людей в сотворённом мире завелись духи-демиурги, осуществляющие божьи замыслы, как потом мир был населён живыми тварями и как Творец создал прекрасных, совершенных и бессмертных людей. А дальше – как по писанному: одному из духов захотелось особой власти в человеческом мире, он потихоньку обзавелся союзниками и научил людей… гх-мм… размножаться. Против воли Творца, конечно – потому что насилие, жестокость, похоть, боль, грех, неравенство и всё такое прочее. За то, что люди на это повелись, Творец покарал их неизбежной смертью, а гада-ослушника обрезал и зашвырнул в преисподнюю, в бездну бездн, вместе со всей его свитой.

Этот… эта… демонесса, наверное, забеременела от божьего гнева и родила в ужасных муках Владыку Ада – вершителя высшей справедливости, конечно, и одновременно дитя Зла – а сама от страданий распалась на мириады ядовитых тварей, вроде многоножек и скорпионов. А Владыка Ада расправился с духами из свиты своей матери, сделав их своими рабынями и отправив в мир нести зло, сеять порок и дальше по тексту. Эти существа – гуо, собственно, ведьмы или чертовки по смыслу – внешне выглядят, как прекрасные женщины, а внутренне – жуткие твари, конечно. В ад они возвращаются только рожать, а рожают, само собой, от местного дьявола – монстров, конечно. Бесов. Вот эти самые бесы и терзают несчастных грешников всеми мыслимыми способами веки вечные. И за самоубийство полагается именно то, что Эткуру уже описывал.

А Творец-Отец устами пророков, которых до сих пор родилось семеро, периодически изрекал свою волю. Истинный Путь, телесная чистота, отвага, честь, братская любовь – всё это даёт некий шанс на посмертное пребывание за Золотыми Вратами, в эдеме. Женщиной быть, в общем, стыдно – и женщина не имеет никаких прав и шансов. Разве что, при полной покорности судьбе и завидной набожности – Творец в неизбывном милосердии своём может вернуть ей статус посмертно. Но это – почти святой женщине, а таких, как известно, не бывает.

С другой стороны, женщине относительно простительнее суицид. Женщина – жалкая, слабая тварь, ей намного хуже не будет – да и рожать, в сущности, не привыкать стать.

К концу длинного рассказа Эткуру забывает о вине и говорит нараспев. Его глаза блестят – он уже кажется мне вполне фанатиком, но вдруг печально заканчивает:

– Я-то – грешник, Ник. Я злой – и не могу не думать о женщинах. Север совсем погубит мою душу – потому что здесь, отчего-то, я злюсь больше, чем раньше, а думается слишком уж… много. Красочно.

И мне приходит в голову безумная идея. Если бы не история с Ри-Ё, я бы до такого рискованного фортеля, конечно, не додумался – но теперь…

– Львёнок, – говорю я, – если я достану тебе северную красавицу, будешь ли считать меня другом? Это такая честь, что большего мне и не приснится…

Эткуру хлопает меня по спине и наливает ещё:

– Рабыню?

– Хочешь – раба? – спрашиваю я пьяно, с широким жестом. – Девственника? А? И – ты сам…

– Ох, Ник…

– Львёнок, – говорю я проникновенно, – я чужой здесь – и ты чужой здесь. В этом что-то есть. Знак с Небес, а?

– Буду считать другом, – кивает Эткуру. – Хочешь – поедешь со мной в Лянчин? Когда всё закончится…

– Сперва выполним миссию, – говорю я. – Да?

И мы обмениваемся тычками, как старые приятели.

Я ухожу из апартаментов для гостей, покачиваясь. Чувствую себя превосходно: кажется, мне удастся накормить волков, сохранив овец. Информация – далёкой родине, а двум здешним королям – шанс бескровного решения конфликта.

Если всё выгорит.

Умница, конечно, Ар-Нель. Но в качестве союзника нам нужнее не Анну, а Эткуру. Анну – всего-навсего даровитый военачальник, даже не в самых высоких чинах, а Эткуру имеет полупрозрачный, но реальный шанс унаследовать лянчинский престол. Возможно, он может повлиять на своего отца. В конце концов, он может заключить мир с Кши-На от имени Лянчина.

Забавно, что всё время разговора толстяк-никудышник так и просидел за своими бумажками. Молча, Дуэнья при лянчинском принце? Не умора ли? Что-то в этом есть от евнуха в гареме… хотя, чушь я думаю, конечно.

Возвращаясь к себе, встречаю милейшую Да-Э. Госпожа Ит-Ор, Язычок-Штопором, мило мне улыбается и наклоняет головку. Змейка. Очень хорошо, как раз хотелось перекинуться парой слов.

– Да-Э, – говорю я, – ты мне пару минут не уделишь? Не слишком торопишься, а, Белый Цветок?

– Конечно, Вассал Ник, – говорит она. – Предана вам безмерно, всем своим существом, кроме, разве что, жалкого смертного тела. Вы хотели поговорить?

– Ага, – говорю. – Мне тут пересказали твой анекдот о половинках… Хе-хе, занятно. Просто даже удивлён, какая у тебя бурная фантазия.

Да-Э не удерживается и хихикает.

– О, Небо! Вассал Ник, это вас обидело? Боги, боги знают – я не хотела…

– Почему – обидело? Заинтересовало просто.

Да-Э не без труда делает очаровательное личико серьёзным.

– Ну хорошо, хорошо… видите ли, Вассал Ник, я, в общем-то, и не придумывала. Однажды, лет шесть или семь назад, ещё ребёнком, я услышала удивительную историю, которую рассказывал моему отцу его товарищ. Господин Учитель Лон-Г, он преподаёт анатомию и хирургию в Государевой Академии Наук…

– Подслушивала? – уточняю.

– Ах, Уважаемый Господин Ник! Моё Время тогда ещё не наступило… или едва-едва наступило… конечно, подслушивала!

– Так и что же?

– Вас не шокирует известие, что медики вскрывают тела мертвецов? О, только, конечно, умерших негодяев – и исключительно для того, чтобы взглянуть на человеческие органы, скрытые от глаз! Им ведь приходится лечить больных, а для этого необходимо…

– Я понял, милая. И ты подслушивала такие вещи?

– О, умирая от ужаса! Но ведь невозможно было уйти…

Нет, Да-Э – прелесть, всё-таки! Люблю я нги-унг-лянцев…

– Так что ж Учитель сказал?

– Он рассказывал, что в Академию, к ним на кафедру, привезли тело казнённого преступника. То есть, этого преступника не убили, а просто обрезали – и он, почему-то, через небольшое время умер. Со слов Учителя, это был громадный, уродливый человек… – и запнулась.

– Как я, чего там…

– Не знаю, Вассал Ник. Я лишь повторяю то, что слышала, а вовсе не видела своими глазами. Учитель сказал, что злодей умер от потери крови. То есть, его рана не закрылась, как у всех, а кровоточила, кровоточила и кровоточила. Тюремщики, конечно, не умели ничего сделать – там ведь не перевяжешь! – и хихикнула, чертовка. – Когда он скончался, они решили, что несчастный страдал какой-то страшной болезнью – и дали знать медикам.

– Вправду болел? – наивничаю я. Моей спине холодно.

– В том-то и дело, Вассал Ник. Несчастный злодей был уродом от рождения. У него всё – ну абсолютно всё, понимаете ли – было устроено неправильно. Сердце. Печень. Сам скелет. Но именно то место, куда нанесли рану, оказалось уродливее всего. Представьте, его женское естество не то, что не раскрылось, как у прочих никудышников – его не оказалось вовсе! Пустышка! Полнейшее ничто! Поэтому бедный негодяй и не смог жить…

– Ужасно…

– Да, да! Учитель Лон-Г стал выяснять, за что этот преступник был приговорён. И представьте: он пытался лишить чести женщину! Чужую жену! Говорил бедняжке всякие мерзости, даже дотрагивался руками, – и передёргивается от отвращения. – Хорошо ещё, что у женщины был стилет, да и прохожие увидали, помогли ей… Скрутили злодея, а не убили на месте – добродетельные люди.

– Редкое преступление…

– Именно. Он не был приговорён к смерти только потому, что оказался чужаком в наших местах…

– Как я, верно, Да-Э? Не смущайся.

– Оэ… Вассал Ник, Учитель высказал предположение, что неправильное строение тела нарушило движение внутренних сил и нормальный ход мыслей – и несчастный сделался злодеем исключительно из-за своего врождённого уродства. Учитель считал, что бедный урод был одержим идеей собственной неполноты в такой степени, что рвался восполнить себя любой ценой – а сражаться на поединке честным образом, конечно, не мог…

– И ты придумала половинки… что ж, у тебя научный склад ума.

Да-Э в страшном смущении крутит в воздухе пальцами и играет веером.

– Учитель Лон-Г высказал предположение, что такое уродство может быть присуще людям, живущим в какой-нибудь определённой местности… В воде что-то не то, знаете ли… А я лишь подумала – вот смешно, если бы они приспособились так жить! И ужасно… Право, Вассал Ник, если бы я знала, что эта глупая шуточка дойдёт до вас и оскорбит…

– Милая, милая Да-Э…

– О, Небеса! Вассал Ник, простите меня!

– Не стоит извиняться, не надо. Ты наблюдательна, умна и умеешь делать выводы. Не думала о научной карьере? Я не шучу, у тебя могло бы получиться.

Да-Э потрясённо смотрит на меня. Её тёмные очи в длиннющих ресницах прекрасны, нежное личико – само совершенство. Неземное. Аэлита.

Увидев такую Аэлиту, один из моих соотечественников сделал фатальную глупость… Один? Ага, ага, противны нашим аборигены, как же! Вот интересно, сколько же шил, спиц и штопальных игл пытаются спрятать в мешок наши доблестные комконовцы – и этнографы заодно?

– Вы смеётесь надо мной, да, Вассал Ник?

– Ну что ты, Да-Э! Ты, в общем, очень и очень интересно рассуждаешь. Жаль, что в нашем мире это невозможно, правда? – говорю я, улыбаясь. – Лично я ещё могу себе представить, что какой-то несчастный мог бы родиться в дикой местности половинным мужчиной – но как бы родилась и выжила половинная женщина, подумай?

Да-Э улыбается в ответ, прикрывшись веером.

– Честно говоря, я тоже не слишком хорошо это себе представляю, Вассал Ник. Я не могу даже вообразить, как бы они жили – но ведь это просто… история? Шарада?

– Ты не боишься разговаривать со мной наедине? – говорю я и демонстративно хмурюсь. – Я же – с твоих слов – похож на безумца, который, Небо знает, на что способен…

Да-Э хихикает.

– Я упустила один важный момент, Вассал Ник – вашу легендарную добродетельность!

– Меня радует, что ты не считаешь меня окончательным уродом всерьёз.

Да-Э чинит политес.

– Ваша душа прекраснее тела, Вассал Ник, – говорит она, – это нарушает гармонию, да, но лучше её нарушить, чем быть, как тот несчастный, по-своему гармоничным.

Мы ещё некоторое время беседуем; я хочу познакомиться с Учителем Лон-Гом, чтобы побеседовать о странностях природы, и Да-Э обещает его представить. После я отправляюсь к себе.

Я окончательно себе уяснил: никаких любовных историй на Нги-Унг-Лян у меня не будет. Несмотря на сюрреальную прелесть местных девочек и захватывающие местные страсти. Никогда.

А в моих апартаментах мой паж Ри-Ё, стоя на коленях перед конторкой, пытается что-то написать. Вокруг него на полу полно смятых листков бумаги – черновиков, наверное.

– Вам принесли почту, Учитель, – говорит он грустно, протягивая мне письма. – От вашего управляющего, от Госпожи А-Нор…

– Спасибо, – говорю я. – А в чём причина тоски?

Ри-Ё смущается, принимается собирать скомканную бумагу. Говорит, не поднимая глаз:

– У меня ужасный почерк, да? Плебейский?

Я бы не сказал. Он отлично пишет под диктовку, заменяя мне заодно и секретаря. Почерк как почерк. Без каллиграфических изысков, правда – но всяко лучше, чем мои жалкие попытки подражать здешнему изощрённому стилю.

– Что вдруг? – спрашиваю. – Меня всегда устраивал твой почерк, да и тебя тоже.

Он смущается ещё заметнее, снова кладёт бумажные комки на пол, пытаясь сделать это аккуратно – и после минутных колебаний вытаскивает свёрнутое письмо из рукава.

Шёлковая бумага с золотым обрезом. Аристократическая небрежность руки. «Ри-Ё, я всё ещё жду, когда ты ответишь на вызов. Ты солгал мне и не умеешь играть в слова? Я написал то, что обещал – где же твои стихи?»

Ма-И, Брат Государыни. Всего-то навсего…

– Так, – говорю я. – Для письма ему – да, у тебя плебейский почерк.

Ри-Ё кивает, забирает у меня письмо, суёт в рукав, вздыхает и, пряча глаза, опять принимается возиться с мятой бумагой.

– Брось в жаровню, – говорю я. – Не огорчайся, малыш. Просто – это уж слишком… ты рискуешь.

Кивает, бросает. Бумага вспыхивает высоким пламенем.

– Не отвечать – невежливо, – говорит Ри-Ё еле слышно.

– Ответь. На словах. Что переоценил себя, мол, не можешь переписываться с аристократом на должном уровне. Я понимаю, звучит это грубо, но ты вляпаешься в историю, из которой я не смогу тебя вытащить, малыш.

– Вы правы, – Ри-Ё снимает листок с конторки, раздумывает, бросить ли и его на угли, решает не бросать, небрежно сворачивает и пихает в рукав. – Простите, Учитель, просто Уважаемый Господин Третий Л-Та кажется таким… одиноким… я знаю, что у него есть Официальный Партнёр, но…

– Достаточно, – говорю я как можно мягче. – Нам надо ответить на письма. Для этого твой почерк в самый раз.

Ри-Ё печально улыбается. Оэ, так я и поверил, что ты – благоразумная деточка… Думаю, не отослать ли его в деревню, в помощь управляющему, или в Э-Чир к семье – но решаю не отсылать. Во-первых, смертельно оскорбится. Во-вторых, здесь мне нужен.

Может, всё ещё устроится?

* * *

Покои Ар-Неля во Дворце – где он жил, если ему не хотелось надолго покидать своего Барса или Барс его не отпускал – были насквозь освещены солнцем, зато и холод в них стоял, как на улице. Ар-Нель обрадовался солнечному дню и отодвинул пергаментные ставни с окон – а Анну накинул на плечи полушубок. Северяне привыкли, а Анну никак не мог, мёрз – ну и наплевать на все эти здешние этикеты, придуманные, чтобы осложнять воинам жизнь!

Ар-Нель сидел на подоконнике, в потоке света и холодного ветра, и смотрел сверху вниз, надменно, насмешливо – как баска с дерева. Анну ощущал на себе этот взгляд и считал его дополнительной трудностью; во всяком случае, отступать, когда на тебя так смотрят – немыслимо. Тем более, что цепочки знаков постепенно складывались-таки в осмысленные слова. Жаль, что порой эти слова сходу и не выговоришь.

– Пче-ла жжжу-жжжит и жжа… – Анну поднял глаза от листка бумаги. – Послушай, как человек может это произнести? Зачем ты это написал? Ты смеёшься надо мной, как всегда. Я помню этот знак – но я-то не пчела, чтобы жужжать!

Ар-Нель улыбнулся, снисходительно.

– Анну, видишь ли, я хорошо знаю, как надлежит учиться чтению. Что же касается лично тебя – то тебе, мой дорогой, не худо бы потренироваться и в произношении. Впрочем, сегодня ты читаешь вполне неплохо. У тебя есть способности.

Вот как. Способности! Ну ладно. Слушай дальше. Анну поднёс листок к глазам.

– Рас-цве-ла а-ка-ци-я… Ар-Нель, мне вдруг пришло в голову… как глупо! Я разбираю вашу каллиграфию – но не нашу! Знаешь, мне хотелось бы читать на своём языке – это важно.

Ар-Нель кивнул.

– Я понимаю. Я удивляюсь, что ты прожил так долго, не осознавая, до какой степени это важно. Думаешь, я не могу тебе помочь?

– Конечно! Ты же почти не говоришь по-лянчински!

– О, да, я очень плохо знаю ваш язык… пока… но, представляя, что такое знак и написанное слово – я могу читать на нём, Анну. Возможно, чтение на вашем языке поможет мне лучше на нём говорить…

– Как же это возможно? – Анну уже давно привык к неожиданным выкладкам Ар-Неля, но всё равно удивлялся откровенным парадоксам. – Как можно читать, если не можешь говорить? Читать ведь гораздо сложнее…

Ар-Нель спустился с подоконника на пол, снял со столика для письма исчерканный лист бумаги и положил другой. Анну поднял лист с надписями, свернул и сунул за пазуху – тренироваться разбирать северную каллиграфию. Почерк Ар-Неля напоминал ему переплетение тонких чёрных веток на фоне белого зимнего неба – и это сравнение, отдающее северными стихами, смешило и трогало Анну.

Общаясь с ним, я начинаю думать, как язычник, отметил Анну – без всякого, впрочем, сожаления или неприязни. В конце концов, это неважно. У нас есть немного времени на игры, решил он. На любые игры. И я буду играть в то, что Творец сейчас позволил мне – потому что это мой единственный шанс играть с северянином, лучшим из всех. Смерть кого-нибудь из нас искупит все рискованные мысли. Кровь смывает всё – а уж такая кровь…

– О, Анну… у меня сегодня появилось желание красоваться, хвастаться и пытаться показаться умнее, чем я есть! – Ар-Нель потянулся всем телом, как тянутся бойцы или просто очень подвижные люди, уставшие сидеть на месте. – Я в настроении объяснять. Итак, видишь ли, наша письменность изрядно древнее вашей – но обе они исходят к древним знакам легендарного народа Ид-Гн, жившего в незапамятные времена по ту сторону хребта Хен-Ер. Говорят, их города вмёрзли в лёд… Так вот, друг мой, это их поэты и философы додумались изображать отдельным знаком каждый звук, в противовес ещё более древней Каллиграфии Образов, где знак обозначал целое слово.

– А слово – это, верно, было проще? – спросил Анну. – И быстрее писалось… без ошибок.

Ар-Нель рассмеялся.

– Ты, всё же, варвар! Подумай о сложности правил, не говоря уж о количестве знаков! В нашем языке звуков и знаков – пятьдесят, в вашем – сорок семь, а слов сколько? Ты в силах пересчитать все?

Анну усмехнулся в ответ.

– В споре тебя труднее победить, чем в спарринге… Ну, допустим, тяжело выучить такую прорву знаков… но ведь должна быть закономерность? Иначе-то они и вовсе ничего не выучили бы…

– О да! Закономерность была… Допустим, ты за много лет обучения вник в способ читать любой знак-Образ. Что же означает Образ «дерево» рядом с Образом «человек»?

– Хм… Человек под деревом? «Отдых»?

– Предположим, «сборщик плодов»? «Мечтатель»? «Смотритель Сада»?

– То есть… всё неточно? Или – о каждом образе надо договариваться?

Ар-Нель крутанул в воздухе кистью, смоченной в туши.

– Не очень точно. Понятия размываются в зависимости от контекста. Мой дорогой Анну, древние легенды говорят об ужасных драмах, когда обрывались человеческие жизни и целые государства оказывались в опасности из-за неверного прочтения письма. Союз между Принцами Ло и Э-Вэри не был заключён, а царство Су пало после продолжительной войны, потому что в одном из писем Образы «новорожденный младенец» были прочитаны как «новый Мужчина».

– Ого… впечатляет. Но ты начал о наших знаках…

– Совсем просто. Я слышал твою речь и видел ваши знаки, отличающиеся от наших, но не настолько, чтобы их нельзя было узнать. Потом я разыскал в библиотеке Дворца несколько лянчинских книг и обратился к Учителю Эг-Ау – он объяснил, как надлежит читать ваши знаки правильно. Вот и всё.

– Это – здорово. Тогда покажи мне, как читать. Покажи сейчас… хотя… ох, я же всё перепутаю…

– Ничего, – насмешливый огонёк в глазах Ар-Неля вспыхнул заметнее. – Я знаю способ научить тебя различать. Дай мне ещё одну кисть.

Анну снял кисть с подставки. Ар-Нель обмакнул её в воду и отложил в сторону. Взял другую, в туши.

– Взгляни. Вот наш знак «Ли». А вот ваш «Ль». Видишь разницу?

Анну кивнул.

– И сходство?

– Ну да.

– Теперь протяни руку ладонью вверх. И закрой глаза, дорогой друг.

– Ну и в чём подвох? – Анну честно зажмурился, протянул руку – и тут же ощутил легчайшее прикосновение мокрой кисти, от которого по всем нервам мгновенно растёкся жидкий огонь. Раньше, чем успел осмыслить происходящее, Анну поймал запястье Ар-Неля, дёрнул на себя, подставил локоть – Ар-Нель успел блокировать удар каким-то чудом. Его взгляд показался Анну наигранно удивлённым:

– О, Небо! Ты что же, хотел сломать мне шею? За эту детскую выходку со знаками на ладони?

Анну, тяжело дыша, отпустил его. Сказал, глядя в стену:

– Не смей так делать, язычник. Иначе я… я не ручаюсь за себя.

– Прости, – сказал Ар-Нель кротко. – Я снова ударил сильнее, чем нужно – и без предупреждения. Я не думал, что для тебя это окажется таким… жестоким.

Анну взглянул Ар-Нелю в лицо.

– Как ты не понимаешь! – сказал он с мукой. – Я же думаю о тебе. Я стараюсь избежать… плохого избежать. Зла. Нам нельзя разговаривать, нам нельзя драться, нам нельзя заниматься твоей каллиграфией – это мою душу губит и твою может погубить! Ты, Ар-Нель – ты хоть соображаешь, что с тобой будет, если я… если мы – по-настоящему? Ну, ты понимаешь – по-настоящему… сразимся, как вы говорите – и я… если мой поединок останется, короче.

– Что ж тут непонятного? – усмехнулся Ар-Нель. – Предполагается, что я стану твоей рабыней.

– Всего-навсего! Пустяк, по-твоему?!

– Заклеймишь меня, – продолжал Ар-Нель спокойно, с еле заметной улыбкой, отложив кисть и рисуя пальцем на лбу какие-то знаки – видимо, то, что с точки зрения язычника изображало татуировку рабыни Прайда. – Бросишь переламываться в обществе старых ведьм, которые когда-то были вашими красотками. Будешь приходить, когда захочешь близости – и уходить сразу после неё, чтобы не испачкаться об меня… Не посмеешь больше слушать меня – потому что позор на голову слушающего женщину… Я потеряю не только Имя Семьи, но и собственное маленькое имя: ты придумаешь мне кличку, как лошади или собаке… Что ещё? Ах, да – мне больше никогда не коснуться оружия – и не учить фехтованию наших детей. Да и детей не будет – твои люди заберут их, как только дети бросят пить молоко. Пустой сосуд, не так ли? Я вспомнил всё, рассказанное тобой? Ничего не забыл?

Мягкий весенний свет из открытого окна золотил его волосы, ветер играл выбившейся прядью, листками бумаги на столике – солнечный свет растопил лёд в иссиня-серых глазах Ар-Неля. В его тоне Анну услышал не отвратительную покорность судьбе, а ту самую, отчаянно желанную нотку – насмешливый вызов и призыв одновременно. Но ведь – невозможно, невозможно! Именно с Ар-Нелем всё, чётко и верно перечисленное – невозможно!

– Этого не будет, – еле выговорил Анну – в горле ком стоял. – Не смогу тебя унизить.

– Анну, ты видишь, – весело продолжал Ар-Нель как ни в чём не бывало, будто и не говорил о кошмарных вещах, как о самых банальных житейских пустяках, – ты сам видишь, дорогой мой, насколько мне выгоднее победить тебя? И тебе это тоже выгодно, кстати. Я сделаю всё, чтобы ты страдал поменьше, ты будешь уважаем и любим в качестве моей…

Кровь бросилась Анну в лицо. Призыв? Да демона он призывает, а не человека! Анну вскочил, схватил Ар-Неля за воротник, поднял и подтащил к себе – ожерелье Ча из светлых жемчужин порвалось, жемчуг раскатился по полу.

– Не смей так говорить! – рявкнул Анну. – Не смей так думать, северянин! Я – я бы просто умер, и всё, но этого тоже не будет, потому что не будет никакого поединка! Между нами – границы, вера! Мы – вассалы разных владык, тебе ясно?! Мне надо предать Льва, надо веру, надо предать Лянчин, надо предать отца, мне надо себя предать – чтобы скрестить с тобой мечи – но этого не будет. Точка!

Лицо Ар-Неля тут же превратилось в снежную маску северянина-аристократа – ещё более холодного, чем здешние бойцы.

– Конечно, не будет, – сказал он, чуть поведя плечом. – Отпусти, сделай милость, мою одежду – это неприлично. Я вижу, моё общество тебе наскучило: нельзя слишком долго досаждать правоверному Львёнку грамматикой и фривольностями, не так ли?

Анну безнадёжно опустил руки. Сказал, глядя, как Ар-Нель поправляет рубашку:

– Прости меня. Я… я вообразил, Творец знает, что. Мы – аристократы, так? Бойцы из разных Прайдов? Нам можно быть друзьями, только друзьями – и я больше не посмею… да и то… всё это глупо. Не уходи.

Ар-Нель взглянул с очевидной иронией.

– Твоя дружба стоила мне подарка, присланного Матерью. Полагаешь, Мужчина может дружить с Юношей на равных? У нас говорят, что у Юноши из хорошей Семьи не бывает друзей – только слуги, враги, никто и возлюбленные, но тебе я поверю. Твоя душа заточена иначе – давай попробуем остаться друзьями. Но в этом случае – будь добр, Анну, не распускай руки, если поединок не заявлен.

– Ты оскорблён? – спросил Анну. – Я не хотел.

– Отнюдь, – Ар-Нель стряхнул с кончиков пальцев воображаемую воду, как баска, наступившая на сырое место. – Я по-прежнему готов учить тебя читать, дорогой Анну – если ты в состоянии слушать. И – обещаю не дразнить тебя больше… по крайней мере, во время наших уроков.

– Спасибо, – буркнул Анну мрачно. Последняя реплика Ар-Неля то ли рассердила, то ли рассмешила его.

– О, всегда пожалуйста. Итак. Мы рассмотрели знак «Ль», – продолжал Ар-Нель как ни в чём ни бывало. – Теперь «А» и «Ни» – они почти не отличаются от наших в классическом начертании, только…

Анну следил за его рукой, держащей кисть – и ругал себя про себя последними словами. Северянин был далёк, как одинокая звезда на здешнем ночном небе, чёрном, холодном и пустом, ужасном, как бездна преисподней – и Анну всё яснее понимал, что его желанная война Ар-Неля не приблизит, а ещё отдалит. Случись война – настоящая война, вторжение, армия на армию, горящие города, победный марш среди этих пустых снежных равнин – глаза цвета льда не вспыхнут, а погаснут. Навсегда. Северяне не умеют вожделеть к врагам, у северян нет азарта, северяне, язычники, молящиеся Случаю, никогда не уверуют по-настоящему, потому что никогда не склонятся перед Предопределенностью, данной Творцом. Ненависть северян холодна, как снег – греет их дружба, их доверие, их любовь…

Но их врагам этого не видать. Поэтому трофеи с севера вянут ослепительно и мгновенно, не успев превратиться в настоящих женщин, без цветения, не принеся плода.

Я могу возглавить одну из лянчинских армий, думал Анну, глядя на солнечные блики в волосах Ар-Неля. Если на то будет милость Творца и воля Льва, я пройду по этой земле, как никто и никогда. Если Взор Божий и дальше будет взирать на нас, я войду в этот город – и волчата приведут пленного Ча ко мне… если только ему удастся уцелеть… Он будет связан, обезоружен – а в его глазах не будет ярости, похожей на жажду – только надменный холод Севера. И если я его ударю, он рассмеётся мне в лицо – и всё. Превратит меня в прах. Мне останется пойти и умереть – в бою или как-то ещё – всё равно. Я ничего не получу; в лучшем случае – моим будет его раскромсанное тело, которое спустя малое время покинет душа.

Не стоит обманывать себя, воображая, как я убью Ар-Неля и буду жить прекрасными воспоминаниями, думал Анну. Ничего не выйдет. Творец показал мне его, чтобы я постиг что-то… а я не понимаю и малодушничаю. Если свести все эти терзания к самой простой и циничной мысли – я боюсь сражаться с ним всерьёз. Как бы ни обернулся этот бой – он будет проигран. Смертельно.

Вот что будет с войной на севере – вдруг пришла Анну ослепительная мысль. Как бы ни обернулась кампания – мы проиграем. Мы тяжело проиграем, как Лев этого не понимает?! В лучшем случае – будем убивать, убивать и убивать без счёта и меры, будем идти вперёд по колено в крови – и получим пустые холодные города, в которых столько же пользы, как в ледяных горах.

Жить здесь? В холоде и мраке, на полубесплодной земле, бледно расцветающей на пять-шесть лун, чтобы остальное время лежать под снегом? Чем тут жить – знают северяне, а северяне не будут нашими, они умрут… а умирая, заморозят наши сердца.

Я не буду воевать на севере, решил Анну.

Эткуру он встретил в коридоре, освещённом маленькими жёлтыми фонариками – по дороге в покои гостей. Остановил, взяв за локоть.

– Что ты, брат? – спросил Эткуру. Он слегка удивился, но и не подумал раздражаться – в последнее время Львёнок Льва выглядел повеселее, чем обычно.

– Уйдём в сад, – сказал Анну. – Надо поговорить.

– Зачем – в саду? – ещё больше удивился Эткуру, и Анну отметил его рассеянную улыбку, не виданную на лице Львёнка Льва с самого дома. – Холодно в саду. Сегодня сыро, ветер – отвратная погода… Хочется выпить вина и посидеть в тепле.

– Пожалуйста, брат, – сказал Анну насколько мог проникновенно – и Эткуру улыбнулся заметнее.

– Жарко тебе в здешнем холоде, да, Анну? Щёки горят у тебя, – и остановился. – Ты не болен, брат?

– Я объясню – всё. Только – уйдём из дворца.

Эткуру пожал плечами, пошёл.

После холодного и свежего, но ясного дня вечер и вправду настал редкостно гадкий – погода на севере менялась рывками. Моросил мелкий дождь, и серые сугробы, покрытые грязной наледью, оседали под ним, расплываясь в широких лужах. Ледяной ветер швырял в лицо водяную пыль; низкое мутное небо завалилось на крыши, темень рассеивали только красные и жёлтые фонарики, горящие у дворцовых стен – но уютнее от их света не делалось. Оскальзываясь и обходя лужи, отошли подальше от входа в покои. Анну остановился под фонарём: ему хотелось видеть лицо Львёнка Льва. Эткуру запахнул плащ, накинув капюшон.

– Что тебе тут надо, брат? В доме нельзя было?

Анну тронул его за плечо.

– Не хочу, чтобы кто-нибудь слышал.

– Там никого и нет – кроме наших.

– Наших – и не хочу. Когу не хочу. Наставника. Даже волков… погоди, брат. Я вот что подумал. Когу пишет письма Льву, Наставник их правит, а после отдаёт волку-гонцу. Так?

– Да, – Эткуру смотрел непонимающе, на его лице отражались только холод и нетерпение. – Зачем спрашивать ерунду?! Ты же знаешь.

– А почему ты не диктуешь писем? – спросил Анну. – Сперва ты говоришь, что хочешь изложить в письме, потом Когу записывает, а Наставник правит. А если Когу неточно записывает? А если Наставник приписывает что-то от себя?

Щёку Эткуру дёрнула судорога – как всегда в сильном раздражении.

– К чему бы? Они не посмеют.

– А если им приказал Лев? – шепнул Анну еле слышно. – Если мы ведём переговоры и наблюдаем за северным двором, а бестелесные шпионят за нами и доносят Льву? Скажи, как мы можем узнать, брат?

Эткуру схватил Анну за руки:

– С ума ты сошёл! Не может быть!

– С ума сошёл? А почему Наставник не читает нам того, что они написали? Считается, что это верно с твоих слов – но почему он не читает?

– Это – измена? – шепнул Эткуру. Его щёка снова дёрнулась. – Они меня продают, брат? Так ты думаешь?

Анну вздохнул.

– Не знаю. Может, они служат Льву. Когда Наставник читает письма Льва – как знать, всё ли он читает нам? А если Лев прибавляет что-нибудь для бестелесных?

– Зачем говоришь это мне? – спросил Эткуру медленно. – Ты… ты, Анну, и вправду очень много думаешь… и хорошо. Как старики и бестелесные из Старших Прайда. Но – зачем…

Анну сдвинул с головы Львёнка Льва капюшон, чтобы лучше видеть его лицо. Эткуру не возразил.

– Я служу тебе, Эткуру, – сказал Анну. – Тебе – когда Лев далеко. Я, может, не так почтителен, как твоя прежняя свита, но я служу тебе, поверь. Люди Льва, они – дома, на Юге – не понимают многих вещей, а ты понимаешь. Они ничего не видели, а ты всё видел. Они – Старшие Прайда и сам Лев – думают, что можно уехать из своей страны надолго, общаться с чужими – и не измениться, но ты же понимаешь, что мы меняемся, брат?

– Говори, говори, – кивнул Эткуру. Оценив напряжённое, настороженное внимание в его тоне и взгляде, Анну почувствовал себя увереннее.

– Я смотрю вокруг – и думаю, – продолжал он. – Барсята умеют читать и пишут письма – сами. Если Ча напишет письмо Снежному Барсу, Барс прочитает исключительно то, что Ча хотел сказать. Им не нужны посредники. Их отцы так с самого начала поставили: любая речь, хоть на бумаге – из губ в уши. А у нас?

– Писать – скучно, – сказал Эткуру. – Львят никто не заставляет. Львят учат воевать, а не писать.

– Чтобы писать, надо думать, – продолжал Анну. – А если начинаешь думать, думаешь вот о чём. Элсу – двадцать шестой. А ты – пятый. Зачем Прайду столько Львят Льва? Лев будет только один – а остальным надлежит грызть кости, когда он будет есть мясо. Львята Льва и Львята Львят – только солдаты, а Лев будет один. Холту. Первый. Вроде бы, его чему-то учили бестелесные – и ещё, если я верно помню, Тэкиму. На всякий случай, наверное. Если Творец заберёт Холту до времени. А все прочие посмеивались над этими глупостями – и развлекались боями и скачками…

Эткуру повернулся навстречу мокрому ветру. Молчал. Думал – и после долгой паузы сказал:

– А почему Лев послал сюда меня, а не Тэкиму? Если я – солдат, только солдат – и всё? Это же – важная миссия! Честь Прайда!

Анну тронул его руку выше локтя.

– Твоё дело, в конечном счёте – прикончить Элсу, брат. Ты ведь хочешь его убить? Злишься на него? Лев в письмах злит тебя, из-за Элсу мы торчим здесь, в холод, среди чужих… Если северяне покажут тебе Элсу, ты убьёшь его – и всему конец. А может, он сам умрёт, пока тянется эта канитель…

– Не понимаю, – сознался Эткуру.

– По-настоящему Льву нужны здесь глаза бестелесных, – сказал Анну. – Они шляются за нами везде, слушают разговоры, оценивают всё, что слышат – и, верно, прикидывают, как ответить на вопросы Льва. Но с ними бы ни за что не стали разговаривать язычники: для них бестелесные – мразь, хуже трофеев.

– Что они решают? – прошептал Эткуру. – Что они могут решать?

– Всё. Быть ли войне. На что годятся северяне. И может ли Лев нам с тобой доверять, брат. Это тоже зависит от них. Может, они пишут доносы.

– О твоём приятельстве с Ча? – Эткуру невольно усмехнулся.

– А ты куда ходил без волков, брат?

– Ник-дылда показывал мне лошадей Снежного Барса. Что ж такого?

– Ник не так позорен, как Ча, да? – спросил Анну, невольно подражая насмешливому тону Ар-Неля.

– Я не хочу его в постели! – рассмеялся Эткуру.

– Но он показывает тебе лошадей и обещал женщину. Добивается твоей дружбы. Зачем?

Эткуру промолчал.

– Все делают что-то зачем-то, – сказал Анну. – Нас используют, брат. Мы – глаза и уши, а думают и решают бестелесные. Мы – руки, которыми Лев убьёт Элсу – а я не хочу убивать Элсу, брат! Он – несчастный мальчишка, попавший в беду, которого Лев назвал корнем всех несчастий, чтобы его бестелесные увидели дворец Снежного Барса! У нас тут нет никого. Даже волки не мои, а Льва – почему мне не позволили взять своих волчат?

Эткуру отвернулся, обхватив себя руками. Анну обнял его за плечо.

– Я люблю тебя, брат, и верен тебе – потому что нам с тобой нечего делить. Но я, знаешь, зол на Старший Прайд. Не хочется быть игральной костью, а ещё, знаешь, брат – не хочется быть вещью.

– Почему – вещью?! – Анну ждал, что Эткуру взбесится от самой постановки вопроса, но он спросил, как спрашивает о непонятном ребёнок, скорее, обескураженно и с той внутренней болью, которую с некоторых пор слишком часто чувствовал сам Анну. – Если о человеке говорят, что он – вещь, значит он – раб или рабыня. Почему – мы? Львята?

– Знаешь, почему наших рабов и рабынь так втаптывают в грязь? Чтобы мы чувствовали, что рядом многим гораздо хуже, чем нам. Рядом с рабыней – нам прекрасно, верно? А рядом со свободными, брат?

Эткуру обтёр ладонью мокрое лицо.

– Да чем мы не свободные? Выше Прайда – вообще нет!

– Да, выше Прайда! А Прайд – это Лев и Старшие. Не мы. Если мы дома – у нас нет даже воли, есть Закон Прайда, Истинный Путь, а больше ни о чём думать нельзя. Да что – в голову не приходит думать!

– Да о чём думать, во имя Творца, брат?!

– У меня была рабыня, я её хотел. Она умерла – и я думаю: она умерла, потому что её бросили одну во время метаморфозы. Она была молоденькой девчонкой, ей было больно, страшно – а её бросили… Я о ней жалею, брат…

– Подумаешь! – Эткуру презрительно скривился. – У меня было, может, десятка два рабынь. И что? Подумаешь, одна…

– Тебе не повезло, брат. Ты рос в Прайде, не видел другого. Для тебя всё это в порядке вещей, – Анну волновался, размазывал мелкую морось по отросшим волосам, торопился – но никак не мог дойти до сути. – Ты привык, брат: издохла одна – будет другая. Тебя не трогает даже Соня, не ужасает, что он околачивается поблизости – прости, но Лев мог и тебя так… если бы невзлюбил… я не прав? Разве у него мало бестелесных рабов львиной крови? Ты сам говорил…

– Нет, – шепнул Эткуру, мотнув головой.

– Да, – мягко, насколько сумел, сказал Анну. – Лев подарил тебе твоего собственного брата, который меньше, чем трофей. Для забавы? Хороша забава. Ты – раб Льва. И я тоже. Что Лев захочет – то и будет. А если мы что-то нарушим, Прайд нас порвёт, даже если Лев не узнает…

Эткуру взглянул устало и беспомощно.

– Как ты додумался до таких вещей, Анну? Это… так дико…

– Не убивай меня сразу, брат – из-за Ча.

– Так это он…

– Стой, слушай. Нет, это я, – и медленно подбирая слова, Анну высказал-таки то, что было страшно произносить вслух. – Эткуру… представь: язычник вызывает тебя на поединок… на здешний. Где искушают судьбу.

– Судьбу нельзя искушать, – тут же выдал Эткуру одну из любимых избитых истин. – Тот безумец, кто меняет Предопределённость, данную Творцом, на слепой Случай, забаву Владыки Ада!

– Ну да. Предопределённость хороша для рабов, а Случай – для свободных людей!

– Почему?!

Анну печально усмехнулся.

– Тебе страшно подумать о том, что в такой игре ты… можешь не победить?

– Конечно! Анну, одно дело – война, бой, смерть, а другое…

– Ты мне говоришь о войне? – Анну сжал и резко разжал кулаки. – Я лучше тебя знаю, что такое война, брат! И Элсу знает! И что? Скажи мне – просто страшно быть побеждённым?!

– Да…

– А вот им – нет! Оттого они и свободны… Ну ладно. Дело не в этом. Вот – ты хочешь такое, что совсем нельзя…

– Ча? – спросил Эткуру скептически.

– Ча! – Анну не выдержал. – Да, Ча! Он – сильный, брат. Посмей когда-нибудь взять сильного, Эткуру! У меня были бойцы – да, побеждённые, пленные, но после боя, а у тебя – только несчастные рабыни, которые хнычут и боятся лишний раз шевельнуться! Ты не знаешь, что это такое – сила рядом, сила духа даже. И тебе всегда будет мешать этот страх… Страх раба!

– Прекрати меня оскорблять!

– Я не оскорбляю – это правда. Ты боишься.

– Боюсь позора! Что ж такого?!

– А если это – не позор?.. Ладно, брат, этого уже слишком много. Я больше ничего не скажу. Просто – знай: я предан тебе. И молчи об этом со всеми – с нашими особенно. Когда рядом бестелесные – не станем говорить ни о чём всерьёз. Будем обсуждать вино, лошадей, ткани, рабынь, собак, клинки – но ни слова о том, что мы думаем о них. Пообещаешь?

– Мне это так же важно, как тебе. Но как проверить, брат?

– Просто, – Анну чуть улыбнулся. – Прочесть. Ча учит меня читать. Бестелесные не прячут писем – им ни к чему; когда я смогу прочесть – возьму и прочту. Тебе, вслух. И всё станет ясно. А теперь пойдём, брат – зуб на зуб не попадает.

– У меня ноги промокли, – пожаловался Эткуру, и Анну ощутил снисходительную жалость, как к продрогшему ребёнку.

– Об этом и поговорим, – сказал Анну. – Это как раз подходящая тема.

Они пошли к входу в свои апартаменты, и Анну думал, как изменилось положение вещей. Дома, в Чангране, ему и в голову не пришло бы поучать Львёнка Льва – но сейчас это сошло легко и просто. Они, конечно, никогда не были, да и не могли стать друзьями – Пятый Львёнок Льва и Львёнок Львёнка, нашему рысаку троюродный баран: их разделял статус, а презрение могло быть и было вполне обоюдным. Презрение зазубренного в боях клинка к церемониальному мечу с золочёной гардой – презрение драгоценного меча с золотыми клеймами, хранимого в сокровищнице, к дешёвому тесаку солдата… Но на севере всё изменилось.

Север странным образом сделал Львят сообщниками.

Запись N136-01; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Дворец Государев, Башня Справедливости

Ра режет правду-матку на Государевом Совете, собравшемся в маленьком зальце, примыкающем к кабинету Государя.

Совет, правда, неофициальный и в очень узком кругу – но на другой бы меня и не позвали. Зато – обсуждаем мою идею, и участвуют главные советники Государя и несколько доверенных лиц. Повестка дня: маленький Львёнок и тот, другой парень – который сможет нам помочь общаться с послом Эткуру. И угроза близкой войны.

Маленького Львёнка Ра жалеет.

– Ник, – говорит она, – пожалуйста, помоги ему, чем сможешь. Когда я думаю, в каком он положении – мне делается не по себе… Ар-Нель говорил мне, что варвары просто помешаны на чести – каково человеку, помешанному на чести, сидеть взаперти и в одиночестве и ждать, убьют его, или обрежут, как скотину…

Она такая милая… От волнения её эльфийское личико, с которого сошёл деревенский загар, розовеет, а глаза блестят. На Земле за таких девочек отдавали всё и проливали кровь, а нежный взор и искренняя горячая страсть в голосе этим отдававшим подали бы, пожалуй, некоторую надежду на взаимность…

Но то – на Земле.

– Добрая Государыня, – говорю. – Я сделаю, что могу, конечно, но не забывай – он враг. Ты ведь всё, что тут говорилось, поняла?

Делает непередаваемую гримаску – «ах, да брось ты!»

– Я всё поняла. Южане, хоть и называются Братьями, понятия не имеют, что такое братство. До этого несчастного никому нет дела. Мой Государь может считать его разменной монетой в политических играх – но ведь так считает и их Государь! Низко, это низко… Мне кажется, что пока всё идёт к войне – я права?

– Государыня, – говорит Господин Канцлер Дэ-Нг, Советник Государя, суровый немолодой мужчина со шрамом, рассекающим лоб и щёку – свадебным подарком от обожающей его Госпожи Советницы, – мы делаем всё возможное, чтобы избежать войны. Она нам не нужна. План предусматривает самые добрые отношения с послами – сделав их нашими союзниками, мы можем надеяться…

– Это я уже слышала, – фыркает Ра. – Ради этих добрых отношений, которые ещё неизвестно, куда приведут, вы решили отдать варвару нашего подданного, да? В качестве рабыни? Пусть даже это будет и преступник – хорошо ли наказывать человека так? А если эта жертва приведёт лянчинца в доброе расположение духа и он начнёт лгать о том, что нам хочется слышать, то мы, благородные и добродетельные господа, дадим ему прикончить собственного младшего брата. И будем надеяться, что он сделает для мира хоть что-нибудь, да?!

Государь наш Вэ-Н смотрит на неё и улыбается. Грубоватая прямота Ра его с самого начала очаровывала; впрочем, это не мешает ему возразить:

– Госпожа, не спеши. От торопливости ты начинаешь противоречить сама себе.

Ра бросает на него сердитый взгляд.

– Когда это?!

– Ты твердишь, что южане – люди чести. Ты ведь имеешь в виду послов? Да, они пока ни разу не солгали в чём-то серьёзном – или я не поймал их на лжи. Правда, Принц Эткуру может лгать, что Младшего Львёнка заберут домой, где будет ему жасминовый настой и пирог с ежевикой – собираясь убить его своими руками – но эта ложь ничего в наших отношениях не меняет. Мы не принуждали его клясться от имени Льва и их бога, что Младший Принц будет здоров и счастлив, верно? А вот солгать, что Лев позволил ему заключить мирный договор, Эткуру вправду до сих пор не додумался или не посмел. Быть может, не желает стать клятвопреступником – боится или у него нет соответствующих инструкций. Только можно ли назвать это поведением человека чести, кровь моя? Ты ведь сама не исключаешь мысли о том, что он может солгать позже, когда изменятся обстоятельства.

Ра задумывается. Говорит Ар-Нель:

– Лянчин ждёт от своих Принцев сообщений о ходе переговоров, но больше – обо всём, что они тут увидят. Игра в то, что Младшенький так невероятно значим для лянчинского престола, затеяна, я думаю, чтобы лянчинцы могли посмотреть на Кши-На, сообщить свои впечатления домой и прикинуть, насколько выгодным может быть настоящее вторжение, а не мелкая грызня на пограничных землях.

– Похоже, – подаёт голос Смотритель Границ, Маршал О-Наю, высокий блондин с проседью в косе, эффектный, как кавалергард пушкинской поры. – Обычно им наплевать на тех, кого они оставили на нашей земле… Шесть лет назад, в местечке Шен-Од, один Принц Лянчина был убит – и я не припомню выяснений и делегаций. Пограничники просто закопали тело. С равным успехом он мог быть тяжело ранен или оглушён – и нам благополучно предоставили право делать с ним что угодно…

– Уважаемый Господин Маршал, – говорит Ар-Нель, консультант по южанам, – полагаю, тогда никому из наших политиков как-то не пришло в голову совать этот труп под нос Льву и обещать скормить его псам? А в данном случае – Льва поставили в известность о наших планах. Он оскорбился.

– Глаз не видит – душа не болит? – спрашивает О-Наю презрительно.

– Примерно так, – отвечает Ар-Нель. – Принцев в Лянчине полно, а вот оскорбление снести нельзя.

– Любопытно, – задумчиво говорит Государь, – а вот Эткуру… при том, что Принцев в Лянчине полно… его голос будет услышан, если он решит говорить со Львом?

– Их голоса тем слышнее, чем они ближе к Престолу, – говорит Ар-Нель. – Голос Пятого Принца слышнее, чем голос Двадцать Шестого, а голос Первого – и подавно.

– Важно, важно сделать Эткуру союзником, – говорит Дэ-Нг. – Всё может случиться… южане – мерзавцы, честолюбивые негодяи… как знать, не говорим ли мы с будущим Львом…

– Или – с будущим мертвецом, если он попытается запрыгнуть на Вершину Горы и промахнётся, – режет О-Наю.

Вдова Нэр замечает:

– А как было бы красиво… Наша нежная дружба с Принцем, который по воле Земли и Небес вдруг, каким-нибудь чудом, займёт Престол Прайда… Безопасность приграничных земель, торговля – пальмовое масло, вино, пряности…

– О, да, да, – кивает О-Наю. – Нежная дружба, беседы, чок с вафлями… Пусть переговоры тянутся и сопровождаются всеми этими политесами. Если они затянутся хотя бы до середины лета, мы успеем провести мобилизацию и будем готовы начать войну на территории Лянчина.

– Будет Гвардия Государева, наёмники и ополчение, если вы решитесь, – впервые за разговор изрекает своё веское слово второй маршал, Смотритель Гарнизонов, Господин Хен-Я, отец Забияки Ю-Ке, угрюмый пожилой вояка. – Благое дело. Двинуть на юг. Новое вооружение, артиллерия. Мечом варвара не напугаешь, а от пушек он бежит.

– Война на юге – это слишком расточительно, – возражает Дэ-Нг. – Тем более – масштабная и серьёзная. Кроме наёмников и Гвардии Государевой войне понадобятся люди, которые могли бы строить, а не рушить, тысячи, тысячи молодых мужчин – и у нас слишком много шансов оставить их жизни в этих поганых песках…

– Да, – говорит О-Наю холодно. – Расточительно. Рискованно. Но мы когда-то должны начать эту войну, Уважаемый Господин Канцлер. Я намерен говорить об этом на Большом Совете – и я прошу Государя пригласить на Большой Совет послов наших союзников. Вы забываете, Уважаемый Господин Дэ-Нг, что Лянчин граничит и с нашим Югом, с Шаоя – а эта маленькая жаркая страна продаёт нам не только пряности и благовония, но и идеи. Если мы сейчас настолько сильны, что стычки с варварами на границе заканчиваются на границе же – то Шаоя уже потеряла кусок земли восточнее Ходшерта. Если Лянчин сожрёт Шаоя – это будет вечным грязным пятном на нашем гербе.

Дэ-Нг мнётся и молчит.

– Мы в ответе, – продолжает О-Наю. – Я уверен: Шаоя даст своих людей, даст верблюдов, железа, своих бальзамов, исцеляющих раны – лишь бы Гвардия Государева защитила её детей от рабства. История сложилась так, что Кши-На плохо знает, что такое рабство – а вот Шаоя знает хорошо.

– Но Лянчин – слишком серьёзный противник, – задумчиво говорит Вдова Нэр. – Если они умеют строить хуже, чем мы, то воюют… так же, может – лучше… Пока мы учились строить, они учились воевать. У них другой подход к войне, другой подход к смертям – они упиваются всем этим… Мы много потеряем, если сцепимся с ними. Государь, я думаю, вы правы, стараясь завершить дело миром.

– Государыня говорила, что варвары – люди чести, – снова говорит О-Наю. – Не уверен. Мальчишки, которые прибыли сюда в качестве послов, ждут приказа. Если им прикажут солгать – они солгут. А возможно, Лев солжёт им: помните, что мы для них – неверные. Как мы можем рассчитывать на их честь, если они лгали в Шаоя, своим единоверцам?

– Я разрешаю вам, Ник, сделать то, что вы задумали, – делает вывод Государь. – И так, как вы задумали. Я надеюсь, что вы не ошибаетесь. Война – это расточительно и не вовремя, так будем же и дальше тянуть время… до тех пор, пока положение не прояснится или пока мы не будем готовы атаковать. Я выслушаю послов из Шаоя. Но – как бы ни повернулись события, Пятого Принца Лянчинского неплохо бы иметь в союзниках.

– А Младший Львёнок? – спрашивает Ра.

– Если эта история изменит взгляды Эткуру и ход переговоров, судьбу своего Младшенького посол решит сам, – медленно говорит Государь. – Или – выполнит приказ своего Льва. Других вариантов я не вижу.

– А я вижу! – Ра с треском схлопывает веер. – Хорошее начало для отношений – вынудить будущего друга убить брата! Это – бесчестно и жестоко!

Ра несёт, как в старые добрые времена. Взрослые вельможи прячут улыбки, Государь смотрит на неё с обожанием, но возражает:

– Мы не можем ничего поделать. Чужие законы должно соблюдать. Я могу рассчитывать только на то, что наше гостеприимство может сделать Пятого Принца чуть милосерднее, чем он есть. Ради этого я и позволяю Нику…

– Мы на нашей земле! – возмущается Ра. – И я, в какой-то степени, понимаю варваров! Они хотят убить обесчещенного – а если его честь будет в порядке?

– Им это неважно, Государыня, – говорит О-Наю.

Ра лупит веером по ладони.

– Важно! Если он не раб, а гость! Если я – лично я – назову его другом! Если южане откажутся от него – я сделаю его Вассалом своего двора! Вот. И никто не скажет, что мы оскорбляем соседей этим. Никто не скажет, что мы измываемся над беззащитными.

Шок. Вдова Нэр хмурится, Канцлер качает головой.

– Государыня, – говорит О-Наю, – мне жаль, но он не оценит. Вы ведь не видели его… это злобный и подлый зверёныш, грязная и жестокая тварь. Его воспитывали, как насильника и убийцу. Он ненавидит Кши-На, презирает ваших подданных, женщины для него – меньше, чем ничто. Боюсь представить выражения, в которых он откажется от ваших благодеяний. Ему легче умереть, чем стать Вассалом женщины – а ваш благой порыв, увы, опирается на незнание…

Хен-Я согласно кивает: «Мрази, да».

Ра доламывает свой несчастный веер окончательно; её глаза полны слёз. Вэ-Н берёт у неё из рук обломки тростниковых реечек, измятый клочок шёлка:

– Скажи, что хочешь, – говорит он. – У тебя чутьё.

– Ник, – говорит Ра мне, – я поручаю тебе посмотреть на Младшего Львёнка. Если Господин Маршал прав… ну, значит, будет, как сказал мой Государь. Ты ведь не обманешь меня?

Я неуклюже кланяюсь.

– Ага, добрая Государыня. Именно так и сделаю. Честное слово.

Малышка Ра – взбалмошное и нелогичное существо, но у неё потрясающая интуиция. Посмотрим, что из этого выйдет.

Погода исключительно паршивая. Середина марта, пасмурно, промозглый холод, в слякоть и грязь сыплется мокрый снег… В такую погоду хочется сидеть дома – и вообще, пойти бы пьянствовать с Эткуру! В покоях у южан всегда тепло; можно было бы мило поболтать о Лянчине. Совместить приятное с полезным.

Впрочем, лирика всё это. У меня много важных дел.

Столица озябла и приуныла. Всё серо, мрачно и не слишком-то многолюдно – под ледяной моросью не хочется гулять и созерцать; только одна дама, сопровождаемая офицером и под пёстрым зонтом, пропитанным паучьим клеем для пущей непромокаемости, быстро проходит между лавками и скрывается в заведении, продающем писчие принадлежности – остальные сплошь рабочий люд, торопящийся по делам.

По дороге до места тоже успеваю озябнуть; мой эскорт перекидывается печальными замечаниями о несовершенстве сущего. Добравшись – радуюсь больше, чем следовало бы: крыша как-никак, а крыша, даже тюремная, в такую погоду приятнее, чем прогулки под открытым небом. Оставляю своего холёного гнедого мерина – подарок Государя – сопровождающим меня солдатам. И вхожу через крепостные ворота – мимо двух поднятых решёток – на территорию Башни Справедливости, местечко известное и легендарно ужасное, как Бутырка или Кресты.

Вообще-то, Башня – это только часть всего этого дико древнего архитектурного шедевра. Когда-то – крепость, в которой располагался Старый Замок, ограждённый крепостным валом; сама Башня была сторожевой башней, с которой, с почти восьмидесятиметровой высоты, дозорные Государя следили за возможным приближением коварного врага, а заодно – и отслеживали пожары, то и дело вспыхивающие в городе. С тех пор минуло лет пятьсот.

Тай-Е вырос. Со смотровой площадки Башни теперь, я подозреваю, городских окраин не видно или почти не видно. Империя Кши-На превратилась в такую силу, и политическую, и военную, что коварный внешний враг не приближался к её Столице уже лет триста. Жить в холодном, мрачном и тесном здании с бойницами узких окон и гулкими сводами для нынешних Государей уже не по чину. Крепость превратилась в тюрьму – как и на Земле частенько случалось.

В Старом Замке теперь заседает Департамент Добродетели, в нём – суд, принимают чиновники по серьёзным гражданским делам и составляются важные юридические документы. А в крепости содержат до суда оступившихся граждан – прежде, чем королевское правосудие решит их судьбу.

В основном – в клетушках для солдат на крепостной стене, превращённых в камеры. А на Башне – самых злонамеренных и опасных. Говорят, оттуда фактически невозможно бежать – да никто и не бежал. Хотя, дольше месяца в этой крепости обычно не задерживаются. Суд – и три известные дороги: каторга, рабство и свобода для оправданных счастливчиков.

В жутковатой келье, холодной, как могила, в башенке Старого Замка я разговариваю со Смотрителем Департамента Добродетели, мрачным, крепко сбитым, седым. Смотрителя, Уважаемого Господина И-Ур, почти официально называют Одноглазым Филином: его глаз когда-то давно выбили в поединке – и чёрная повязка на угрюмом лице вкупе с чёрным, в узких полосках меха, кафтаном, делают И-Ура поразительно похожим на пирата, состарившегося в злодеяниях. Впрочем, это – земной стереотип; на Нги-Унг-Лян шрамы на лице означают отвагу и доблесть, а висящая за спиной Господина Смотрителя акварель с оскаленным сторожевым псом в шипастом ошейнике и надписью «Охраняю и защищаю» ещё и вкус выдаёт.

И-Ур, как говорят при дворе, жестокий, но фанатично честный чиновник, один из тех, кто считает, что государство рухнет, стоит ему отвернуться или сделать ошибку. К врагам короны он беспощаден, мелкой уголовной шушерой его чистоплотная душа брезгует, но он, по слухам, лично просматривает протоколы допросов. Болтают о сети осведомителей – Птенчиков Одноглазого Филина, о палачах, которые за доброе слово и сотню золотых могут обеспечить приговорённому к каторге фатальную кровопотерю и честную смерть, об ужасных методах дознания… но я понятия не имею, правда это или классический фольклор. С криминальным миром Кши-На я совершенно не знаком – поэтому мне интересно до холодка в животе.

Меня Господин И-Ур встречает приветливо, угощает горячей микстурой-чок, к которой я уже привык, как к чаю или кофе, и сухим печеньем – а помимо того выражает готовность рассказать всё, что я пожелаю услышать. До него тоже дошла история с Ри-Ё – И-Ур считает меня защитником неправедно обиженных и уважает.

Я устраиваюсь на циновке возле его рабочего места – конторки и чего-то, вроде этажерки, с кипой деловых бумаг. Листки с чёрным обрезом – явно официальные документы; по качеству бумаги и её выделке в Кши-На можно судить о написанном на ней: на «чёрной» любовных писем не пишут, оборванный край письма – предел неуважения к адресату, золотой обрез – аристократическая Семья, красный – для особых случаев… Рядом с этажеркой стоит жаровня – и сравнительно не дует от незаклеенного окна. Я кое-как отогреваюсь и спрашиваю о содержащемся под стражей контингенте.

Господин Смотритель степенно сообщает, что криминальная обстановка в любимой Столице, слава Небесам, нынче вполне терпима. Ужасных злодеев не появлялось уже года четыре, с тех пор, как казнили посредством зарывания в землю живьём мерзавца, что поджёг дом с тремя детьми и женщиной, дабы получить наследство. Клятвопреступников и заговорщиков, хвала Небесам, не видать. В Башне ожидают суда разбойники, аптекарь, торговавший ядом из-под прилавка, и взломщик, которого Птенчики выслеживали несколько лет. Прочие – мелкота: ворьё, жульё и всякая шелупонь, вроде игроков в «чёт-нечет» с утяжелёнными фишками.

Я спрашиваю о криминальном мире Столицы.

И-Ур пожимает плечами. Ему не представить себе, просто в голове не уместить, как такая важная особа – Вассал Государыни – может интересоваться жизнью сброда. Я настаиваю – и мне обещают показать «зверинец». Уточняю: больше всего меня интересуют Юноши призывного возраста. Намекаю на государственный интерес – и Господин Смотритель перестаёт задавать вопросы.

Передаю письмо Государя. И-Ур ломает печать, пробегает глазами по строчкам – и отвешивает условный полупоклон. «Уважаемого Господина Э-Тка сию минуту проводят к пленному». Стражника вызывают звонком, глухо отдающимся где-то внизу. Сотник, высокий хмурый парень в кирасе, вооружённый до зубов – Мужчина, впрочем, Юноши тут не служат – провожает меня в саму Башню.

Тюремный двор отделен от «казённого присутствия» каменной стеной и двойной чугунной решеткой. Он вымощен булыжником, хотя городские мостовые крыты плоскими каменными плитками. Стражники под козырьками, защищающими от дождя и ветра, стригут меня взглядами: в эту часть крепости просители с бумагами не ходят, их не пускают – важному Господину без знаков Департамента на территории тюрьмы делать нечего. Но вопросов опять-таки не задают: меня сопровождает доверенное лицо.

Письмо Государя с его печатью служит пропуском в саму Башню. Башня состоит из винтовой лестницы, бесконечной и крутой, как зараза, и крохотных камер, вмурованных в толстенные стены из шершавого желтовато-серого камня. В стародавние времена в таких клетушках, я думаю, дежурили лучники или дозорные. В каждой клетушке размером два на полтора, с узкой – ладонь не пройдёт – бойницей окна – условная койка из пары плоховато оструганных досок, параша и всё. Башня продувается насквозь – и всё равно здесь стоит классическая тюремная вонь: параши, пота, нездоровых тел, грязного тряпья, кислого страха… Запахи загнанного зверья и перепуганных людей впитались в стены навсегда. Камеры закрыты не дверьми, а раздвижными решётками; выходят на круглые лестничные площадки. Я вижу за решётками ожидающих участи злодеев.

Косматый мужчина сидит на койке квадратной спиной к лестнице; даже не дёргается обернуться, слыша шаги. Довольно молодой, лет около тридцати, демонического шика, парень в рубахе, заляпанной давно побуревшей кровью, окидывает меня презрительным взглядом с головы до ног. Высокий человек, лица которого я не вижу, смотрит в бойницу на узкую полосочку мутного неба. Тщедушный типчик с похабной рожицей кидается к решётке, хватается за неё руками, верещит:

– Уважаемый Господин, Птенчики ошиблись, я не Се-Ю, Небом клянусь! Я солодом торговал, в уезде, сюда приехал в бордель сходить… то есть, в храм – помогите несчастному, невинно же страдаю!

Глядя на всё это, я прикидываю, как досталось южному принцу, прожившему в такой клетке не неделю до приговора, а несколько месяцев, да ещё зимой. Ледяной каменный мешок, продуваемый всеми ветрами, вонючий – и ты на виду каждую минуту. Немудрено, что он кашляет и хочет умереть – здоровый земной мужик заболел бы насмерть, не то, что шестнадцатилетний нги-унг-лянский мальчишка…

Я бы не удивился, увидев именно то, что успел вообразить – гуманизм в эту эпоху в антропоидных мирах обычно не достигает горних высот – но с принцем поступили не так жестоко, как могли бы. Камера в верхнем ярусе башни когда-то была, очевидно, кордегардией или помещением для отдыха. Метров десять квадратных, окно, закрывающееся обтянутым пергаментом ставнем, жаровня, пол, застеленный циновкой, койка, на которой нашлись и матрас, и одеяло из свёрнутой в несколько слоёв и простроченной ткани… Принц сидит на койке в лянчинских кожаных штанах и здешней шёлковой рубахе, накинув на плечи форменный полушубок пограничника из Кши-На; он поднимает глаза, когда стражник отпирает решётку – и у меня случается приступ жалости.

Да, враг, конечно. Я понимаю. Вдобавок, заложник.

На меня огромными чёрными очами в неизмеримых ресницах смотрит тропический чахоточный ангел. От страданий, физических и моральных, вся классическая лянчинская брутальность испарилась – от неё остался только острый огонёк в очах и поза загнанного волчонка. А мил он внешне на редкость: со своими отросшими кудрями, тропическим шармом, лихорадочным румянцем на скулах и матовой смуглостью.

Как-то не очень похож на братьев-Львят: слишком большие глаза, прямой, «европейский» разрез, скулы не торчат, кожа посветлее… Я бы сказал – полукровка. Сын Великого Льва и светленькой северной рабыни, не иначе.

– Плохо себя чувствуешь, Львёнок? – спрашиваю я и вхожу. – В груди болит?

– Лучше, – отвечает Элсу осторожно. – Этот… старик… оставил тут… вот. Велел отпивать по глотку, если начну кашлять. Ты – лекарь?

На поставце – вылитая деревянная табуретка – стоят стеклянный кувшин с мутным бурым содержимым и чашка. Что в кувшине, я себе представляю. Отвар чок, смешанный с соком солодового корня, малым количеством настойки «подорожника» и вискарём из ся-и. В сумме – жаропонижающее, обезболивающее и отхаркивающее средство. Не знаю, поможет ли оно при здешней «чахотке», но от тяжёлого бронхита спасает и даже успешно.

– Нет, – говорю я. – Не лекарь, но в лекарствах понимаю. Я – Ник, Вассал Государева Дома. Тебе новости принёс. От нашего Государя, от Снежного Барса.

Тень презрительной усмешки. Умная рожица и не злобная. Маршалы у нас – люди с предрассудками: воевали, можно понять. Они, похоже, всех лянчинцев передушили бы своими руками, дай им волю, а южане… что ж, южане относительно северян варвары, безусловно, но не безмозглые скоты. И этот парнишка – не дурак, несмотря на юность.

– Меня убьют? – спрашивает он с дикой смесью отвращения и надежды. – Когда меня убьют, наконец? Или… – и надежда меркнет. Он поднимает взгляд, смотрит прямо и испытывающее, как все южане, когда хотят честного ответа. – Не договорились, – почти утвердительно. – Со мной… кончено со мной.

– Погоди, – говорю я. – Во-первых, ещё ничего не решено, а во-вторых, многое зависит от тебя самого.

Он снова усмехается, заметнее. Циничная мина – старше его самого лет на тридцать.

– А кто приехал?

– Эткуру.

– Хо-уу… ну так он изрядно позабавится… Ему не впервой, его всегда забавляло, если кого-то из братьев опускали до самой преисподней… чем меньше Львят – тем больше мяса достанется Старшим в Прайде.

Элсу говорит на языке Кши-На, как северянин – не только почти без акцента, но и сложными чистыми предложениями. И не питает иллюзий. Действительно, умница, однако. Я решаю попробовать поговорить с ним серьёзно. – не от тебя самого.

– Львёнок, – говорю я, – Эткуру считает, что тебе лучше умереть, но Снежный Барс не позволит тебе это сделать. Лев предлагает за тебя денег, а Снежный Барс хочет мирного договора, скреплённого клятвой.

– Творцом клясться? – спрашивает Элсу хмуро.

– Вот именно.

– Не согласятся, – в тоне появляется усталая безнадёжность. – И клятву выполнить нельзя, и клятвопреступником стать нельзя. Когда Лев поймёт, что его поймали – начнётся война. А поводом… я буду.

Элсу кашляет. Кашель не так ужасен, как я мог предполагать – может, его бронхит и не перейдёт в чахотку или воспаление лёгких. Я наливаю ему микстуры, он отталкивает чашку.

– Смысла нет.

– Погоди умирать, – говорю я. – Если спрошу – ответишь?

– Угу.

– Львёнок, – говорю я, – что будет, если тебя позовёт на службу Снежный Барс?

Тёмные очи Элсу становятся просто громадными. Он потрясён.

– Меня позовёт?! Меня?! Что вдруг?!

– Если Снежный Барс скажет, что тебе не причинят вреда и не посягнут на твою честь – что будет? Что скажут твои братья? Как ты считаешь?

– Это – если я соглашусь? Скажут, что я продался, предал Льва, Прайд, веру предков… Скажут, что меня околдовали, быть может, – и усмехается, как старый скептик. – Плюнут, уедут. Или останутся, чтобы убить меня. Предатель должен быть убит, верно?

– А ты согласишься?

– Зачем я Снежному Барсу? – сейчас рассмеётся мне в лицо. – Это шутка?

– Не Барсу – его подруге. Снежной Рыси, скажем. Государыне.

Я жду чего угодно. Приступа ярости. Презрения. Истерики. Оскорблений. Общение с лянчинцами меня морально вооружило – но Элсу только молча глядит на меня и дрожащими руками застёгивает-расстёгивает верхнюю пуговицу на полушубке. Берёт чашку с пойлом – и опрокидывает залпом, с отвращением глотает.

Я жду.

– А что, а я вот соглашусь! – выпаливает Элсу единым духом. – Да, я соглашусь! И всё, и пусть делают, что хотят! Пулю в спину, нож под лопатку – пусть! Мне наплевать! Я соглашусь. Женщина… если она велит отдать мне меч – то пусть, пусть она приказывает, мне всё равно! И я останусь. И если меня убьют – то пусть здесь. Пусть – подло. Я готов, – переводит дыхание, бледно улыбается. – Так ей и скажи. Женщине. И им скажи. Пусть смеются, злятся – пусть – что хотят. Всё равно с переговорами ничего не выйдет, всё равно будет война – и пусть они хоть сдохнут, пусть. Они всё равно никогда ничего не поймут…

Ничего себе, думаю я. Интересный мальчик. У него, однако, своеобразный опыт… болезненный. Подранки быстро взрослеют. Не похоже, чтобы он смалодушничал… Личный выбор…

– Твоя мать была северянкой, Элсу? – говорю я.

– Не знаю… кто была та рабыня… она давно умерла, я не помню. Я – Львёнок Льва… – и сбился с тона. – Ник… это глупо, страшно глупо, я понимаю… но у меня есть… как это? Женщина. Официальный Партнёр. Подруга. Сестра. Как это правильно сказать? Моя… для меня…

Мне кажется, что парень бредит. Он раскраснелся, щёки горят, блестят глаза, дышит тяжело и хрипло; дотрагиваюсь до его лба – температурит, ещё и как!

– Элсу, ляг. Я тебя отсюда заберу, тут холодно и сложно присматривать за тобой – ты совсем болен.

– Ник, нет! То есть – да, пусть – но ты скажи, ты попроси. Скажи Снежному Барсу: Львёнок Элсу поцелует клинок – его клинок, клинок его подруги, если у неё есть – но пусть мне привезут, оттуда, с юга, из крепости, женщину по имени Кору. Это… она моя женщина.

Женщина по имени Кору. Очень интересно. Во-первых, Кору – это имя лянчинского мужчины. Женщина теряет имя вместе со статусом. Во-вторых, в лянчинском языке нет слов «жена», «сестра» и «подруга», а уж тем более «Официальный Партнёр» – последнего термина Элсу, кажется, даже не понимает до конца. По-лянчински это называется «рабыня» и «трофей», а вся эта терминология из Кши-На – потому что лянчинская не подходит. Так что – в-третьих… дорого бы я дал за то, чтобы узнать, что за «в-третьих» там, на южной границе, произошло.

Лянчинец, намеренный «перейти на сторону врага» ради женщины – это нечто небывалое.

Элсу придушенно кашляет, уткнув лицо в ладони – и я трачу на него ампулу стимулятора. Он так доверчиво вдыхает, что любо-дорого. Приступ кашля отпускает.

– Ты ведь понимаешь, что не должен умереть, Львёнок Льва? – говорю я. – Если ты хочешь дождаться своей женщины – ты не должен умирать. Выпей ещё и приляг. За тобой пришлют повозку.

Элсу делает ещё пару глотков микстуры, давясь от отвращения, и ложится, кутаясь в полушубок. Его заметно знобит. Я придвигаю к койке жаровню.

Никакой он не бесчувственный гадёныш. Уж не знаю, что там у него за история – но это человеческая история. Не дикарская.

– Это правда – то, что ты сказал? – спрашивает Элсу сиплым шёпотом. – Ведь мне ни к чему врать, да? Зачем врать смертнику?

Нги-унг-лянские ребята в этом возрасте – обычно столько же девочки, сколько мальчики: слишком чувствительны, слишком эмоциональны, хоть и агрессивны, и склонны к риску изрядно – гормональный фон неустойчив – но Элсу, кажется, и вправду определившийся мужчина не по годам. Первый признак – ответственность не только за себя.

Иногда мне кажется, что даже вполне взрослые лянчинцы и за себя-то тяжело отвечают…

– Я не вру, – говорю я. – Клянусь. Я вернусь, а ты поспи.

Элсу кивает и сворачивается на койке клубком, подтягивая босые ноги под полушубок. Я выхожу – и стражник запирает решётку.

И-Ур показывает мне «зверинец». Я начинаю сомневаться в успехе собственного плана.

Логично представить себе, что в тюрьме – отбросы общества, но я, откровенно говоря, не ожидал, что зрелище выйдет настолько жалким. Кши-На – слишком элегантно выглядит; волей-неволей лезет в голову всякий вздор о Робин-Гуде и прочей уголовной романтике.

А вот ничего подобного. В обществе, где все носят оружие с малолетства, а едва научившись его держать, тщательно изучают приёмы боя – независимо от сословия и статуса – насильственные преступления сведены почти к нулю. В обществе, где у купцов и ремесленников высокого пошиба есть Имена Семей, как у дворян, посягательство на чужую собственность – удел законченных ничтожеств. Похоже, встроенный кодекс бойца работает на Нги-Унг-Лян куда чётче, чем на Земле. Называть то, что я наблюдаю, «миром криминала» – слишком громко.

В каменных клетках за решётками – те самые пропойцы, какие до сих пор не встречались мне в прочих местах, какие-то унылые личности без признаков интеллекта на лицах, битые-перебитые, заискивающе хихикающие создания непонятного пола, похожие на ошпаренных дворняжек… Если в живописном разбойнике, показанном мне в Башне, ещё чувствовалось самоуважение и общественный вызов, то в этих – не видать ни того, ни другого. От них несёт хлевом, они сидят и лежат на грязной соломе в каком-то отупелом оцепенении; только один из всей, набитой в «обезьянник» кодлы, вдруг, подскочив к решётке, тянет ко мне руки и клянчит «пару серебрушек несчастненькому» визгливым фальцетом. Стражник лупит его ножнами меча по пальцам с отстранённо-брезгливым видом.

– Красавцы? – насмешливо спрашивает И-Ур, и я смущённо улыбаюсь.

Я оценил его должность и его службу. Суровая до жестокости жизнь в Кши-На держит аборигенов в струнном напряжении – большинству выживших находится место в системе, а сюда, на дно, сбрасывается только ни на что не пригодный балласт. В Кши-На – совсем другая романтика: Робин Гуд бы аборигенам не понравился, чтобы не сказать сильнее.

Мы идём дальше. Мальчишки, которых помиловали до статуса будуших рабынь, содержатся отдельно. И-Ур, провожая меня в другой бастион крепости, замечает:

– Эти – ещё слишком молодые, чтобы совсем оскотиниться. Если кто пожалеет и в дом возьмёт, может, из них и выйдут приличные женщины… женщину создаёт мужчина, глядишь, и выправятся – а порядочными мужчинами им не бывать, это уж точно.

В помещении для мальчишек чище и теплее. В клетке – пятеро, и эти реагируют на окружающее куда живее: при виде нас с И-Уром вскакивают с мест, смотрят с отчаянной надеждой. Прислонившийся спиной к стене шкет в заношенном тряпье, с грязными русыми волосами до плеч, не заплетёнными в косу, свистит и презрительно бросает товарищам по несчастью:

– Напрасно всполошились, девочки! Никто из нас и обломка ножа не стоит – а вы на церемониальный меч пялитесь!

– Заткнись, гадина! – взвизгивает более чистый парнишка с мелкими чертами лица – совсем девчонка. – Ты ничего не стоишь, помоечник! Господа, не слушайте эту тварь!

– Уважаемый Господин! – темноволосый мальчик в рубашке с вышитым воротником цепляется за решётку, прижимается к ней всем телом. – Послушайте, пожалуйста… я же не знал, Небом клянусь, я понятия не имел, что так выйдет… я больше никогда…

Кто-то за его спиной кидается на солому и истерически рыдает. Лохматый шкет издевательски хохочет и показывает пальцем. И-Ур усмехается:

– Звёзды небесные, а не Юноши.

– Уважаемый Господин Смотритель, – говорю я, – мне надо с ними поговорить. Я не уверен, но, возможно, кто-нибудь из них и подойдёт.

И-Ур кивает.

– Извольте, беседуйте, Уважаемый Вассал Эк-т. Если кто приглянется – пошлёте ко мне стражника.

– Я вам подойду, Господин Вдрызг-Неизменный, – тут же подсовывается лохматый. – Только взгляните на меня – я буду красивая и честная девица, чтоб мне лопнуть!

– Не лезь, ворюга! – парнишка, смахивающий на девчонку, замахивается на него кулаком.

– Оэ! Я – ворюга, а ты – Дочь Ночи!

– Уважаемый Господин, – молит темноволосый, – ну послушайте, Неба ради!..

– Эй, фуфлыжник! – окликает его лохматый, засовывает в рот большой палец и прикусывает у первого сустава – чудовищно вульгарным жестом. – Твой хозяин тебя послушает… может быть.

– Да отойди ж ты в сторону, урка! – плотный парень отталкивает лохматого плечом, тот мерзко хихикает:

– Сильная девочка, легко родишь!

– Ну вот что, красавцы, – говорю я. – Или вы сейчас замолчите, или я ухожу.

И наступает тишина. Даже рыдавший перестаёт рыдать, встаёт и подходит к решётке, размазывая слёзы по лицу. На меня смотрят напряжённо и вопросительно.

– Значит, так, – говорю я. – Одного из вас я могу отсюда забрать.

– Меня! – тут же говорит лохматый.

– Послушай сперва, дурак, – хмыкает плотный и спрашивает. – Куда, Уважаемый Господин?

– Уважаемый Господин, – тут же выпаливает темноволосый, – я тут случайно, Небом клянусь, я из хорошей Семьи, я сделаю всё…

– Начнём с того, что мне вы не нужны, – говорю я. – И лёгкой жизни не обещаю. От унижения избавлю. Но – и только.

Они снова затыкаются.

– Кто из вас чувствует себя в силах стать подругой лянчинского Принца? – спрашиваю я. – Это – благое дело. Я хочу, чтобы тот, кто решится, стал ему настоящей подругой, партнёром и товарищем. Принц – варвар, он не знает, что такое свободная женщина, он заточен под мир рабства, страха и боли. Если среди вас найдётся смельчак, его дети станут лянчинскими Львятами.

Лохматый снова свистит. Плотный сплёвывает:

– Ага. Клеймо на лоб – и всю жизнь валяться в ногах у вонючего дикаря. Спасибо, я не настолько глуп.

– Ещё бы, солнышко, – язвит лохматый. – В борделе-то лучше!

Темноволосый прячет глаза:

– Уважаемый Господин, мне жаль… но – нет. Может, меня выкупит человек, а не животное с юга.

Лохматый издевательски смеётся:

– У-сю-сю, Уважаемая Госпожа, вы такая наивная! – и перехватывает его ладонь в сантиметре от собственной физиономии.

– Ты? – спрашиваю я у похожего на девчонку.

Он изо всех сил мотает головой:

– Нет-нет-нет! Мне ещё жить не надоело!

Рыдавший под шумок молча ретируется в глубь камеры.

– Значит, нет? – спрашиваю я. Не стоило и пытаться.

– Ну почему? – лохматый смотрит на меня, глаза у него наглые, зеленовато-серые. – А я-то? Вы не слыхали разве, Господин Вассал?

– А ты надеешься смыться, – говорю я. – Разве не так? Только напрасно надеешься. Ты мне не подходишь.

– Не-а, – лохматый улыбается. – Я не сбегу. Этих трусов матушки учили добру, а я свою не помню. Я сам… научился кое-чему. Товарищем, значит? Лянчинцу? А что, между нами много общего: я дикарь и он дикарь, я вор и он вор… может, это Судьба моя. Отпечаток его пятерни не при вас, Уважаемый Господин?

Мне повезло. И что теперь делать с этой Манькой-Облигацией? Похоже, идея с самого начала была глупой и провальной.

– Как звать? – спрашиваю я, всё ещё размышляя, стоит ли с ним связываться.

– Ви-Э, – сообщает лохматый с готовностью. – Имени Семьи нет, потому что Семьи нет, извиняйте. Но будет. Эти пусть себе, как хотят – а я хочу детей.

Кажется, в его тоне что-то чуть меняется на последних словах. И я решаюсь.

– Хорошо, – говорю я. – Значит, ты – наш человек в лянчинской миссии, Ви-Э?

Лохматый кивает.

– Только отмойте сначала, а то принц меня прибьёт от ужаса, – говорит он, и в его тоне уже не звучит холодная злоба. – И – я ваш человек, конечно. Я же родился в Тай-Е…

И я посылаю стражника оформить бумаги на воришку по кличке Ви-Э, плебея без Имени Семьи. По крайней мере, он не без внутреннего стержня…

* * *

Впоследствии Анну долго думал, как дошёл до такого безумия.

Видимо, Север и Ар-Нель что-то необратимо изменили в его душе. Сама мысль о настолько нелепом, неприличном и глупом поступке ещё неделю назад не могла бы прийти Анну в голову.

А теперь пришла. И Анну заговорил с Соней.

Разумеется, при всём своём душевном раздрае, Анну не обезумел до такой степени, чтобы сделать это при всех. Он почти подкараулил Соню на выходе из коридора, ведущего из покоев для гостей в служебные помещения: раб возвращался с корзиной, в которой лежали вычищенные блюда, пустой бурдюк и пара ножей. Увидев Львёнка там, где он просто не мог находиться, Соня чуть не выпустил корзину из рук.

– Господин?

– Соня, – сказал Анну, осознавая запредельную степень глупости ситуации, – я подумал… Ты, наверное, отчаянно устаёшь, ты же работаешь один за целую толпу… Я мог бы попросить местных…

– Нет, – поспешно ответил Соня. На миг на его лице отразился настоящий ужас. – Не надо, господин. Я не устаю. Я в порядке.

– Ты что? – удивился Анну.

– Ты хочешь избавиться от меня? – тихо спросил Соня, быстро взглянув на Анну и тут же опустив глаза. – Я тебе отвратителен? Или – так приказал Львёнок Льва?

Анну вдруг стало очень жарко.

– Соня, – сказал он, – ты меня боишься? Или – просто ненавидишь? Я же, кажется, не бил тебя ни разу… и… послушай… я не собираюсь над тобой издеваться.

– Чего ты хочешь, Львёнок? – спросил Соня совсем уж тихо, еле слышно. – Скажи, я сделаю.

– Я всё время думаю, что ты тоже Львёнок, брат, – вырвалось у Анну помимо воли. – И что ты – Львёнок Льва, и что ты – ты ровесник Эткуру, да?

Соня медленно нагнулся, поставил корзину на пол и выпрямился. Его татуированное лицо показалось Анну безмерно усталым.

– Зачем ты это говоришь? – спросил Соня, словно через силу. – Ну зачем? Чего ты добиваешься? Хочешь заставить меня плакать? Орать? Проклясть вас всех? У тебя не получится, я думаю. Я же раб, бестелесный к тому же – у меня нет ни гордости, ни злости…

Анну заставил себя смотреть прямо и проговорил, преодолевая мучительный стыд:

– Мне кажется, с тобой… несправедливо обошлись с тобой, вот что. В чём ты провинился, а, Соня? За что тебя… с тобой… за что, короче?

– Тебе важно? – Соня чуть пожал плечами. – Лев велел Тэкиму позвать меня зачем-то, а тот то ли забыл, то ли нарочно не передал… Я не пришёл, Лев разгневался, послал за мной бестелесных наставников – я спал. Вот и всё. Я – Соня. Я сплю, когда Лев приказывает действовать.

– Ты был ребёнком тогда?

– Да. Думаю, да. До Поры было далеко. Послушай, Львёнок… можно, я больше не буду говорить об этом? Я – не считаюсь братом. Я считаюсь рабом. И это к лучшему, наверное…

– Почему? – спросил Анну, у которого вполне физически, как свежая рана, болела душа.

– Мне больше нечего терять, – сказал Соня спокойно. – А Львята – каждый из них – они могут потерять так много, что даже отрезанная рука со стороны покажется сравнительно малой потерей. И потом… меня больше не предадут – меня уже предали.

– Я решил, – вырвалось у Анну. – Я не могу считать тебя рабом, брат. Я попрошу тебя у Эткуру – в подарок или куплю – и ты… я не буду считать тебя рабом. Ты сможешь уйти, если захочешь. Или – ещё что-нибудь. Короче, ты будешь свободен, брат.

Соня издал странный звук – то ли смешок, то ли сдавленное рыдание.

– Брат… Ты – странный человек, брат. Куда же я денусь… Я уже отравлен этим. Думаешь, можно десять лет пробыть рабом – и остаться человеком? Или – быть бестелесным и остаться… несгоревшим?

Анну смешался.

– Попробуем…

Соня чуть усмехнулся.

– Ты армии в бой водил, Анну – а временами похож на ребёнка… Послушай, Львёнок, а может, ты просто смеёшься надо мной? Чтобы рассказать Эткуру, а? И посмеётесь вместе…

– Послушай, – пробормотал Анну сквозь судороги стыда, – я… не люблю зря мучить людей, брат. Ни бестелесных, ни пленных, ни рабынь. Не люблю. Мне от этого… нехорошо.

Соня поднял с пола корзину.

– Я верю, – сказал он просто и беззлобно. – У тебя по лицу видно. Если ты меня купишь – или если Эткуру подарит меня тебе, брат – я буду тебе служить. Идти мне всё равно некуда… а ты… ты, как говорится, добрый хозяин, брат.

И ушёл в покои, оставив Анну наедине с чувством моральной горечи, какой-то острой, жгучей неправильности и непоправимости. Анну решил, что надо выйти на воздух, чтобы свежий ветер ранней северной весны выдул стыд и раздражение; ему страстно хотелось видеть Ар-Неля и слышать его голос – как хочется приложить холодное стальное лезвие к горящему ушибу.

Анну впервые задумался о том, насколько его изменила Кши-На. Он не мог понять, лучше стал или хуже, сильнее или слабее – но отчётливо осознавал: эта перемена фатальна, как смерть, она – навсегда. Большую часть из того, что казалось естественным, обычным, нормальным – он уже никогда не сможет так принимать.

А самое ужасное: Анну больше никогда не подумает, что Лев Львов непогрешим.

Анну вышел из покоев и направился к Главной аллее.

Утро выдалось очень ясным и холодным; остатки подтаявшего снега, пропитанного дождевой водой, покрылись тонкой корочкой льда, как засахарившийся мёд, и холодное солнце остро сияло в небе, совершенно чистом и ослепительно голубом. Мир источал свежий и острый запах – мокрой земли, стылых растений и ещё чего-то терпкого. В парке Государева Дворца было многолюдно: мимо деревьев без листвы, похожих на клубки сухих прутьев, из которых рабы плетут корзины, и кустарника, голубовато-сизого, пушистого, с длинными острыми иглами вместо листьев, прогуливались, разговаривая между собой, важные особы из Прайда Барса и роскошные женщины. Анну решил, что в такую славную погоду Ар-Нель наверняка вышел осмотреться и поболтать со знакомыми, и отправился его разыскивать.

Разодетые язычники кивали и улыбались; Анну никак не мог привыкнуть к этим знакам внимания, казавшимся не ритуальными, а непринуждённо дружескими – ему, врагу, чужаку, иноверцу. Их никто не принуждает улыбаться, думал Анну, зачем они это делают? Глубокие поклоны или падения ниц были бы понятнее и легче, чем эти улыбки – эффектные жесты было бы гораздо легче объяснить. Кланяться – приказали; а улыбаться – кто прикажет? И – кто такой приказ исполнит? Падать ниц можно и с ненавистью на лице…

– Привет, Уважаемый Господин Посол, – окликнул его белёсый коротышка по прозвищу Маленький Феникс, любимчик Снежного Барса. – Хотите взглянуть, как у нас на севере пробуждаются деревья?

Анну хмыкнул.

– Послушать язычников, так деревья – живые твари, – сказал он без малейшего, впрочем, раздражения: к выкрутасам местного разума, в конце концов, привыкаешь. – Если так, то им тяжело спать стоя!

Компания молодых людей, окружавшая Маленького Феникса, рассмеялась.

– Конечно, живые, – кивнул Феникс. – Они ведь рождаются, растут, приносят плоды, стареют и умирают – разве это не свойства живого существа?

Анну пожал плечами и усмехнулся:

– А что они едят? Вот это – свойство.

– Пьют воду. Вы же знаете – во время засухи они могут погибнуть от жажды.

– У язычника на всё есть ответ…

– Взгляните, Господин Львёнок, – Маленький Феникс легко пригнул упругий прут.

Анну посмотрел. На ветке виднелись почки, зародыши листьев – они распухли, и крохотный зелёный кончик выглядывал из-под клейких тёмных чешуек у каждой. Спеленатый младенец листа, подумал Анну и тут же устыдился собственной мысли.

Всё это северная любовь к мелочам и частностям, бережное внимание к неважным вещам, вроде сверчков и не развернувшихся листьев на мёртвых голых деревьях… любовь и внимание к слабым и ничтожным существам – котятам, птенцам… трофеям, рабыням, младенцам…

А внутри что-то рвётся пополам – так, что в душу отдаёт острой болью – и каждая мелочь усиливает эти рывки. А когда разорвётся – что будет?

От мыслей Анну отвлёк металлический звон скрестившихся клинков и крики. Он резко обернулся на звук – и бросился бежать к Дворцовым Вратам.

Гонец-волк, бросив коня на произвол судьбы, рубился с невозможным тут противником – с шаоя-еретиком, богоотступником с запада. Анну успел лишь поразиться тому, что шаоя оказался здесь и был одет почти как северяне-язычники, только волосы по-прежнему заплетал в кучу дурацких косичек, обмотанных цветными ленточками – но тут же мелькнула мысль, что язычники и еретики одним миром мазаны.

К дерущимся с разных сторон бежали гвардейцы и лянчинские волки.

– Стойте! Остановитесь, Господа! – кричал какой-то северянин в распахнувшемся полушубке, но его никто не слушал.

– Ты тут подохнешь, мразь! – рычал волк, а шаоя, защищаясь обычным подлым способом – меч в правой, нож в левой руке – плевался проклятиями, как загнанная баска:

– Есть ли место в мире, где нет вас, палачи! Сожри свою печень, паук!

– Убей! Убей его! – вопил кто-то из волков в радостной злости.

– А ну остановитесь, псы! – заорал Анну так, что к нему обернулись все. – Мечи в ножны! – и в этот миг он увидел лицо волка. – Хенту! Меч – в ножны!

Услышав своё имя, волк сделал шаг назад. Может, Хенту и был бы убит подонком-шаоя, выполняя приказ своего командира – но тут через низкие подстриженные кусты махнул Ар-Нель и схватил еретика за руку:

– Остановись, Нури-Ндо! Ну всё, остановись, всё…

Хенту с сердцем вкинул меч в ножны и подошёл к Анну.

– Я вызвался везти пакет Льва, командир, – сказал он с печальной укоризной. – Я так хотел видеть тебя, мне пришлось много уговаривать Волка Волков – а ты останавливаешь меня, когда я хочу убить богоотступника, меня оскорбившего…

– Здесь не пески, Хенту, – сказал Анну, невольно отводя глаза. – Здесь чужая земля, чужой закон. Мы с тобой ещё будем убивать шаоя – потом, когда я вернусь домой, и мы отправимся в поход. Но этот – пусть живёт. Его охраняют хозяева этих мест. Миссия…

И тут его взгляд сам собой остановился на Ар-Неле, который обнимал шаоя за плечо и вполголоса говорил что-то. Грязный еретик злобно зыркал на волчат, шипел – а Ар-Нель мурлыкал: «Успокойся, Нури-Ндо, друг мой, не стоит распускаться, надо держать себя в руках, надо быть выше мстительности и собственных страстей…» – и улыбался, судя по голосу и тону.

Каждый звук его речи втыкался в Анну, как шип.

– Ар-Нель, – окликнул Анну. – Я поговорить хотел…

Ар-Нель обернулся.

– Благодарю, Анну, – сказал он так тепло, что у Анну упало сердце. – Ты всё сделал правильно, мой дорогой. Позволь мне закончить – и мы поговорим непременно. О чём хочешь.

– Я провожу гонца и приду к тебе, – сказал Анну упавшим голосом.

– Конечно, – отозвался Ар-Нель, как ни в чём ни бывало, и обратился к еретику. – Тебя тоже надлежит проводить, Нури-Ндо? Пойдём, я покажу тебе Зимний Сад…

И удалился вместе с шаоя, оставив Анну с Хенту, с сотником Хенту, боевым товарищем, вместе с которым Анну воевал и в Шаоя в том числе. Хенту смотрел выжидающе, и надо было что-то сказать.

– Устрой лошадь, – приказал Анну, кажется, слишком резко. – Я покажу тебе наши конюшни.

До покоев Анну и его волк не дошли.

Просто в один прекрасный миг перестали нести ноги. Анну остановился у широкой террасы, украшенной каменными вазами с колючими кустами в них – и Хенту остановился рядом.

– Что-то случилось, командир? – спросил он слегка встревоженно.

– Рад, что ты приехал, – сказал Анну, вымученно улыбаясь. – Как – дома?

– Дома по-прежнему, – отвечал Хенту широчайшей радостной улыбкой. – Твои волчата ждут тебя, командир. Все говорят о настоящем деле, о том, что теперь-то ты всё видел – так мы в пыль втопчем этих язычников! Они же расползаются, как вши, как зараза – вот как Шаоя забыл веру предков, перенял всю эту северную мерзость… Волк Волков прямо говорил: Лев считает, что из этого города идёт всё зло. Из Тай-Е. Он ведь прав?

– А ты как думаешь? – спросил Анну, чтобы что-нибудь сказать.

– Я-то… Командир, я маловато, конечно, видел – но уж мерзостей достаточно. Богато живут – и отвратительно. Любой холоп ходит с мечом, считает себя важной птицей. Рабыни строят из себя настоящих людей, смеют спорить с мужчинами. Низкие не почитают высоких – совсем. А зачем им? Воображают, небось, что сами себе господа…

– Погоди, – слушать было совсем уже нестерпимо – тем ужаснее, что Хенту говорил, как все, как сам Анну пару-тройку месяцев назад. – Так ведь… язычники ещё не отдали Элсу.

– За этим дело не станет, я думаю, – сказал Хенту. Он искренне хотел порадовать своего командира, это слышалось и в словах, и в тоне. – Ты же понимаешь: Львёнок очень провинился. Все говорят – если язычники отдадут Элсу живым, то Лев не оставит ему статуса, а жизнь без статуса – как раз соответствующее наказание. Слишком дорого всё это нам обошлось.

– Чем – дорого? Просто разведка…

– А тем, что Лев ждал позора? Пятна на чести Прайда? Говорят, Лев сам сказал, что Элсу уронил честь Прайда в грязь, заставил Прайд унижаться… Так вот, пусть и наползается в грязи за это.

– Мы не унижались, – сказал Анну.

– Прости, командир, – Хенту смутился. – Я понимаю, тебе об этом говорить тяжело… Ну ничего. Лев думает, что лучше всего стереть это гнездо зла в прах – об этом и в армии говорят, и везде. Тут ведь даже неважно, нужна ли нам эта вымерзшая земля, правда? К чему – если тут ничего не растёт, ни винные ягоды, ни хель… совсем никудышная земля. Мы просто должны будем дойти, сжечь этот клоповник – и наши дети будут спать спокойно… Ты чего такой грустный, командир? Что-то не так?

– Письмо при тебе? – спросил Анну.

– А как же! Вот оно, – Хенту вытащил из-за пазухи свиток, запечатанный сургучной львиной мордой. – Возьми, отдашь Наставнику.

Анну посмотрел на свиток, несколько мгновений думая, что с ним делать – и сунул его в рукав, как северяне. Рукав был узкий, держать в нём свиток оказалось с непривычки неудобно – но Анну только впихнул бумагу поглубже.

– Хенту, – сказал он медленно, – ответь мне… я ещё твой командир, брат?

Располосованная старыми шрамами простецкая физиономия сотника отразила предельное удивление.

– Конечно! Я что ж… ты меня знаешь, Львёнок! Ты мне только скажи – я ничего не забыл, я – куда угодно…

Анну помолчал, решаясь.

– Не говори никому о письме, – сказал он, наконец. – Ты приехал ко мне. Только ко мне. Привёз привет от отца. Ты ведь видел моего отца?

Хенту секунду смотрел во все глаза – и вдруг хлопнул себя по лбу.

– Вот пустая башка! Я же и точно привёз привет от Львёнка Джарату! В сумке-то… а я, болван забывчивый, в конюшне оставил! Вино-то из твоего сада!

– Как отец? – спросил Анну гораздо непринуждённее – разговаривать об этом было намного легче.

– Как? Хорошо. Джарату – хорошо. Велел сказать, чтобы ты привёз рабыню с севера, командир. А то у твоих братьев уже свои дети, а ты обо всём забыл с боями и походами… Старший сын Зельну, твой племянник, уже дрался с детьми Антору, победил, знаешь! Наверное, будет лихим героем, ужасом Песков… Нолу спрашивал о тебе. У Нолу новый жеребец, привезли с гор, заплатил полторы тысячи «солнышек»…

Анну слушал, улыбаясь. Он чувствовал смесь обычной грусти по отцу и по дому, но ещё – какого-то нового, болезненного напряжения. Впрочем, то, что Хенту так легко перевёл разговор на домашние дела, очень успокоило его.

– Пойдём в тепло, – сказал Анну, когда Хенту принялся рассказывать о скачках в честь Цветущей Луны. – Ты голодный, наверное, а, брат? Пойдём, доскажешь в доме – пусть Львёнок Льва послушает.

– А письмо? – спросил Хенту, скинув тон до шёпота.

Анну обнял его за шею и подтянул к себе. Сказал в самое ухо:

– Ни слова при чужих, Хенту. Львёнку Эткуру я скажу сам – а с прочими молчи. Мне кажется, что Наставник хочет нас предать. Он сговорился с писцом, следит за нами и куда-то отлучается по вечерам. Я не могу дать ему письмо Льва.

Хенту охнул.

– Ах ты, пёс адов! А как же прочесть-то?

– Не беспокойся, брат, – улыбнулся Анну. – Я сам разберу и расскажу Эткуру. Лишь бы бестелесные не заподозрили ничего. Ты скажешь, что Лев размышляет. Скажешь, что донесения ждут от нас. И всё, запомни.

Хенту истово кивнул, глядя на Анну, как на вещающего пророка. Творец, Отец Сущего, благодарю тебя, подумал Анну – благодарю тебя за Хенту, лучше нет, чем боевой товарищ. Если придётся драться, по крайней мере, один волк будет на моей стороне – а один Хенту стоит троих.

И – он настоящий солдат. Он почти ни о чём не спрашивает.

Анну оставил Хенту с волками, свободными от караулов. Дал им угощать его здешними хрустящими пирожками с молотым мясом и пряной приправой, болтать о доме и расспрашивать об общих знакомых. Сам он не просидел и пяти минут.

Вышел из Дворца, долго бродил по саду, в конце концов, остановился в круглой беседке, увитой голыми гибкими лианами. Присел на мокрую скамью и вытащил из рукава письмо Льва.

Своё преступление. Своё предательство.

А почему, собственно, предательство? Почему он, Львёнок, командовавший десятью тысячами волков, взявший два города в Келли и один в Шаоя, не имеет права взглянуть на письмо своего Льва Львов?! Где, кем это произнесено? Разве Лев говорил им с Эткуру, отправляя их на север: «Не смейте читать моих писем»? Разве не приказы, адресованные Львятам, в этом свитке?

Я могу прочесть приказ моего Льва, предназначенный мне, решил Анну – и сломал печать.

Чёрные каракули на желтоватой плотной бумаге в первый миг показались ему не осмысленными знаками, а беспорядочной мазнёй. Творец-Отец, мелькнула паническая мысль, я же не смогу это прочесть! Это не каллиграфический рисунок Ар-Неля! Ерунда какая-то, маранье… но уже в следующий миг Анну начал узнавать знакомые буквы. «Ли»! Почему же так криво… «А», «ро», «хэл»…

Знаки внезапно собрались в слова в середине послания.

Нн-нет… смы… смы-сла жж… ждать… доб… доб… доб-ро-го… что ж это? А, доброго! Нет смысла ждать доброго от нелюдей… Ес-ли им… им? Что за «им»… А, им, северянам, ясно. Если им не нуж… нужно? Да, если им не нужно золото… пусть… ж-жрут сло-ва… Пусть жрут слова? Что за вздор… или… слова… обещания? Клятвы?

Лицо Анну горело огнём. Он рывком развязал шнурок на вороте, будто это шнурок, а не душевный надлом, мешал Анну дышать. Он успел сто раз пожалеть, что взялся читать это письмо – но глаза сами собой скользили по строчкам, а знаки – эти кривые и небрежные знаки, скрытные и нервные – собирались в фразы, сказанные Львом, несмотря ни на что.

Пусть да-ют… гар… гара… гара-н-тии. Они дол-жны… ве… ве-рить… собст… темень бездны! Соб… собственным обе… обетам? Обещаниям. Мы должны верить собственным обещаниям. Поклясться искренне. Чтобы Снежный Барс поверил… Ты… же… мол-чи обо… обо всём. Их де-ло… их дело… быть ме-что… что? Ме-чом… Ага. Их дело – быть мечом в моей руке!

Два… двадцать Ше-стой… приго… при-го-ворён. Ес… если Пя-тый хо… если Пятый хочет… быть… быть мне… при-я… прия-тным… пусть… пусть доста… доставит… его го… его голову?!

Анну свернул свиток. Теперь он абсолютно не знал, что делать. Им с Эткуру надо заключить с Барсом договор, скреплённый клятвой. Пообещать от имени Льва Львов не пересекать границ Кши-На с дурными намерениями. И эта клятва будет ложью…

А этого Анну и Эткуру не должны знать. Они должны убедить Барса и Прайд Барса, что их слова – чистая правда… А как им самим верить в истинность этих клятв, если даже простак-Хенту болтает о будущей войне?

Эткуру должен убить Элсу. Всё. Это – приказ Льва Львов. Не просто убить – привезти голову. Доказать, что убил. Если хочет быть приятным Льву Львов.

Потому что неприятные Льву кончают, как Соня или сам Элсу. Будет так, как решит Лев – а кроме его воли нет ничего. А его воля – единственный закон, более непреложный, чем Истинный Путь, ведь мы с Эткуру навсегда погубим свои души клятвопреступлением… Будем мы верны, или нет – Лев приговорил нас с Эткуру к бездне преисподней…

А ведь нельзя одновременно веровать в Творца и служить Льву, вдруг пришло в голову Анну. Кто-нибудь из них непременно покарает – и ты не сможешь остаться чистым перед собой.

Анну сунул смятую бумагу обратно в рукав. Он чувствовал такую нестерпимую, словно предсмертную, тоску, какая иногда видится в глазах и позе загнанного коня.

Впервые в жизни принять решение было непосильно тяжело. Анну загнали. Он оказался в тупике без выхода и просвета…

Запись N136-03; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Дворец Государев

Маленькая Государыня Ра отдаёт Элсу меч. Государь Вэ-Н довольно заметно напрягается, когда Львёнок прикасается к рукояти: уж слишком явно оружие лянчинцев рассчитано не на поединки по правилам, а на войну и убийства – Вэ-Ну, наверное, страшновато видеть такую штуковину в опасной близости от почти невооружённой девочки, да ещё и в руках вчерашнего смертельного врага. Но всё обходится очень хорошо. Элсу просто изо всех сил прижимает меч к груди, вцепившись в него, так, что белеют костяшки пальцев, и говорит Ра:

– Ты, Снежная Рысь, мой родич. Твой Прайд – мой Прайд, – и кашляет, уткнувшись лицом в рукав.

– Не надо волноваться, Элсу, – говорит Ра. – Все поняли. Болезнь пройдёт, всё будет в порядке…

Элсу смотрит на неё своими невероятными тропическими очами.

– Неважно. Это неважно. Может, я умру – пусть. Но ты всё равно – мой родич. Смерть – это мне не страшно, а от позора ты меня спасаешь.

Вэ-Н наблюдает за ним, обхватив себя руками. У Государя очень сложное выражение лица; я пытаюсь определить, не примешивается ли к сочувствию презрение.

– Снежный Барс, – говорит Элсу, повернувшись к нему, – думаешь, я трус?

– А если я скажу, что вы – вы все, хищные звери Лянчина – жестокие подлецы? – говорит Вэ-Н. – Моя кровь, моя подруга – пощадила тебя, а твоя родня бы её не пощадила. Твой брат назвал её гуо.

– Я не такой, – говорит Элсу тихо. – У меня ведь тоже… есть… женщина… моя подруга. Только она – там, на границе, в крепости Ич-Ли. Она… в плену. В смысле…

У Вэ-На на мгновение приподнимаются брови.

– Ах, вот как… я понял.

– У меня ничего нет, – говорит Элсу. – Я бы заплатил за неё. Но – я буду служить тебе, Барс Барсов. За то, что твоя женщина избавила меня от позора… и за мою… если ты согласишься.

Вэ-Н кивает.

– Я пошлю за ней, Элсу. Но – ты понимаешь, что вам с ней будет не вернуться домой?

Элсу улыбается цинично и горько.

– Мне с ней – не вернуться и без неё – не вернуться. Мне не вернуться обрезанным и не вернуться целым. Мне не вернуться, встреть я все беды на твоей земле, Барс, как герой или как подлец. Я всё понимаю. И у меня никого нет, кроме твоей женщины – и кроме моей женщины.

Элсу хочется кашлять, он дёргается и проглатывает спазмы в лёгких, прижимая рукав к губам. Ра протягивает ему чашку с чок – и Элсу делает несколько быстрых глотков. По-моему, он снова температурит – у него горят щёки.

– Государь, – говорю я. – Позволь проводить Львёнка в его апартаменты? Ему нехорошо.

– Мне хорошо, – возражает Элсу. – Мне немного больно тут, – и показывает на грудь рукоятью меча, – но мне хорошо. Слушай, Снежный Барс, я найду способ тебя отблагодарить. Я помолюсь за тебя. Прикажи её привезти…

Вэ-Н снова кивает. Я обнимаю Элсу за плечи, и мы выходим из кабинета Государя. В маленьких покоях, предназначенных для Львёнка, я передаю его с рук на руки лейб-медику, Господину А-Ши. Покои убраны очень светски; на всякий случай, у входа дежурят гвардейцы – личная охрана Элсу. Положение дел таково, что Маленького Львёнка нужно защищать от его собственных родственников и подданных…

Нелишняя предосторожность.

Устроив Элсу, я нахожу Ар-Неля и показываю ему своё приобретеньице. Приобретеньице при виде Ар-Неля даже хамить перестаёт – смутилось, что ли? Поклон у него получается почти светский – слишком жеманный, но нельзя сказать, что уж совсем неумелый.

А Ар-Нель останавливается в двух шагах, обхватив правой рукой локоть левой – поза глубокой задумчивости о неприятном – окидывает Маньку-Облигацию взглядом с ног до головы, оценивает грязные патлы, куртку с чужого плеча, рубаху, достаточно серую, чтобы не быть белой, и резюмирует:

– Меня снова восхищает твоя вера в лучшее и твоё добросердечие, дорогой Ник. Этим жалким уродцем ты надеешься выправить внешнюю политику двух империй? Позволь спросить, милый друг, не нашлось ли в Башне Справедливости кого-нибудь поотвратительнее? Или – прости, я не вник в философические глубины твоего плана! – ты считаешь, что подобное тянет подобное? Ты искал внешнее подобие искалеченной южной морали? В таком случае подошёл бы кто-нибудь постарше, хромой, скажем, или горбатый. С гноем, текущим из глаз, сопливый… что ещё? Пропойца…

– Были чище, – говорю я. – Из хороших семей, без вшей и элегантные на вид. Но, во-первых, они тоже воры. А во-вторых, я не мог никого принуждать. Наши цивилизованные воры считают, что лучше бордель в родном Тай-Е, чем тот ужас, который ждёт их на варварском Юге. А этот – храбрый.

Ар-Нель крутит пальцами в воздухе:

– Я ошибся, Ник. Мы все ошиблись. Надо было поговорить с юными аристократами. А такие вороватые полуживотные Эткуру наверняка и дома надоели.

Я жду, когда Манька-Облигация взорвётся и выскажет Ар-Нелю всё, что о нём думает – но Ви-Э молчит, опустив глаза, и наматывает на палец обрывок какой-то замурзанной тесёмки. Я вступаюсь за него:

– Ты думаешь, кто-нибудь из хороших мальчиков согласился бы по доброй воле стать рабыней Эткуру без поединка? Дать себя обрезать – ну да, да, для пользы дела, конечно, и для высоких политических целей, но по сути-то? Ча, ты идеалист! Воры отказались наотрез – все, кроме этого, а ты рассчитываешь уговорить аристократа?

Ар-Нель вздыхает.

– Ах, Ник, вероятно, ты прав… но мне бы так не хотелось, чтобы эта мразь оказалась для южанина памятью о Тай-Е… Он ведь начнёт что-нибудь говорить… как бы не вышло совсем плохо… О! Послушай, Ник, а он – не немой?

– Да нет, – говорю я. Меня крайне удивляет, что такого разговорчивого субъекта, как Ви-Э, можно спутать с немым. – В Башне только так митинговал…

– В Башне у него, по-видимому, было более подходящее общество, – усмехается Ар-Нель, пожав плечами. – С которым у него находились общие темы для беседы. Как его зовут?

– Ви-Э. И всё. Он – сирота.

– Ви-Э, ты проглотил язык?

Манька-Облигация поднимает голову. Ах, ничего себе! Он плачет! На грязных щеках – светлые дорожки от скатившихся слёз! Вот этого я точно не ожидал…

– Язык при мне, – отвечает он хрипло. Оэ, да он не может смотреть Ар-Нелю в глаза! Что это за диво…

– Ты – вор? – спрашивает Ар-Нель, вымораживая тоном всё вокруг. Я ещё не слыхал от него таких интонационных затрещин.

Ви-Э судорожно вдыхает.

– Я крал, ага.

Куда что девается? Я был уверен в шоу в духе «А ты меня не совести и не агитируй!» – а Манька-Облигация стыдится, по-настоящему стыдится! В тюрьме своих… скажем, сокамерников – презирал всей душой, а во дворце ему стыдно… Настолько, что моральные оплеухи Ар-Неля не заставляют огрызаться…

Чудны дела твои, Кши-На…

– На что ты годишься, кроме мелких пакостей? – продолжает Ар-Нель. Это не риторический вопрос – он всерьёз спрашивает, на что.

Ви-Э облизывает потрескавшиеся губы.

– В театре играл.

– В Театре Баллад? – Ар-Нель не верит.

Я тоже: Театр Баллад – место изысканное, вроде королевской оперы, ставят там музыкальную классику. Театральные звёзды с Именами Семьи – уважаемые и принимаемые в высшем свете люди, образованные, поют на древних языках, играют богов и королей…

Ви-Э шмыгает носом, чуть заметно усмехается.

– Ага. Баллад. В бродячем театре. В сценках. Влюблённых мальчишек и смешных жён. Жонглировал факелами, ножи в цель швырял… Где только не был…

Ар-Нель едва заметно оттаивает.

– Так что же случилось?

– Что… хозяин умер. Был мне вместо отца… ну, долго рассказывать. Фургон и барахло достались одному… мы с ним давно повод искали разодраться или разбежаться… Короче, выгнал он меня, босиком, можно сказать. А уже Десятая Луна к повороту пришла.

Упс! Ар-Нель протягивает ему платок!

– Вытри лицо. Ты не нашёл работы?

Ви-Э берёт шёлковый платочек, благоухающий лилиями, и смотрит на него с сомнением. Возвращает платок Ар-Нелю, вытирает глаза рукавом и продолжает.

– Я оказался в Столице с парой серебрушек в кармане и с мечом. И всё. Ок-Ирн у меня даже лютню отобрал – сказал, что она общая, а не моя. Кинули они меня… Да я бы всё равно не пел, охрип потому что. А зима случилась ранняя…

– В Театр не взяли? – в голосе Ар-Неля появляется тень сочувствия.

Ви-Э смотрит на него нежно:

– Я долго набирался храбрости. Набрался. Пришёл, сопливый, сиплю… сам себя не слышу, не то, что… Посмеялись, выставили. Кто их осудит? Ну и всё. Не знаю, как выжил этой зимой. Посуду в трактире мыл пару недель. Каменщики обещали взять – а я что? Я же не умею… за два дня спина разболелась так… чуть не подох. И всё. Пропал я, в общем. Работал на тепло, а еду тырил… иногда – и деньги, если удавалось, – сознаётся он, отводя взгляд.

– У тебя будет непростая задача, – говорит Ар-Нель уже вполне доверительно. – Но ты – актёр, ты справишься. Покажи что-нибудь?

Ви-Э отходит на два шага – и легко делает сальто. Выпрямившись, швыряет «воздушный поцелуйчик», как земные циркачи, проходится колесом, останавливается, не сбив дыхания. Жеманнейшим жестом смахивает со лба грязную чёлку:

– Оэ, моя несчастная душа – как бабочка на огне! – восклицает он вдрызг трагичным детским голоском. – Он мне сказал: «Золотой цветок, скрестим клинки под полной луной!» – а его Старшая Жена добавила: «Только попробуй!»

Ар-Нель смеётся – и Ви-Э улыбается.

– Я дважды ошибся, Ник, – говорит Ар-Нель. – Прошу меня простить. Актёр подойдёт.

Ви-Э смотрит на него влюблёнными глазами.

– Что заставило тебя так круто изменить позицию? – спрашиваю я.

– Он – человек в беде, – говорит Ар-Нель своим любимым отвратительным тоном: «Элементарно, дорогой Ватсон!». – Я не знаю, что было бы со мной, попади я в похожую историю. Я не знаю, что стало бы с людьми, которых я уважаю. Мне хочется сказать, что я выше воровства и прочих мерзостей – но я не голодал и не мёрз.

– А если всё это враньё? – говорю я. Мелкая подначка.

– Если бы этот Юноша хотел солгать, он солгал бы, что не крал, – пожимает плечами Ар-Нель. – Сказал бы, что он – бедный актёр, которого собирались казнить ни за что… Оставь, Ник! Разве ты не видишь его желания искупить сотворённое зло?

Вот так, дорогие земляне. В Кши-На воровство – однозначное зло. Без вариантов. Понять можно – но наказание не отменяется. Ар-Нель сочувствует, но ничем не поможет. Робин Гуд – в пролёте…

– Приведи его в порядок, Ник, – говорит Ар-Нель. – Я удаляюсь. Мне хочется навестить Маленького Львёнка, чтобы с ним познакомиться. Не будем ставить его братьев в известность?

– Пока не надо, – киваю я. Мне не предсказать реакцию Львят на то, что Элсу принимают при дворе Государевом.

Ар-Нель уходит, а мы с Ви-Э отправляемся в мои покои – приводить Ви-Э в божеский вид.

У дверей, ведущих на мою территорию, сталкиваемся с Ри-Ё. У него мокрые волосы, а вид довольнёшенек; он держит в руках какой-то предмет, завёрнутый в несколько слоёв шёлка.

– Где ты бегаешь? – говорю я. – Я тебя разыскивал. Надо было устроить это чудо – ему пришлось три часа торчать в комнате прислуги, а лучше бы было вымыться в это время…

Ри-Ё смущается.

– Простите меня, Учитель, – говорит он виновато. – Вы сказали, что вас до вечера не будет – и я ходил в квартал стеклодувов.

– Хотел увидаться с И-Цу? – спрашиваю я.

– Семья И-Цу заключила новый договор, – говорит Ри-Ё. – У него другой Официальный Партнёр, меня он видеть не хочет… нет, Учитель, я заходил к Господину Се-Хи, заплатил ему чуть-чуть, чтобы он позволил мне воспользоваться его оборудованием…

– Бедный Ри-Ё, – говорю я, – ты с этой придворной суетой просто соскучился по работе?

Ри-Ё кивает, разворачивает шёлковый платок.

Внутри свёртка – прелестная вещица: высокий узкий сосуд для ароматической смеси, зеленовато-синего стекла, с тонко и точно вылепленным цветком ириса вместо пробки.

– У тебя, всё же, способности, дружище, – говорю я. – Ты – настоящий художник. Очень здорово.

– Правда?! – радостно восклицает Ри-Ё. – Я хотел подарить это одной особе… Чтобы эта особа не думала, что я олух неотёсанный, с дурным почерком и вообще…

Ну что ты будешь делать…

– Особе, конечно, понравится, – говорю я. – Но имей в виду, Партнёр особы уже решён и поединок назначен. Так что – фенечку дари, но на сильные чувства не рассчитывай. А сейчас мне придётся послать тебя в город, в лавку готового платья. Ты купишь человеческие тряпки для другой особы, вот для этой – вы с ней, вроде бы, похожего телосложения…

Ри-Ё смотрит на Ви-Э, Ви-Э подмигивает. Ри-Ё сдерживается, чтобы не прыснуть:

– Это тот парень, которого вы хотите представить Принцу Эткуру, Учитель?

– Оэ, солнышко! – возражает Ви-Э. – Это та девица, которую Господин Вассал хочет представить кому-то-там. Это у тебя страсти-мордасти, а у меня решён не муж даже, а владелец. Вот такие дела.

Ри-Ё хмыкает. Я отдаю ему мешочек с деньгами – он вручает мне свой стеклянный цветок и улетает. Я рассматриваю вещицу… мой маленький дружок так старательно ищет себе проблем, что диву дашься. Ви-Э шмыгает носом.

– Уважаемый Господин, это всё, конечно, очень и очень романтично, но мне ванну бы и пожрать… в смысле, съесть бы хоть что-нибудь, если это не противоречит придворному этикету…

Вот же я дубина! Со всей этой суетой – забыл, что мой воришка наверняка голоден! Нет мне прощения… Даю ему пару вафель с начинкой и провожаю в места, как говорилось на Земле во времена оны, общего пользования.

Помещение для гигиенических надобностей в моих апартаментах вызывает восхищение. Чистюли нги-унг-лянцы придают подобным удобствам куда больше значения, чем средневековые земляне и даже земляне времён Ренессанса. В Тай-Е отличная канализационная система, а во Дворце она ещё модернизирована. Если в прочих местах, как мне говорили, сложная водопроводная сеть несёт воду до третьего этажа зданий включительно, то во Дворце воду ещё и подогревают. Она всегда одной температуры, градусов тридцать – тридцать три, и её можно набрать во вместительную ёмкость из толстого и очень прочного матового стекла, похожего на глянцевую пластмассу. Из этой штуки, вполне сходящей за ванну, вода выливается в отводную трубу; надо бы поинтересоваться, куда ведут эти трубы, когда время будет.

Увидев ванну, Ви-Э издаёт восторженный вопль – и я оставляю его наслаждаться плодами цивилизации, показав, где у нас мыло и ароматическое масло. Ви-Э пропадает в ванной комнате на целый час; за это время Ри-Ё успевает принести тряпки и рассказать, что дождь перестал и подмораживает. Зато результатом я доволен: Ви-Э отмылся до человекообразности, его волосы оказываются светло-русыми и блестящими, а физиономия – вполне обаятельной. Очень подвижная физиономия профессионального актёра – за ужином Ви-Э смешит Ри-Ё до колик, травя байки и корча рожицы.

А мне постепенно делается изрядно жаль его… Участь этого пройдохи – незавидна. Метаморфоза, очевидно, не будет по-настоящему удачной, как у всех потенциальных наложниц. Я вспоминаю гарем Смотрителя Эу-Рэ и тусклых девиц, у которых, похоже, имеются изрядные проблемы и со здоровьем, и со способностью рожать здоровых детей…

Но отыгрывать назад поздно. А Ви-Э улыбается кинематографической улыбкой и беспечно машет рукой:

– Господин Вассал, я – патриотка! Вы только покажите мне этого лянчинца – я уж придумаю, что ему сказать…

– Ты ещё Юноша, – встревает Ри-Ё.

– Ошибаешься, солнышко, – Ви-Э мотает роскошной, непонятно откуда взявшейся чёлкой. – Я уже Дама, только пока не ломаюсь. Но это, мой наивный друг, дело времени.

Храбро. Что тут ещё скажешь…

Я просыпаюсь в полной темноте – погас фонарик – от позывного КомКона. Ага. Почему меня это не удивляет?

Тихо выхожу в сад. Караульных гвардейцев, похоже, уже не настораживают мои ночные прогулки – я их приучил. Ночь восхитительна. Чуть подморозило, скользко и свежо. Небеса чисты, звёзды в них сияют громадные, лохматые. Ночной ветер пахнет настоящей весной, яблоками и ландышами, оттаивающей и снова прихваченной ледком землёй, свежестью…

Я нахожу авиетку, замаскированную под заросли кустов хин-г. Логично и профессионально. Если не вспоминать, что именно тут кустарник не растёт – то кто же полезет в колючки? Мне открывают дверцу – и я выпадаю в осадок.

– Ты что творишь, Коля, скажи на милость? – спрашивает вместо приветствия Антон Семёнович Резников, мой научный руководитель.

Кроме КомКона, нынче у нас в гостях Этнографическое Общество. Рассерженное.

– Добрый вечер, Антон Семёныч, – говорю я и улыбаюсь. – В чём ужас? Кого убили? Кого обокрали?

– Коля, сядь, – говорит Резников мрачно. – И давай по порядку. Что это за дикая выходка с воришкой? Как это назвать вообще? Работорговля? Сутенёрство? Или – что?

– Звучит очень страшно, – говорю я. – Аж жуть. А теперь я хотел бы, с вашего позволения, Антон Семёнович, услышать что-нибудь конкретное и по существу.

– По существу? КомКон требует прекращения твоей миссии – и наши согласны.

– В кои-то веки две серьёзных организации нашли общий язык. Отлично. А почему – именно сейчас, перед принципиальными событиями во внешней политике Кши-На и Лянчина?

– Николай Бенедиктович, – вступает Рашпиль, – выходки такого рода КомКон никогда не одобрял! Богом себя вообразили? Вершителем судеб? Творите неизвестно что, без малейшей оглядки на моральные нормы!

– Погодите, – говорю я. – Давайте разберёмся, в чём вы меня, собственно, обвиняете.

– Коля, – говорит Резников, – как тебе в голову пришло пообещать этому дикарю раба? Что за бесчеловечные игрушки? Ты ведь это всерьёз: собираешься этого малолетнего уголовника отдать будущему варварскому царьку… Я не понимаю, как наш сотрудник мог такое учудить. Сводничество. Я не знаю, как ещё до тебя донести, какую дичь ты тут соорудил…

– Уж не говоря о вмешательстве во внутренние дела, – вставляет Рашпиль.

– Работорговля! Человек из цивилизованного общества! Позор!

– Так, – говорю я. – Для начала, уважаемые господа, хватит причитать. Начнём с этики и моральных норм. Скажите, пожалуйста, какую этику вы имеете в виду: земную или нги-унг-лянскую?

– Земную, естественно! – провозглашает Рашпиль.

– А Нги-Унг-Лян при чём?

– Но вы-то – землянин, Николай! Вы должны свет нести дикарям, а не набираться у них…

– Земная этика не применима на Нги-Унг-Лян. Вообще, – говорю я. – А с точки зрения местной этики я действую строго в рамках. Не говоря уж о соблюдении всех здешних писаных законов плюс – разрешении Государя лично.

– Почему это земная этика не применима? – возмущается Рашпиль.

– Потому что действовавшие в рамках земной этики мертвы или искалечены, – говорю я. – А вы дружно скрываете информацию об этом от работающих в мире резидентов.

– Мерзляков, если вы о нём – это несчастная случайность! – взрывается Рашпиль, а я останавливаю его жестом.

– Простите, Иван Олегович, а Мерзляков – это кто?

Рашпиль кривится.

– Наш резидент, погибший здесь… это, как мы полагаем, о нём вам рассказывала, будь она неладна, эта девица…

– А, крошка Да-Э? Это его обрезали за гнусно аморальное поведение? А факт наличия его трупа в распоряжении здешних анатомов создал прецедент «человека-половинки»? Просто здорово!

– Вы ничего не знаете! – взрывается Рашпиль.

– А почему я об этом ничего не знаю?

Резников воздевает очи горе.

– Коля, ну что ты… и так тут была ужасающая обстановка… все на нервах… Общество решило не травмировать резидентов, только предупредить возможные казусы… Тебя же достаточно хорошо проинструктировали, правда? Ты не повторил чужих ошибок – и слава Богу…

– Я дико извиняюсь, – говорю я, – а Мерзляков – единственный, кого тут… как бы поделикатнее выразиться… наказали за крайнюю безнравственность? Что-то мне подсказывает, что мои коллеги изрядно натворили дел в этом мире – и я в упор не понимаю, почему вы не пресекали их глупость и их бесстыдство.

– Артур Мерзляков, – говорил Рашпиль оскорблённо, – ни бесстыдником, ни дураком не был! Эту дрянную девчонку довёл до слёз какой-то тип, а Артур стал её утешать. И здешние дикари…

– Ну да, ну да. Обнял за плечики, слёзки вытер. Говорил что-нибудь этакое… может, попытался поцеловать. Она была такая милая… здешние лапочки – они невероятно милые. Я понял. А вам даже такая кошмарная история не объяснила, что тут не Земля, Иван Олегович?

– Он вёл себя, как человек!

– А резидент должен вести себя, как инопланетчик, тем более, что местные ребята – не люди. Ну вот что. Антон Семёнович, расскажите-ка мне о наших высоконравственных коллегах. Кого тут убили? Кого вы забрали, пока он не натворил дел?

– Коля, – Резников морщится и поправляет очки, – уверяю тебя, рабами тут никто не торговал.

– Я догадался. А что делали?

Резников вздыхает. Рашпиль хочет что-то сказать, но воздерживается.

– Жора Онищенко… – Резников еле вытягивает из себя слова. – Ну он был одним из первых, и понятно, что многого ещё не знал… Увидел, как в безлюдном месте двое выясняют отношения… вернее, как выяснили… ну, дёрнулся помочь побеждённому. Побеждённый его ножом и пырнул. Ужас… Потом Витя Коган… Ему намекнули… мол, из тебя вышла бы хорошая жена. С издёвочкой. Он… сорвался. Не совладал с собой. А абориген воспринял это… неадекватно.

– Убит на поединке, – киваю я. – Не за любовь, а потому что полез нги-унг-лянцу морду бить. За обыкновенную, причём, довольно дружелюбную шуточку. Молодец. Профессионал. Дальше.

– Руслан Камалов, – обречённо продолжает Резников, не обращая внимания на Рашпиля, который измучился разговором и жаждет его прекратить. – Ну Руслан – да… Действительно… Того… Влюбился. Она вела себя с ним так по-доброму, ласково даже, а с мужем у неё не особенно ладилось, кажется… Он ей… рассказал, хотел с собой забрать, жениться…

– Дайте, угадаю, Антон Семёныч. Ударила стилетом, когда начал звать с собой с применением рук.

– Да Николай же Бенедиктович! – не выдерживает Рашпиль. – Все – люди, вели себя, как люди, не как святые, но мир тут…

– Ага. Ваша любимая мелодия – агрессивная среда. Неадекватные дикари. Они виноваты в том, что мы лезем в чужой монастырь со своим уставом, а ещё – в том, что нас называют уродами или безумцами, когда мы ведём себя именно так: как уроды или психи. Неужели вы не понимаете, что нельзя всех равнять по себе? А тем более – навязывать собственные моральные нормы? Не азы ли это?

– Ну да! – рявкает Рашпиль. – Лучше торговать людьми!

– Да с чего, во имя Небес, вы решили, что я людьми торгую?!

– Но этот воришка… – вступает Резников, и я его обрываю. Меня разозлили.

– Этот воришка завтра развлекал бы в притоне местное отребье. Вы запись о Квартале Придорожных Цветов хорошо изучали? Думаете, в обществе Эткуру ему будет хуже? И далее. Я вовсе не наслаждаюсь, устраивая судьбы местных проходимцев, уважаемые коллеги – и денег так не зарабатываю. Я, вместе с моими друзьями из Кши-На, пытаюсь предотвратить войну. Мне кажется, что для этого хороши все средства.

– Ваши «друзья», если не ошибаюсь, готовят первый удар, – ядовито поправляет Рашпиль.

– Если все наши попытки сохранить мир ни к чему ни приведут. Вы ещё не поняли, что именно Кши-На, в случае открытых контактов с Землёй – наш союзник и сторонник в этом мире? Что именно здесь – здешний очаг цивилизации? Что именно их мировоззрение – это местные представления о гуманизме?

– Гуманизм! – восклицает Резников. – Не так много на свете рас, до такой степени негуманных!

– Оставьте, Антон Семёныч. Неужели вы не видите: ребята из Кши-На пытаются договориться с самой агрессивной из местных культур – и небезуспешно! Чёрт возьми, Иван Олегович, это они – прогрессоры, настоящие! Вэ-Н, хоть он и мальчишка ещё! Мой Ча! Вдова Нэр! Даже этот воришка бедный – он тоже прогрессор! Вы видите – они учат и лечат, как могут! Какого дьявола не даёте мне им помогать?!

Вадик, слушающий с водительского сиденья, показывает мне большой палец. Судя по взгляду в сторону Рашпиля, ему средний бы показал, если бы не твёрдые земные моральные нормы.

– Ну хорошо, – сдаётся Резников. – Расскажи о своих соображениях.

– Мне кажется, – говорю я, – что Лянчин – достаточно серьёзная угроза для цивилизации на Нги-Унг-Лян. Если начнётся масштабная война, которая закончится победой Лянчина, то прогресс в этом мире может быть приостановлен или даже повёрнут вспять на неопределённое время. Я понимаю, почему наши резиденты в Лянчине не задерживались: вот это, действительно, опасно. Монотеистическая религия и весь уклад жизни превращает Лянчин в тоталитарную структуру – я ещё не знаю, на что это похоже, на земное Средневековье или на нечто другое. В любом случае, лянчинцы – сложные партнёры по контакту: весь строй их общества мешает им принимать компромиссные решения, они предпочитают избавляться от инакомыслия вполне физически. Поэтому я считаю лучшим выходом предотвращение войны с Лянчином и укрепление дипломатических и торговых связей между Севером и Югом – а если война неизбежна, то я намерен работать на победу Кши-На. Я знаю, что жители Кши-На меньше всего расположены уничтожать чужие культурные ценности – а вот лянчинцы буквально настроены на уничтожение чужой культуры. С обществами такого типа подобные перегибы случаются.

– Так-таки и лезете во внутренние дела чужого мира, – начинает Рашпиль, но я возражаю.

– Лезть во внутренние дела ради спасения культуры – в компетенции КомКона? Так у вас тут нет ни резидентуры, ни чёткого плана, а у меня он есть.

– И в этот план входит торговля людьми? – спрашивает Рашпиль с той интонацией, которую явно считает ироничной.

– Нет. Юноша по имени Ви-Э, если мы всё рассчитали правильно, поможет Львёнку Эткуру адекватнее воспринимать жизненный уклад Кши-На. Тут мы имеем дело с какими-то сложными завязками на генетике, инстинктивном поведении, которое в Лянчине подавляется религиозной моралью, а в Кши-На традиционно культивируется. Способ воздействия лично на Эткуру, похоже – единственный возможный, ничего другого он не принял. Поскольку слово Пятого Принца имеет вес при лянчинском дворе, мы надеемся, что его позиция скажется и на позиции двора в целом.

– Да с чего ты взял? – Резников, всё-таки не совсем мне доверяет.

– Я наблюдаю, как меняются взгляды и поведение Львёнка Анну под влиянием моего Ча. Этот вояка уже не рвётся в бой с северянами и Эткуру придерживает, а он, между прочим, достаточно серьёзная особа, наш Анну. Генерал не по возрасту… впрочем, в таких культурах взрослеют рано, а ему уже двадцать пять плюс боевой опыт…

– Николай, простите, у меня, всё-таки остались сомнения, – вступает Рашпиль.

– У меня тоже, – сознаюсь я. – Но я не могу просто наблюдать в тех случаях, когда можно что-то сделать. В конечном счёте, дальнейшие отношения между Нги-Унг-Лян и Землёй могут зависеть от того, кто победит в этой войне. Я предпочитаю действовать сейчас, пока можно попытаться хоть что-то изменить. Вы всё ещё хотите меня отозвать?

Рашпиль молчит.

– Теперь вы понимаете, почему я не хочу напарников? – говорю я. – Я должен отвечать за каждый свой шаг. И я не желаю думать о том, не придёт ли в голову какому-нибудь лихому рубаке с Земли облапать местную девицу… или земной барышне – полезть выяснять отношения на мечах. Мир Нги-Унг-Лян сейчас находится в точке равновесия – но может качнуть в любую сторону, а земляне здесь так дивно себя зарекомендовали, что не развалили бы эти качели к чёртовой матери…

– Пожалуй, ты прав, – говорит Резников после паузы. – Мы просмотрим твои записи – и обсудим все возможности. Если у нас появится интересная информация, тебя немедленно поставят в известность.

– Следите за мной, – говорю я. – Именно сейчас я могу быть убит – не из-за местных культурных традиций, а как человек, пытающийся делать политику. И – мне нужна аптечка, всё, что хоть как-то годится для местных жителей. Я бы и оружие посерьёзнее попросил, но боюсь, что оно попадёт не в те руки. Поэтому – только лекарства.

И разум побеждает. Мне дают аптечку. В ней – апробированный на местных животных стимулятор регенерации, нейростимулятор, иммунопротектор и десяток ампул модифицированной под местный генокод биоблокады. А большего мне и не надо.

Я так рад, что даю честное слово в случае удачи показать Лянчин анфас и в профиль. Рашпиль после некоторой заминки выражает восхищение моим талантом ладить с упёртыми дикарями, я обещаю ему бурдюк лянчинского вина – смеёмся и прощаемся.

Я иду по саду, страстно желая поспать – и вдруг слышу неподалёку от собственных апартаментов металлический лязг. Кто бы это вздумал в такую пору выяснять отношения у меня под окнами?

И я – бегу на звук, потому что хорошие дела по ночам не делаются.

Фонарь, горящий на террасе, освещает дивную картину.

Ри-Ё рубится с Господином И-Шоном из Семьи Тви, юным аристократом, Официальным Партнёром Ма-И, под лопатку дышло всем троим! В одних рубахах и в кровище! И плащи валяются на обледенелых ступеньках террасы, а Ма-И сидит на них, прислонившись спиной к столбу, белый, с синими губами, зажимая рану в груди – а кровь льётся сквозь пальцы!

И я совершаю абсолютно аморальный поступок.

– А ну прекратить! – ору я что есть сил, выхватывая меч из ножен. – Или – убью обоих!

– Ник! – кричит Ма-И, и кровь течёт у него изо рта.

Два идиота глядят на меня, замерев в боевых стойках, как взбешённые коты.

– Какого… что, во имя Небес, тут творится? – спрашиваю я, подходя.

– Этот вор и развратник болтал тут с моим Официальным Партнёром, – бросает И-Шон с ненавистью. – Держась за руки!

– Этот убийца ранил Третьего Господина Л-Та! – выдыхает Ри-Ё в ледяной ярости. – Чтоб он подавился разжёванным сердцем своей матери!

Я убираю руки Ма-И с раны. Меч прошёл между рёбер и проткнул правое лёгкое. Ма-И убивали, чистая правда. Благополучно умер бы через пару минут – вообще удивительно, что ещё жив. Везёт ему, болезному…

Я выливаю на рану только что полученное лекарство. Вот и протестировал аптечку… Говорю в пространство:

– Мне нужен ремень и чистая ткань.

Ри-Ё отдирает рукав рубахи и протягивает мне вместе со своим поясом. И-Шон смотрит, обхватив себя за плечи. Я перевязываю Ма-И, на скорую руку, надеясь через пять минут наложить нормальную повязку.

– Ма-И, – говорю я, – что случилось, малыш?

Ма-И поднимает на меня страдающие глаза:

– Уважаемый Господин Най пришёл со мной попрощаться, – говорит он и глотает кровь. – Дышать тяжело… Принёс мне подарок… на память… – и протягивает мне окровавленную ладонь. В ладони – осколок пробки-ириса. – А я… я отдал ему веер, с теми стихами… в которые мы играли… Мы ничего плохого не делали…

– Мало того, что ты слюнтяй, Л-Та, – презрительно говорит И-Шон, – ты ещё и лжец. Вы касались друг друга.

– А я тебе ещё не жена, Тви! – отвечает Ма-И. Никаким слюнтяйством в тоне и не пахнет. – И не буду.

– Конечно, – фыркает И-Шон. – Надеюсь, ты умрёшь, предатель.

– Жаль, что я тебя не убил, – Ри-Ё меряет И-Шона ненавидящим взглядом. – Никто тебя не предавал, дурак ты жалкий… сам не умеешь любить и другим не даёшь!

– Кто бы говорил о любви, ты, воришка!

– Я не вор, И-Шон. Я ни у кого не крал, даже у тебя…

– Заткнитесь оба, – приказываю я. – Ма-И, что дальше?

– И-Шон меня оскорбил, – говорит Ма-И и облизывает губы. – И обнажил меч. И я.

– Ясно. Чудесно. Твои во Дворце, малыш?

– Только Второй, – говорит Ма-И. Он заметно устал, и его клонит в сон. Я даю ему подышать стимулятором, он встряхивается. – У меня нет обязательств перед И-Шоном из Семьи Тви. Нет, Ник! Кончено.

И-Шон плюёт под ноги. Ри-Ё стискивает эфес.

– Господин Най – художник, – шепчет Ма-И, сжимая в кулаке остатки стеклянного цветка с риском раскромсать ладонь в клочья. – Если бы не Вершина Горы, я бы вызвал его, а не Тви, бездельника, который может только трепаться о ерунде, уничтожать созданное другими и шпионить за друзьями…

– Хочешь жить в лачуге стеклодува? – фыркает И-Шон.

– Лучше лачуга стеклодува, чем замок подлеца…

– Ясно, – говорю я и поднимаю Ма-И с холодного камня. – Ри-Ё, прихвати плащи. Мы уходим. И-Шон, завтра напишешь письмо Господину Л-Та, в котором откажешься от поединка. Чревато, знаешь ли, вот так, из-за приступа амбиций, оскорблять Князя Крови.

Вот тут-то до И-Шона, похоже, доходит, что он в действительности наделал.

– Да я не оскорблял… – бормочет он и делает шаг назад.

– Трус! – выплёвывает Ри-Ё. – Убийца!

– Ну всё, – говорю я. – Пойдём со мной, Ри-Ё. Воды согреешь, поможешь перевязать его как следует. Я ещё вовремя, никаких фатальных глупостей наделать не успели…

Ма-И приваливается головой к моему плечу, шепчет:

– Ты всегда вовремя, Ник…

– Всё, молчи, – ворчу я. – Дел у меня больше нет, кроме того, чтоб тебя лечить, болезненное ты Дитя…

Я уношу Ма-И в дом. От шума просыпается Ви-Э и свистит:

– Оэ, ну дела…

Я обрабатываю рану Ма-И по-настоящему, Ри-Ё помогает, молча и точно выполняя приказы. Ма-И смотрит на него слишком уж нежно.

– Господин Л-Та не умрёт? – спрашивает Ри-Ё шёпотом. – Если умрёт, я всё равно убью этого гада Тви – и пусть будет, что будет…

– Никто не умрёт, – говорю я. – Что ж мне с вами делать…

– Учитель, – несёт Ри-Ё тоном Ромео, – я отправлюсь на войну, я совершу подвиг, я… я придумаю, как…

– Ты уймёшься, – говорю я. – И дашь Господину Л-Та поспать, а пока он засыпает, сходишь за Господином Юу из Семьи Л-Та. Ему надо объяснить, в чём у его братца дело… пока до Государыни не дошло.

Ри-Ё исчезает быстро и бесшумно. Я развожу общеукрепляющее в чашке чок. Ма-И задрёмывает у меня на постели – лишая меня самого места для спанья. Ви-Э говорит вполголоса:

– О-оо, Гром Небесный, какие страсти…

Это он прав, однако. А главное – как вовремя…

* * *

Солнце поднималось всё выше, постепенно согревало мир – и мир капал и тёк. С загнутых карнизов, с подоконников, с крыш беседок, с загнутых бортиков каменных ваз, с голых ветвей стеклянной бахромой свисали сосульки, а с них капала вода. Лёд таял и расплывался в лужах, а небеса выглядели так ярко и свежо, будто под ними лежал не промёрзший север, а цветущая чангранская долина.

И Анну думал о доме.

О цветущем миндале, о вишне и сливе, о белой пене цветов, которая покрывает по весне весь Чангран, делая его похожим на упавшее с неба облако. Об узких грязных улицах. О Дворце Прайда, голубом и золотом мираже, о его башнях, увитых плетями вьющихся роз, о золочёных решётках в виде цветочных кущ, о коврах из красной и голубой пушистой шерсти. О сожжённых городах, откуда привезли эти решётки и эти ковры, и эти голубые и золотые изразцы с перьями райских птиц, и эти розовые кусты – заодно с рабами и рабынями, без которых всё это за небольшое время превратилось бы в дикие заросли и пыльный хлам. О великолепных всадниках в надраенных кирасах, на холёных жеребцах, блестящих, как шёлк, и о жалком люде, сером от пыли, шарахающемся из-под лошадиных копыт. О своих братьях, о их лошадях, их рабынях и их детях, швыряющих камни в птиц и бездомных псов, о старом и любимом доме, в котором прохладно в жару и еле заметно пахнет полынью, об отце, усталом и постаревшем, но по-прежнему сильном… О рабах и рабынях, которые крутят колесо жизни, как старые лошади, качающие воду из каналов на поля, и подыхают в упряжке, как старые лошади…

И об Ар-Неле. И о незаслуженных улыбках северян. И о войне. И о письме Льва. И о голове Элсу. И острая боль, такая реальная, будто её вызывали не мысли, а настоящая сталь, втыкалась в сердце, как длинный стилет.

Можно было только молчать.

Вот в этот-то момент, когда Анну окончательно решил погубить свою душу ради любви к Ар-Нелю и ради неожиданной жалости к парадоксальной Ар-Нелевой родине, он вдруг увидал самого Ар-Неля, без плаща, в широком пёстром шарфе, накинутом на плечи, машущего ему рукой у входа в флигель гостей.

Поймав взгляд Анну, Ар-Нель крикнул:

– Анну, иди сюда скорее! Ты должен это видеть, друг мой!

Анну побежал к нему. Ар-Нель распахнул дверь в апартаменты южан.

– Анну, я не простил бы себе, если бы ты пропустил такое зрелище! Это уморительно, клянусь Светом Небесным! – воскликнул он, смеясь.

А из-за двери слышался шум и гам – лязг железа, хохот, лянчинская брань – звон стекла, чей-то придушенный вопль…

Анну влетел в покои, чуть не сбив Ар-Неля с ног.

В обширном зале, отделяющем выход в сад от внутренних покоев, где обычно стоял караул волков, был форменный кавардак. На полу валялись сухие цветы и осколки стекла – вазу, украшавшую зал, расколотили вдребезги. Волки, ошалевшие от происходящего, жались к стенам. Наставник, украшенный отменным синяком в полфизиономии, сидел на полу в углу и громко сулил грязным язычникам бездну адову. Когу вжался в другой угол. Ник сполз по стенке на пол, стонал и вытирал слёзы. А в центре зала Эткуру рубился с незнакомым светловолосым северянином.

Эткуру дрался своим кривым мечом с львиной рукоятью. Северянин оборонялся странной штуковиной, вроде стебля тростника с сочленениями, отлитого из металла и приделанного к эфесу – не тем орудием, которым легко убить, но вполне достаточным для парирования ударов. На щеке северянина горел отпечаток пятерни Эткуру, а у Эткуру под челюстью красовался такой роскошный кровоподтёк, будто Эткуру был и не Львёнком вовсе, а подравшимся деревенским мальчишкой. И пребывал Эткуру в азарте и радостной злости, в нормальном, в кои-то веки, состоянии бойца – а северянин кривлялся и отпускал мерзкие шуточки, доводя правоверных до исступления.

– Пламя адское! – рычал Эткуру, атакуя, как в бою, а не как в привычном спарринге с вежливо поддающимися волками. – Что ж ты выделываешься, мне же тебя подарили!

– Да разве же я возражаю, солнышко? – северянин удивлялся всем телом, воздевая руки, глаза и брови. – Тебе подарили – бери! Возьмёшь – твоё!

Ар-Нель рядом всхлипнул от смеха. Анну невольно улыбнулся – зрелище было чудовищно непристойное и отменно забавное. Наставник визгливо крикнул из своего угла, прижимая ладонь к ушибленной роже:

– Волки! Да остановите же, кто-нибудь, этого северного бесстыдника, чума его порази!

Хингу и Олу дёрнулись вперёд, но Эткуру тут же гаркнул, как на собак:

– Не сметь мне мешать! Не сметь его трогать!

Северянин лизнул кончики пальцев свободной руки и отвесил бессовестный поклон:

– Правильно, солнышко, правильно! Не давай чужим трогать свою подругу – это по-нашему!

– Заткнись, неверный, тебя не спрашивают! – выдохнул Эткуру.

– Конечно, конечно, я – скромненькая, – блеющим голоском молочного ягнёнка согласился северянин.

– Да убей же эту гадину, Львёнок Льва! – выкрикнул Лорсу, сжимая кулаки. – Выпустить ему кишки!

– Я с тобой потом поговорю, предатель, – пообещал ему Эткуру, отвлёкся и получил тычок в плечо, да такой, что сделал шаг назад. – Заткнитесь же, гады! – заорал он на волков и начал лихую атаку. Анну залюбовался, пропустив этого «предателя» мимо ушей.

У северянина больше не осталось времени кривляться и хохмить. Он едва успевал отражать удары – Анну уже понял, что боец этот фигляр, всё-таки, не первоклассный, а быстрота и гибкость помогают не всегда. Меч Эткуру не рассчитывали на такие поединки; Анну невольно ждал, что рубящий удар сейчас закончит весь этот фарс и успокоит северного шута навсегда – но Львёнок Льва оказался маневреннее, чем Анну думал.

Лезвие меча Эткуру скользнуло по лицу северянина, вспоров скулу. Кровь брызнула струёй, северянин ахнул, волки взревели, Когу пробормотал: «Ну что ж ты, Львёнок…», – а Анну подумал, что теперь настал момент перерезать шуту горло, и ощутил очередной удар боли в душе от этой мысли.

– Оэ, легче, солнышко! – вскрикнул северянин с какой-то детской, то ли огорчённой, то ли обиженной интонацией. – Это ж больно! Так ведь можно и того… без подарка остаться!

– Положи свою палку, – приказал Эткуру.

– А вот это – просто грубо, – укоризненно сказал северянин, стирая кровь с лица. – И нечестно.

Всё это прозвучало неожиданно трогательно и так уморительно, что даже у волков невольно расплылись физиономии.

– Я думал, тебе уже хватит, – усмехнулся Эткуру. – Не рубить же тебе пальцы!

– Нет уж! – возразил северянин и возмутился всем телом, превратив боевую стойку в пародию на неё. – Никаких поблажек. Ты – варвар или нет?

Наставник снова что-то возмущённо завопил, но Эткуру только улыбнулся.

– Сам нарвался, – сказал он совершенно незнакомым Анну тоном – зловеще-ласковым, обещающим ужасные беды, но как-то не всерьёз – и сделал стремительный выпад. Металлическая палка вырвалась у северянина из рук, кувырнулась в воздухе и врезалась в колено Когу. Когу взвыл и разразился проклятиями – а Эткуру и северянин совершенно одинаково расхохотались.

– Исключительный приём, просто исключительный, – сказал шут одобрительно. – Ты научишь ему свою бедную девочку, солнышко?

Анну ждал, что именно теперь и Эткуру и прикажет волкам держать северянина, чтобы получить его окончательно, но после дурацкой драки всё пошло наперекосяк. Северянин подошёл сам и, прежде, чем Эткуру успел среагировать, тронул пальцем его подбородок – где синяк.

– Прости, солнышко, – сказал он кротко. – Ты первый начал.

– У тебя кровь течёт, – сказал Эткуру невпопад.

– Снизу быстрее остановится, – выдал шут беспечно. – Где у тебя спальня, Принц? Я застенчива и не выношу, когда чужие глазеют, – и снова изобразил всем телом неимоверную стыдливость забитой рабыни, что, почему-то, выглядело невероятно смешно.

Эткуру вкинул меч в ножны – и вдруг заметил толпу вокруг.

– Пошли вон! – приказал он волкам и, попав взглядом на Наставника, вдруг побагровел и рявкнул. – А ты – чтобы я не видел тебя!

– Львёнок Льва… – начал, было, оторопевший Наставник – но Эткуру неожиданно потянул меч из ножен, глядя на бесплотных яростно, как сама смерть.

– Анну, – окликнул Ар-Нель вполголоса и тронул Анну за локоть. – Нам пора. Не годится мешать людям выяснять отношения.

Это тоже было дико, но Анну послушался. Выходя из зала, он успел заметить, что Ник тоже куда-то исчез.

Выйдя в парк, Анну вдруг сообразил, что Ар-Нель без плаща и ему, наверное, холодно.

– Зачем мы ушли из-под крыши? – спросил Анну. – Ты замёрзнешь.

– Нет, – сказал Ар-Нель весело. – Видишь ли, друг мой, что бы ты ни думал на этот счёт, на свете есть вещи, которые надлежит делать с глазу на глаз. Эткуру никому не позволит остаться поблизости – и мне не хотелось бы ссорить его с тобой.

– Не позволит… А этот фигляр снова устроит драку – кто будет держать его? Того гляди – сам покалечится или попытается убить Эткуру…

Ар-Нель вздохнул. В его взгляде снова появился ледок северной отчуждённости.

– О, Анну… порой мне кажется, что ты никогда не поймёшь некоторых важных вещей. Неужели ты не видел, как твой брат по Прайду и этот несчастный смотрели друг на друга? Видимо, чтобы ощутить, надо пережить… некоторые вещи невозможно объяснить словами, их надо почувствовать телом.

– Лучше скажи, он, этот шут, откуда взял эту штуковину и что она такое? – спросил Анну, пытаясь перевести разговор на другую тему, чтобы заставить Ар-Неля снова улыбаться.

Это сработало. Ар-Нель оттаял.

– Ах, просто тяжёлый меч для тренировок подростков. «Тростник». Откуда? Я дал, а попросил Ник.

Ник обещал Эткуру подарить ему раба, подумал Анну, а на самом деле… Этот кривляка – не раб. Рабы так не могут. В нём нет ни страха, ни тоски трофея. И так рабов не дарят. Так… я не знаю, что так делают. Так… так привязывают к северу мёртвыми узлами.

Эткуру назвал «предателем» волка, который предлагал убить раба, вдруг пришло Анну в голову. Убить такой трофей – это предательство, вот как Эткуру сейчас думает. И ещё… Эткуру гнал собственных бесплотных… как врагов и злее, чем врагов. У него на лице была написана та ненависть, какую чувствуют к бесплотным только северяне. Почему? Он ведь ещё не знает о письме…

– Послушай, Анну, – сказал Ар-Нель вдруг. – Скажи, друг мой, могу ли я доверять тебе? Тебе как тебе, а не тебе как вассалу Льва? Есть ли в тебе что-то, принадлежащее лично тебе?

– Да, – ответил Анну тут же. «Ты», – добавил бы он, если бы на это хватило душевных сил и если бы его не мучило письмо Льва в рукаве. Конечно есть, думал он. Какой же я вассал? – Я никому не передам твоих слов.

– Ты, как и Эткуру, хочешь убить Маленького Львёнка? – спросил Ар-Нель. Удар под дых.

– Нет, – сказал Анну твёрдо. – Я – не хочу.

Ар-Нель задумался, покусывая кончик собственной косы, как кончик кисти.

– Вот что, – сказал он наконец. – Если ты обещаешь мне не передавать моих слов никому и не пытаться убить Элсу… я тебе его покажу.

– Ох, – вырвалось у Анну. – Но я – я клянусь, конечно.

– Что ж, – кивнул Ар-Нель. – Пойдём. И помни – ты поклялся.

Кому я только не клялся, подумал Анну в тоске. Отцу, Творцу, Льву, Ар-Нелю… Как же так выходит, что человек становится клятвопреступником, совсем не желая ничего нарушать и никого предавать?

Но уж клятву, данную Ар-Нелю, мне преступать уж совсем никакого резона!

В покои Снежного Барса озябший Ар-Нель заскочил, как тот самый котёнок-баскочёнок с его старой картинки. Анну вошёл с некоторой опаской – было никак не отделаться от ощущения совсем чужого места, места, как ни крути, враждебного. К тому же, здесь, в холодноватом запахе свежести и северных курений, в той самой подчёркнутой чистоте и подчёркнутом же просторе, который так смутил южан поначалу, среди хрупких ваз и статуй из сияющего стекла, акварелей, занавесок из позванивающих стеклянных шариков, Анну казался себе неуклюжим, грязным и нелепым, как зачем-то приведённая в комнату лошадь. С копытами в навозе, подумал он мрачно. Это место не рассчитывали на дикарей, закованных в железо, как перед дракой, а запах собственной шубы вдруг оказался Анну довольно противным.

Молодые женщины, прислуживающие трофею Снежного Барса, чинно поклонились, прикрывая лица расписными веерами – но в их глазах плескался смешок, и Анну не мог не принять его на свой счёт.

Я же выгляжу смешно и глупо, подумал он почти панически. Так смешно и так глупо, что они должны хохотать, показывать на меня пальцами, подталкивать друг друга локтями – «Смотри, чучело идёт!» – и не делают этого только из странного желания не причинять чужакам боли! Почему?! Я им – никто, я им – враг, я им – уж точно не родня и не союзник, так почему они не высмеивают меня на каждом шагу?! Мы превратили часть этого Дворца в логово, прикидываем, как лучше солгать во время переговоров, готовим войну, смотрим на северян, как на ошибку Творца – а они прикрывают веерами лица, чтобы не оскорбить нас своими улыбками…

Чувствуя непривычную и мучительную неловкость, Анну прошёл мимо благоухающих кланяющихся женщин в небольшой высокий покой с окнами, закрытыми прозрачным стеклом. В этом покое было теплее, чем в прочих, солнце просвечивало его насквозь – и в солнечном сиянии, на широком ложе, покрытом расписным покрывалом, в молочно-серой и пушистой одежде, полулежал Элсу, Львёнок Льва, совершенно не похожий на себя, а рядом с ним сидели какой-то молодой аристократ и темноволосая темноглазая женщина утончённой, прохладной и неотразимой северной красоты.

Они чему-то смеялись, когда Анну и Ар-Нель подходили к комнате: северяне всё время смеются, будто жизнь – страшно забавная вещь – и замолчали, посерьёзнев, когда увидели вошедших. И Анну это тоже царапнуло по душе.

– Привет, Элсу, – сказал Ар-Нель. – Смотри, я привёл Уважаемого Господина Посла.

Лицо Элсу стало напряжённым и чужим – и Анну вдруг понял, что Двадцать Шестой Львёнок Льва вовсе не пленник здесь. Не северяне – он, Анну, для Элсу враг.

И Элсу, пожалуй, прав.

Анну неумело улыбнулся.

– Привет, брат, – сказал он, пытаясь выразить тоном дружелюбие. – Вот смешно: я думал, ты прикован к стене.

Наверное, северяне решили, что шуточка вышла глупой и жалкой, но Элсу улыбнулся в ответ радостно и открыто, будто шуточка Анну всё ему объяснила – тут же снова стал своим. Но, как показалось Анну, слишком своим.

– Послушай, Анну, – сказал Элсу, – а в твоей шубе водятся блохи?

Его весёлый вопрос прозвучал, как затрещина – даже по лицу северной женщины скользнула какая-то тень, от тревоги будто от облака. Анну секунду стоял, оглушённый – это вовсе не радость, Элсу издевается надо мной – и вдруг его осенила мысль.

Элсу всего лишь хочет выяснить, кто я сейчас, подумал Анну. Кто я – дурной дикарь, заходящийся от ярости, когда улыбнутся в его присутствии, или такой, как северяне – способный шутить над всем, что подвернётся, над глупостью, над любым неловким моментом – и над собой громче всех.

Я не буду выходить из себя, подумал Анну. И я не буду злиться на парня, приговорённого к смерти Львом только за то, что он некстати уцелел.

– Блохи? – переспросил Анну, криво ухмыльнувшись. – С чего это в шубе старого солдата жить такой ничтожной мелочи? Ты, Элсу, лучше спроси, есть ли змеи или скорпионы – я отвечу.

И все расхохотались так, будто предгрозовое удушье дождём пролилось. Сразу стало легко – и пропало ощущение лошади в дворцовой зале. И ушло зло.

Анну впервые это почувствовал – как гуо, если они присутствовали и подслушивали за шёлковыми ширмами, расписанными красными и белыми цветами, дружно провалились в бездну адову, совершенно посрамлённые и униженные. Элсу рывком потянулся – и обнял Анну поверх шубы со всеми воображаемыми блохами, змеями и скорпионами, прижался щекой к кирасе, а Анну ощутил сладковатый северный запах от его волос, отмытых до масляного блеска.

– Анну, – сказал Элсу одной радостью и тоской, – славно, что пришёл именно ты… и что ты – такой, как всегда, что ты – умный и спокойный, как всегда, брат!.. Скажи, это ты должен убить меня?

Анну отстранился.

– Откуда ты знаешь?

Элсу вздохнул и закашлялся. Анну хотел хлопнуть Львёнка по спине, но Ар-Нель остановил его руку:

– Это – простуда, Анну. Грудная болезнь. Так ты не поможешь. Уважаемый Учитель О-Ке, Лекарь Государя, или Ник – но не ты.

– Ты умираешь, Элсу? – спросил Анну, чувствуя затылком ледяное дыхание рока.

Элсу потянулся и облокотился на подушку.

– Я всё время умираю, Анну. Или меня собираются убить. Тоже мне – секрет. Я уже привык. К тому же, сейчас мне легче. Если ты не перережешь мне горло, может, я ещё поживу, – сказал он с совершенно северным, насмешливым и холодноватым превосходством в тоне.

– Ты, Элсу – ты ведёшь себя, как язычник, – сказал Анну не в силах даже показушно разозлиться. – Ты воображаешь себя звездой небесной, да?

– Просто я – солдат, как и ты, – сказал Элсу. – Возьмёшь меня под своё начало, командир? Если, конечно, мне можно остаться жить?

– Я не могу тобой командовать, Львёнок Льва, – сказал Анну. – Это дело Эткуру.

– Забавно, что ты Льва Львов не упомянул, – сказал Элсу задумчиво. – Может, ты и прав… я поживу ещё… Хочешь травника, Анну? Это невкусно, но я уже привык.

И эта неожиданная характеристика травника так рассмешила северян, будто разговор только что и не шёл о смерти…

Травник Анну выпил. Здешняя мутная приторная бурда с травником, который заваривали в степи его бойцы, ни в какое сравнение не шла – так он и сказал, а Элсу стал набиваться в поход на юг, чтобы попробовать заваренных степных трав. Потом Ар-Нель рассказывал о Дне Новой Листвы, празднуемом Четвёртой весенней Луной, а Анну рассказал о Луне Цветения, которую уже отпраздновали в Чангране. И парень по имени И-Тинь рассказал о том, как ловят сомов на берегу Серебряной Ленты, на утиное мясо – все подивились, и женщина по имени Ли-Эн рассказала, как в её родной провинции мужики ловят саранчу прямо рубахами, когда саранча летит, а Анну рассказал об охоте на степных коз… И все молчали о войне, все молчали о том, что между севером и югом пролегает граница, пропитанная кровью на ладонь.

И Анну страстно любил северян за это.

Но Элсу быстро устал, у него начался жар, и Ли-Эн, как оказалось, внучка Лекаря, приказала всем уйти, чтобы Элсу мог поспать. Анну хотел перекинуться с Ар-Нелем парой слов наедине, но стоило им выйти из комнаты Элсу, как на них наскочил посыльный – сообщить, что Ар-Неля звал Барс.

И Анну направился к себе в странных чувствах.

Большой зал, где Эткуру и шут устроили дурацкий поединок, оказался почти пуст – Соня, как видно, успел вымести осколки стекла и смыть с пола кровь. В зале Анну ждал Хенту.

Вид у волка, принадлежащего Анну, был совершенно потерянный. Увидев Анну, Хенту страшно обрадовался и схватил его за рукав:

– Ох, командир, хорошо, что ты пришёл! Ты знаешь, Эткуру-то, Львёнок Льва, похоже, спятил с ума! Я вот жду тебя – не знаю, что думать.

– Докладывай, – привычно приказал Анну.

– Видишь, командир… Ты, значит, ушёл с неверным, а Эткуру наорал на всех – пуще всего на Наставника наорал, представь? – и сказал так: если, говорит, хоть одна собака сунет поганую морду в комнату, куда я ухожу – башку оттяпаю. Все послушались, хоть и чудно показалось. И он забрал трофей и закрыл двери.

– Ага…

– Командир, они ушли – и всё на этом! Пропали! Их нет полчаса, их нет час, их полтора часа нет – а из-за здешних дурацких стен ничего не слыхать. То есть, что-то слыхать, но разобрать нельзя. Но уж если бы кто-то орал во всё горло – мы бы услышали, правда?

– Дальше.

– Дальше Наставник не выдержал. Говорит, проверьте, жив Эткуру вообще или нет. А мы – что ж, нам приказали – мы же не можем. Тогда Наставник Соне говорит, иди, мол, тварь, посмотри. И Соня пошёл – а через минуту выходит. Говорит, Эткуру его послал за каким-то лядом к Нику, Вассалу, говорит, Снежной Рыси. За каким-то, говорит, языческим пойлом. Вот так.

– И Соня ушёл?

– Соня ушёл, Когу сунулся – Эткуру в него нож швырнул, вот на столько над головой. Больше никто не рисковал, командир. Только Соня с этой отравой. Так что – Львёнок Льва жив, но не в своём уме.

– Ну хорошо, – сказал Анну, вспомнив, как его определили в безумцы после первых живописных опытов. – Я пойду сам посмотрю.

Хенту покачал головой, но спорить не посмел.

Анну прошёл помещение, которое северяне называли приёмной – там жили волки, валялись их шубы, оружие, конская сбруя, скатанный войлок – и там же пятеро растерянных и не знающих, за что хвататься, волков обсуждали происходящее вполголоса. Увидев Анну, они все инстинктивно дёрнулись к нему, как солдаты обычно поворачиваются к боевому командиру; Анну остановил их жестом.

– Если вы понадобитесь, я позову, – сказал он. – Но мне кажется, что всё обойдётся. У Эткуру не первый трофей, в конце концов. Помните: Львята вам верят, а вы должны верить Львятам. А трофеев опасаться – смешно.

– Ведьма она языческая, а не трофей, – сказал Олу. – Глаза бы не отвела. Наставник-то…

– Не хочу слышать о Наставнике! – отрезал Анну. – Вы слышали, что Эткуру сказал? Думаете, Львёнок понимает меньше, чем Наставник?

В приёмную всунулся бледный Когу, у него тряслись губы, тряслись подбородки – и Анну вдруг подумал, что Когу – просто мерзок. Физически. Неожиданное отвращение накатило так мощно, что рука сама потянулась к эфесу – Анну еле взял себя в руки.

– Чего тебе? – спросил он, морщась.

– Бумаги-то – там, в комнате, – жалобно сказал Когу. – Принеси сюда, Львёнок Львёнка, ради Творца-Отца, а?

Его пронзительный скрипучий голос резанул по ушам, как железо по стеклу.

– Да, – бросил Анну, чтобы только отделаться, оттолкнул с дороги непонятно откуда взявшегося Наставника и остановился перед закрытой дверью.

Если я открою дверь без предупреждения, он снова швырнёт нож, подумал Анну – и поскрёбся, как кот. И окликнул:

– Эткуру, это я, брат!

– Войди, – отозвались из-за двери. – Только – один.

Анну вошёл, сам не зная, что ожидает увидеть, но почему-то волнуясь. Задвинул дверь за собой – и замер.

На постели Эткуру лежала юная женщина ослепительной красоты.

Её лицо, осунувшееся, в испарине, с громадными, влажно мерцающими очами, как показалось Анну, излучало тёплое сияние, искусанные губы припухли, выглядели сладко, как вишни, закрывшаяся царапина на щеке горела тёмными рубинами на бледной чистой коже, а короткие локоны цвета надраенной бронзы разметались по подушке. Тело невероятной красавицы скрывала шёлковая простыня, но грудь уже приподнимала её вполне заметно – и к груди, совершенной, как капля росы на листке, дива прижимала ладонь Эткуру, а на Анну лишь взмахнула ресницами и хрипло сказала:

– Понравилось смотреть, солнышко? Не боишься, что глаза выскочат?

Эткуру сидел на краю постели, отдав одну руку женщине, а второй держа эфес меча, лежащего на коленях. Его глаза тоже горели, как у настороженного хищника; Анну подумал, что именно сейчас Эткуру действительно, пожалуй, напоминает молодого льва – и впервые полностью соответствует собственному титулу.

– Видишь? – сказал Эткуру так же хрипло, как его женщина. – Видишь, как она меняется? Она же не как трофей, она как облако меняется – на глазах. Ты видишь, чем она становится?

Анну перевёл дух и покивал.

– И она мне принадлежит, – еле слышно сказал Эткуру таким тоном, будто сам в это до конца не верил.

Женщина погладила руку Эткуру – как прикасаются, разве что, к любимому ребёнку – и Эткуру с выражением кромешной душевной боли прошептал:

– Они же скажут, чтобы родовой знак наколоть! Чтобы бросить, уйти… Я же не могу её бросить, брат! Как же я её брошу? Это как свой боевой меч выбросить… И как наколку ей делать? На этом… – и провёл кончиками пальцев по лбу женщины.

А красавица чуть улыбнулась и сказала, осветив Эткуру сиянием очей:

– Да не переживай так, Эткуру, что ты! Надо наколку – ну сделаем наколку с твоим гербом, когда я чуточку отойду, ерунда какая… Тебе нравятся девочки с наколками, жизнь моя?

Эткуру схватил её за руку и порывисто прижал к груди её ладонь:

– Вот слышишь?! – сказал он, глядя на Анну снизу вверх. – Ты слышишь, как она… «жизнь моя»?! Она же – сама, понимаешь?! Она – всё сама! Видишь, она и клеймо бы… Её зовут Ви-Э, она – не рабыня. Ничего не боится, понимаешь?

– Северяне говорят – «подруга», – кивнул Анну. – Ещё говорят – «жена».

– Я с места не сдвинусь, пока она не переломается, – истово сказал Эткуру. – Хоть весь мир сгори или провались – я буду ждать, пока моя женщина поправится. И пусть они хоть кишками задавятся все.

Анну вздохнул.

– Прости, брат, – сказал он тихо. – Хенту ведь привёз письмо от Льва Львов. Мы с тобой должны заключить с северянами мирный договор – хоть даже и поклясться Творцом – убить Элсу и срочно ехать домой. Такие дела.

– Ох… правда ли?

– Не вся, брат. Лев пишет Наставнику. Лев запретил ему нам говорить, что клятва – ложь. Лев хочет, чтобы мы убедили Барса. Хочет напасть исподтишка. А мой Хенту говорит, что в войсках болтают: Лев хочет сравнять Тай-Е с землёй. Тогда соседи раздерут Кши-На на куски – и у нас не будет соперника вдоль северных границ.

– Нет! – выдохнул Эткуру. – Я не хочу воевать с Кши-На! Вообще!

– Нас не спрашивают, брат. Мы вернёмся домой, а Лев скажет, что тебе не пристало сюсюкаться с рабыней – если вообще позволит тебе такую рабыню. Она же – гуо, брат. Ты ведь сам сказал, когда первый раз увидал тутошнюю женщину – гуо. Советники Льва скажут, что с неё надо содрать кожу и швырнуть в огонь, чтобы лишить силы колдовство – а тебе прикажут полгода поститься, чтобы прийти в себя.

Пока Анну говорил, лицо Эткуру менялось и менялось. К концу тирады на нём нарисовался детский беспомощный ужас.

Женщина, закусив губу, внимательно слушала – и страха её прямой взгляд по-прежнему не выражал.

– Анну, – сказал Эткуру тихо, – я не вернусь домой. Ни за что. Сейчас пойду к Барсу, скажу. Как я вернусь? Чтобы нас с ней – убили вдвоём?

Анну погасил в душе вспыхнувшее презрение, раздавив его усилием воли, как головню из костра.

– Ты, Львёнок Льва, верно, хочешь, чтобы тебя с ней сожгли живьём солдаты Льва Львов, когда они дойдут до Тай-Е? – спросил он холодно. – Как предателя, да?

– Анну, – сказал Эткуру умоляюще, – я не понимаю. Ты же сам говоришь – нас убьют там, а теперь сказал – что убьют и здесь… Я готов рубиться за неё с десятком – но с сотней мне не справиться… тем более – Лев Львов, мнение Прайда, Наставники… Ты знаешь, что делать – ты скажи?

Женщина прижала руку Эткуру к своим губам.

– Ты, солнышко, не кипятись. Мы сейчас спокойненько решим, – сказала она с еле заметной улыбкой, и Анну поразился её способности улыбаться, когда всё в ней идёт вразнос, а боль должна ломать кости. – Брат у тебя, кажется, такой умный, что план придумал…

– Ну?! – воскликнул Эткуру с отчаянной надеждой.

Анну ощутил на собственном лице жестокую усмешку.

– Львята боятся Льва Львов, – сказал он тихо и холодно. – Львята боятся слова Прайда. Но Прайд подчинится новому Льву Львов, как это было всегда.

– С чего – я? – шепнул Эткуру, глядя во все глаза. – Если даже Лев… того… так ведь есть Холту, Тэкиму, Кэгну, Россану… я – Пятый…

– С того, что тебе надо остановить войну, – сказал Анну. – Не важно, победим мы или нет – это будут потери, потери и потери. Зачем Лянчину эти обледенелые земли? Зачем Льву жечь Тай-Е? Ведь всё затем же – из страха. Как красивую смелую женщину – из страха. Ты должен убить страх, брат. Творцом призван убить эту гадину, пожирающую души.

– Но как я смогу, во имя Творца?! – воскликнул Эткуру. – Есть Прайд, меня разорвут в клочья!

– У Льва есть Прайд, а у тебя будет Волчья Стая, армия Прайда, – сказал Анну. – Начнём с моей части Стаи – и возьмём остальное. Закрутим солнце и луну в другую сторону, брат. Раздвинем границы Лянчина на юг. Сотрём границы Крийна и Шаоя – но на севере у нас нет ничего, кроме смерти, брат.

– Может, всё же, останемся здесь, – еле выговорил Эткуру. – Пусть Барс сцепится с Львом… если Барс победит… тогда и мы…

Анну замахнулся, но не ударил. Эткуру моргнул, но даже не дёрнулся.

– Ты… ты ещё дурачок, брат, хоть и Львёнок Льва, – вздохнул Анну. – Наверное, поэтому я и не могу тебе наподдать. Ты ведь не предашь свой народ – из тебя это прёт от ужаса, от страха за твою женщину… Осознай: если Барс победит, Лянчина больше не будет. Кто будет щадить побеждённого? Лянчин обрежут, брат – он ляжет под Кши-На и будет рожать ему детей. Этого хочешь?

Эткуру положил меч на колени и обхватил голову руками.

– Если Лев нападёт и язычники победят – то же будет, – сказал он еле слышно. – Ты воевал, ты скажи – они ведь могут и победить? Прирезать нас нашим же клинком?

– Вот смотри, – сказал Анну. – Творец отдаёт тебе Лянчин. Ты должен сделать так, чтобы в руках Лянчина остался меч. Для этого придётся воевать, убивать, изменять присяге – но что такое ты, и что такое я, и что такое Лянчин, брат? Чтобы Лянчин жил, чтобы он жил с мечом – мы ведь умрём, да?

Эткуру кивнул. Он, кажется, начал приходить в себя.

В дверь стукнули костяшками пальцев.

– Кого несёт?! – крикнул Эткуру раздражённо.

– Я – Соня, – отозвались из коридора.

– Войди, – сказал Анну.

Соня вошёл, держа в руках небольшой стеклянный сосуд.

– Ник велел – отпивать по глотку всю ночь, – сказал Соня и подал сосуд Эткуру. – Для облегчения боли.

– Не хочется, – вдруг сказала Ви-Э. – От этого – шалеешь, как от вина, всё в тумане, а я хочу соображать ясно. Прости, миленький, поставь эту бутылку. Успеется.

Эткуру погладил её по щеке.

– Ты – как раненый воин, – сказал он прочувствованно.

– Соня, – сказал Анну, – тебе можно доверять, брат? Скажи, не станешь ли сводить счёты с Эткуру или со мной? Скажи честно. Если не можешь служить, я тебя отпущу, клянусь.

Эткуру только покачал головой.

– Я могу, – сказал Соня серьёзно и строго. – Мне нравится эта женщина – и ещё… я помню, что ты мне говорил. Если ты попросишь, а не он… если попросишь, а не прикажешь. Согласен?

Эткуру облизнул губы, но у него хватило ума промолчать. Анну вытащил из своей седельной сумки, хранимой у изголовья постели, короткий охотничий тесак, когда-то подаренный отцом.

– Возьми, – сказал он Соне. – Это – пока. Потом я достану тебе меч. Ты останешься с женщиной, будешь охранять её, брат. Я приказываю – как солдату, не как рабу: ты с оружием.

На лице Сони промелькнула ужасная улыбка. Он кивнул.

– Пойдём, Эткуру, – сказал Анну. – Поговорим с нашими людьми… то есть, говорить я буду, а ты будешь молчать, как Лев – когда командует солдат.

– Как ты легко решаешь, – сказал Эткуру с оттенком зависти. – Ну да у тебя есть сила – а терять нечего…

– Что ты знаешь об этом, – Анну только горько усмехнулся. – Я кусок души оставляю в Кши-На, я должен разорваться пополам, мясо порвать, кости поломать… но что такое я, и что такое Лянчин, брат? Творец, говорят, милосерд – а я скажу, что ему нет дела до наших душ.

– Ча… – догадался Эткуру, и Анну закрыл его рот ладонью:

– Не продолжай. Нам надо идти.

Наставник вещал.

– Видите, до чего доводит детей Истинного Пути похоть? – вопрошал он настороженно молчавших волков. – Даже Львёнок Льва может попасть в сети гуо – и душа его окажется в опасности! Теперь-то эта мерзкая языческая девка…

Эткуру ударил сзади и наискосок – Анну не успел его остановить, только машинально оценил удар: меч под острым углом к плоскости удара, а движение, скорее, режущее, чем рубящее. Образцово поставлена рука.

Голова Наставника вместе с плечом и рукой отвалилась, как сырой шматок срезанной глины от чурбана на тренировке. И кровь хлынула фонтаном – а потом уже рухнуло тело.

– Он меня предал, – сказал Эткуру железным тоном. – Вы слышали, что он говорил о Львёнке Льва за глаза, волки?

– Ни во что тебя не ставил, Львёнок, – кивнул Олу, прижимая руки к груди. – Какой же это Истинный Путь? Просто подлость… Да, да, – и отодвинул ногу от растекающейся багровой лужи.

– Ох, командир, – подал голос Хенту, – это – вот то самое, да? Что ты говорил? Измена?

– Измена, – кивнул Анну. – Измена здесь – и даже хуже. Во Дворце Прайда – измена, – он вытащил из рукава измятый свиток с гербовой печатью. – Они, гады. Дурные советники, мерзавцы у Трона Льва. Они подстроили плен Львёнка Младшего – чтобы его погубить. Они послали сюда всех нас – чтобы нас погубить. Наставнику писали – и Когу тоже.

Когу, трясясь, прижался к стене.

– А если ты ни в чём не виновный, чего боишься? – спросил Сэлту насмешливо.

Волки скалились, держась за эфесы, а Анну вдруг понял, как они ненавидят Когу – изо всех сил ненавидят. Ему только одно осталось непонятным – эта ненависть, животная, нерассудочная, началась здесь, в Кши-На, или она лежала под спудом ещё в Лянчине, где детям Истинного Пути с младенчества вбивалась лояльность к бестелесным Слугам Творца. Никто не издал ни звука в защиту Наставника – и Когу они не намеревались защищать, напротив – Анну чувствовал, что убийство Когу доставит волкам какую-то дикую радость.

– Это неправда! – взвизгнул Когу. – Львята тут блудят, путаются с язычниками! Хотят Лянчин отдать Снежному Барсу! Во-оот, он, Анну – первый! Он ради какой-нибудь белобрысой твари родного отца зарежет – развратник!

И раньше, чем Анну возразил, Хенту схватил Когу за грудки, встряхнул и стукнул затылком об стену:

– Ты что болтаешь, мешок ты с дерьмом?! Когда это Львёнок Анну ад Джарата развратником сделался, на войне за Прайд и за веру, что ли?! Да он на песке спал под верблюжьей попоной вместе с простыми волчатами, гнилую воду пил по глотку в день, пока вы тут жрали от пуза да шептали Льву Львов всякие гадости!

– Хей, парень, ты северян не знаешь, – возразил Лорсу, но как-то без должного энтузиазма. – Северяне кому угодно глаза отведут…

– Я своего командира знаю, – Хенту выпустил Когу и выхватил меч. – Давай, Лорсу, скажи о Львёнке Анну подлость! Дворец в тылу охранял, пока мы подыхали в песках, а?!

Анну положил руку ему на плечо.

– Прости его, брат. Тут – чужая страна, чужой народ… еще и шаоя попадаются в городе, как дома разгуливают… Все устали, домой хотят – вот и срывается… Лорсу, Наставник всякие мерзости про нас всех Когу диктовал, тайком, пока Эткуру не слышит – а твои братья сами эту дрянь отвозили, сами отдавали Льву Львов. Доносы на самих себя. Такие дела, брат.

– Не было такого! – заорал Когу, но лучше бы ему было промолчать.

– Ах ты, обрезанная сволочь! – багровея, прошипел Лорсу. – А ну, говори, на кого успел донести, гнида!

– Это же не я! – сипло взмолился Когу. – Это – Наставник, он меня заставил, говорил, они, мол, с Истинного Пути сворачивают…

Анну не стал вмешиваться, пока волки мстили Когу за ложь и доносы. Он только перешагнул через кишки Когу, вывалившиеся в кровавую лужу, и обтёр сапоги куском войлока. Эткуру привалился к двери спиной – его мутило. Олу улыбнулся:

– Ничего, Львёнок Льва. Оно, грязно, конечно – зато теперь будет тихо, – будто Эткуру было худо от крови, а не от моральной грязи.

– Лев приказывает нам заключить вечный союз с Кши-На, – сказал Анну. – Приказывает поклясться Творцом. А предатели подталкивают Лянчин к войне с Кши-На, к большой войне – хотят, чтобы наша армия сгинула в этих снегах, а в Чангране, который останется без защитников, сел Барсёнок. Так что мы будем говорить с Барсом о мире – я и Эткуру – а потом вернёмся домой и разгоним ту мразь, которая жужжит в уши Льва Львов и хочет его погибели. С нами ли вы?!

И волки преклонили колена, опустившись прямо в кровь.

– Умрём за Лянчин, братья, – тихо сказал Анну. – Умрём за Льва Львов. Со мной ли вы?

И волки согласно склонили головы.

– Охраняйте женщину Львёнка, – сказал Анну. – Это – северная женщина, она – залог мира. Отвечаете за неё. Встаньте, братья.

И свита Львят встала, несколько смущённо отряхивая колени…

Запись N137-04; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Дворец Государев

Утром Ма-И рыдает горючими слезами, а Юу стоит у постели и бранится.

– Ну Третий, Небеса тебя разрази… Разве можно так себя вести?! Хуже крестьянского мальчишки! За тобой что, сорок нянек должны присматривать?

Ма-И шмыгает носом, вытирает слёзы, но даже не пытается оправдываться:

– А что я, виноват, что Тви хотел меня убить? Между прочим, Второй, он бы всё равно убил меня на поединке – думаешь, я не видел, что он меня не хочет?!

– Третий, – говорит Юу раздражённо, – ну что ты, как маленький… Кто стал бы убивать Официального Партнёра из Дома Государева?! Этот Тви тебя на руках таскал бы всю жизнь…

– Ты со мной, как с Сестрой, – говорит Ма-И обиженно. У него даже высыхают слёзы от такого оскорбления.

– Да ты посмотри на себя, Третий! Убивали его… Рожать тебе, рожать! И не спорь. Я напишу Господину Управляющему, в деревню поедешь. Пока Мама тут всё не уладит.

– Я… – начинает Ма-И робко, собирается с духом и выдаёт. – У меня тут поединок назначен!

– С Никовым стеклодувом… ага… хочешь босиком из дому сбежать? С Вершины Горы? Нет, в деревню, в деревню! Лечиться от мечтательности! И не рассуждай, Неба ради…

Люди Юу забирают Ма-И из моей комнаты. А мой стеклодув тихонько плачет в своём уголке и медитирует на веер. Хороший веер. Шёлк медового цвета, веточка златоцветника и стихи: «Я знаю, что сила духа двигает горы, а отважный взгляд останавливает ветер. Раскрой своё сердце страсти – и сможешь перевернуть мир». Эхе-хе…

У Букашки со Звездой ничего общего быть не может. И Букашку это страшно огорчает, тем более, если это – Светящаяся Букашка, почти что Звезда. Забавно, что Звезду вся эта история тоже огорчила.

Сословных предрассудков в Кши-На меньше, чем могло бы быть. Но ремесленник и принц – это даже для здешней демократичности нравов чересчур.

Я оставляю Ри-Ё это как-нибудь пережить и отправляюсь знакомить Эткуру с Манькой-Облигацией. То ещё приключение.

С самого начала я решил, что безоружным Ви-Э не будет, только не могу придумать, чем бы его вооружить. Палка меня решительно не устраивает – меч южан, рассчитанный на то, чтобы больше рубить, чем колоть, палкой не остановишь. Тем более, что Эткуру на мечах хорош. Именно в классическом южном смысле: я видел, как он рубил на кусочки акациевый прутик – ужасное зрелище, кто понимает…

И тут вспомнилась одна штука: «тростник».

На «тростнике» обычно учат рубиться подростков. Состоит эта хитрая штуковина из гарды и полых стальных трубочек, сваренных перемычками и заполненных свинцом – она тяжелее, чем боевой меч, на порядок. Смысл тренировок очевиден: после тяжёлого и довольно сложно балансируемого «тростника» боевой меч кажется в руке пушинкой, его вес ребята вообще перестают замечать.

То есть, в таком бою, который я имею в виду, «тростник», конечно, преимуществ не даёт. Зато его не перерубишь, как простую палку – и врезать им можно от души. Мало не покажется. Детвора, обучающаяся фехтованию, ходит в закономерных синяках с головы до ног.

Я предлагаю Ви-Э «тростник» – и он восхищённо соглашается:

– Ах, дивная идея, Господин Вассал! Я не рассчитывал, честно скажу.

«Тростник» я одалживаю у Ар-Неля, который, как человек с богатым воображением, тоже одобряет идею. Потом мы с Ар-Нелем одеваем Ви-Э, как фарфоровую фигурку самурая на камине, в алое и золотое, собираем его короткие локоны «цвета мёда» в конский хвост, завязываем муаровой лентой, нацепляем поверх всего горсть ожерелий и браслетов – и отправляемся на территорию южан.

И моя Манька-Облигация выглядит хоть куда, а по Дворцу идёт – будто утица плывёт. Вошёл в роль – и изображает знатную даму. Абсолютно не выглядит таким убитым, как несчастные ребята в квартале Придорожных Цветов.

– Ах, вот жаль, – говорит, – что веера нет… Печально.

– А статус потерять тебе не жаль? – говорю.

Машет рукой – лихо и жеманно:

– Господин Вассал, вы же видите, я – существо слабое… Морально слабое, я имею в виду. И я боюсь, как бы вам сказать, что окажусь в мороз на улице один, жрать будет нечего, а украсть негде. Что мне тогда делать? О, нет, Уважаемый Господин, уж лучше быть наложницей Принца. От добра добра не ищут. Этот хоть кормить будет!

Волки глазеют на Ви-Э, как на невидаль. Наставник настроен, скорее, враждебно, бормочет что-то себе под нос, мелко и часто сплёвывает – но, кажется, не смеет возражать. Анну где-то бродит, зато Эткуру на месте. Он встречает нас в шикарной приёмной – изрядно пострадавшей от южан, но всё равно просторной и светлой. Шик Ви-Э производит на Львёнка даже более сильное впечатление, чем я думал.

– Ник, – говорит Эткуру потрясённо, – этот шикарный парень – раб?!

– Не совсем, – говорю, – но можно сказать. А что, надо было его в обносках привести?

Ви-Э глазеет на Львёнка спокойно и нахально; и то, даже кошка смотрит на короля. И спрашивает:

– Это ты – лянчинский Принц, солнышко?

Эткуру на миг теряет дар речи. А потом размахивается и залепляет Ви-Э оплеуху. От души.

Логично. Если ты не собираешься честно рубиться с тем, кого собираешься обрезать, но надо, чтобы его женское начало худо-бедно раскрылось – бедолаге следует причинить боль, оскорбить, напугать… короче, организовать гормональный взрыв. Правда, без активных движений, естественных для драки гормоны выделяются слабее, процесс идёт вяло – но лучше так, чем никак.

Ви-Э жестоко удивлён, секунду стоит неподвижно, прижав к щеке ладонь и моргая – а потом роскошно въезжает Львёнку кулаком в челюсть. Ну просто хрестоматийный апперкот – залюбуешься: у Эткуру аж зубы лязгнули.

Теперь уже и Львёнок завис – шок. Аж рот приоткрылся:

– Ты что, меня ударил? – в разум не вмещается.

– Знаешь, миленький, – говорит Ви-Э ласково, – я тебе ещё не так врежу, если будешь меня обижать.

Волки в ауте. Эткуру выдыхает, как раздразненный бык, и тянет меч из ножен – а Ви-Э радостно вопит: «Оэ, драчка!» – и через миг оказывается посреди зала в боевой стойке. С «тростником».

И начинается потеха.

Я записываю для далёкой родины самый уморительный поединок из всех, виденных на Нги-Унг-Лян. Умница Ви-Э завёл Эткуру до белого каления. Волки, прижимаясь к стенам, орут, кто во что горазд, но соваться под горячую руку не решаются. Наставник пытается проповедовать смирение для паскудных северных рабов, которые не имеют никакого права рубиться с господами, но его никто не слушает. Ар-Нель и откуда ни возьмись появившийся Анну хохочут у дверей в сад, вазы и статуэтки летят на пол и разбиваются, ширму опрокидывают и топчутся по ней, кроют друг друга последними словами – и всё очень весело. И под занавес Эткуру чуть не убивает собственного писца железякой, выбитой у Ви-Э из руки.

И я потихоньку ухожу.

Я был прав насчёт их прогрессорства. Северяне с их чувством собственного достоинства и внутренней силой могут не только постоять за себя, но и кое-что объяснить тем, с кем вступают в тесный контакт. Ви-Э договорится с Эткуру – и, я надеюсь, Эткуру будет легче понимать северян, пообщавшись с этим забавным кренделем. Актёры – народ креативный.

Устроив таким образом своего будущего резидента в апартаментах условного противника, я иду прогуляться. День стоит на редкость прекрасный.

В саду перекидываюсь парой слов с Господином Ки-А, капитаном Дворцовой Гвардии. В силу приносимой мною государственной пользы, Капитан Тревиль простил мне шуточку со снотворным и теперь слегка помогает собирать информацию. И мне выдаётся свежая порция.

Во-первых, Государя навестили послы из Шаоя. Они не живут на территории Дворца Государева, у них своя резиденция в Тай-Е, в Квартале Гостей. Шаоя – небольшое государство на юго-западе, расположенное страшно неудобно – граничит и с Кши-На, и с Лянчином. Шаоя – монотеисты, но с лянчинцами, естественно, на ножах: кто-то из них неправильно чистит яйца, которые все семь пророков велели разбивать то ли с острого конца, то ли с тупого. Возможно, впрочем, что главный грех шаоя – довольно бодрые контакты с северными язычниками, что семь пророков однозначно не одобряют.

И вот, во-вторых, господин посол по имени Нури-Ндо жестоко рубился с гонцом из Лянчина, прибывшим сегодня поутру. Их растащили люди Ки-А и Ар-Нель – а ещё, как это ни удивительно, вмешался Львёнок Анну.

Можно было бы ждать, что Анну поучаствует в истреблении подлого еретика, некстати попавшегося правоверным на глаза – ан нет! Он остановил своего человека!

– Дворец Государев действует на дикарей облагораживающе, – замечает Тревиль. – Смотрите-ка, Уважаемый Господин Э-Тк: когда лянчинцы только прибыли сюда, они норовили хлебать чок сапогом, а сморкаться в рукава соседей. И вот, не прошло и пары месяцев – они начинают соображать! Львёнок Анну совершенно самостоятельно доходит до мысли невероятной сложности: чужих гостей в чужом доме убивать нельзя! Как не восхититься их умом и разумом…

Да, Анну – интересный.

В последнее время он часто задумывается, глядя в одну точку, осунулся и уже не переругивается с Ар-Нелем. Возможно, его безнадёжная любовь не находит выхода: драться с предметом своих мечтаний он не может. Всё против них – и вера, и общественные стереотипы…

Мне кажется, что Ар-Неля это тоже огорчает. Вчера, когда я захожу к нему поболтать, он сидит на подоконнике и печально созерцает помятый листок дешёвой бумаги.

– Что это, Ча? – спрашиваю я. – Любовное письмо?

Ар-Нель невесело усмехается:

– Ах, Ник, это – сущие пустяки: мой ученик Анну, который отчаянно, надо отдать ему должное, упорно, но безрезультатно пытается овладеть небесным искусством каллиграфии, нацарапал эти строки для тренировки руки… Хочешь взглянуть?

Я беру у него бумажку. На ней невозможные каракули, я едва разбираю надпись на кши-на с чудовищными ошибками: «Ар-Нель моя серце ранен творец укоризна человеков но я ни когда ни забуду».

– Это, конечно, не предназначалось для меня, – говорит Ар-Нель, забирая бумажку и бережно пряча её в рукав. – Это просто забывчивость, случайность… Скажи, Ник, можно ли считать эту наивную попытку стихосложения на чужом языке любовным письмом?

– Да, – говорю я, чувствуя некоторую жалость к Анну. – Верни человеку сердце, змей – ему же домой уезжать!

– Только в обмен на моё! – режет Ар-Нель и смеётся. – Оэ, Ник… Анну гораздо лучше, чем кажется со стороны… Он прост и прям, как клинок старинной работы… он честен, он чист… И между нами – граница, между нами – их варварская вера, будь она проклята! – говорит он с неожиданной горечью. – А ведь Анну не так уж и набожен…

Это правда. Я видел, как молятся волки, встав на колени и задрав головы к небу – но Анну, вроде бы, молящимся не видал. Впрочем, грехи сильных мира сего Наставник отмолит…

Почти до вечера я сижу в библиотеке.

Меня очаровал труд по космогонии Господина Эн-Рика – с иллюстрациями: «Вероятная связь периодических положений Луны с океанскими приливами», а ещё я листаю биологический трактат Госпожи Мэй: «О сходстве и различиях в строении гадов и рыб». В библиотеке Дворца, если верить Ля-Тн, Уважаемому Господину Библиотекарю, около двухсот тысяч единиц хранения; Ля-Тн утверждает, правда, что в библиотеке Академии Наук больше – но всё равно фонд серьёзный.

Господин Библиотекарь рассказывает легенду о городах, вмёрзших в лёд за хребтом Хен-Ер. Там есть легендарное место, Белый Город Ин, а в нём – утерянная библиотека со всей мудростью мира. Периодически кто-то из учёного люда высказывает мысль о том, как хорошо бы найти затерянный город вместе с его сокровищами – но труднопроходимость Хен-Ер и исключительная суровость климата по ту сторону делает проекты невыполнимыми… а жаль.

Я спрашиваю о Чангране. Ля-Тн оживляется, рассказывает, что при Дворце Прайда должна бы существовать древняя как мир Библиотека Правоверных, где хранятся книги культур, давно поглощенных песками… И я всерьёз думаю о путешествии в Лянчин, тем более, что Эткуру меня звал…

Я ухожу из библиотеки, когда уже начинает темнеть – и какая-то благая сила ведёт меня в покои Государевы. А там…

Там свита Государыни. И Канцлер. И маршалы Кши-На, и Вдова Нэр, и Ар-Нель, и почти весь Малый Совет, и ещё толпа народа. И Элсу в пушистом свитере из козьей шерсти. И Анну, который обнимает его за плечо. И Эткуру, который говорит Государю нашему Вэ-Ну невозможные слова:

– Я тебе обещаю мир, Снежный Барс. Обещаю – и клянусь, что сделаю всё мыслимое. Творцом клянусь. И до тех пор, пока ты сам не решишь его нарушить, мои люди против тебя оружия не повернут, Снежный Барс. Только и ты поклянись.

– Ты обещаешь от своего имени, Львёнок Эткуру, – говорит Вэ-Н. – Но – что скажет твой отец?

– Лев приказал мне поклясться, задумывая войну, – отвечает Эткуру, бледный, с синяками под глазами и обтянутыми скулами. – Но я не хочу, я сделаю всё, чтобы её не было. Я клянусь Творцом, смертью, кровью и Золотыми Вратами, что помешаю Льву воевать с Кши-На. А ты клянись, что не нарушишь границ, пока я буду сражаться за мир под звёздами. Клянись, Барс – иначе мы оба прокляты.

Маршалы переглядываются. Канцлер качает головой. Элсу и Анну смотрят выжидающе. И Вэ-Н говорит:

– Я клянусь не переступать границы без повода, День и Ночь мне свидетели.

И они оба подписывают ту самую бумагу, которая уже истрепалась до бахромы: Вэ-Н оставляет свою каллиграфическую подпись, а Эткуру надрезает ладонь и прикладывает кровавый отпечаток.

А Элсу говорит Государыне Ра:

– Прости меня, Снежная Рысь. Я тебя люблю, я был готов тебе служить… но видишь, как всё повернулось… Я возвращаюсь домой. Вместе с… вместе со своей женщиной – её ведь скоро привезут, да? И мы уедем, чтобы быть вместе с братьями. Дома.

Ра говорит:

– Ты можешь остаться. Ты болен – и тебя запросто могут убить.

Элсу преклоняет колено.

– Ещё раз прости, Снежная Рысь. У тебя очень хорошо, правда. Но мне нечем тебе заплатить за гостеприимство – поэтому я заплачу помощью братьям. Мы остановим войну – вместе. А убить могут любого мужчину и любого солдата.

Ра вмаргивает слёзы.

– Мы уедем в ближайшие дни, – говорит Эткуру. – И сделаем то, что обещали. И мир будет, Снежный Барс.

– Я тебе благодарен, Львёнок, – говорит Вэ-Н. – А когда-нибудь нас с тобой вспомнят наши потомки, живущие в свободных странах.

Анну смотрит на Ар-Неля и отводит глаза. И Ар-Нель говорит:

– Государь, я прошу вас великодушно позволить мне возглавить дипломатическую миссию в Лянчине.

– Вас почти наверняка убьют, Господин Ча, – говорит Вэ-Н. – Для дипломатии ещё чуть-чуть рановато.

Но Анну смотрит с воскресшей надеждой – и Ар-Нель говорит, улыбаясь:

– Убить могут любого мужчину и любого солдата, мой Государь.

А я и не сомневался, что он – сумасшедший.

После Совета, на котором всё обговаривается – в частности, состав дипломатической миссии Кши-На, куда входят Ар-Нель, Юу и я, как представитель горцев из Хен-Ер, меня останавливает Эткуру.

– Ты, правда, поедешь со мной?

– Куда ж я денусь, Львёнок, – говорю я. – Надо, чтобы за Л-Та и Ча кто-то присматривал.

– Ты можешь взглянуть, как скоро моей женщине можно будет ехать хотя бы в повозке?

Я обещаю. Ви-Э грозит очень тяжёлая дорога – но я отметил: её не собираются бросить здесь.

Мы идём в апартаменты южан. Я открываю дверь – и меня чуть с ног не сбивает запах дерьма и крови. Пол залит кровищей, она впиталась между рейками – пара солдат тщетно пытается размазать кровь мокрыми тряпками. У стены в приёмной – ужасная груда, закрытая пропитанными кровью плащами.

– Я же сказал, – бросает Эткуру с досадой, – спросите северян, куда убрать это мясо!

Как всё круто… что же случилось? Когда они успели? Ничего ж себе – это что ж я прозевал… Ну, слава Небесам, есть кого расспросить.

Анну открывает дверь в спальню. Я делаю шаг – и подошва прилипает к полу.

Вид такой, будто они спят рядом – Соня и Ви-Э: Ви-Э – на постели, а Соня – на полу, положив на кровать руки и голову. А рука Ви-Э – у Сони на волосах. А пол – в крови на палец.

Эткуру вдыхает и замирает. Анну кидается вперёд и дёргает Соню за плечо. Тело Сони легко и расслабленно заваливается на спину; его рукава задраны выше локтей, а вены аккуратно вспороты двойной «т» – вдоль и поперёк. Из бессильной руки выпадает пустой пузырёк с обезболивающим, который я днём передал для девочки…

– Не буди брата, солнышко, – шепчет Ви-Э, открывая глаза. – Он очень устал…

Эткуру издаёт радостный вопль и бросается на колени рядом с её постелью, прижимается лицом к её бедру, хватает за руки… Анну медленно выпрямляется.

– Как же так, – шепчет он потерянно. – Я же его просил…

Ви-Э облизывает искусанные губы.

– Мы с ним поговорили, миленький… с Рэнку, с братом моего Эткуру. Он мне всё до капельки рассказал… и попросил… ему самому-то нельзя, вера не велит… чтоб никудышником не остаться на том свете… – Ви-Э приподнимается на локтях, Эткуру её поддерживает. – Гад ваш Лев Львов, вот что я вам скажу, родные, – говорит она. – А Рэнку, Соня – он же Принц… честный Принц. А если Принц просит бедную актриску о помощи – как она откажет? Я не посмела. Такие дела.

Эткуру смотрит на мёртвого Соню и кусает пальцы. Элсу сжимает кулаки.

– Я прав, братья? – глухо спрашивает Анну. – Я прав, или вы всё ещё думаете, что надо было слушать Наставника?

Все молчат. Но Элсу подаёт Анну руку, а Эткуру кивает.

И закрывает своему мёртвому брату невидящие глаза.

Книга третья

Прогрессоры

…Нож забросьте, камень выньте

Из-за пазухи своей –

И перебросьте, перекиньте

Вы хоть жердь через ручей.

За покос ли, за посев ли –

Надо взяться, поспешать,

А прохлопав –

сами после

локти будете кусать,

Сами будете не рады,

Утром вставши – вот те раз:

Все мосты через преграды –

Переброшены без вас!..

В. Высоцкий, Россия, Земля, XX век

Запись №140-01; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Дворец Государев

День ослепительно светел; свежий ветер разметал по лазурным небесам облака крыльями. Под каменными вазонами, украшающими дворцовую террасу, и в тени стен всё ещё держится посеревшая корка льда. Мир начинает подсыхать, но по бронзовым желобам с фигурными стоками в виде птичьих головок с крыши и вдоль аллей пока ещё течёт тоненькая звонкая вода. Парковые деревья сплошь покрыты розовыми цветочными почками в полпальца размером – весна. И девочка в солнечном сиянии очень хороша собой.

У девочки – тропические вороные кудри, скуластое лицо мрачноватой драматической красоты с маленьким вздёрнутым носиком и персиковым румянцем, крупный яркий рот, чуть раскосые глаза и густые брови – восточным крылатым взмахом – левую пересекает короткий белый шрам. На девочке меховой жилет из пушистых кусочков, под ним – широкая вышитая рубаха. Девочка почему-то носит высокие сапоги и форменные штаны пограничника – наверное, для удобства в верховой езде – и вокруг пояса, как у всех здешних девочек в экстриме, обозначая юбку, повязан пёстрый платок с цыганской бахромой. Ножны с длинным кинжалом виднеются из-под платка.

Элсу и девочка – одного роста. Совпали по четырем знакам, как минимум, автоматически отмечаю я и скрываю улыбку. Они больше похожи не на любовников или боевых товарищей, а на брата и сестру – с их южным шармом и смуглыми лицами; впрочем, и вправду ведь, волки и Львята считаются братьями… Грешники… с точки зрения религии и общественного мнения Лянчина, эти отношения – кровосмешение чистой воды. И кровосмесители стоят у парадного входа во Дворец Государев, под высоченным весенним северным небом, на глазах у всех желающих, обнявшись изо всех сил, вцепившись друг в друга, опять-таки, не как любовники, а как разлучённые и нашедшие друг друга дети одной матери. У них вид людей, боящихся, как бы кто не растащил их силой.

Девочка беззвучно плачет. Вытирает мокрую щёку о плечо Элсу. Пальцы Элсу утонули в пушистом мехе её безрукавки, он сжимает пучки меха в кулаках до белизны костяшек; на его лице – болезненная нежность.

Волки, стоя поодаль, смотрят… странно. Перешёптываются. Львята и Ар-Нель с Юу замерли вокруг обнимающейся парочки, как часовые, глядя не на парочку, а вокруг – Юу даже держит руку на эфесе. Придворные дамы и господа – растроганы: такая милая сентиментальная картина… Вечная Весна! Они, впрочем, не понимают подтекста этого очаровательного театрального действа. Для большинства северян это просто Воссоединение Любящих Сердец… эхе-хе…

Все, вроде бы, ждут, что девочка скажет – и она говорит, хрипловато от слёз:

– Командир, мы ведь останемся тут, да? На севере?

Элсу чуть отшатывается, как от удара. Тихо отвечает:

– Мы же не можем, Кору. Мы вернёмся домой.

Миг молча смотрят друг на друга. И Кору тихо сползает вниз, оказывается на коленях возле своего командира, на подсохших каменных плитах парадного въезда – обнимает Элсу за ноги, поднимает страдающие глаза:

– Командир, ради Творца… тебя убьют.

Элсу улыбается дрожащими губами.

– Приказать мне хочешь? В смысле – приказываешь остаться?

Кору поспешно и отрицательно мотает головой:

– Творец с тобой, командир! Как я могу тебе приказывать… я так… подумала… так боюсь за тебя… если вдруг драка – так со своими же драться придётся…

Элсу тянет её за руки вверх:

– Встань, холодно…

Кору поднимается с заметной неохотой. Элсу обнимает её за плечи – и она тут же обвивает его руками, прижимается и зажмуривается. Волк по имени Олу, лет под тридцать, с пороховыми ожогами на лице, резко вдыхает, будто хочет что-то сказать – но глотает собственные слова, как зевок. У его товарищей – встревоженные хмурые физиономии. На контрасте с улыбающимися северянами.

– Олу, – окликает Анну, – что ж ты? Скажи, что хотел.

Олу тушуется, блуждает взглядом по земле под ногами.

– Скажи, – повторяет Анну с еле заметным, но впечатляющим нажимом. – Скажи, что честный побеждённый не переживает боя. Скажи, что презираешь её. Спасла Львёнка – собой. Скажи, что презираешь её за это, ты. Давай.

На лице Олу – полное смятение; у прочих – очень похожие мины. Северяне шокированы.

Анну усмехается, горько, презрительно.

– Что ж, – говорит он. – Вот где ваша трусость. Ваша подлость. В бою – все молодцы, все герои, но война – не только бой. Война ещё – превратности, случай. Промысел Творца. Ты, Олу – ты знаешь, что Творец назначил тебе? Может, плен?

– Почему?! – вырывается у Олу.

– А почему – нет? – говорит Анну. – Разве нам судить? Так что ж? Если будет грозить плен, стыд – бросишь брата, сбежишь? Побоишься, что плюнут на твоё имя, да, Олу? Либо умереть – либо удрать, поджав хвост. Так?

Теперь все волки не знают, куда деть глаза. Анну скидывает короткую чёлку со лба.

– Я так и знал. Кто может положиться на вас? Лев? Львята? Брат на брата – не может положиться. Потому что в вас – страх. Простой подлый страх. Хуже, чем страх смерти.

Им нестерпимо слушать, это заметно – но нечего возразить. Они переминаются с ноги на ногу, кусают губы, сжимают кулаки – и молчат.

– У моих людей – не будет так, – говорит Анну. – Среди моих людей – нет трусов, нет подлецов. Мои люди не бросят брата, что бы с ним не случилось. Не проклянут. Кору, она – душой рискнула за брата. Без страха. Не смейте думать о ней плохо. Знаете, как говорят северяне? Сестра.

– Что это? – спрашивает Хенту, крупный сильный парень с наивным лицом в боевых шрамах.

– Брат-женщина. Женщина – твоя кровь. Женщина – не рабыня. Кору – сестра. Любой из вас, попади он в беду – сестра. Помогать – как раненому. Уважать доблесть. А за душу – молиться. Мы никого не бросим из своих, если он не струсил и не предал.

Теперь и волки, и северяне одинаково слушают – внимательно.

– Мы убьём страх, – говорит Анну. Его глаза горят. – Это будет тяжёлый бой – зато потом будет легко. И я ещё сам прочитаю, что пишется в книгах Пророков. Может, Наставники лгут – вы видели, они могут лгать. Могут предавать. Вдруг на самом деле Пророки велели помогать всем братьям, не щадить себя и не знать страха и подлости – а предатели исказили святые слова? Что им помешает?

– Львёнок, – нарушает общее молчание Лорсу, очень смуглый, с длинными морщинками в углах глаз и около губ, – а как же… ведь женщина… как коснуться брата? Или – не трогать? Или – что?

Анну задумывается, зато Элсу, так и не выпуская Кору из объятий, говорит негромко:

– Творец – Отец всем нам, мы все – поэтому братья. Но кровь у нас разная, смертные отцы – разные. Я так думаю. Я – Львёнок, Кору… волчица… это ведь – разное, не одно.

Лорсу кивает, пожимает плечами:

– Я не о вас. Я – вообще.

– Пророки сказали, что проклят изменивший брата, – медленно говорит Анну. – Это правда. Это надо блюсти. Но – вот Элсу, он не касался железом тела брата, это сделали другие… На Элсу нет греха, мне кажется. И на Кору нет – она выполняла долг, это – братская любовь, это – честь волка.

Кору зачарованно слушает. Её слёзы высохли. Я вдруг обращаю внимание на Ар-Неля – его обычная скептическая полуулыбка, похоже, скрывает настоящее восхищение. Я согласен: Анну восхитителен.

– Я думаю, – продолжает Анну, – это знак. Кору – это знак. Свыше, от самого Творца. Испытание ей: о чём ты будешь думать, о душе брата или о своей душе? Испытание нам: кто мы, честные бойцы или трусы? Всякий должен определиться. Во дворце Льва – измена; наступает тяжёлое время. Каждый должен понять, человек он или древесный червяк. Каждый должен быть готов в бой.

Волки понимающе кивают. Переглядываются.

– А вот рабыня Львёнка Льва? – спрашивает Лорсу чуть увереннее. – Рабыня Эткуру? А?

Эткуру тут же подбирается, будто ждёт нападения, но Анну смеётся.

– Ну – рабыня. Что ж такое?

И волки начинают несмело улыбаться.

– Красавица, – смущённо говорит Лорсу. – Искушение.

– Тебе, что ли? – Анну щёлкает пальцами. – Лорсу, тебя рабыня Прайда искушает? Ты, Лорсу – ты совсем смелый стал. Дома – что бы тебе сказали? Хочешь быть бестелесным волком, так?

Лорсу изрядно-таки смущён, но договаривает под общий смех:

– Без платка, без знаков Прайда. Смотрит в глаза, как гуо. Красивая, как гуо. Что с гуо-то делают?

Эткуру порывается что-то сказать, но Анну останавливает его жестом.

– Вы ещё не поняли, что с ними не так, с северянками? Отчего – красота? Всё просто. Они убили страх. Вот Кору, вот рабыня Львёнка Льва – в них нет страха, вот и красота. Вот и сила. У рабынь войны – откуда красота? Они – храбрые солдаты, метаморфоза – после боя. А не гуо, – Анну мечтательно улыбается. – Мы объявили войну страху. Нам – брать красивейших женщин… если сумеем получить бесстрашных.

Напряжение сходит на нет; волки подталкивают друг друга локтями, посмеиваются. Северные дамы и кавалеры шепчутся, опуская ресницы и улыбаясь. Элсу и Кору уходят к флигелю для гостей Государя, Эткуру провожает их. Ко мне подходят Юу и Ар-Нель.

Юу изображает северного бойца: куртка поверх кафтана надета в один рукав, длинная прядь выбивается из косы, всех украшений – только пара чеканных браслетов на запястьях. Зато милый-дорогой Ча – в своём репертуаре: бус, браслетов, пряжек и брошек на нём килограмма два, расшитые полы кафтана – до щиколоток, вдобавок, он поигрывает шёлковым веером, расписанным хризантемами, на длинной муаровой ленте.

– О, Ник, – говорит Ар-Нель весело, – мир окончательно пробудился от сна, на душе – весенняя радость, и всё тело наполняет предчувствие дальней дороги, не так ли?

– Знаешь, что, сердечный друг, – говорю я, – хоть я и отношусь с благоговением к твоим дипломатическим талантам, всё равно это путешествие кажется мне авантюрой. Рискованной авантюрой.

Ар-Нель победительно смеётся, смахивает с кончиков пальцев воображаемые капли.

– Ах, Ник, меня ведёт Судьба, меня ведёт История, меня ведёт любопытство, неутолимое, как истинная страсть! А Господину Второму Л-Та неймётся потому, что хочется вписать имя в Звёздные Скрижали и доказать, наконец, всему свету, что именно он – Истинный Брат Государыни!

Юу фыркает.

– Вы не можете сказать ни единого слова, не воткнув в него иглу, Глубокоуважаемый Господин Ча! Иглы растут у вас прямо во рту или появляются откуда-нибудь изнутри?!

– Из глубины моей бездонной души, – заявляет Ча самодовольно. – Мой щедрый подарок существам, чей меч, увы, заточен лучше языка.

– Ничего себе! – возмущается Юу. – Как бы вам не зарезаться собственным языком, Ча! Будьте осторожны с таким острым предметом во рту – а мне хватит и клинка, я считаю.

– Мой дорогой Второй Л-Та, – говорит Ар-Нель невыносимо покровительственно, – я полагаю, что пути Судьбы неисповедимы. Каждый человек по воле завистливого рока может лишиться свободы, оружия, друзей, родины, Небеса знают, чего ещё – но его отточенного разума не отнимет никто.

– О, ваш разум – грозное оружие, – ворчит Юу. – А к чему, позвольте спросить, вам веер на улице в начале четвертой луны? Вам душно, когда другим холодно, Ча? Или вы прикрываете веером ваше жало, как придворные дамы?

– Вы делаете успехи, милый друг, – кротко отвечает Ар-Нель. – Наши беседы идут вам на пользу – вы волей-неволей учитесь придавать речам смысл и наблюдать за людьми. В награду за это я сообщу вам… тайну, – и расширив глаза, добавляет утрированно-значительно. – Веер этот – очень важная вещь. Я намерен подарить его Львёнку Анну.

Юу пытается сдержать смех – и прыскает, как мальчишка.

– Он уже написал вам письмо с Официальным Вызовом на поединок?

– Нет, – отвечает Ча невозмутимо. – Но – как знать, друг мой, как знать…

Анну подходит к нам как раз на этих словах.

– Что – знать, Ар-Нель? – спрашивает он.

– Возьмёшь ли ты у меня веер, мой драгоценный, – говорит Ар-Нель как ни в чём ни бывало. – В память о последнем дне в Тай-Е. Ты теперь можешь прочесть стихи, которыми я его надписал.

Анну берёт веер из его рук, неловко раскрывает.

– Суха-я ветвь рас-цвела… от теп-ла твоих рук… Пес-ки напоим во-дой… Постро-им… лест-ницу в Небо… – читает он тихо, ещё по слогам, но уже довольно связно. И поднимает взгляд от веера на лицо Ар-Неля. – Ты, Ар-Нель, ты снова меня дразнишь.

Ар-Нель качает головой.

– Нет. Мы завтра уезжаем – я хочу, чтобы у тебя что-нибудь осталось на память о Тай-Е.

Анну пытается скопировать надменно-снисходительный тон Ча:

– Вот это? Тряпочка эта? Я бы тебе меч отдал…

Ар-Нель ожидаемо хватается за слово:

– Отдай.

Анну тянет свой гнутый тяжёлый клинок из ножен. У Юу приоткрывается рот от безмерного удивления:

– Ох! Южанин, ты вправду ему меч отдашь?! Свой?!

Анну ухмыляется.

– Не просто так. В обмен. На это, – и показывает на церемониальный меч Ар-Неля, с рубиновоглазой собачьей головкой на эфесе – Сторожевым Псом Государя.

Юу смеётся.

– Вас, наконец-то, поймали за ваш отточенный язык, Ча! Отдадите меч Вассала? Дело-то пахнет государственной изменой!

Ар-Нель безмятежно улыбается, обнажает клинок – по безупречному лезвию вытравлены веточки цветущей акации – и протягивает его Анну на раскрытых ладонях.

Миг оба держат в руках чужое оружие. И вдруг Анну гладит лезвие северного меча ладонью, с силой нажав – капает кровь.

– Будем меняться снова, Ар-Нель? Этот меч – он мой кровный брат.

Юу поражён пуще прежнего. Ар-Нель с мечтательной миной режет левую ладонь южным клинком, размазывая кровь по лезвию.

– Клянусь Небесами, Анну, это было прекрасно, – говорит он оттаявшим тоном, возвращая оружие владельцу. – Ты поэт, друг мой.

Анну касается лезвия губами, то ли целуя, то ли слизывая кровь Ар-Неля.

– Теперь я не смогу тебя убить, – говорит он с комичной печалью. – Это железо – оно твой родственник теперь.

– Оставь, Анну, – смеётся Ар-Нель. – Моей крови «это железо» уже пробовало, – и как всегда конфузит Анну парадоксальным ходом мыслей. и брошек на нём килограмма два, ета в один рукав, длинная прядь выбивается из косы.

– Видит Небо, тошно смотреть! – презрительно говорит Юу и морщит нос. – Все эти дикие красоты оттягивают момент истины – а момент истины в том, что кому-то придётся проиграть. На этом мир стоит, Уважаемые Господа, вам не удастся обмануть богов.

Анну хмурится. Ар-Нель останавливает его взглядом – между ними установилось почти телепатическое взаимопонимание.

– Мой дорогой Второй Л-Та, – говорит Ар-Нель, – мы с Львёнком – люди долга, вассалы своих господ. Над нами – прирождённая предопределённость, которая велит запирать чувства в душе. Перед нами лежит бесконечная дорога… возможно, когда-нибудь… в конце пути… Но сейчас мы не можем позволить себе давать волю страстям.

– Попросту вы интересуете Анну лишь до тех пор, пока ваш меч при вас, милейший Господин Ча, – язвит Юу. – Что же касается его самого, то прочувствованная речь для солдат вряд ли убедила самого Уважаемого Господина Львёнка пережить метаморфозу и рожать детей, если от него отвернётся его Творец.

– Болван, – спокойно говорит Анну. – Я сто раз мог умереть. Меня сто раз могли продать. Я мог быть рабыней, меньше, чем рабыней, я мог быть совсем ничем. Я не Львёнок Льва, за мной не послали бы послов. Я ничего не боюсь. Мы дойдём, мы победим… и тогда я выбью из рук Ча его красивый меч.

– Если на то будет воля Творца, – небрежно замечает Ар-Нель, смешит и сердит Анну.

– А ну вас! – бросает Юу в сердцах. – Я отправляюсь к Государыне, а вы можете пререкаться до самого вечера. Ты со мной, Ник?

– Мне надо собираться в дорогу, – говорю я.

Это – правда. У меня ощущение, что ничего толком не готово. Сегодня из приграничной крепости Ич-Ли приехала та самая девочка, которая когда-то была ординарцем Маленького Львёнка; Элсу ждал свою подругу, больше нас ничего не держит при дворе в Тай-Е. Я отправляюсь в Лянчин с Львятами, которые затеяли то ли бунт, то ли путч. За две последних недели они не отправили на юг ни одного гонца, зато оттуда им привезли несколько писем. Лев беспокоится; чтобы его беспокойство не зашло слишком далеко, нам надо торопиться.

И при том – удивительно, насколько мне не хочется уезжать.

Я всё понимаю. Все – и Этнографическое Общество, и КомКон – дали добро, моё присутствие и влияние на юге одобрено аж самим Рашпилем, который, кажется, куратор комконовской программы на Нги-Унг-Лян… и мне всё равно не хочется.

Мне прямо-таки отчаянно не хочется покидать друзей, которые стали мне почти роднёй за этот суматошный год. Жаль навсегда оставить Государыню Ра с её горячими вспышками милосердия и жажды справедливости, слишком детскими для прагматичного двора. Жаль расстаться с Государем, умницей Вэ-Ном. Господин Ки-А, капитан де Тревиль, только-только начал мне более или менее доверять… Придворный Гадальщик Ун-Ли так и не успел познакомить меня с благородной вдовой – зато подарил на счастье крохотный ножик в чеканных ножнах, на шее носить… Учитель Лон-Г, видный учёный-естествоиспытатель, ещё немало мог бы рассказать о своей прославленной теории внутриутробного изменения тел людей и животных в зависимости от правильности метаморфозы матери и её питания… Я никогда не увижу новорождённого младенца Сестрички Лью и Господина Первого Л-Та, с ребятами даже попрощаться не удастся, они уехали в деревню. Наконец, меня всерьёз огорчает предстоящая разлука с Ри-Ё, моим пажом – но Ри-Ё я намерен передарить своё дарёное Государем поместье. Не то, что это поможет ему в его любовных делах – но у него будет кое-какое положение; его матери и братишкам нужен свой дом взамен потерянного.

У меня то состояние, какое случается у этнографов во время долгой удачной миссии: Тай-Е кажется мне домом, жители Столицы и окрестностей – своими… На душе смутно и печально, короче говоря.

Я с тяжёлым чувством вхожу в свои апартаменты во Дворце. Ри-Ё в рубахе с закатанными рукавами и коротких штанах, босой, затягивает ремни на седельных сумках. Поворачивается ко мне.

– Ваши рукописи – упаковал, Учитель, – говорит он. – Но чистая бумага и тушечница – вот тут, в самом верху, в отдельной коробке. Я сразу достану, как попросите.

– Ри-Ё, – говорю я, – ты не достанешь. Ты заберёшь мать с братишками от родственников и переедешь жить в поместье Э-Тк. И не глупи ты, ради Небес! На юге вот-вот начнётся заваруха.

Ри-Ё слишком готовно кивает.

– Да, Учитель, я знаю, знаю. Весь двор об этом болтает. И вы меня, пожалуйста, простите – я, конечно, не отпущу вас одного. Вы мне всё это время были как Отец, я не могу вас бросить в таком деле – я ж себе не прощу, если вас убьют.

– Думаешь, я не справлюсь без тебя? – спрашиваю я несколько сердито. – Хочешь, чтобы я лишил твою мать старшего сына просто так?

Ри-Ё улыбается.

– Учитель, вы вернули моей Маме Старшего Сына просто так! Что бы со мной было, если бы не вы! Я не прощу себе, если с вами что-то случится. Короче, простите, я очень виноват, но я написал Маме письмо. Я послал ей все мои наличные деньги, кроме кое-какой мелочи на дорогу, и сообщил, что уезжаю с вами. Чтобы она сожгла цветы Отцу. Чтобы он замолвил за меня словечко в Обители Цветов и Молний.

И смотрит на меня преданными щенячьими глазами. Не могу я злиться на него всерьёз! Стыдно признаться, но я рад, что Ри-Ё со мной напрашивается – друзья в непростых обстоятельствах на вес золота. Маленький паршивец, похоже, это замечает.

– Вы, пожалуйста, не беспокойтесь, Учитель, – частит он. – Мама ведь получила посылку, ну, ту, которая от Сборщика Податей – помните? – Господина-Меч-Ржа-Съела! Мои не бедствуют. Мама в последнем письме писала, что Второй уже пытается меня заменять… Учитель, позвольте мне, во имя Земли и Неба, спину вам прикрыть, если что? Мама, знаете, тоже молится за вас…

– Подхалим, – ворчу я. Весь запал ругаться прошёл.

И он, моментально сообразив, что его дело выгорело, сияет, как надраенный пятак.

– Ну так вот. Я вашу торбу с травами не трогал, Учитель, как вы велели, вы её сами уложите, а наши чистые рубашки – вот тут…

Я смотрю, как он болтает и показывает, что куда положил, и чувствую самую искреннюю благодарность. Вот вам и нги-унг-лянская отстранённость… мой Ри-Ё вполне искренне любит совершенно деревянного в смысле эмоций, уродливого и чудаковатого старого хрена. Милый ребёнок…

За мной заходит волк. Мне надлежит взглянуть, как себя чувствует любимая рабыня Львёнка Эткуру: лейб-медику Государя Эткуру не доверяет. Я иду к лянчинцам.

Мои друзья-заговорщики – в нервном раздрае, как всегда в последнее время. Разве что – нынче заметнее, потому что отъезд близок. Анну прохаживается по комнате – не сидится ему на месте, имей он хвост – повиливал бы. Элсу шепчется со своей девочкой, оба – напряжены и встревожены. Эткуру хохлится; за прошедшие две недели он осунулся, у него под глазами синяки, лихая вальяжность пропала. Он рывком повзрослел на десять лет. Ви-Э его жалеет, едва ли не больше, чем он её.

Ви-Э здорова на удивление. За две недели её метаморфоза почти закончена, она не только встаёт с постели, но и ходит, довольно бодро. Утверждает, что страсть Эткуру вылепила её, как огонь придаёт форму стеклу. Сама же относится к своему господину покровительственно-нежно, как к младшему, сюсюкает изо всех сил, называет «миленький» и «солнышко», не спорит, уступает – но не как рабыня, а как старшая сестра. Во время метаморфозы, кажется, как-то лихо изощрялась по ночам: Эткуру слишком смущает вопрос, как себя чувствует его подруга – он отводит глаза и бормочет в сторону с оттенком опасливого восхищения: «Она, знаешь, Ник, слегка сумасшедшая!» – а Ви-Э хихикает.

Видимо, Ви-Э – действительно вышесредняя актриса. По ней абсолютно не видно, как её мучает метаморфоза; свежа, как роза. Как-то я улучил минутку спросить, чем Эткуру так сподобился – Ви-Э сказала: «Ну что вы, Господин Вассал! Он же – один, мой выигранный мальчик… Он – мой настоящий. Его ведь могло бы и не быть, вы знаете, – и добавила тоном щедрого признания заслуг, – и хороший боец, кстати». Называет она себя Кошкой Льва – Эткуру это смущает, смешит и льстит.

Ви-Э не даёт Эткуру пасть духом. Если бы не она – Господин Посол сорвался бы в депрессию. Он постепенно осознаёт всю катастрофичность собственного положения в подробностях – и ему плохо от этого. Если Анну рвётся в бой, то Эткуру боя совершенно не хочет. Он даже пожаловался мне, очередной раз надравшись в хлам – больше всего его порадовало бы чудо, позволившее жить как всегда, но лучше. Забыть предательство Льва Львов, как кошмарный сон, вернуться во Дворец Прайда, развлекаться, участвовать в спаррингах, смотреть на жонглёров, скачки и собачьи бои – а в виде дополнительной радости любить Ви-Э. И чтобы Анну был в свите, и чтобы Элсу тоже был где-то поблизости – и чтобы всем было весело.

Эткуру страшно представлять себе, как он будет обвинять Льва. И он понимает, что нельзя не обвинять – иначе вся его компания пропала. И он боится ада – когда рядом Ви-Э нет. Когда Ви-Э рядом, она Эткуру убеждает, что он – праведник.

Ви-Э по отношению ко всяким божественным делам настроена, как многие жители Кши-На, скептически. В богословские споры с лянчинцами не лезет, но их веру, кажется, тихохонько не одобряет. Во всяком случае, сейчас я слышу, как она говорит:

– Ну как ты можешь Творца прогневить, миленький? Если ты прав?

– А мы с тобой такие безнравственные, – говорит Эткуру печально. – У тебя лицо до сих пор без моих знаков, мы с тобой спим в одной постели… и оно так и дальше будет, я не могу раскаиваться… поэтому Творцу не интересно, что я прав.

Ви-Э, одетая в расписные северные шелка, лежит у него на коленях и обнимает за талию:

– Знаешь, солнышко, – говорит она задумчиво, – не то, чтобы ты ошибался, но мне кажется… Творец так стар, мудр и благостен – неужели он не отметит того, кто за справедливость, из-за его постельных дел? Это ж всё равно, что подглядывать за детьми!

Эткуру отвешивает ей подзатыльник, совершенно, впрочем, беззлобно, и спрашивает меня:

– Ник, может, ей ещё вредно ехать? А?

– Как ты себя чувствуешь, Ви-Э? – спрашиваю я, точно зная, что она ответит. И она тут же выдаёт именно это:

– Могу рубиться на мечах, скакать верхом на диком жеребце и жонглировать зажжёнными факелами!

– Ты о себе не думаешь, – хмуро возражает Эткуру. – И обо мне не думаешь. Вот умрёшь – а я тебя даже в аду не найду, язычницу…

– Знаешь, что мне сказал Юу из рода Л-Та, брат? – говорит Анну останавливаясь. – Не надо оттягивать момент истины. А истина в том, что нам придётся ехать и всё менять – или надо просить у Снежного Барса милости и проситься к Нику в деревню. Чистить хлев его поросятам за миску похлёбки. Потому что грош нам цена тогда.

– Анну, – говорит Ви-Э с тихой укоризной, – Эткуру же не за себя боится!

– Ты точно оправилась? – говорит Эткуру. – Если да – то мы едем завтра, – и глубоко вздыхает.

Он не может допустить, чтобы Ви-Э считала его нерешительным мямлей или трусом. А Ви-Э не одним мускулом не показывает, что считает. И Эткуру пытается сделать себя Львом, победить в себе Львёнка – с некоторым даже успехом.

У него хватает духу приказать:

– Анну, скажи волкам, пусть собираются в дорогу. Мы уезжаем на рассвете.

И Анну ни звуком не даёт понять, что северяне уже готовы. Просто кивает и идёт к волкам.

Анну настроен победить или умереть. А Львятам Льва хочется жить – и хочется, чтобы жили их подруги. И надо как-то держать над собой небо, которое вот-вот совсем рухнет.

Я им сочувствую. Я надеюсь принести им какую-то пользу. И это несколько прибавляет решимости мне самому. Я иду заканчивать сборы.

А день такой голубой и пронзительно-ясный, как бывает только на севере в середине апреля…

* * *

Кирри кормил козлят.

Новорождённые козлята копошились в пыли у вымени козы, а Кирри поднимал их по очереди, чтобы они могли пососать молока. Приплод коз на сей раз оказался вполне приличным – и у Кирри уже успели онеметь руки и затечь спина. Он держал очередного козлёнка – пыльный, тёплый и влажный комок, пахнущий едкой козьей мочой, пылью и молоком, и изо всех сил мечтал покончить с домашней работой и сорваться в вельд.

Бить сусликов – мелькнуло воспоминание о жареной на углях суслятине с расплавленным козьим сыром, от чего на миг резко захотелось есть. Лежать в траве, жёсткой и колючей от летнего зноя, под полупрозрачной тенью зонтик-дерева – следить, как мураши режут челюстями-клещами травинки и тащат их в свой глиняный дом, высоко поднимая над головой, как штандарты. Подраться с кем-нибудь из двоюродных братьев. Ощутить себя свободным. Только вряд ли это удастся.

Закончишь это дело – мать найдёт другое.

Тоненькое блеяние голодных козлят одновременно раздражало Кирри и вызывало его жалость. В конце концов, эти бедные тварюшки не виноваты, что сын их хозяина голоден, устал и хочет бегать – им самим надо есть, а есть самостоятельно – слишком тяжёлая для таких крошек работа.

Кирри думал о своём будущем. Думал о ребятах из других кланов, с которыми встретится в Доброй Тени – и улыбался. Детство закончится – и всё, наконец, решится. Вместе с детством закончится и это нудное рабство, существование на побегушках, неизбежная грязная работа, на которую обречён любой не определивший себя подросток.

Победить – стать Воином. Получить вымечтанный стальной клинок, сияющий на солнце, как солнце. Свобода, охота, дальние странствия… прислушивающиеся Старейшины… Подруга, любовь… может быть – великие битвы, и уж точно – песни и страшные истории у костра в ночном вельде. Благодать лучезарная.

Проиграть… сказать по совести – тоже не так плохо. Стать Матерью. Украшать себя, чем захочется, принимать подарки, возиться с маленькими детьми – дети такие милые… Воины будут уступать дорогу, когда несёшь корзину, будут уступать возможность первой напиться, когда после долгого пути встретился колодец…

Главное – в любом случае до тебя будет дотрагиваться та… или пусть даже тот, кого ты полюбишь. Прикасаться, обнимать, заплетать твои косы, гладить руки, лизать уголки губ… Прикосновений иногда хотелось до ощущения голода или удушья, затрещины и пинки, полученные в драке, казались нежными, а за ласку матери Кирри отдал бы несколько дней жизни. Безнадёжно. Никто не прикасается к подростку вообще, а уж нежности с подростком во Времени – и вовсе полугласное табу. До поединка живёшь, как изгой… Эх!

Скорей бы уж. Кирри вздохнул. Большая неудача – уже чувствовать себя взрослым, когда до праздника Великого Выбора в Доброй Тени ещё две луны… И эти две луны – ты как маленький. Едва выкраиваешь время на торопливые спарринги с братьями – и кормишь козлят, чистишь хлев, драишь котлы, замешиваешь тесто для хлеба, таскаешь воду, лепишь и сушишь кизячные лепёшки на растопку, таскаешь воду, собираешь семена травы-хибиб, лущишь и растираешь их в муку, таскаешь воду, таскаешь воду – пока не ошалеешь от всего этого. Блажен день, когда работы сравнительно немного и можно удрать ловить сусликов и играть в вельде! Чаще у тебя к вечеру нет сил ни на что – добраться бы до постели, которая – вытертая подстилка из двух сшитых вместе козьих шкур.

А клан обосновался у реки Хинорби, козы пасутся по ранней траве, подростки режут и сушат эту траву впрок, для времени, когда беспощадное солнце сожжёт всё живое до корней – а взрослые судачат о чём-то, недоступном разумению Кирри. И остаётся только жалеть о прежней стоянке клана, около рощи инжирных деревьев – потому что больше всего на свете Кирри любит мёд и инжир, но это невероятно редкая радость…

Размышления Кирри прервала суматоха в посёлке. Верблюды шли – колокольцы звенели серебряной россыпью, обещая что-то прекрасное; приехал купец из дальних мест.

Мука мученическая была – докормить ещё двоих блеющих оглоедов. Сосали бы быстрее – весь посёлок наверняка уже собрался на площади у Отца-Матери, глазеет на товары, на диковинную невидаль из дальних краёв, слушает рассказы… И когда последний козлёнок, наконец, задремал, выпустив изо рта сосок козы, Кирри торопливо сунул его под брюхо матери, а сам сорвался, как ветер.

Бежать – стоило.

Купец приехал из Лянчина. Из страны за полосой Песков. Из самого Чанграна – великого города, который всегда стоит на месте. Это сказка – там каменные дома, громадные, как горы, до самого неба, изукрашенные стеклянными и железными цветами, там у каждого подростка – стальной меч, башмаки, рубаха из невозможной ткани, солнечной насквозь, в сияющих узорах, ожерелья из самоцветов… Там – возможно всё, ну – всё! Любые чудеса. Это все знают, хоть никто там не бывал – от купцов и разного бродячего люда.

Сам купец – так себе человек. Был бы свой, Кирри сказал бы – никто. Ни мужчина, ни женщина, хотя уже взрослый – это неприятно, даже противно. Как-то не очень понятно, как это может случиться – будто человек отроду болен или так и не повзрослел и не определился. Но купец – лянчинец, мало ли, как у них, лянчинцев, бывает, может, даже такому Отцом-Матерью забытому бедолаге в сказочной стране тоже можно всё, что захочется. Вот такой уж он был мудрёный – лицо стёртое, то ли детское, то ли старческое, зато одежда сплошь в узоре из золотых сияющих полос и зелёных, золотом же отороченных листьев, и пояс чеканный, в самоцветах, и кривой меч на поясе – стальной, а на голове золотом шитый платок под чеканным обручем. Так себе человек – а одет красавцем. И всё улыбался и улыбался – видно, ему было вовсе не плохо от того, что он – никто.

Но его свита – воины, все в горящем под солнцем железе: на куртках – стальные плашки, на штанах, закрывая естество – кованные собачьи морды, а на поясах – мечи и кинжалы, а за спинами – ружья. И его воины считали своего купца важной птицей, воины его слушались беспрекословно. Снимали по его жесту с верблюжьих шкур седельные сумки, а из сумок вынимали сокровища: железные мечи, ножи, стилеты, упряжь в медных бляшках, стальные иглы, тонкие, как шипы на разрыв-траве, и гранёные, потолще, в разукрашенных коробках, а главное: порох, пули, дробь, ружья и пистолеты…

А зеркала, бусы из стекла и самоцветов, гранёные бутылочки с благовониями, ткани, как разноцветные потоки – это само по себе. Прекрасно, но не сказать, чтоб необходимо – не вода в песках. Хотя Кирри, конечно, глазел на всё подряд – когда ещё увидишь такое невероятное богатство?!

Впрочем, все глазели. На железо тяжело не смотреть. От золота ещё можно отвернуться, но от стали – нет, сталь притягивает взгляд. Хочется любоваться, трогать, хочется, чтобы эта чудесная рукоять стала одним целым с твоей ладонью… даже если у тебя есть стальной нож, всё равно хочется ещё, а уж если нет – желание вовсе нестерпимо. Все семьи, входящие в клан, вытащили самое ценное, чем богаты: бурые корешки нимс – «убийцы усталости», которые жуют воины в долгих переходах, горшочки с «любовью песка», песчаный жемчуг, ножи из вулканического стекла – пронзительно острые лезвия, прекрасные в своём роде почти как железо, хоть и хрупкие, плетёные пледы из козьей шерсти, чёрно-синюю переливчатую чешую драконов вельда, шкуры львов и черепашьи панцири… Кирри в застенчивой печали только провожал глазами прекрасные вещи, исчезающие в седельных сумках купца или уносимые родичами в кибитки; у него-то ровно ничего не было.

Ты – подросток, ещё не совсем человек. Тебе ничем владеть не положено. Даже думать забудь. Затрёпанная рубаха из грубого холста, который ткут из волокон травы хум, да такие же дерюжные штаны по колено – больше ничего нет и до Доброй Тени не предвидится. Даже башмаки подросткам носить не полагается – смотри под ноги, обходи колючки, привыкай к обжигающему жару песка… Кирри обхватил себя руками за плечи, вздохнул. Только взрослым – житьё на свете, или уж совсем малышам, пьющим молоко, которых нянчат матери и которым можно играть дни напролёт, пока для работы силёнок маловато.

Как-то само собой оказалось, что дети и подростки стоят в сторонке, пока взрослые торгуются. Даже локтями с братьями тыкаться не хочется; все видят – а что изменишь? Снугги крутит кончик косы между пальцами, Хэтти грызёт сухую травинку, Энгли облизывает губы – все думают примерно одно и то же.

Сокровища – не для подростков.

А Лодни тронул щёку Кирри пальцем – повернул голову к себе:

– Кирри, а вон те – кто?

Кирри оглянулся. Трое чужих подростков тоже стояли в сторонке, но с другой стороны. И эти чужаки были в башмаках из мягкой козлиной кожи, с цветными ожерельями на шеях и вообще – вызывающие ребята. Смотрели на местных свысока, как небожители.

Наверное, Кирри не посмел бы спросить, но купец сам на него посмотрел. И улыбнулся, как мало кто из взрослых улыбается подростку – придал Кирри храбрости.

– Скажи, почтенный человек, – спросил Кирри, преодолевая робость, – а вот те, что они за люди? Ведь это не твои дети? Ведь у тебя детей быть не может? Ведь это не лянчинские парни?

А купец взял с тюка горсть бус, игравших в солнечном свете цветными искрами, и подошёл ближе. Выбрал одни, из мерцающего синего и зелёного стекла, протянул:

– Ясные глаза, нежная кожа, руки сильные, гибкое тело… Возьми, не бойся – это подарок. Ничего взамен не надо.

Бусы Кирри взять не посмел – врежут за такие подачки от чужака, хуже, чем за неповиновение – но шагнул вперёд. А купец продолжал:

– В Лянчине – всего вдоволь. Лучшая сталь там нипочём, самый последний человечешко носит закалённый клинок. Все, знаешь, живут в каменных домах – не вашим тряпичным лачужкам на колёсах чета. У каждого дома – сад, в саду растёт инжир, винные ягоды, т-чень, а плоды-то как мёд: везде родники, фонтаны… не то, что вон та паршивая речушка, в которой, кроме грязи, рыба-костоглод да плотоядные пиявки! Одно плохо – все кланы в Чангране в родстве между собой. Мало юношей из дальних мест. Благородным молодым людям не с кем сразиться – как бы не оказался братом. Вот ребята из Песков и вельда и путешествуют со мной в поисках судьбы. Не каждого, конечно, возьму – лянчинские-то юноши тоже не вам, кочевникам, чета… но вот тебя бы взял.

Кирри стоял, оцепенев, не веря ушам – пока отец не взял за плечо и не отодвинул с дороги.

– Ты что это, – сказал, – почтенный человек, сбиваешь мальчишек с толку? Ещё не хватало им тащиться невесть куда… Нори-оки, жителям вельда, от Отца-Матери положено жить в вельде. Да и как они, дети вельда, там обернутся, в каменном городе-то? Что они знают? Они и язык-то ваш понимают еле-еле…

Купец улыбнулся сладко.

– Будто для любви язык так уж нужен… Когда звенит сталь и стучат сердца, можно и помолчать – а потом объятия быстро научат объясняться. Да и что вы теряете? Всё равно все нори-оки в Середине Лета встречаются в распадке Добрая Тень: если парень выиграет бой – так приведёт девчонку в ваш клан, но если проиграет – вы его даром потеряете. Что, не так?

Взрослые даже торговаться перестали, прислушались. Оно так часто бывает. Приезжает человек из дальних стран, рассказывает о всяких чудесах, кто-то уходит с ним – что такое подростки для клана? Ещё не члены клана – уже не милые дети, которых все любят. Кто вспомнит ушедшего подростка? Даже мама и отец не выкажут печали – ты ушёл и был убит в Доброй Тени, ты проиграл, стал чужой Матерью… ты ушёл искать сказочных мест и пропал.

Подросток – как щенок. Он не на привязи. Он ничей. Ему запахло – он убежал. С ним случилась беда – сам виноват. Лишь бы не нарушал законов клана, лишь бы повиновался и работал, пока не пришло его время, но когда время пришло, подросток – перекати-поле.

Взрослые обсуждали тех, кто ушёл и исчез, не называя имён. Какая разница, как звали потерянных подростков? Какая разница, что с ними стало? Эти, потерянные, были – неудача, неприятность, дань судьбе. Счастливцы возвращаются, приводят женщин, становятся настоящими, а несчастливцы – неизбежный отброс. К какому-то клану нори-оки они прибьются – но это уже не наше дело. Отрезанный ломоть.

В клане всегда слишком много подростков. От них всегда слишком много хлопот, они едят больше, чем хотелось бы, а работают хуже, чем хотелось бы. Чем подросток старше – тем он бестолковее; приходит его время – он становится рассеянным, витает в облаках, мечтает о чужаке, с которым скрестит клинки. У него подгорает еда, он теряет козу на пастбище, он валяется на пузе, вместо того, чтобы дело делать. Бросовое время в человеческой жизни – подросток.

Отец, впрочем, кажется, чуть-чуть огорчился бы, если бы потерял Кирри. Может, мама бы всплакнула тайком. Но у них ещё шестеро – не говоря о Мэдди, старшем, счастливце, Воине, который привёл жену. Что такое для большой семьи бедолага-Видги, имя которого не вспоминают уже третий год – и что такое Кирри, в конце концов? Ведь и Кирри может проиграть – и стать отцу и маме навсегда чужим.

А Кирри оглядывался по сторонам. На посёлок из кибиток, никогда не снимаемых с широких телег, чтобы песчаные змеи и скорпионы не заползли к спящим – лоскуты верблюжьих шкур на деревянных каркасах-рёбрах разноцветные, трёпанные-перетрёпанные… На козьи сараюшки – клок шкуры на четырёх палках, а под ним – огороженная пыль, смешанная с навозом. На унылых, тёртых нелёгкой жизнью упряжных верблюдов, флегматично жующих скудную колючку, и так уже обгрызенную. На деревянную статую Отца-Матери, почерневшую от времени и масла. На серый от солнца вельд, на детей, щенков и молодых коз, возящихся в пыли. На бурую, узкую и извилистую ленту реки Хинорби, воду откуда надо долго кипятить, чтобы не маяться животом – в которой и вправду живёт рыба-костоглод и плотоядные пиявки… откуда Кирри притащил и вскипятил столько воды, что и смотреть в ту сторону неохота…

Где-то за вельдом и песками – волшебный город Чангран…

– Вот, глядите, в какой одежде будет ходить, – доносился до слуха сквозь мечты голос купца. – С мечом из лучшей стали, да в каких ножнах! Солнце! Лепёшки из вашей травы-хибиб ему есть уж никогда не придётся – в Чангране каждый день мясо едят, мёд, а мука для лепёшек там уж не из бурьяна, какой растёт в вельде… Да, и вот что. Мне-то важные люди будут дарить подарки за поединки их детей с теми, кто точно не родня – так и я вам подарю, мне не жаль. Гляди, почтенный человек: вот меч – твой. Да ещё – ружьё с сотней патронов, новое ружьё, такие нынче и в Чангране-то не у всех…

Вот когда Кирри понял, что он и вправду может увидеть сказочные страны наяву – когда его отец примерял меч к руке, а родичи рассматривали ружьё, с которым можно идти и на дракона, и на льва! Купил лянчинец для Кирри свободу.

Только на душе было как-то странно и смутно: то ли тревожно, то ли счастливо. А мама сказала: «Всё равно ещё никому не удавалось удержать от безрассудств подростка в возрасте», – но не дотронулась. И Кирри, который неистово надеялся, что она дотронется и, может, обнимет – чтобы захотелось остаться, ждать две луны до битвы в Доброй Тени – только вздохнул и решил.

Окончательно.

Родня и соседи судачили. Дядя Шидли предлагал купцу взять в Чангран своего Хэтти, но купец отказался. Тётя Оми болтала, что чужаки, может, и убивают нори-оки, просто для забавы – но её мало кто принимал всерьёз: зачем дарить меч, на который можно купить десяток верблюдов, чтобы потом убить того, чью жизнь на меч выменяли? В чём корысть?

А купец дал Кирри башмаки – и надел на его шею то самое ожерелье. И смотрел как-то странно, будто жалел, что стар и никто, что не может скрестить с Кирри клинка. С восхищённым сожалением, как-то так. И компания небожителей из другого клана нори-оки, парней, которые могли бы стать соперниками Кирри в Доброй Тени, перестала коситься.

Что ж теперь… мы поедем в сказочный город, где всё – небывалое. В рай на земле. И нас ждёт обыкновенный выбор – после боя. Только драться будем со сказочными юношами, теми, кто лучше, умнее, красивее, чем наши. Так думал Кирри, когда один из воинов – охранников купца – подвёл ему осёдланного верблюда.

Даже ради того, чтобы просто увидеть чудеса, есть смысл покинуть клан. Но если бы мама обняла на прощанье – на душе было бы легче.

Караван купца шёл вдоль горной цепи, тянущейся мимо вельда, клином врезающейся в Пески.

Четверо подростков нори-оки во время пути жили, как в сказке или во сне. Купец добавлял финикового мёда в их травник. Воины улыбались и говорили забавные глупости. Нори-оки вместе с лянчинцами ели неизречённого вкуса кашу из розоватых зёрен, в которую клали целой горстью кусочки вяленого мяса, а щепоткой – какие-то остро и чудесно пахнущие бурые семена. Им дали попробовать вина – невероятного, запретного и прекрасного зелья. Купец позволял подросткам говорить, сколько влезет! Говорить в присутствии взрослых! В присутствии мужчин! Кирри и его новые приятели болтали день напролёт и расспрашивали обо всём, что приходило на язык.

А ещё лянчинцы рассказали Кирри, что он хорош собой.

Это никогда не приходило ему в голову. По детской глупости своей Кирри не делил людей на красивых и безобразных, те, кто окружал его, казались естественными, как вельд: Хэтти с родимым пятном на щеке, тётя Оми, когда-то давно лишившаяся трёх пальцев левой руки, отец, схватившийся с львом, переживший это и с ног до головы покрытый шрамами, Сикми с широким тёмным рубцом от лба до самого подбородка… Их внешность не диктовала отношения к ним. Красота становилась волнующей силой, только когда Кирри думал о незнакомцах в Доброй Тени. А купец ворковал, как горлица по весне:

– Хорошенький Кирри, взгляни в зеркало на своё личико… представь, как будешь выглядеть в лянчинской одежде, жемчужинка песчаная… Ты не мёрзнешь по ночам? Если вдруг – скажи мне, я дам тебе попону…

– Я не похож на лянчинца, – говорил Кирри, смущаясь от того, что его хвалят в глаза, да ещё и подозревают в слюнтяйстве. – А вдруг я не понравлюсь парням из твоего рода, почтенный человек?

Купец хихикал, развязывал маленькую торбочку, вынимал пузырёк тёмного стекла, капал зеленоватую каплю на запястье Кирри и растирал – пахло прекрасно, терпко-сладко.

– Ты у нас – заглядение, Кирри. Цветочек вельда. Не думай даже, тебя стоит увидеть, они все будут на тебя смотреть, – мурлыкал купец, а остальные нори-оки смотрели на Кирри с некоторой даже завистью.

Кажется, так думали и воины. Хмурый Тоху с волосами, обстриженными очень коротко, похожими на шёрстку, а не на волосы, улыбался лишь тогда, когда его взгляд падал на Кирри. Гинору, посматривающий на нори-оки с высокомерным, почти презрительным видом, рядом с Кирри смягчался, а Халиту, высоченный, с низкими бровями и жестоким лицом, подарил Кирри удивительную вещицу – тонко кованных из серебра скорпиончиков, каждый – не больше стручка хибиб-травы, соединённых несколькими звеньями широкой цепочки.

Кирри сконфузился до слёз, когда Халиту положил ему в ладонь такое сокровище. Хотел вернуть – но воин шлёпнул его по руке:

– Оставь себе, дурачок из вельда. Это – Стрелы Творца, они тебя от беды охранят, бродяжка ты нелепый.

Странный человек был Халиту. Взгляд злой, слова – и того хуже, а сам, пожалуй, добрый. Беспокоился, что Кирри с непривычки будет непросто в Чангране. Кирри слышал краем уха, как Халиту говорил купцу на вечерней стоянке, вполголоса:

– Пощадил бы красавчика, Кинху… редкое дело – такая искорка, отрада глазам… не жаль?

А купец только хихикал, как всегда:

– Вот в том и дело, Халиту! Бродяжка-то – чистое золото. Что жалеть? Пусть бы без пользы пропал у себя в вельде? Грязные безбожники, живут по колено в дерьме, поклоняются мерзким идолам… тьфу, нет на них погибели!

Это Кирри уже понимал. Лянчинцы не любили Отца-Мать, называли идолом и лжебогом, говорили, что не может так быть – чтобы бог породил мир сам от себя, сам в себе зачав. Даже Халиту плевался, когда слышал, как кто-нибудь из нори-оки клянётся Отцом-Матерью – так раздражался.

Лянчинцы говорили, что верить в Отца-Мать плохо. От этого у нори-оки и нет больших прекрасных домов, блестящих тканей и чистой воды. Это потому, что настоящий Творец, который только Отец, как на свете повелось, сердится, не даёт нори-оки ничего хорошего.

От разговоров о богах у Кирри голова шла кругом. Чтобы не злить хорошего человека Халиту, Кирри пообещал ему верить в Творца и по вечерам стоял рядом с Халиту на коленях, глядя на звезду Элавиль. Верить в Отца-Мать он, правда, не перестал – но чем больше богов смотрят на тебя и принимают в тебе участие, тем тебе легче живётся.

Вдруг Творец так и будет всё время сердиться на Кирри? Тогда Отец-Мать его защитит. Нельзя же остаться совсем без защиты.

Халиту очень нравилось, что Кирри смотрит на звезду лянчинского бога и что носит скорпиончиков, прицепив к бусам. Когда вельд сменился песками, Халиту уже вёл себя, как старший родич, только куда мягче. Сказал как-то:

– Я бы отвёз тебя к себе домой, дурачок… жаль, денег мало, не могу. Грустно это всё.

Кирри пообещал, чтобы его утешить:

– Мы ещё увидимся, когда я буду жить в Чангране, – и не утешил.

В Песках двигаться стало тяжелее. Злое солнце палило тут безжалостнее, чем в вельде; ничего не росло и не могло расти на этой мёртвой недоброй земле – лишь какие-то чёрные кривые палки редко-редко торчали над белёсыми волнами барханов. Даже верблюдам было горячо ступать в раскалённую песчаную кашу своими трёхпалыми мозолистыми ногами. Только змеи приподнимали песок быстрыми движущимися холмиками, сновали в его жаркой толще, как рыбы в воде.

Караван прижимался к горам. В скалистых предгорьях встречались источники – и каждый источник вызывал острейшую радость; вода в мире, высушенном до отвратительного скребущего шелеста, казалась каким-то невозможным чудом. Кирри плескал воду в лицо, ощущая всей кожей её очищающий добрый холод. Халиту научил его облизывать в дороге палочки соли, чтобы выпитая вода не уходила с потом слишком быстро – и Кирри был благодарен за это.

Пустыня виделась нори-оки враждебным и злым местом. Подростки из вельда еле сдерживали досаду; от сожалений, высказанных вслух, их удерживал только мираж сказочного города впереди. Купец теперь дольше рассказывал о дивных красотах Чанграна по вечерам, пока готовился ужин – и волшебные дома, белые и воздушные, как облака, все в зелёных деревьях и пёстрых цветах, вставали перед внутренним взором засыпающих нори-оки, как наяву.

Кирри не боялся пустыни, потому что Халиту считал Пески своим привычным домом. В пути Кирри держал своего верблюда бок о бок с верблюдом Халиту – и лянчинец рассказывал ему о том, как в молодости воевал в Песках, в разных странах, не боясь ни жары, ни жажды, ни чужих солдат. Кирри слушал и слегка жалел, что Халиту слишком стар для поединка.

Именно Халиту и научил Кирри разыскивать родники среди камней. Кирри освоил эту хитрую науку так здорово, что во время очередного перехода первым заметил яркие пятна зелени между угрюмых серых и чёрных валунов.

– Эй, родник! – закричал он радостно и свистнул верблюду, соскользнув с его спины в мгновение ока.

– Стой, дурачок! – крикнул Халиту, но Кирри оказался у родника в три прыжка.

А в следующий миг тёмная тень мелькнула против солнца откуда-то сверху – и в голову, особенно – в глаз, врезалась пронзительная боль.

Удар боли был так силён, что у Кирри не хватило сил даже закричать. Он судорожно глотнул воздуха, который показался твёрдым и не проталкивался в грудь, и попытался схватиться руками за лицо.

Лицо было – не лицо! Что-то омерзительное, хрустящее, гладкое, с жёсткими волосками, впилось в левый глаз, в бровь, в волосы надо лбом, померещились мельтешащие кошмарные лапы – Кирри, содрогаясь от отвращения и дикой боли, потянул – боль усилилась до абсолютной нестерпимости, заволакивая мир кровавой пеленой, но мерзость осталась на месте.

Спустя бесконечное время подбежали воины. Халиту рванул это и ткнул ножом – Кирри почувствовал, как вместе с тварью от него – из него – выдирают кусок его собственной плоти. Очень хотелось заорать в голос, но боль стискивала зубы и выбивала дыхание.

– Прыгун, проклятье! – тоскливо сказал Халиту, и полуослепший Кирри увидел валяющуюся на песке тварь размером с две ладони: то ли паука со скорпионьим жалом, то ли скорпиона с паучьими мохнатыми лапами, без клешней, но вооружённого жвалами, как обсидиановые лезвия. Жвала и лапы твари заливала кровь Кирри, в них запутались пряди его волос, вырванные вместе с клочьями окровавленной кожи.

– Уходить отсюда надо, – сказал Тоху с отчётливым страхом в голосе. – Оборони Творец, лучше уж лев бы напал…

– Конец красавчику, – буркнул Гинору, приподнимая Кирри голову за подбородок, вызвав новый удар боли. – Яд…

– Да яд – не яд, какая теперь разница! – сокрушённо, почти в отчаянии воскликнул купец. – Искорка, говоришь, Халиту? Сглазил? Позарился на чужое? Да будь ты неладен!

Нори-оки остались у верблюдов, поодаль, видимо, в ужасе не смея приблизиться.

– Уходить надо, Кинху! – рявкнул Тоху в злости от страха. – Уходить отсюда, бросьте бродяжку, гуо с ним, сейчас другие твари наползут!

– Помирать бросите? – тихо и ужасно спросил Халиту. – Здесь? Где прыгуны водятся?

– Так ведь всё равно помрёт, – плаксиво пробормотал купец. – Что сделаешь-то? Яд ведь – и глаз-то… кому он теперь…

Гинору внезапно швырнул нож куда-то, куда Кирри, ослеплённый и оглушённый, еле держащийся на ногах, не посмотрел.

– Допрыгались?! – заорал Тоху в ярости. – Всё, уходим! Хватит! Они на кровь лезут, не понимаете, что ли?!

– Всё, уезжаем! – приказал купец. – Халиту, если жалеешь бедняжку – окажи ему любезность, перережь глотку, чтоб не мучился! Надо убираться, пока всех не пережалили!

Воины тут же положили верховых верблюдов, вскочили в сёдла в мгновение ока – и нори-оки не стали ждать второго приказа: ясно, смертельно перепугались… и Кирри, который слишком нравится лянчинцам, навсегда останется тут, в песке. Никому не помешает выбрать самого прекрасного партнёра для поединка, не будут смотреть на него все лянчинские юноши. Всё-таки, Кирри – и им был чужак.

Халиту помедлил.

Его товарищи уже тронули верблюдов в скорый шаг, а он всё стоял рядом, смотрел, как Кирри боится дотронуться до раны на голове – оставшейся на месте глаза.

– Беда… – пробормотал Халиту. Вытащил свой великолепный нож из узорчатых ножен. – К вечеру кончишься, несчастный ты дурачок… Прости меня.

– Халиту, – шепнул Кирри сипло, сжал в окровавленной ладони серебряных скорпиончиков, протянул вперёд, – не надо…

Умирать не хотелось. Умирать было страшно. Умирать было хуже, чем чувствовать сжигающие волны боли. Может, серебряные скорпиончики помогут против яда настоящей твари? Они же – Стрелы Творца, да?

– Халиту! – крикнули уже издали. – Скорее!

Халиту убрал нож, отцепил от пояса флягу с лянчинским вином.

– Беги отсюда, – сказал он, кусая губы. – Беги, пока можешь. Захочешь пить – выпей этого. Пусть Творец тебя сам берёт – я не стану. Вот такая уж я бессердечная сволочь.

– Не бросай меня, – еле выговорил Кирри – кровь в рот текла. – Пожалуйста.

– Нет, бродяжка, – сказал Халиту очень тихо. – Упаси тебя Творец не умереть в пути – в Чангране сам умереть захочешь. Прощай.

А чёрное и ужасное метнулось с камня, Халиту сшиб его на лету кулаком и раздавил – брызнула бурая и зелёная жижа. И Кирри не побежал, но побрёл прочь, еле видя дорогу сквозь кровавый туман и колышущееся марево пустынного зноя. Каждый шаг отдавался толчком немыслимой боли – но нельзя было останавливаться.

Взрослый ему приказал. Воин. Надо подчиниться. Подросток должен подчиняться взрослым.

Халиту и так… не убил. Потому что Кирри попросил. Этого – слишком много. Слишком много снисходительности.

Кирри только вытащил свой нож – лезвие из вулканического стекла на деревянной рукояти, обмотанной тонкими сыромятными ремешками и проклеенной «любовью песка», клеящей вообще всё, если умеючи взяться. Когда топот верблюда Халиту угас за спиной, Кирри открыл его флягу и сделал несколько глотков. В первый миг показалось легче, но вырвало через несколько шагов. Кирри положил флягу на камень.

И дальше – была убивающая боль, жара, хрустящий шелест в камнях, заставляющий быстрее переставлять непослушные ноги, тошнота, безнадёжный ужас и тоска.

– Творец, – шептал Кирри, сжимая правой рукой рукоять ножа, а левой – скорпиончиков, слипшихся от крови, – не сердись на меня. Я в тебя тоже верю. Я смотрел на твою любимую звезду. Правда.

Раскалённый мир вокруг молчал. Кирри опёрся о камень – и камень обжёг руку, но эта боль показалась сущим пустяком по сравнению с той, другой, от которой голова раскалывалась на части. Кирри смотрел вперёд, не чувствуя слёз, текущих из уцелевшего глаза – мир, состоящий из камней, песка, удушливого неподвижного воздуха и чудовищ, затаившихся в укромных местах, не хотел, чтобы Кирри в нём жил.

– Отец-Мать, – пробормотал Кирри дрожащими губами, – прости, наверное, мне нельзя было в Чангран, да? Я слишком много хочу, да? А можно мне не умирать?

Но мир по-прежнему молчал. Ни лянчинских богов, ни богов нори-оки не было на этой чужой земле. Длинная судорога узким стеклянным лезвием проткнула икру Кирри и пропоролась дальше, вдоль бедра, дальше, вдоль позвоночника – боль сбила Кирри с ног, он инстинктивно свернулся в клубок, обжигаясь песком, открыв рот, но не в силах вдохнуть куда-то исчезнувший воздух.

Вот тут-то и явился Хозяин Этих Гор.

Он вышел из ниоткуда, он был – огромен. И страшен. Клубящаяся рыжая шерсть на его голове, как львиная грива, почти скрывала уродливое лицо, спускалась на лоб, спускалась с плеч, росла везде, росла на щеках, росла на подбородке, росла, кажется, на шее, завивалась кольцами и топорщилась. Глазки маленькие, блекло-зелёные. Каменная грудь, широченные плечи, руки-лопаты, ноги как стволы зонтик-дерева – вытесанная из песчаника статуя сурового демона.

Кирри взглянул на него с земли, не смея ничего сказать. У Кирри не хватило воображения представить себе, что может сделать со смертным подростком это горное божество – но сопротивляться чему бы то ни было показалось бессмысленным. Кирри положил нож на песок рядом с собой, чтобы божеству стала очевидна его покорность судьбе – и судорога пришла снова. Кирри подтянул под себя ногу, кусая костяшки кулака, чтобы не заорать.

Демон наклонился к нему и легко поднял, будто Кирри был годовалым младенцем. Кирри дёрнулся, но демон легко удержал его, как человек удерживает брыкающегося новорожденного козлёнка. И сказал – горным голосом, рокочущим, как поток, на еле понятном, странном каком-то, немного похожим на лянчинский, языке:

– Не бойся.

Не то, чтобы Кирри перестал бояться, но попытки вырваться прекратил. У него появилась смутная тень надежды.

А демон, между тем, одним взглядом заставил скалу бесшумно расколоться и раздвинуться в стороны, открывая вход в подземное святилище. И оттуда, из-под земли, потянуло восхитительным холодком – но и странным запахом, от которого у Кирри немедленно скрутило желудок. Он еле сдержал рвотный позыв, с трудом сглотнул и увидел недлинную лестницу, освещённую непонятно чем, коридор, прорубленный в скале, и плиты из гладкого и прозрачного стекла, которые, как и каменные створы, разъехались перед демоном – а за ними оказалось…

У Кирри не хватило бы слов описать увиденное. Купол, украшенный светильниками, источающими холодный и ясный неземной свет. Мигающие огни всех цветов, висящий в воздухе рисунок из огненных линий, изображающий непонятно что. Стеклянные вещи. Стальные вещи. Вещи, сделанные непонятно из чего. Вещи без назначения и смысла, но искусные и сложные выше понимания. И запах… Холодный, сладковатый, удушливый. Неприятный запах.

И жертвенник.

На который Кирри положили спиной. Не холодный и не твёрдый – но стало страшно до безмыслия, и Кирри снова дёрнулся.

Демон его остановил. Прикоснулся, как человек – беззлобно и осторожно, заставил снова лечь, нажав на плечи, сказал: «Будет хорошо», – и тело сами собой обхватили живые обручи из небывалого мягкого стекла, а острое стальное жало впилось в руку у сгиба локтя.

– Не убивай меня, – попросил Кирри – и вдруг ощутил, как из его головы вытекает боль. Уходит, уходит, уходит…

Это было чудо. Демон творил чудеса, причём – чудеса незлые. Кирри расслабился, позволяя себе отдохнуть от боли – и услышал произносимые неживым голосом, бесстрастным и высоким, невероятно звучащие заклинания из длинных нечеловеческих слов: «Концентрация нейротоксина… повреждение кожных покровов… травматическое удаление… лимфатические узлы…»

Под эхо этого голоса Кирри погрузился в полудрёму – и сквозь этот полусон смутно ощущал прикосновения демона к ране. Не больно. Чем-то холодным. Чем-то, резко пахнущим. Чем-то, отчего Кирри стало совсем спокойно – и он уплыл в мигающий искорками мрак забытья…

Запись №143-02; Нги-Унг-Лян, Кши-На, приграничный городок Ок-Хи, постоялый двор

Конечно, тут можно было и не ночевать. Придорожный трактир с крошечным постоялым двором тесноват для такой оравы; по комнатам разместили только женщин и аристократов, волки кое-как устроились во дворе, где под навесом для вкушения «чая» на свежем воздухе им устроили постели из сена, соломы и покрывал. Не королевские палаты… хотя в «зале» для гостей, с оклеенными светлыми циновками стенами, довольно-таки высоком, пропахшем анисом и травными настоями, на удивление уютно. И вафли тут подают вкусные, а к неизбежным в деревенских трактирах «чипсам» из подсушенной и жареной в масле саранчи я уже давно привык.

Хотя, конечно, можно было пересечь границу и устроиться на ночлег в таком же городишке, только с другой стороны. В Шиктарзе или в совсем уж мизерном местечке под названием Ук-Чирак. Всё это мне объяснил Анну и показал на карте. Но – покидать Кши-На, кажется, даже южанам не хочется, поэтому и остановились ночевать основательно засветло. Последний нонешний мирный денёчек…

Зрительная память Анну – выше моего разумения. Он ведь всю свою военную карьеру расшифровывал стратегические карты, не умея читать, да… Фотографическая память: «Проходили здесь и тут. Вот этот кружок – Карагур, вон речка Гочь и деревушки, а дальше начинаются Пески, вот тут проходит их граница», – так и рассказывает про прежние военные действия. Карта для него – схема более или менее знакомой местности; впрочем, я замечаю, что большая часть объектов и не подписана.

По-моему, зверски неудобно. Но с точки зрения лянчинцев всё так очевидно, что диву дашься. Схема – это святое. Схема – это не рисунок и не каракули, это информация. Специфическое у южных вояк мышление, то ли по-детски конкретное, когда за каждым кружком-чёрточкой видится совершенно определённый объект, либо наоборот, математически-абстрактное, когда вот такими кружками-чёрточками элементарно и навсегда замещаются в сознании реалии знакомого мира… Я, чем больше слушаю, тем сильнее склоняюсь к первой версии, впрочем.

Волки Анну сами чертят схемы на раз; видимо, оттого и не испытывают жестокой нужды в подписях, что для них карта – не карта, а своего рода фотопанорама дорог, которые кто-то уже проходил, не только в масштабе, но и в звуках-красках-запахах: «Вот тут ещё такие каменюки, что лошади не пройдут, верблюдов надо…». Читают пометки-символы, не как буквы, а как микрофильмы. Этим методом очень интересуется Ар-Нель, а вот Эткуру так мыслить не умеет – аристократ, пороху не нюхал, его мир в чёрточки-точки не укладывается и память не та. Он некоторое время рассматривает лист бумаги с крестиками-ноликами, потом начинает скучать и уходит слушать, как Ви-Э поёт песни под лютню. Я иду с ним.

На самом деле, тень-о – не так, чтобы очень лютня. Но струнный инструмент, длинный гриф, девять струн на колках… не гитарой же его обозвать? Правда, звук, по-моему, и впрямь ближе к гитарному – мягкий такой, глубокий тон, без металлической резкости – но внешне эта штука совсем на гитару не похожа. Хотя, я, честно говоря, не ахти какой ценитель – с музыкальным слухом у меня беда.

Но слушать пение люблю. Голос Ви-Э после метаморфозы стал немного выше, но превратился не в сопрано, а в контральто, если я правильно называю: низкий и нежный женский голос. Поёт она замечательно, с актёрской страстью, и дивно выглядит, в лиловой шёлковой пелеринке, с длинными русыми локонами, не вплетёнными в косу, вокруг бледного нервного лица, с сияющими зелёными очами, обнимая тень-о, на фоне распахнутого окна с молочно-голубым ранним весенним вечером за ним:

Не прощайтесь со мной.

Уходите, не оглянувшись.

Не давайте бесплодной надежды,

Не пишите безжалостных писем –

Я не посмею ответить.

Я – осенний листок на ветру.

Я – цветок у дороги.

Я – забытая надпись на сломанном веере…

Не прощайтесь со мной.

Мы не скрестим мечей –

Мне всё ясно и так.

Мне не вылечить ран,

Моя кровь заливает траву

После схватки, которой не будет.

Я – полночная тень.

Я – погасший фонарик.

Я – бумажная ветка акации в скорбном огне…

Не прощайтесь со мной…

Пение Ви-Э трогает северян до слёз; послушать собралась вся местная прислуга и немногие гости, даже наш пожилой любезный трактирщик украдкой трёт глаза, видимо, вспомнив о своей прекрасной молодости. Эткуру, кажется, принимает драматический накал в тоне возлюбленной всерьёз, обнимает её, как малыш – котёнка: страстно и жарко, но неудобно – и гладит по голове. Ви-Э, добрая душа, шепчет:

– Не огорчайся, миленький, это всего лишь песня.

– Ви-Э – большой талант, – негромко говорит Юу. – Каково ей в Лянчине придётся, с таким талантом, с таким голосом… Ужасно как-то.

– Не будет ничего плохого, – тут же говорит Эткуру, блеснув глазами. – С моей Ви не будет ничего плохого, – и прижимает её спиной к своей груди изо всех сил.

– Можно ещё спеть, солнышко? – спрашивает Ви-Э. – Не такую грустную песню, но тоже про любовь, а? Хочешь?

– Да, – говорит Эткуру ей в затылок. – Ты пой, я хочу.

Я смотрю на них и понимаю, что за Ви-Э наш сиятельный Эткуру, действительно, кого угодно порвёт. И что Ви-Э – это воплощение лучшего в Кши-На для Пятого Львёнка. Гениальная была идея – а может, с исполнительницей круто повезло.

Ви-Э берёт несколько печальных аккордов – и тут во дворе начинают голосить собаки. Между тявканьем мне мерещится стук копыт; Ри-Ё, выглянув в окно, сообщает:

– Отряд наёмников, Учитель.

Южанам тут же делается сильно не по себе. Волк, заслушавшийся Ви-Э, кричит: «Командир, солдаты!» – Анну тут же оказывается около двери и Ар-Нель с ним. Руки волков инстинктивно тянутся к эфесам – ещё бы, наёмники останавливают коней у нашего жалкого трактира.

И мне это тоже очень странно. Во-первых, не регулярная армия, а какая-то посторонняя публика; хотели бы остановить моих варваров на высшем уровне – послали бы гвардейцев. Во-вторых, а зачем мы вообще сдались этим «диким гусям»?

Тем временем, командир «диких гусей» входит в трактир, в зал для проезжающих, где вся наша компания культурно отдыхает и развлекается. Он довольно молод – лет тридцать, у него симпатичное открытое лицо, серые глаза, тёмная коса, потёртая кожаная куртка, скинутая с правого плеча, как гвардейская форменная, полотняная рубаха под ней, кожаные штаны, высокие сапоги, меч и пара пистолетов. Увидев нас – в частности и Львят – боец широко улыбается.

– Ага! – говорит он Анну весело. – Мы вас догнали, Уважаемый Господин Посол. Ребята устраивают лошадей – мы сегодня в сёдлах с рассвета.

– Э… зачем? – спрашивает Анну.

Он убрал руку с меча, но, судя по лицу, ему всё равно неспокойно.

– Вы не поверите, клянусь Небесами! – говорит боец и протягивает раскрытую ладонь. – Я – Дин-Ли из Семьи Коу, Дин-Ли Ночной Ветер, и я привёл вам ваших людей, Уважаемый Господин. По гарнизонам прошёл слух, что вы даёте шанс вашим людям, тоскующим по дому… Стоп, это ведь вы – Посол Анну? Точно?

Анну озадачен.

– Каким людям? – спрашивает он, явно отчаянно пытаясь сообразить, в чём тут подвох.

От его непонимания Дин-Ли чуть теряется. Он, как будто, ждал чего-то другого.

– Но ведь… – Дин-Ли осматривает помещение, останавливает взгляд на Эткуру, заслонившем Ви-Э собой. – Вот! – восклицает он радостно. – Говорят, что вы, Уважаемый Господин Анну, говорили, что лично вы нипочём не сочтёте предателями тех, у кого в бою споткнулась лошадь… Ребята хотят вернуться. Их живьём похоронили. Тем более, что с Лянчином официально объявлен мир.

Анну начинает понимать, он краснеет и бледнеет, потом отодвигает Дин-Ли с дороги и выходит во двор. Я подхожу к окну и вижу в прозрачных сумерках удивительную картину.

Они, оставив лошадей у плетня и коновязи, подходят и останавливаются. Их – точно не меньше сотни, а может, больше сотни. И они – самая безумная компания, какую можно себе представить.

Большая часть солдат Дин-Ли – амазонки. В первый миг мне вообще кажется, что – только амазонки. Тропические красотки с тёмными лицами и вороными кудрями, повязанными яркими широкими лентами, цветными косынками или по-северному заплетёнными в косы, в мужской одежде, лишь с платками вокруг талии, символизирующими нежную женственность. Вооружённые северными мечами, южными мечами или комплектами метательных ножей на перевязи; при них пистолеты и ружья. И в фокусе их испытывающих и настороженных взглядов – потрясённый Анну.

Слегка придя в себя от удивления, я понимаю: нет, не одни девушки. С ними – парни, северяне и южане вперемежку, и мины у них такие же настороженные и испытывающие. Просто парни одеты почти так же и вооружены так же – но заметно, заметно, конечно. Их – примерно человек двадцать, может, двадцать пять.

Я смотрю на них и понимаю: они все, и женщины, и мужчины – настоящие солдаты, профи. Почему-то это ясно сходу – выправка, что ли?

Вся моя компания, между тем, выходит на улицу. Я тоже выхожу, стараясь не привлекать к себе особенного внимания. Ар-Нель говорит негромко из-за плеча Анну:

– Это действительно твои люди, мой дорогой. Прямое следствие из твоих выкладок у Государева Дворца. Слухом земля полнится.

– Рабыни, – срывается у Лорсу.

Олу молча втыкает локоть ему под рёбра. И тут откуда-то из-за угла конюшни выходит потерявшаяся парочка – Элсу и его девочка-ординарец. Ясное дело – эти двое использовали в пути каждую минуту, чтобы улизнуть и остаться наедине, они обнимаются и шепчутся, даже когда вокруг кто-то есть, никого не впуская в собственный мир. Но сейчас событие слишком необычное: Элсу поступается принципами.

На миг они замирают, разглядывая наёмников. И вдруг Кору дёргает Элсу за рукав и шепчет что-то, а Элсу широко раскрывает глаза и протягивает руки раскрытыми ладонями вперёд:

– Мидоху?! Ты?!

Коренастый парень с усталым хмурым лицом и длинной чёлкой неожиданно ослепительно улыбается, гладит его ладони:

– Узнал, командир?! Прости, Львёнок, бестелесный Мидоху… Но – с тобой, никак, Кору? Ей-то, бедняжке, ещё хуже… Я – вот что… меня этот парень, – и кивком показывает на Дин-Ли, – выкупил из каменоломни. И я тебе присягну снова, сей же момент. Я, может, и бестелесный волк, но с тобой пойду, куда поведёшь, и драться у меня силёнок хватит.

– Хочешь увидеть своих стариков, Мидоху? – тихонько спрашивает Кору.

– Да, брат… прости, – поправляется Мидоху, смущаясь. – Мне дома рады будут… я ещё послужу Прайду. Вот другие…

Элсу сжимает его руки в своих.

– А что – другие?! – вступает Анну, окончательно оценив ситуацию. – Что, другие не люди? Я думаю, нет среди этих женщин трусов. Никакой трус бы не полез в такую петлю, ни до метаморфозы, ни после. Их никто не ждёт, их все бросили, их все прокляли. А они не боятся. Я думаю, эти женщины – наши сёстры.

– Командир, – говорит плотная смуглянка в ямочках, – я могла бы остаться, Творец – свидетель. Вот смотри, И-Кен со мной, он мне друг и… прикасался ко мне… но я домой хочу, понимаешь? Меня его старики приняли, у меня имя уже здешнее, а мне Чангран снится, командир. Я отца повидать хочу, я Чангран хочу повидать, хоть один-разъединый раз! Дура я, скажи? Дура, да?

Северянин И-Кен обнимает её за плечи. Высокая девушка с северной причёской, даже с цветными бусинами, украшающими глянцево-чёрные локоны, говорит, терзая пальцами завязки на вороте куртки:

– Мы все здесь – дуры. Законченные. Или дураки. Это не вопрос. Но – ты же знаешь, как может хотеться домой, Львёнок? До иглы в душе…

И все начинают говорить разом, все протягивают руки, чтобы дотронуться до Анну и Элсу, до их одежды, до волос – благословение лянчинцев.

– Львёнок, храни тебя Творец, всё, вроде, хорошо, но не хочется думать, что отец проклял…

– Львёнок, веришь – я не девка, я была командиром сотни, мне это всё несносно…

– Командир, дома т-чень цветут, а тут ещё только бутоны, и то – не везде…

– Ирсу точно сказала – игла в душе…

– Понимаешь, отец совсем дряхлый, ведь умрёт, не простив – а за что?!

– А бесплотным в Кши-На делать нечего, бесплотных язычники ненавидят…

– Скажи, Львёнок, ведь убьют нас всех дома-то? Я же чувствую – убьют, а не идти не могу…

– Мне-то уже терять нечего…

– Я только хочу, чтобы братья знали – я никого не предавала, я не сдавалась, меня ранили…

– Львёнок, радость моя, возьми меня в свиту, я ни к кому не прикоснусь, как девка, я – твой солдат!

И Элсу пожимает чьи-то руки, Кору обнимают и тискают, а Анну стоит в окружении преданно смотрящих на него девушек, кивает, краснеет, кусает губы – и взгляд у него влажный. Он даёт всем высказаться, потом говорит сам.

– Все знают, что такое «сестра»? Это – как брат, только женщина. Вы – волчицы, вы – сёстры. Мы вернёмся домой, мы сперва пойдём в Данхорет, а потом в Чангран. И мы скажем всем: не может быть, чтобы сестра-солдат, отдавшая половину себя за Лянчин и за Прайд, была проклята! Мои люди больше никого никогда не бросят.

– В священном писании сказано, – говорит худой парень с горящими глазами и отросшими патлами, южанин и бестелесный, я думаю: не ворочается язык назвать его никудышником даже про себя. – Женщине от Творца положено быть рабыней. Вот где наша беда.

Анну задумывается не больше, чем на пару секунд – он уже окончательно решил для себя этот вопрос.

– Это, я думаю, написали не пророки, – говорит он твёрдо. – Это написали предатели, гады паршивые, которые сейчас служат Льву Львов. Это Наставники, они могут переписать слова пророков, они врут, когда им выгодно. Они доносят Льву Львов на честных солдат, предают, вынуждают к клятвопреступлениям.

После первой же фразы он говорит в полной тишине. Даже у девочек потрясённые лица. А Анну продолжает:

– Мы с вами найдём честных Наставников и заставим их прочесть правду. А то они нам читают одно, а Льву Львов – другое. И всё – ложь.

Волки из свиты Эткуру кивают. Красотка с раскосыми очами, в проклёпанной стальными бляшками куртке, ахает и закрывает рот ладонью.

– Вы ведь все готовы умереть, да? – спрашивает Анну тепло. – За правду, плечом к плечу с братьями? И Золотые Врата пройти вместе с братьями – чтобы братья поручились за вас перед Творцом? Готовы, да?

Они готовы. Они в ужасе и восторге, они догадываются, во что может вылиться эта кампания, но готовы они на все сто процентов и на Львят смотрят с обожанием. Смущают Эткуру – простолюдины его не баловали честными и сильными чувствами. Элсу оттаял; он покашливает, его, кажется, несмотря на все мои старания, чуточку лихорадит – но он готов общаться или сражаться равно. У Мидоху вид человека, готового в огонь за любимого командира, и его присутствие воодушевляет Маленького Львёнка.

Пока лянчинцы выясняют свои отношения, Ар-Нель берёт Дин-Ли за локоть и отводит в сторонку. Я прислушиваюсь; они беседуют очень тихо, но тема в высшей степени интересна.

– Уважаемый Господин Дин-Ли, – говорит Ар-Нель, – судя по вашему виду, вы из тех, кто сражается за деньги. Не думаю, что Львята готовы вам заплатить – не говоря уж об этом несчастном из каменоломен, за которого вы отдали… сорок золотых? Шестьдесят? И ведь – не за него одного, верно?

Дин-Ли склоняет голову.

– Именно так я вас себе и представлял, Глубокоуважаемый Вассал Ча. Государь очень высокого мнения о вас, а Государыня настаивала, чтобы я передал вам уверения в её благоволении и любви также и на словах, – и вытаскивает из рукава письмо, ловко и непринуждённо закрывая ладонью и печать, и обрез.

Ар-Нель чуть улыбается, мгновенно прячет письмо в свой рукав.

– Так вы из… – и так снижает голос, что я не могу разобрать, к какой государственной службе Ча отнёс Дин-Ли. – Польщён. Прежде мне не приходилось общаться с бойцами такого ранга.

Дин-Ли снова кланяется.

– Вы проницательны, Господин Вассал Ча. Ваши друзья в Столице не зря относятся к вам именно так, как относятся.

– В отряде есть ещё ваши люди? – спрашивает Ар-Нель.

Дин-Ли качает головой.

– В этом нет нужды. Госпожа А-Рин, Советница при Штабе… вы догадались, кого… она считает, что самое лучшее – это просто дать униженным и несправедливо списанным со счетов возможность присоединиться к защитникам справедливости. Я склонен согласиться с ней в этом.

– Госпожа А-Рин? Говорящая-С-Птицами? Это – боевой псевдоним?

Дин-Ли улыбается.

– Она говорит, что это – имя, данное родителями. Но подходит в высшей степени. Если птенцы Одноглазого Филина присматривают за порядком в Столице и ловят крыс, как им и положено, то орлы, с которыми беседует Госпожа А-Рин, летают высоко, видят по обе стороны границы, охотятся на более крупную добычу и будут готовы прийти на помощь Львятам, если эта помощь окажется совершенно необходимой.

Ар-Нель кивает.

– Звучит прекрасно.

– Работает так же. Мне случалось близко общаться с Госпожой А-Рин. На северо-востоке, когда в Кен-Чи случилась заварушка. Порой мне кажется, что Уважаемая Госпожа – ясновидящая.

– Вы говорите о ней, как о… родственнице?

Дин-Ли еле заметно смущается.

– Как о боевом товарище. Госпожа – Вдова. Её сердце навсегда разбито, но на работу это никогда не влияло. И сейчас – она принимает в вас лично, в Господине Вассале Э-Тк и в Господине Втором Л-Та особое участие, она сообщила мне, что найдёт способ прислать гонца даже в Обитель Теней, если нам придётся туда спуститься.

– Гонца?

– С основательным сопровождением, – еле слышно добавляет Дин-Ли.

Ар-Нель снова понимающе улыбается – и закрывает рот кончиками пальцев: пора заканчивать разговор. Дин-Ли фамильярно хлопает его по спине, как наёмник, милый-дорогой Ча отстраняется с кошачьей жеманностью и брезгливой миной, это замечает Анну и говорит Дин-Ли:

– С северными аристократами так нельзя, брат. Они всегда живут там, где слишком много места – и не дают себя трогать никому, кроме своих женщин.

Дин-Ли смеётся:

– Важные Господа ещё научатся пить жасминовый чай из одного котелка с нами! – и Анну одобрительно хмыкает. Ар-Нель смеётся и морщится.

А я отмечаю, что Анну назвал Дин-Ли «братом», хотя какой же брат из языческого вояки для правоверного лянчинца? Впрочем, это не религиозное, а боевое братство…

Ещё какая заварушка будет в Лянчине! Анну собирается в Данхорет, где расквартирована его армия, он собирается привести в Чангран десять тысяч своих волков – если волки пойдут за старым командиром… И ещё совершенно неизвестно, как на всё это отреагируют простые и мирные жители.

Грядёт, похоже, не путч, а настоящая гражданская война. И неназванные спецслужбы Кши-На аккуратно дали понять, что поучаствуют в ней на стороне союзников, а союзники им – три Львёнка из честной пары сотен. Очень любопытно. И опасно.

* * *

Весна шла с юга на север – а Львята возвращались ей навстречу.

Десять дней назад они уезжали из Тай-Е, из мокрого заспанного города, ещё не опомнившегося от злой северной зимы – с голыми ветвями деревьев, с утренним тонким льдом на лужах – и всю дорогу Анну следил за тем, как просыпается мир. Два дня назад любимая Ар-Нелем розовая акация набухла бутонами, готовыми расцвести. Сегодня, уже в Лянчине, молочно-белый миндальный цвет окутал деревья, как туман, т-чень раскрыли свои нежно-алые цветы, похожие на длинные серьги северян с коралловой подвеской, а винные деревья и всё под ними были засыпаны бледно-жёлтым пухом, несущимся по ветру вместе с запахом пьяного мёда…

Север отставал. Лянчин уже цвёл, а Кши-На ещё только собирался цвести, прикидывал, стоит ли… Кши-На неохотно расставался с привычным холодным покоем ради весенних страстей – в этом весь Кши-На… В этом – весь Ар-Нель.

Близость Ар-Неля – добрая примета. Талисман на счастье… безбожный, языческий, северный фетиш.

Из непривычных радостей дороги – Ар-Нель, одетый, как солдат. Без северных побрякушек – без бус, браслетов, перстней, с крохотными блёстками в ушах, все волосы вплетены в косу – без этих выбивающихся прядей с бусинами. Анну смотрел и думал, как дорого дал бы за то, чтобы посмотреть на Ар-Неля, поутру заплетающего косу. Вот так просто, без обычных придворных выкрутасов – чтобы коса не помешала в бою, если что…

Не те ещё обстоятельства и не та близость. Пока?

Зато Анну не мог не заметить: Ар-Нель с ним в походе. Не с Ником, не с Юу и не с Дин-Ли. Его вороной – с жеребчиком Анну бок о бок. Дипломат? Не с Эткуру, не с Элсу. Ну-ну.

А ещё Анну окружали женщины. Вернее, женщины и бестелесные. Освобождённые пленные.

Анну разговаривал с Ар-Нелем ночью, на приграничном постоялом дворе, когда все, наконец, успокоились и улеглись спать. Само собой, Ар-Нелю тоже не спалось – он чуял грозу, как породистый пёс, и сам пришёл – светлая тень в чёрном дверном проёме, запах срезанной травы и водяных цветов.

Анну мог узнать Ар-Неля по одному запаху – его благовоний и его собственному – в кромешной темноте. Встал – бесшумно, чтобы не сбить ровное дыхание спящим Львятам Льва. Вышел за ним – мимо стоящих на страже волков – тусклый огонёк фонарика осветил физиономию Хенту и спину Ар-Неля – во двор, в сырую, свежую темноту весенней ночи, прошёл от дверей к коновязи – сонно зафыркали лошади.

– Хочешь поговорить? – спросил, заставляя себя не прикасаться.

– Мне показалось – ты хочешь, – сказал Ар-Нель негромко. – Это – так?

– Я в случайности не верю, – сказал Анну. – Божий Промысел – для Львят Льва, а я… Я думаю вот что. Рабы и рабыни стоят денег. Ещё экипировка… Это – подарок Барса? Если даже кого-то и выкупили его новые друзья-северяне, то ведь не всех же. Ты, Ар-Нель – я не верю, что ты не в курсе. И не верю, что ты можешь сказать плебею «Уважаемый Господин». Ты им говоришь «дорогой». Или «почтенный». Дин-Ли – не плебей.

Ар-Нель чуть усмехнулся.

– Да. Это – подарок Барса. Это, уверяю тебя, подарок почти бескорыстный, а, значит, ты, бесценный друг, можешь его принять, не роняя себя в собственных глазах. Да ведь ты и принял, Анну, не так ли?

– Как я могу их не принять? Это же… наши люди, в общем.

– Конечно. Так решили и во Дворце.

– Постой. А почему «почти»? Почему «почти», а не «совсем» бескорыстный?

Не зная Ар-Неля, Анну не поверил бы, что улыбка может быть слышна, а не видна – но он услышал улыбку в голосе совершенно отчётливо.

– Меня всегда восхищала твоя щепетильность, Львёнок, – сказал Ар-Нель. – Мне кажется, это должно быть для тебя очевидно. Мой Государь не желает, чтобы с вами – с тобой и твоими братьями – что-то случилось раньше, чем вы предотвратите большую войну. Это – личное пристрастие и политическая необходимость. Поэтому он прислал тебе подарок… в виде… скажем, будущей гвардии Львёнка Анну. Абсолютно твоей. Абсолютно преданной. Готовой ради тебя на смерть – и больше, чем на смерть.

Анну хмыкнул скептически.

– Да ладно. Нет, я понимаю. Штандарт. Вернее, знаешь – прядь из конского хвоста на штандарте. Личный принцип, который всем показываешь. Вот – волчицы. Чтобы люди говорили: «Его солдаты, – в смысле – мои солдаты, – женщины». Принцип. Но какая же это гвардия? И – военная помощь? Если нам повезёт – будут тысячи, а тут – горстка бойцов, и те…

– Продолжай, – в голосе Ар-Неля появился холодок.

– Ну…

– Не мнись, боец. Что ты хотел сказать? И те – неполноценные, не так ли? Потенциальные рабы? Прав ли я?

Анну промолчал.

– Ты в них не веришь, – продолжал Ар-Нель безжалостно. – Декларируешь веру – но не веришь. Означает ли это, что, в конечном счёте, ты не веришь и в собственную правоту?

– Ты, Ар-Нель… знаешь… ты слишком нажимаешь, – заставил себя сказать Анну. – Ну да. Они, всё-таки, уже не волки. Это – жаль. Я их люблю. Я им сочувствую. Всей душой. Но…

– Но ты в них не веришь, – подытожил Ар-Нель. Голос – как обнажённое лезвие. – Ладно. Я надеюсь, что нас рассудят обстоятельства. Мы узнаем, кто прав, когда пойдём в бой.

Анну бросило в жар.

– Что ты сказал?! Кто – пойдёт в бой?!

– Мы, – повторил Ар-Нель просто и зевнул. – Мне хочется спать.

Анну чуть не задохнулся от смеси трудноописуемых чувств, из которых благодарность была вовсе не последним компонентом. Кажется, Ар-Нель это заметил – Анну показалось, что он услышал смешок.

– Я ухожу, – сказал Ар-Нель. – Поговорим потом. Когда у каждого из нас будут доказательства… гм… если они будут у каждого.

Ар-Нель ушёл спать, оставив Анну с уже привычной горячей болью в душе.

Разве он не верит? Но ведь любой вере есть предел, как и любым возможностям… Разве можно тащить в бой женщин? Это – как калек, тяжело раненых, почти убитых. Это – как тени боевых друзей за плечами. Пожалеть – да. Отблагодарить. Запретить презирать, запретить проклинать, запретить брезговать… Но тащить в бой?

Маленький Львёнок потащит свою Кору в бой? Любя – рискнёт ею? Сомнительно.

Анну заснул, когда уже начинало светать – и проснулся ни свет, ни заря. От шума – обычного шума в обычном военном лагере.

Львята ещё допивали отвратительный северный травник, а бойцы уже седлали коней. Две женщины дрались на палках под свист и смех остальных – и Анну, жмурясь от солнца и ещё не ушедшего тревожного сна, присел на подоконник, наблюдая за боем.

И вынудил себя признать, что они демонстрировали хорошую технику – а заметив Анну, принялись форсить, как новобранцы. Анну невольно улыбнулся – так они расстарались.

В комнату Львят вошёл Ар-Нель с чашкой в руке.

– Я принёс тебе чок, – сказал он со своей обычной миной – милой и раздражающей одновременно. – Ты плохо спал, Анну?

– Думал, – буркнул Анну, забрав из его рук чашку с приторным пойлом.

– О да, мой бедный друг, – кивнул Ар-Нель, даже не пытаясь изобразить сочувствие. – Думать – тяжело и вредно. Особенно – на лянчинской границе.

Элсу фыркнул, еле успев закрыть рот рукой. Кору беззвучно рассмеялась, как северянка. Ви-Э, сдерживая смешок, взглянула на Ар-Неля укоризненно.

– Ну и что из того? – сказал Эткуру хмуро. – Я тоже думал. И – да, из-за границы, из-за всего… И что?

– Не огорчайся, миленький, – сказала Ви-Э. – Ещё немного – и мы победим.

– Исключительно правильное расположение духа, моя дорогая, – кивнул Ар-Нель и вышел прежде, чем Анну успел ещё что-нибудь сказать.

Ещё немного? Ещё ничего и не начиналось!

Анну прошёл к конюшне между женщинами, обжигающими его взглядами. Они все были – лянчинки, военные трофеи, солдаты по духу, и они все были – прекрасны, эти смуглые демоницы. Анну не то, чтобы не верил – они смущали, раздражали его. Да, они, пожалуй, напоминали гуо. И Анну приказал выступать слишком резко – вообще слишком резко говорил с ними, как с волками, которые провинились в чём-то…

А они повиновались преданно и виновато, и к смущению Анну примешивался стыд. И он смотрел, как оруженосец Ника весело болтает с женщиной, одетой по-мужски, но с платком, повязанным вокруг пояса, а Юу из рода Л-Та слушает другую, с лицом в шрамах, о какой-то битве в Шаоя – смотрел и завидовал.

Анну завидовал северянам, которым было свободно и легко разговаривать с женщинами, вооружёнными, как бойцы. Северян это не смущало, не раздражало и не вызывало в них жалости и стыда. Они разговаривали с лянчинскими женщинами так же, как болтали со своими – с белокурыми и холодными красавицами Тай-Е. Никаких внутренних решёток и ворот у них не было, никаких замков, намертво запиравших душу – ничего им не надо было ломать.

Просто жили – и всё.

Зато волки не знали, как подступиться к пополнению. Бестелесные, правда, присоединились легко – а вот женщины… Анну видел, как его верный Хенту смотрит на красивую женщину с толстой косой на северный лад: женщина угощает жеребца кусочками хрустящего северного хлеба, а Хенту смотрит, кусает губы и пытается принять решение. То ли с ней заговорить, то ли подойти и обнять, то ли толкнуть в спину, чтобы обернулась, и ударить по лицу, чтобы опустила глаза…

Когда женщины вооружены – кажется, что против тебя. Когда они смеются – кажется, что над тобой. Анну понимал, что всё это – бред, вздор, но ровным счётом ничего не мог с собой поделать. Больно душе.

– Мы выступаем, Львёнок? – спросила высокая женщина с серебряными колечками в ушах.

Анну взглянул на Львят Льва, на мрачного Эткуру, на Элсу, погружённого в собственные мысли, взглянул на Ника, оглаживающего лошадь, встретился взглядом со смеющимися глазами Ар-Неля – и рявкнул:

– Нет, здесь остаёмся жить все вместе! Выступаем, да! Как ещё?!

И подозвал к себе Хенту, когда седлали коней.

– Послушай, что я скажу тебе, брат, – сказал, обнимая за плечо. – Тебе верю, как себе – могу?

– Ещё бы, командир! – кивнул Хенту, преданно заглядывая в глаза. – Что б не случилось, ты – мой командир, Львёнок, лучший из всех.

– Ты отправишься в Данхорет впереди моего отряда, – сказал Анну. – Ты скажешь моим людям, что вскоре они все мне понадобятся, чтобы вместе отвоевать эдем на земле. Ты спросишь командиров и спросишь бойцов, пойдут ли они за Львёнком Анну, с которым хлебали песок, как воду.

– Я пойду, – сказал Хенту, вздыхая. – Я скажу. Я скажу, что для тебя нет презренных среди тех, кто тебе братья. И не будет, Творец с тобой. Я скажу – и твои волки пойдут за тобой.

Анну взял Хенту за руку – и высыпал ему на ладонь десяток «солнечных» – золотых монет Лянчина, с солнечным диском на аверсе и львиной головой на реверсе. Творец и Лев.

– Если загонишь жеребца – купишь другого. Если загонишь другого – украдёшь третьего. Я надеюсь на тебя. Иди.

– Мы скоро увидимся, командир, – сказал Хенту и ушёл к лошадям.

На этом пребывание в Кши-На и кончилось. И началась полнейшая неизвестность.

Запись №143-02; Нги-Унг-Лян, Лянчин, приграничные земли

Вокруг – Империя Зла.

Чувствую себя героем старого фильма. Очень забавно.

Ещё забавнее, что наша дипломатическая миссия, которой, само собой, старые земные фильмы видеть не приходилось, испытывает почти те же эмоции. Юу с оттенком чистейшего самодовольства говорит мне:

– Северяне ещё не проезжали по этой дороге в таком качестве. Мы – первые.

Ри-Ё бдит. Он ничему тут не доверяет. В каждых цветущих зарослях ему, кажется, мерещится засада – а целью этой засады он полагает убийство. Мне он тихонько говорит:

– Нельзя сказать, чтобы это место выглядело приветливо, Учитель. И люди здесь… недобрые.

Люди здесь недобрые. Это правда.

– Зачем они прячутся, а, Учитель?

Я думал, прячут лицо только женщины, но, похоже, закрыть лицо, или, хотя бы, часть его, стараются почти все. Женщины укутываются целиком, как в паранджу: из-под полотна можно разглядеть только ножку, если очень постараться. Мальчики, лет с девяти-десяти, и Юноши носят тёмные платки, закрывающие голову, шею и плечи. Из складок ткани только глаза видны – жарко им, беднягам, наверное. Мужчины часто закрывают нижнюю часть лица этакой «косынкой» – треугольным куском тонкой белой ткани. Иногда – платок, завязанный, как в старину на Земле «бандана», плюс эта косынка – человек без лица, только глаза и узкая полоска кожи вокруг них. Прицеливающийся взгляд. Длинные широкие рубахи-распашонки довершают картину. Человек выходит из дома, скрыв себя от чужих глаз.

Только волки-бойцы демонстративно не закрывают лиц. Выглядят среди лянчинского плебса совершенно чужеродно, вызывающе и агрессивно: рубахи заправлены под широкие ремни, кожаные штаны – в обтяжку, кованые волчьи морды скалятся или с ремней, или со своеобразных щитков на гениталиях. Цепи, заклёпки, оружие… Много оружия, оружие так же вызывающе выставляется напоказ, горит на солнце заточенная сталь – попробуй сунься!

А ведь плебс тоже носит оружие, хоть и не афиширует. Под подолами рубах угадываются ножны кинжалов – но только угадываются, закрыты. У некоторых взрослых мужчин за плечом на ремне – что-то вроде дубинки. Ар-Нель говорит Анну вполголоса:

– Палка, носимая с собой вместо меча, превращает человека в пародию на никудышника, привязавшего к поясу деревянную копию потерянной плоти.

– Палкой можно вломить и тому, что с мечом, если умеючи взяться, – отвечает Анну.

– Возможно, – Ар-Нель кивает. – Но неравенство оружия – рискованно, оскорбительно, низменно. И эти палки оскорбляют моё эстетическое чувство… В таком обыкновении мне видится грубость и нищета – тем более, что владельцы палок смотрят на вас, как на захватчиков, а не на хозяев.

Ар-Нель, как всегда, снайперски точен в формулировках. Я всё время ощущаю что-то похожее: волки кажутся совсем нездешними, чужими – и агрессивно чужими. Плебс не глазеет на них, плебс кидается ниц, шарахается с дороги в стороны, а если имеет возможность – то бежит под защиту собственных стен.

Стены по эту сторону границы – очень отличаются. Удивительно: проезжаешь десяток километров, видишь всё те же облака цветущего миндаля с его горьковатым ликёрным запахом, розовый ковёр вешнецветов, напоминающих крокусы, деревья т-чень, цветущие очень своеобразными, похожими на вытянутые ракушки, нежно-алыми серёжками… Природа фактически та же, что и на юге Кши-На, а вот первый же посёлок принципиально другой.

Кши-На – душа нараспашку. В Кши-На любят ажурные решётки, зелёные изгороди, шпалеры, сетки, увитые плющом. Показывают собственные дворы всем желающим смотреть, даже крестьянские хозяйки хвастаются непременными клумбами под окнами домишек, играющими детьми, весёлой жизнью…

Лянчин отгораживается. Здешняя местность изобилует известняком и песчаником. В Кши-На этот камень идёт на строительство домов и своеобразный дизайн дворов, чем-то напоминающий альпийские горки – на мощёные дорожки, на которых побеги трав пробиваются между прихотливо уложенных каменных плит… В Лянчине, по крайней мере, на первый взгляд, каменные плиты идут на заборы. Каждый забор – как крепостной вал: высотой в человеческий рост и больше, с калитками или воротами из массивных, плотно подогнанных досок, с бойницами шириной в ладонь, длиной в две – закрытыми с внутренней стороны глухими заслонками. Дом лянчинца – крепость, в нём можно, я подозреваю, выдержать правильную осаду. Крыши домов и верхушки садовых деревьев еле виднеются над заборами.

Деревенский трактир – форпост. Каменная кладка – как на крепостном бастионе. Окошки – бойницы, двери, похоже, рассчитаны уцелеть при ударе тараном или выстреле из базуки. Конюшни для проезжающих – за частоколом. Колодец облицован камнем. Двор мощён, трава не растёт между булыжниками. Сада и цветочков вокруг трактира нет – ничто не должно закрывать обзор, если потребуется стрелять из окон, не иначе. На наш отряд смотрят из-под прикрытия – я понимаю нервозность Ри-Ё, но для южан это, кажется, в порядке вещей.

Храм Творца – вполне в том же милитаристском стиле. Отличается от гражданских построек вратами, отлитыми из чугуна, тяжёлыми опускающимися створами за вратами, стенами из красного песчаника толщиной в метр… В небо, вернее, в метафизические Небеса, он не устремлён, хоть и высок: врос в землю, как старое дерево на семи ветрах, неколебим – скала, утёс… Над входом, в овальной розетке, залитой синей эмалью – рельефный лик Творца-Отца, суровый, как Спас чистого письма, с тонким, умным, жестоким скуластым лицом, с хмурым заломом бровей над прицеливающимися чуть раскосыми глазами… Манера художника довольно-таки условна, реалистические изображения в Лянчине не жалуют – но безупречно выразительна. За головой Творца – солнечный диск, ощетинившийся стилетами лучей; для землянина похоже на нимб. Кровля увенчана короткой круглой башенкой, над ней – шпиль как штык. На штыке – восьмиугольная звезда Элавиль: солнце – лик Творца днём, Элавиль – его бессонный взгляд ночью.

Стены – спасать своих. А взгляд божества – карать чужих, грешников, отщепенцев, раскольников. Надёжность религиозных догм поддерживается страхом. Лица девочек-воинов гаснут, когда мы проезжаем мимо храма. Смуглянка в цветном платке вздыхает, как всхлипывает. Кто-то за моей спиной шепчет: «Отец милостивый, прости рабыню твою, недостойную, грешную и упрямую…»

– Тут никого не режут? – спрашивает Юу, передёрнувшись.

– Только волю, – отвечает Ар-Нель. – Вот, видите ли, милейший Господин Л-Та, эти отважные люди, решившие идти на смерть, уже подавлены мыслями о потустороннем возмездии. А ведь они шли в бой за своего бога – как он может карать их за боевые раны?

– Как ты это хорошо сказал, – говорит Анну. Возвысив голос, обращается к своим людям. – Вы – не грешники! Вы – праведники! Вы божье дело делаете, вы за справедливость, против вранья, подлости, предательства! Не сметь раскисать!

Лянчинцы выпрямляются в сёдлах.

Мы минуем деревню – и нас провожают взглядами, полными облегчения.

– Прайд не любим плебсом, – замечает Ар-Нель.

– Зачем Прайду любовь плебса? – фыркает Эткуру. – Зачем пастушьим псам и самому пастуху любовь овец? Кто вообще их спрашивает? От них требуются шкуры, сыр и мясо – и всё!

У Ри-Ё вспыхивают щёки. Он бросает из-под ресниц довольно-таки враждебный взгляд на старшего Львёнка – и поспешно отворачивается, чтобы не наговорить резкостей аристократам. Придерживает жеребца, хочет быть ближе ко мне, чем к южанам.

– Плебс – не скот, – говорит Ар-Нель. – Во всяком случае, не овцы. А доверие буйволов или жеребцов их хозяевам весьма желательно – если они не хотят быть убитыми копытом или пропоротыми рогами.

Эткуру вздёргивает подбородок.

– Ча, эти земли принадлежат Прайду. Прайд приходит, куда хочет, и получает, что хочет. Семья Львов – вот чей Юг! Лев одним ударом ломает буйволу хребет!

Ар-Нель пожимает плечами.

– Да. Когда лев один и буйвол один.

Ри-Ё бросает на него быстрый признательный взгляд. Анну хмуро молчит, думает о чём-то. Когда он глубоко задумывается, у него появляется морщинка там, где ни у кого нет – вертикальная морщинка на подбородке слева. Элсу и Кору едут впереди и не участвуют в разговоре, а вот девочки-воины, похоже, прислушиваются. Им неспокойно – но кто был бы спокоен на их месте!

Мы едем между вспаханных полей. Они ещё совершенно черны – трава обрамляет их яркой зеленью.

Работают люди, и с ними – небольшие, красно-рыжие буйволы местной породы. Рога у них – как гнутые клинки, попасть на такие – мало не покажется, но морды мирные и усталые. Буйволы тянут плуги с привычным терпением, их хозяева при виде нашего отряда кланяются земно; Эткуру бросает на Ар-Неля победительный взгляд:

– Буйволы! Ты сказал – буйволы! Вот что могут буйволы – пахать!

– Да, – отвечает Ар-Нель кротко. – Обрезанные.

Юу смеётся, Ри-Ё улыбается и смотрит на меня, приглашая посмеяться тоже – у него совершенно удовлетворённый вид. Усмехается даже Анну.

– Ча спорит, как гуо, – говорит Эткуру возмущённо.

– Ча спорит, как северянин, брат, – возражает Анну. – Ничего не упускает. Будь я Лев Львов – сделал бы Ча советником.

– Ах, дорогой друг, – улыбается Ар-Нель, – как ты мне польстил! Я думал – любимой рабыней…

– Одно другому и не мешает, – язвит Юу.

– Не в Лянчине, – отзывается Ар-Нель. – Взгляните-ка вокруг, Уважаемый Господин Юу. С тех пор, как мы пересекли границу, вы всё время видите вокруг множество южан, имеющих право голоса, не так ли? Среди них – дамы?

– Это шутка? – хмыкает Юу.

– Нет. Я тоже их не вижу. Мне представляется, – продолжает Ар-Нель задумчиво, – что бойцы нашего эскорта – единственные свободные дамы на территории Лянчина.

– Это не надолго, – тихо говорит Анну, и все смолкают, глядя на дорогу.

Я наблюдаю.

Я думал, что нам придётся добираться до Чанграна с боями или, во всяком случае, в обстановке крайнего неприятия. С неприятием всё хорошо – но, похоже, к девушкам-бойцам оно не имеет отношения. Здесь просто активно не любят представителей Прайда. И боятся. Крестьянам всё равно, женщины волки или мужчины – и те, и другие воспринимаются как опасность и зло.

Барские выверты?

Впрочем, мы ещё ни с кем не вступали в плотный контакт. А Лянчин выглядит местом довольно-таки негостеприимным. Мы проезжаем явно нищий хуторок – и тут хатёнки-мазанки окружены деревянными частоколами: и последний бедолага старается отгородиться от мира, как может. Не смотри на меня. Не тронь меня. Оставь меня в покое, чужой!

Самые чужие – Прайд.

Мы едем вдоль канала, явно искусственного, прямого, как стрела, поросшего по берегам кустарником с красно-фиолетовыми ветвями и серебристым пухом цветов. Элсу рассказывает, что во времена объединения Лянчина Первый Лев Львов, Линору-Завоеватель, обязал провинции обеспечить себя водой – и каналы копали от гор Лосми, от немногих ледниковых рек. Тяжёлая повинность, отобравшая много сил, сперва навлекла на голову Линору-Завоевателя общие проклятия, но потомки проклинавших – благословили: засухи стали куда как менее опустошающи.

Современные жители Лянчина, впрочем, не кидаются благословлять потомков Линору-Завоевателя, несмотря на каналы, проложенные мощёные дороги и храмы. По крайней мере, у меня не создалось такого впечатления.

Параллельно каналу идёт одна из дорог Линору, явно стратегического назначения – широкая, мощёная каменными плитками, отлично сохранившаяся. По обочинам легкомысленно выросли весёлые жёлтые цветы, очень напоминающие земные одуванчики. На этой дороге, уже далеко за полдень, происходит первая встреча кое с кем посерьёзнее, чем перепуганный плебс. Десяток вооружённых до зубов всадников на кровных жеребцах – явные волки. То ли патруль, то ли люди хозяина здешних земель.

Вот они – шокированы. Ещё как! Рубака, командующий патрулём – угрюмый бритый налысо боец лет сорока, лицо в шрамах, кираса надраена до солнечного блеска, на запястьях – боевые браслеты с шипами – отвешивает поклон, но не спешит убраться с дороги.

Его люди осаживают коней, разглядывают наших девочек и северян, даже не пытаясь скрыть недоброжелательного удивления.

– Кто такие? – спрашивает Анну, выезжая вперёд.

– Волки Львёнка Хотуру ад Гариса, – говорит бритый, облизывает губы, поправляет ворот рубахи под кирасой. – Кто с тобой, старший брат? Что это?

– Этот Хотуру – Львёнок Львёнка? – отвечает Анну вопросом на вопрос. – Его земли, что ли?

– Его отец получил их из рук Льва Львов, – говорит бритый. – Почему…

– Львята Льва – на его земле, – говорит Анну. – Пятый Львёнок и Маленький Львёнок. С ними – воины Прайда и гости Прайда.

– Девки, – говорит бритый, снижая голос. – Почему твои воины – вооружённые девки? Ты – настоящий Львёнок, старший брат?

– Безбожно, – громким шёпотом, кивая, говорит парень в чёрной «бандане» у бритого за спиной. – Противоестественно и безбожно вообще.

– Смотри, Горту, – говорит другой боец, – эти, беловолосые – язычники. Позор.

Наши девочки превращаются в валькирий прямо на глазах – их руки тянутся к эфесам сами собой. У Эткуру багровеет лицо.

– А ну молчать! – рявкает он, перебив Анну, не успевшего что-то сказать. – Не сметь рассуждать в присутствии Пятого Львёнка Льва, собаки! Отребье! Я тут решаю! Лев Львов – отец мне! Я решаю!

– Да это – враньё, – говорит пожилой боец из местных и тычет пальцем в Эткуру. – У Львёнка Льва – чтоб в свите были безбожники и девки? Они – поддельные. Шпионы с севера.

– Ты, брат – пока брат – слушай, – говорит пожилому Анну, останавливая Эткуру, схватившегося за меч. – Ты Львёнка Льва оскорбил. За такое – смерть. Мои люди убили бы тебя, если бы не земли приграничные. Я знаю – вы живёте в тревоге. Но – ты оскорбил. Напрасно. Знаешь Печать Прайда?

Печатью Прайда отмечено оружие, она же вычеканена на упряжи. На рукоятях мечей – священные львиные головки. Но ни они, ни Печать Прайда никого не убеждают: я вижу, что местные вояки сходу ввязались бы в стычку, будь нас меньше.

– Враньё, – повторяет пожилой. – Что – печать… Львёнок – виден в повадках. Какой Львёнок возьмёт в свиту девок? И безбожных тварей?

– Это сказано верно, – говорит бритый.

– Вас всех надо убить? – спрашивает Элсу. – Вы предаёте Прайд?

– Если ты вправду из Прайда, то ты и предал Прайд, – говорит бритый. – Это твоя рабыня? Да? С открытым лицом, без знаков Прайда, с оружием…

– Ты – сволочь, – в тихой ярости говорит Кору. – Сволочь, разнеженная без войны, волк, живущий в господском доме. Ты ничего не знаешь. Смерть – за оскорбление Маленького Львёнка, лучшего из всех.

Заговорившая девочка воспринимается здешними волками, как Валаамова ослица. С одной разницей – Валаам прислушался к ослициным словам.

– Собака! – скорее удивлённо, чем злобно восклицает бритый и тянет меч из ножен. – Паршивая сука! И твой… ряженый… да я сам его…

И Кору всаживает ему в переносицу метательный нож. Я даже не успел проследить, когда и как она его достала.

– А, измена! – кричит пожилой в ярости и ужасе. Его товарищи хватаются за мечи.

Всё. Драка.

– Стойте!! – голос у Анну такой, что его жеребец прижимает уши. Да, так можно командовать войсками. – А ну стоять, псы! Оружие – в ножны. Я тебе сказал, сын свиньи, оружие в ножны! Я всем приказал! Ты, старик. Проводишь меня и моих людей к Львёнку Хотуру. С него – отдых людям и корм лошадям. А что делать с тобой – решит твой господин.

– Что со мной делать… – бормочет пожилой. – Измена же… девка убила Инху…

– Оруженосец Маленького Львёнка, любимого сына Льва Львов, – говорит Анну презрительно. – Повтори. А не девка. Поехали.

Местные мнутся. Наши блестят глазами и так и не убирают рук с эфесов.

– Оруженосец… женщина… а Инху-то…

– Ты что, забыл, старик, что смерть – за оскорбление Прайда, за оскорбление Львят? – продолжает Анну. – Что Львята решают, Львята из Прайда, а не волки? Мне надо было не удерживать людей, да? Чтобы вы передохли тут все?

– Это мудрое слово, слышь, Ориту, – робко говорит молоденький местный. – Они бы могли всех убить… их больше.

– Трус! Шакалёнок! – вопит Ориту на молодого, замахивается.

Наш Лорсу перехватывает его руку:

– Не позорься, старик. Сам боишься – сам называешь младшего трусом?

– Не понимаю! – восклицает парень в «бандане». – Не понимаю, как это возможно! Не похоже ни на что, не видел я такого никогда…

– Довольно, всё! – командует Анну. – Старик, ты меня слышал?

Местные укладывают труп бритого на седло. Косятся на Кору с ненавистью и страхом. Кору профессионально оценивает обстановку, прикрывая Элсу, как телохранитель.

– Оэ… – бормочет Юу. – Хорошо начали, Анну.

– Хорошо, – говорит Анну спокойно и жёстко. – Один труп. Могло быть больше.

– Мой добрый друг жалеет своих братьев, – говорит Ар-Нель. – Даже если братья морально готовы перерезать ему горло. Это очень и очень добродетельное поведение, я восхищён тобой.

– Да, они – братья, – говорит Анну. – Братьев не выбирают.

– Этот старик – он виноват, – говорит Эткуру и морщится. – Он – провокатор.

– Их Львёнок решит, как с ним быть, – режет Анну. – Львёнок в ответе за своих людей.

Местные разворачивают лошадей. Мы отправляемся в резиденцию хозяина этих мест.

* * *

Ри-Ё подошёл к Второму Господину Л-Та в конюшне Дворца, перед самым отъездом.

Надо было раньше, но раньше у Ри-Ё не хватало смелости. Пришлось здорово собираться с духом. Тем более, что Учитель мог и не взять своего пажа с собой – а тогда и разговаривать с Князем не понадобилось бы.

Князь перестал бы участвовать во всей этой истории, занятый делами посольства. А Ри-Ё уехал бы в Э-Чир, не остался бы в имении Учителя, конечно – и так благодеяний предостаточно. И всё бы само собой кончилось.

Но вышло иначе – что теперь раскладывать порванные страницы так и сяк?

Князь ведь тоже мог и не выслушать. Полное право имел, если уж быть до конца честным перед самим собой. Ри-Ё прекрасно понимал, что Князь мог терпеть его поблизости только из-за Учителя. Потому что Уважаемый Господин Ник, святой человек – совсем особая статья. К его мнению прислушивается и Государь.

А значит, разговор, в сущности, может кончиться как угодно.

И начинать этот разговор Ри-Ё было неловко до слёз. Но Князь посмотрел вопросительно – заговорить пришлось.

– Уважаемый Господин Л-Та, – сказал Ри-Ё, взглянув Князю в лицо, – я хочу, чтобы вы знали: у меня в мыслях не было оскорбить или подставить вашего брата. Тем более – я не думал, что… что Господин Тви может судить о своём Официальном Партнёре настолько низко.

Князь кивнул.

– Знаешь, Най, – сказал он тоном вовсе не светским, простым, почти дружеским, – ты – неплохой человек, я тебя ни в чём не подозреваю. Мой Третий сам виноват, ему надо было соображать, что он делает. Уж тебе-то в чём себя винить? В расторжении помолвки? Тви сам виноват. Ты, можно сказать, спас моего родственника – о каких оскорблениях речь?

Ри-Ё вздохнул облегчённо.

– Я рад, что вы так поняли, Уважаемый Господин, – сказал он. – Мне бы не хотелось, чтобы вы меня подозревали – особенно теперь, когда Господин Вассал Ник и вы вместе покидаете Кши-На.

Князь махнул рукой – и улыбнулся.

– Ник видит людей насквозь. А я никогда о тебе плохо и не думал. Ты – честный парень, Най, смелый, и ты – хороший боец… просто оказался не на месте и не вовремя. Не переживай из-за Третьего.

– Как он себя чувствует? – вырвалось у Ри-Ё само собой.

– Хорошо, – сказал Князь безмятежно. – Почти выздоровел. Отец отказал родичам Тви от дома из-за его безумной выходки… сейчас я думаю, что Тви мог бы убить Третьего на поединке, так что – всё к лучшему. Да, никакой придворной карьеры Третий, конечно, не сделает… но ты же знаешь, он… да что говорить, ты и сам понимаешь. Не боец он.

– Да.

Да, не боец. Воплощённая изысканность, поэт, художник – но не боец. Самое прекрасное лицо на свете, после, разве что, Государыни – воплощения Княгини Ночи на земле. Кисть, а не клинок. Неужели, думал Ри-Ё с сердечной болью, неужели Князь не понимает, что любой аристократ, гордящийся собственным родовым мечом, убьёт его чудесного брата на поединке – а не только этот Тви, благорождённый подлец?!

Князь коснулся плеча Ри-Ё кончиками пальцев.

– У тебя такое лицо, будто ты присутствуешь на похоронах, Най, – сказал он, смеясь. – Не переживай так. Третий – не сирота, слава Небесам, о нём есть кому позаботиться. Мать разговаривала с Господином Хе-И. Его единственный сын, последняя надежда рода, будет рубиться с Третьим, думая о сохранности его тела больше, чем о сохранности собственного, уверяю тебя. Он симпатичный парень, этот Ну-Эр из Семьи Хе-И, очень спокойный… а Третий рождён продуть поединок, ты, мне кажется, догадался…

Ри-Ё кивнул. Да, так и должно быть. Очень хорошо. Надо порадоваться. Снова кивнул и попытался улыбнуться. Князь сказал с сожалением:

– Третьему не следовало писать тебе писем, Най, прости его. Он вообразил себя романтическим героем – и, разумеется, не подумал о твоих чувствах. Я знаю, тебе досталось от аристократов… ни за что… Большей частью высокородные просто не берут чувств плебеев в расчёт, но в данном конкретном случае… Третий – вовсе не такой мерзавец, как может показаться. Дуралей просто. Дуралей с романтической блажью в голове.

У Ри-Ё хватило сил улыбнуться по-настоящему.

– Видите ли, Уважаемый Господин Л-Та, – сказал он, стараясь быть великолепно непринуждённым, как юные придворные кавалеры, – ваш Третий Брат, конечно, не совершал никаких опрометчивых поступков. Он просто развлекался, пытаясь научить меня салонному стихосложению… а потом убедился, что ремесло даётся мне лучше, чем светский лоск. Вот и всё.

– Жаль, что ты не аристократ, Най, – задумчиво сказал Князь. – Каким бы был аристократом… лучше многих здешних фанфаронов, шикарных и пустоголовых… Можешь рассчитывать на меня, если что.

Ри-Ё ритуально поклонился, забрал седельные сумки и ушёл. Он шёл, держа на лице нейтральную мину, как маску на палочке – и только в покоях Учителя разрешил себе бросить сумки на пол, кинуться на постель и кусать пальцы.

Мир – несправедлив. Жесток и несправедлив.

И-Цу – предал. Да, скажут иначе, но не Ри-Ё предал И-Цу, а наоборот. Если ты считаешь кого-то другом, наречённым, Официальным Партнёром – разве поверишь в злую и грязную ложь о нём? Разве И-Цу плохо знал Ри-Ё? Как он легко отказался… стоило его родителям приказать – и он отказался, не сочтя необходимым даже поговорить или ответить на письмо. И бесполезно говорить, что сам Ри-Ё никогда не поступил бы так. Будь со своим другом – хоть вдвоём против целого мира. Верь любимому… Да какая разница!

Уважаемый Господин Ма-И…

Князь Ма-И…

Хорошо поиграли? Обоим – больно. Нет сил в чём-то его обвинять, подозревать, да и злиться… как Букашка может принять всерьёз слишком любезные слова Звезды? Стихи на веере, пришедшиеся близко к сердцу… сам виноват.

К приходу Учителя Ри-Ё успел взять себя в руки. Когда человек приходит в мир, никто ему справедливости и не обещает. Просто – нет судьбы.

И глядя, как Учитель пишет письмо, Ри-Ё думал о нём с нежной признательностью. Двор мог сколько угодно болтать, что Учитель – чужак и урод; никто из придворных болтунов даже изобразить не сможет такого бескорыстного благородства. Те, кто знает Учителя близко – Государыня, умный и злой насмешник Господин Ча, Князья Л-Та, чудесная девчонка Ви-Э – никогда не отзывались о нём непочтительно за глаза.

Он – вовсе не урод, хотя сам, кажется, верит в то, что безобразен. Боится связывать себя любовью. Но – не урод. Просто – немолод, не породист, как многие в Столице. Зато добр и умён – разве это меньше, чем смазливое лицо?

У него ведь тоже нет судьбы, как и у Ри-Ё… и он ни разу не высказывал сожалений вслух. Как же можно распускать при нём сопли?

Ри-Ё решил делать то, что надлежит – и будь, что будет. От прежней жизни всё равно остались только осколки – осколки иллюзий, осколки цветного стекла в пятнах крови…

В этом походе говорили по-лянчински.

Ри-Ё две луны подряд так часто слышал эту речь, что понимал – с пятого на десятое, без оттенков и тонкостей, но смысл схватывал. Говорить мучительно стеснялся. Слыша, как лянчинцы коверкают его язык, Ри-Ё легко представлял себе, как будет выглядеть его собственная попытка заговорить с ними на языке юга. Смешно и глупо как минимум. Ри-Ё не хотел быть смешным и глупым в глазах южан, в особенности – жестоких и заносчивых лянчинских аристократов.

Поэтому разговаривал он лишь с Учителем и Господами Ча и Л-Та. Или молчал. Только слушал. До тех пор, пока в приграничной деревушке, на постоялом дворе, не объявился Господин Дин-Ли и освобождённые военнопленные с юга.

Изнанка войны – вот как Ри-Ё это увидел. Изнанка северных побед – так даже вернее.

Север возвращал Югу рабынь. Вернее, Государь возвращал солдат Принцу Эткуру – у которого хватило храбрости, дерзости и наглости заключить с Кши-На мирный договор от собственного имени, против воли Льва, Государя Лянчина. Так говорили при дворе в Тай-Е – Ри-Ё надо было ослепнуть и оглохнуть, чтобы не слышать.

О Принце Эткуру говорили, что он предал интересы собственной страны ради северной женщины. Что он восхищён Кши-На. Что он ненавидит собственного отца и метит на трон в обход законных наследников. Что он безумен, что он слишком умён для южного варвара, что он считает Государя Кши-На своим личным другом, что ему было приказано убить собственного брата… И всё это было обычной смесью искажённых слухов, лжи и сплетен.

Ри-Ё никогда прежде не пытался разобраться в политике, но всегда разбирался в людях. Принц Эткуру казался ему усталым, нервным и не слишком-то сильным духом. Большого ума в нём не замечалось, но и безумным принц явно не был. И ещё: Эткуру не шёл против ветра – просто его ветер переменился. Ви-Э выглядела сильной и разумной не по годам – но Ри-Ё не мог представить себе отчаянную актриску в роли провокатора международного масштаба.

Мир или война между Лянчином и Кши-На, предательства и перевороты, какая-то глубокая трещина в нынешнем положении и времени – всё это было делом Господина Анну, а не Принца Эткуру. В сердце Господина Анну тоже горел образ некоей особы, ради которой он мог многим поступиться, но уж не любовь к великолепному Господину Ча и даже не жажда власти, а мотивы куда более глубокие и сложные заставили мрачного лянчинца совершать безумные и отчаянные поступки.

И он не предавал своей страны, как бы это не выглядело.

Хотя бы потому, что принял бывших пленных, даже никудышников. Человек, который думает о пленных, о детях своего народа, оказавшихся среди враждебных чужаков – не может быть предателем всей страны в целом. Предатель не думает о падших и попавших в беду – он думает о себе.

А они оба болели судьбами пленных – и Господин Анну, и Принц Элсу. И по тому, как Господин Анну принимал командование отрядом женщин и никудышников, Ри-Ё понял: возможно, именно в пленных, в их судьбах, всё и дело. В том, что Младший Принц, которого ещё звали Маленьким Львёнком, лянчинский аристократ, которого Ри-Ё считал лучшим из всех, сам хлебнул превратностей войны и невзгод плена. Юная женщина, смуглая гибкая лянчинка с всегда настороженным хмурым лицом, освещавшимся лишь когда к ней обращался её возлюбленный – бывшая в своё время телохранителем Принца Элсу, как говорили – следовала за ним, как тень. Её любовь, самоотверженная до самопожертвования, казалась Ри-Ё идеальной; то, как Младший Принц, невзирая ни на какие сословные правила, до готовности поступиться решительно всем, отвечает на эту любовь, вызывало у Ри-Ё восторг, смешанный с душевной болью.

Южане, думал он, могут пронести дружбу, любовь и верность через войну, плен, пытки, унижения и ужас. Их Принц принял девочку из солдат, совсем не ровню, почти плебейку. Только нашим хватает простого навета или сплетни, чтобы расторгнуть все данные обеты – а сословная разница разделяет людей, как стена бушующего огня.

И Ри-Ё восхищённо наблюдал за южными бойцами. Но они словно специально решили вести себя так, чтобы опровергнуть его очередную иллюзию.

Странно было видеть, как смущались телохранители послов. Бывшие пленные, прошедшие все ступени унижения, боли и бесчестья, выглядели более уверенно, смело и весело, чем привилегированные воины из свиты Принцев. Ри-Ё никак не мог понять, чем это вызвано: то ли нестерпимым чувством вины у тех, кто прожил более благополучно, то ли той странной смесью страха, похоти и злости, с которой многие из лянчинцев смотрят на любых чужих женщин вообще. Только присутствие Господина Анну в корне пресекало любые конфликты.

Свита послов угрюмо молчала и следила за любыми действиями женщин с болезненным любопытством. Бывшие пленные болтали и смеялись – может быть, чересчур весело, а оттого – нервно. У каждого и каждой была своя драматическая история; Ри-Ё, одолеваемый любопытством, не посмел заговорить с незнакомой женщиной, но набрался храбрости и обратился к северянину, высокому, бледному, темноволосому парню по имени И-Кен. И-Кен, конечно, не бывал в плену – он состоял в отряде вместе со своей подругой, милейшей Лурху, у которой вороные локоны вились колечками, а от улыбки появлялись ямочки на смуглых щеках.

Северянин, с точки зрения Ри-Ё, оказался не на месте. Северян среди освобождённых было человек десять – и да, Ри-Ё понимал, что они пришли вместе со своими подругами… но всё равно они все оказались не на месте. Что делать гражданам Кши-На в междоусобных варварских дрязгах? Это настолько хотелось выяснить, что Ри-Ё преодолел природную застенчивость.

– Уважаемый Господин И-Кен, – спросил он, улучив момент, когда Лурху ушла к лошадям, – вы – солдат? Я хочу сказать – раньше были солдатом Государя?

И-Кен усмехнулся.

– Почему – был? Я и нынче – солдат Государя.

– Но – на юге…

– И вы ведь – слуга Государя на юге, верно?

Ри-Ё чуть замялся.

– Я чего-то не понимаю…

– Вы чего-то не понимаете, – кивнул И-Кен. – Важных вещей. К примеру… а, впрочем, это, наверное, вам и не нужно.

– А она…

– Личный трофей, – сказал И-Кен странным, но давно знакомым Ри-Ё тоном. Слова солдата о наложнице, взятой в бою… О женщине, которая одновременно больше и меньше, чем настоящая жена. Ри-Ё подумал, что, вероятно, любой солдат любой армии мира будет говорить о таких вещах, как о моментах откровения. Если в войне и есть что-то хорошее, то только это. – Надо было оставить её в гарнизоне, но…

– Она говорила Господину Анну, что её приняли ваши родственники, – сказал Ри-Ё. – Это правда?

– Её жалеет моя Мать. Она страшно одинока и беззащитна.

Ри-Ё улыбнулся невольно.

– Лянчинки не кажутся мне беззащитными. Я видел, как Лурху работает палкой; думаю, с мечом она не хуже…

И-Кен покачал головой.

– Мечом не парируешь сплетню. С души Лурху содрали кожу. Ей больно от любого неловкого слова, да так, что боль скручивает её в узел. В это трудно поверить, но она… это очень личное, впрочем. Достаточно того, что Лурху только с помощью моей Матушки кое-как разобралась в том, что делать с собой. Лянчинки не умеют быть женщинами, их не учат быть женщинами; Лурху была отличным солдатом – и думала, что я сделаю её рабыней. Забитым животным. За то, что я не стал над ней измываться, она любит меня больше, чем я заслуживаю.

– Их правда проклинают родители? – спросил Ри-Ё смущённо. – Если они попадают в плен?

И-Кен кивнул.

– Она хочет просить прощения у отца?

– Нет. У матери.

– Но ведь… – начал Ри-Ё, но тут подошла Лурху. Она принесла миску с вафлями и чашку жасминового настоя, протянула И-Кену – и взглянула на Ри-Ё вопросительно.

– Расскажи Юноше, как тебе хочется увидеть мать, – предложил И-Кен, принимая чашку. – Юноша очень хочет понять лянчинок.

Лурху как-то смешалась, опустила глаза, поставила миску на широкий подоконник открытого окна, низкого, как во всех деревенских постройках, скользнула взглядом по земле в следах лошадиных копыт, по белёной стене трактира… сказала в сторону:

– В лянчинках нет ничего непонятного. Мне просто… я только… я не знаю, – и, наконец, заставив себя взглянуть Ри-Ё в лицо, сказала с заметным трудом, облизывая губы. – Прости, брат. Я не просто лянчинка, я… волк, в общем. Волчица. И мне низко любить мать… а я хочу. И я… виновата я перед ней. Вот и всё.

Ри-Ё чуть не провалился сквозь землю от неловкости. Он не ожидал и такой нервной искренности, и таких слов на грани откровения. Всё же северяне – сдержаннее и холоднее. Лянчинец может неожиданно выдать незнакомцу что-то с самого жаркого дна души – к этому трудно привыкнуть.

А Лурху не уходила, будто хотела говорить дальше.

– Вы мало видели женщин, Госпожа Лурху? – спросил Ри-Ё, преодолевая смущение.

– Дома? – спросила лянчинка спокойнее. – Много. Но мельком. Работающих рабынь. Рабынь старших братьев. Трофеи. Знаешь… вы, кшинассцы, не понимаете, насколько у нас женщина – ниже. Наверное… насколько скот ниже человека. По крайней мере – многие, многие… Ты живёшь так – и думаешь так, думаешь, как все, пока с тобой не случается метаморфоза… а когда меняешься – начинаешь понимать.

– Что это несправедливо? – спросил Ри-Ё.

– Что в плен не всегда попадают трусы. Что человек от метаморфозы не глупеет и не делается дрянью. И что можно по-другому. Хочется по-другому. И душе становится больно. Вспоминаешь… всякое.

– Я хотел бы вставить слово, Юноша, – сказал И-Кен. – Они, конечно, говорили, что хотят видеть отцов… Но я подозреваю, что они хотят видеть матерей. И ещё – они ведь не могут забрать всех женщин Лянчина туда, где на эти вещи существует совсем другой взгляд. Поэтому они готовы пытаться изменить свой мир – или умереть.

– Они идут на смерть…

– Ради тех, кто рожал их. Совесть мучает. И они, как люди, наделённые совестью – наши братья и сёстры по оружию. Совесть – это братские узы между разделёнными границами, верой и обычаями, верно?

Лурху взяла руку И-Кена и прижала её к своей груди. Взглянула на Ри-Ё без смущения – открытым взглядом.

– Это правда, брат.

– Вам было бы лучше в Кши-На, – сказал Ри-Ё тихо. – Не только вам, Госпожа Лурху – всем этим женщинам. Да?

Лурху пожала плечами.

– Не знаю обо всех. Но… говорят, быть в Кши-На девкой почётнее, чем в Лянчине – матерью. Ну что… мы останемся, а другие? Это как слепота – слепого хочется взять за руку и дать ему ощупать… то, что правильно.

Закончить разговор Ри-Ё не удалось – его позвал Учитель. Но Лурху успела объяснить вдесятеро больше, чем сказала словами.

Это будет не дворцовый переворот и не бунт. Это – они собираются умереть за признание людьми их матерей. Это свято – и вот отчего с ними северяне, Учитель, аристократы…

Так Ри-Ё почувствовал огненное дыхание грядущей войны раньше, чем произошла первая стычка.

Запись №143-02; Нги-Унг-Лян, Лянчин, местечко Радзок, усадьба Львёнка Хотуру ад Гариса

Усадьба – настоящий форпост. Феодальный замок с поправкой на местный стиль. Крепость посредине воюющей страны. Вокруг крепости ничего не растёт метров на триста: всё вокруг должно просматриваться и простреливаться. Львёнок живёт на собственных землях не слишком спокойно.

Дозорная башня – единственное, что можно разглядеть из-за крепостной стены из светлого песчаника. Сама стена – высотой около десяти метров и в зубцах бойниц. Подъёмная решётка и окованные железом массивные ворота ведут на крепостной двор. Над воротами – синее знамя с белой звёздочкой, небеса Творца со звездой Элавиль, путеводной звездой Прайда У решётки дежурит стража – четверо волков, вооружённых до зубов.

Наш отряд производит на стражу впечатление. Оцениваются знаки Прайда, труп поперёк седла, женщины, потерянный Ориту и его ошалевшие люди. Стража явно думает, открыть ли ей ворота или лучше дёрнуть во двор, опустить решётки и приготовиться к осаде.

– Братья, – дружелюбно и милостиво окликает Анну, – Львёнок Хотуру дома?

– Ты – Львёнок из Чанграна, старший брат? – осторожно говорит молодой боец. – А кто это с тобой?

– Львята Льва, – отвечает Анну таким непринуждённым тоном, будто не понял вопроса. – Пятый Львёнок и Маленький Львёнок. И их не годится держать за воротами.

– Это так, – еле выговаривает Ориту.

– Инху мёртвый… – как-то задумчиво, нерешительно говорит стражник.

– Ваш Инху оскорбил величие Прайда, – говорит Элсу. – И пытался обнажить оружие, чтобы убить меня. Я – любимый сын Льва Львов.

В его тоне столько жестокой надменности Прайда, что стражники больше не спорят. Нам открывают ворота – и отряд въезжает в крепость.

Двор мощён каменными плитами. Мрачно, пыльно и тесно; постройки из тёсанного камня – на расстоянии пары конских корпусов друг от друга, зато двор покрывает тень даже около полудня. Самое высокое сооружение – сам… донжон, я бы сказал, со сторожевой башней в виде штыка, потом – маленький храм с угрюмым ликом Творца в солнечном диске над входом. Дальше – конюшни, казарма, колодец… Между двумя постройками – лоскуток зелени, белым облачком цветёт миндаль и реденько алеет пара довольно чахлых деревьев т-чень: на затоптанной траве под деревьями возятся дети. Родничок бьёт в каменное корытце – и по ступенчатым желобкам стекает куда-то на задний двор, где теряется из виду. Самое широкое пространство – что-то вроде плаца напротив входа в храм. На краю плаца, к сооружению из жердей и вкопанных в землю столбов, вроде коновязи, привязаны – между столбами, за запястья, спина к спине – двое мальчишек, едва во Времени, одетых только в полотняные штаны длиной чуть ниже колена, босых. Их полунагие тела – в свежих синяках и царапинах, лиц не видно – головы опущены.

Под навесом у казармы волки играют в местную игру – похоже то ли на домино, то ли на нарды – и отвлекаются на нас. Рабыня с татуированным лицом и голой татуированной грудью, в одних складчатых шароварах, роняет глиняный кувшин и бежит опрометью куда-то за угол. Четверо волчат, отрабатывающих удары на палках, опускают палки и дико пялятся на наших девочек и на северян, я подозреваю. Редкое зрелище.

– Позовите Хотуру, кто-нибудь! – приказывает Анну.

Эткуру, Элсу и Кору подъезжают ближе к нему. Мои северяне останавливают лошадей рядом со мной.

– Оу, – еле слышно говорит Ар-Нель на языке Кши-На, – откуда у меня такое чувство, что драка может приключиться прямо сейчас – и я в этой драке кого-нибудь убью впервые в жизни?

– Интуиция, наверное, – подхватывает Юу в тон.

Тут и появляется хозяин усадьбы – хотя никакая это, чёрт бы её взял, не усадьба, а Хотуру – не помещик. Я затрудняюсь подобрать аналог его роли. Наместник?

Ему – лет сорок или около того; он заматерел и выглядит очень брутально, как случается с основательно подтверждёнными мужчинами, проводящими много времени в тренировках и спаррингах. Лицо, почти квадратное из-за квадратной нижней челюсти, узкие глаза, губы тонкие. Его волосы спрятаны под тёмно-синюю «бандану», на нем шаровары и что-то вроде короткого халата или кимоно, тканого пёстрым, сине-зелёно-чёрным геометрическим орнаментом. С ним – пожилой бесплотный священник с львиной бляхой поверх широкого балахона, пара бесплотных помоложе – то ли служек, то ли секретарей самого хозяина, и высокий хмурый парень лет двадцати. Сын, наверное – его скуластая угловатая физиономия изрядно похожа на суровое лицо Хотуру.

– Эй, кто… – начинает Хотуру и осекается.

– Я тебя помню, – говорит Элсу, и его жеребец пританцовывает под ним. – Ты – тот Хотуру, о котором отец мой, Лев Львов, сказал на Совете Старших Прайда: «Граница заперта их мечами…»

Хотуру расплывается в улыбке, которую издали можно принять за искреннюю.

– Творец мой оплот! – восклицает он. – Маленький Львёнок, любимый брат! Ты живой! Ты цел! С тобой – старшие братья! Счастливы наши звёзды – и возрадуется Прайд!

– Очень славно, – говорит Элсу, и я понимаю, что этот честный и отчаянный парень может быть здорово неприятным, когда захочет. – Ты знаешь меня – значит, твои люди больше не будут пытаться оскорбить Прайд в моём лице?

– Любой, кто посмеет, будет наказан! – заверяет Хотуру, прижимая руки к сердцу.

– Уже, – Элсу указывает на волков, снимающих труп с седла.

– Нашим людям нужна пища, нашим лошадям нужен корм, всем нужна вода и отдых, – говорит Эткуру. – И твой долг – принимать детей Прайда как полагается.

Я думаю, что не слишком приятно говорить с земли с теми, кто верхом – получается снизу вверх – но Хотуру, так и не отнимая рук от груди, заверяет, что ему радостно, почётно и он готов.

И его свита кланяется. А волки кланяются в пояс. Хотуру приказывает устроить всех, наши бойцы обоего пола, наконец, спешиваются, а рабыни, укутанные по самые глаза, тащат мешки с «кукурузой» для лошадей, сыплют в колоды около конюшен…

Ар-Нель, оказавшись около меня, тихо говорит:

– Здесь умеют лгать, улыбаясь.

– Тоже так думаете? – говорит Юу.

Ар-Нель кивает – и нас приглашают под навес. Деревянный помост там застелен потёртым ковром, валяется куча подушек, сшитых из кусочков кожи, и на круглой столешнице, снабжённой низенькими, в спичечный коробок, ножками, стоит плетёная корзина – или ваза – с сушёными фруктами и орехами.

И Элсу так и идёт рядом с Кору, а Эткуру заминается. Думает, позвать ли Ви-Э, а если да, то как.

– Возьми её, брат, – говорит Анну, проследив его взгляд.

И мы все – в обществе двух женщин – заходим под навес и садимся на ковёр. Только тут Хотуру осмеливается спросить:

– Братья, я не понимаю… Есть с рабынями и язычниками за одним столом? И те… ваши люди… среди них…

– Наши братья и сёстры, пленные, которых нам отдал север, – говорит Анну холодно. – Чего ты не понимаешь? Никого никогда не терял?

– Пленные… – Хотуру натянуто улыбается. – Маленький Львёнок, это с тобой…

– Мой оруженосец, – говорит Элсу, и его глаза темнеют. – Не начинай, брат. Она спасла мне жизнь и больше, чем жизнь. Не смей унижать её.

Кору подбирается, как кошка перед прыжком. Элсу обнимает её за плечи, но так, чтобы не помешать вытащить нож. Хотуру и его свита пытаются сделать хорошие мины.

– Прости, брат, – говорит Хотуру почти заискивающе. – Ты собираешься в Чангран с этой женщиной? Вы с ними собираетесь возвращаться к Прайду, братья?

– Собираемся, – говорит Анну. – Они – это и есть Прайд. Волки – братья Прайда. Разве нет?

– Они же не волки… – Хотуру мнётся. Хочет спросить напрямик, но боится, не смеет.

– Да простит меня Львёнок, – подаёт голос пожилой бесплотный, – а язычники? Они-то никакого отношения к Прайду не имеют…

– А, – смеётся Анну. – Они – послы. Барсята. Добродетельные парни, жаль, пропадают в безверии…

Анну быстро переглядывается с Ар-Нелем. Ар-Нель улыбается.

– Уважаемый Господин Хотуру, – говорит он по-лянчински, тщательно произнося каждый звук, – я, Барсёнок Ар-Нель, восхищён вашими братьями по вере. Они – достойнейшие люди, мы непременно найдём истину вместе.

Хотуру смотрит на него потрясённо, его сын – восхищённо, бесплотный не без язвительности спрашивает:

– Ты готов принять истинную веру и спасти душу?

Ар-Нель кланяется, по-лянчински прижав ладонь к груди.

– Безусловно. Как только я приду к убеждению, что вера истинна. Разве я могу сомневаться в истине, если она будет доказана должным образом?

Это интересно. Даже Хотуру чуточку расслабился.

– Ты хочешь побеседовать о вере? – спрашивает бесплотный, сменив язвительный тон на отеческий.

– О да! – восхищённо соглашается Ар-Нель. – И о поступках, к которым приводит ваша вера, почтенный.

Я бы ему поаплодировал, если бы позволяло место и публика. Сноб Ар-Нель ради дипломатической игры назвал «почтенным» такого презренного типа, как никудышник… Хотя, возможно, он думает о Соне.

Бесплотные рабы приносят вино, лепёшки, от которых пахнет не северными вафлями, а настоящим горячим хлебом, и большое блюдо с тушёным мясом. Никто, впрочем, до еды почти не дотрагивается, только Элсу берёт из корзины горстку орехов и сухих ломтиков плодов т-чень. Бесплотный священник поощрительно улыбается.

– Мы можем говорить о вере, можем говорить о доблести и о добродетели. Ты – редкостный язычник. Признаюсь, я до сих пор считал таких, как ты, упрямыми глупцами…

– Что вы, почтенный, – возражает Ар-Нель с лёгкой улыбкой. – Я всегда готов прислушиваться к слову истины. Вы позволите мне спрашивать?

Бесплотный важно кивает.

Диспут отвлёк общее внимание. Волки Хотуру ушли от наших девочек, предоставив им устраивать и кормить лошадей – с облегчением ушли, кажется – и слушают, даже, похоже, заключают пари. Дети постарше, вооружённые деревянными саблями, рассаживаются на краешке помоста. Ар-Нель говорит:

– Кто те Юноши, которых я видел привязанными к столбам на солнцепёке, и в чём заключается их вина? Полагаю, так можно обойтись с людьми лишь в наказание.

– Это – деревенские мальчишки, замеченные в запрещённом и непристойном поведении, – объясняет бесплотный. – Они дрались между собой, подобно животным во время гона.

Юу непроизвольно сжимает кулаки, Ар-Нель чуть качает головой.

– Бои запрещены?

– Такие бои запрещены самим Творцом, – изрекает бесплотный. – Кто опускается на уровень бессловесного скота, тот подвергает сомнению собственное мужское естество.

Анну морщится, Элсу и Эткуру переглядываются.

– Плебс спаривается, как скот, – говорит Хотуру, досадливо морщась и посматривая на Львят виновато. – Сотня лет истинной веры не научила плебс нравственности – да Прайд ведь всегда закрывал глаза на это. Пусть холуи плодятся, как знают. Но эти двое – они из сравнительно приличных семей: сын деревенского старосты и сын трактирщика. Их отцы могут себе позволить купить сыновьям женщин – но щенки потакают своим звериным инстинктам…

– То есть, каждый из них хочет, чтобы его дети родились не от рабыни, а от подруги, – говорит Ар-Нель.

– Каждый из них сам хочет быть рабыней, – брезгливо говорит бесплотный.

– Если их отцы не заплатят за их жизни по три сотни «солнечных» до завтрашнего утра, – говорит Хотуру, – они и станут рабынями Прайда. То есть, их желание осуществится.

– Эта истина не бесспорна, – говорит Ар-Нель.

– Почему? – бесплотный, кажется, искренне удивлён.

– По многим причинам, – говорит Ар-Нель совершенно безмятежно. – Во-первых, я не уверен, что вы верно трактуете мысли и желания этих Юношей. Во-вторых, мне кажется, что Творец, создавая любого из людей, имел в виду не товар на продажу…

– Ты отрицаешь, что человеческий мир разделён на свободных людей и рабов? – спрашивает Хотуру.

– Нет, – говорит Ар-Нель. – Но ведь это – Юноши, рождённые свободными. Они не военнопленные. Они не крали, не убивали, не предали. Они на своей земле.

– Они совершили преступление против нравственности, – говорит бесплотный.

Ар-Нель улыбается. Здешние расслабились и думают, что разговор уже закончен, а наши ждут, что Ча отмочит – они его достаточно хорошо знают.

Ар-Нель берёт лепёшку и отламывает кусочек.

– Скажите, почтеннейший, – говорит он бесплотному священнику, – верите ли вы в то, что Творец создал мир совершенным?

Бесплотный тут же важно кивает.

– Конечно, – говорит он. – Как же иначе? Творец совершенен по своей природе – и его создание достойно создателя, как безупречное оружие достойно руки мастера.

– Это бесспорно, – говорит Ар-Нель. – Бесспорно также, что Творец вложил в тварей земных и человеческие сердца побуждения, помогающие им выжить, не так ли? Он вложил в барса и льва побуждение нападать на оленей и буйволов, чтобы они могли питаться мясом, а в оленя и буйвола – побуждение бежать при виде льва и барса, чтобы спастись от гибели… Верно ли?

– Конечно, – чуть удивлённо подтверждает бесплотный. – Верно.

– Он, Владыка Небес, также вложил в тварей земных страсть сражаться, побеждать и делать своих соперников матерями своего потомства, – продолжает Ар-Нель. – И лев, и ничтожная мышь ведут себя так.

– Да, – снова подтверждает бесплотный. Кажется, он начал подозревать подвох.

– В наши души он, Творец, тоже вложил благородную жажду битвы, – говорит Ар-Нель. – Стремление победить. Кто этого не чувствовал?

У бесплотного багровеет лицо.

– Это не человеческая, а скотская страсть! – заявляет он. – Человеческий грех!

– Простите мне злое слово, почтенный, – говорит Ар-Нель печально, – но лично вы не можете судить об этом. Вам не случалось чувствовать, как сам Государь Небес направляет ваш меч.

Бесплотный озирается, ожидая поддержки среди правоверных, но правоверные слушают Ар-Неля со странными лицами. Напряжённо и внимательно.

– Разве мои слова оскорбляют Творца, Уважаемые Господа? – говорит Ар-Нель, обращаясь уже к Хотуру и его волкам. – Поверьте мне: я, хоть и язычник, люблю его, Отца Мира, всей душой. Я благодарен ему за то, что он создал мир совершенным.

– Это странно слышать, – говорит сын Хотуру, пытаясь скрыть восторг. – Ты и вправду добродетельный человек.

– Ар-Нель как брат мне, – говорит Анну.

– Вы ведь понимаете меня? – говорит Ар-Нель волкам. – Вы все знаете, что такое священное упоение боя, правда?

Волки нервно хихикают и шушукаются.

– Бой благословлён Небесами, – говорит Ар-Нель, и его глаза горят. – Сам Творец смотрит на бойца с высоты.

– Это так, клянусь Творцом! – не выдерживает молодой волк, вскинув сжатый кулак. – Это правда!

Его друзья переглядываются.

– Творец разрешил бой за продолжение рода и благородному льву, и мыши, – продолжает Ар-Нель вдохновенно. – Вам, волкам и Львятам – но ведь и деревенским буйволам тоже. Если они – не обрезанная скотина, то зов крови влечёт их в схватку. Разумно ли – обрезать кровных бугаёв, у которых будут телята, только из-за того, что они сшиблись рогами?

Волки посмеиваются. Им страшновато и приятно это слушать – кто бы мог подумать?

– Ты клонишь к тому, что я неправ? – подозрительно спрашивает Хотуру.

Ар-Нель поспешно отрицательно мотает головой – прядь выбивается из косы.

– Что вы, Уважаемый Господин, великолепный Львёнок! Я боюсь, что вас ввели в заблуждение. Мои друзья, прекрасные Львята Льва, учили меня богословию на лянчинский лад – и я вижу, что почтенный служитель Творца судит о Юношах по себе, а не по Небесной истине.

– И всё-таки деревенские не смеют! – возмущается Хотуру, но как-то формально.

– Вы, Уважаемый Господин, сто лет отучаете буйволов бодаться, отпиливая телятам рога – а новое поколение вновь рождается с рогами, ибо отроду данное оружие – воля Творца, – говорит Ар-Нель. – Получается, что вы убеждаете себя в истине, а сами отрицаете заветы Небес.

Волки потрясены. Сын Хотуру – тоже. Сам Хотуру смотрит на Ар-Неля во все глаза, а бесплотный кричит:

– Ты – грязный язычник!

– Да, – кротко говорит Ар-Нель. – Я язычник, но я ищу истинную веру. Я слышал от Львят Льва о Творце, о том, что он совершенен и милосерд к следующим его Путём. Я знаю от них и знаю собственным телом, что путь Юноши и Мужчины – это путь бойца. Как можно его запрещать? Это богохульно.

– Твой северянин – исчадье тьмы, гуо! – заявляет бесплотный нашему Анну, от волнения срываясь на фальцет. – Ты слышишь? Он всё извращает, он извращает Святое Слово!

– В чём? – спрашивает Анну насмешливо. – Опровергни, Наставник.

– Люди не должны уподобляться скоту!

– То есть, не должны сражаться? Вы слышите, волки? – хохочет Анну.

– Не должны брать женщин в драке!

– Вы не брали женщин в бою, волки? Кто-нибудь говорил вам, что это грех?

– Война есть война… – бесплотный запутался. – Волки есть волки, а чернь есть чернь…

– Чтобы кто-то мог купить рабыню, кто-то другой должен взять её в бою, – говорит Анну. – Никто никогда не говорил мне, что рабыни, взятые в бою для Прайда – это плохо.

– Это – для Прайда…

– Я был прав, – подытоживает Анну. – Я понял, Хотуру – то, что говорят бесплотные – ложь. Погоди, я ещё пойму, зачем им это…

– Я понимаю, – вдруг говорит сын Хотуру. – Чтобы запретить сражаться. Чтобы запретить сражаться МНЕ! Пришить мою душу к своему балахону! А, пропасть! У волков женщины, взятые в бою, а у меня – купленные рабыни! Кто не был на войне – у того нет ничего! – он уже кричит. – Отец, мои сверстники брали женщин в бою, а я получаю то, что уже принадлежало другим!

– Мы давно не воевали, – неожиданно зло говорит волк из свиты Ориту. – Наши рабыни – обрезанные деревенские девки и подранки. У моего отца были военные трофеи и восемь детей, а у меня подохли две девки, а третья скинула ребёнка!

– Деревенские холуи дерутся, только отвернётся Наставник, – говорит другой волк, немолодой и со шрамом на лбу. – Львятам Льва не годится лгать – я скажу, что думаю. Разве плебс заключает сделки? Как бы не так! Сперва их щенки грызутся между собой, а потом они приходят в храм, приносят пожертвование за удачную покупку рабыни и клянутся, что это был не поединок, а бедный человек продал своего сына соседу…

– Дальше так пойдёт – деревенские мальчишки будут сильнее волчат…

– Эти девки – с тобой, Львёнок Льва – они боевые трофеи? Вот, смотри, Наставник, как это должно выглядеть!

Вокруг помоста под навесом – толпа. Кричат уже все, беседующие вскочили на ноги, диспут превратился в митинг и грозит перерасти в свалку.

– Эти девки прокляты Творцом! – вопит бесплотный. – Посмотрите на их лица! Бесстыжие твари, да ещё с оружием!

– Это волки! – кричит Элсу так, что я понимаю: командный голос он вполне может выработать. – Это такие же волки, как все волки! Кто может поручиться, что его ждёт в бою? Он может быть ранен, убит, покалечен, может стать чужим трофеем! Вас учили бросать братьев?! Так вот, лично я братьев не бросаю!

– Любимый братец, – говорит пожилой волк из местных. – Чангранский Львёнок, чистый Львёнок, живи счастливо… Я вот не знаю, что сталось с двумя моими братьями…

– А если они были в плену и боятся вернуться? – говорит Кору тихо, но все почему-то её слышат. – Если они боятся, что ты проклянёшь их? Они же любят тебя… как я – своих братьев и своего командира.

– Мы не отрекаемся от братьев! – говорит Анну. – Если брат не предал – то и мы его не предадим. А тот, кто называет наших братьев, которые сражались за Прайд, бесстыжими тварями – сам богоотступник!

– Уважаемый Господин, – говорит Ар-Нель Хотуру, – скажите мне, вы ведь не отреклись бы от своих сыновей или от своих братьев, если бы с ними случилась беда? Ваш сын – прекрасный Юноша, но пути Творца неизвестны никому. Неужели вы отреклись бы?

Хотуру поправляет ворот на шее. Он совершенно потерян.

– А вы, Господа? – обращается Ар-Нель к толпе. – Среди вас ведь только честные бойцы, верно? Нет предателей? Вы бросили бы брата? Друга? Не приняли бы его калекой или женщиной?

Волки вопят, кто-то выдёргивает меч из ножен:

– Львёнок Льва, я с тобой!

– Будут битвы? Будут?

– Мы покончим с ложью, – говорит Анну. – Битвы будут.

– Уважаемый Господин Хотуру, – говорит Ар-Нель сердечно, – отпустите деревенских Мальчиков домой. Они, их родители и их дети будут благословлять ваше имя, поверьте мне.

Раньше, чем сам Хотуру успевает среагировать, его сын спрыгивает с помоста, обнажая кинжал. Он подходит к ошалевшим мальчишкам и режет верёвки. Мальчишки переглядываются – и грохаются ниц. Ар-Нель проскальзывает сквозь толпу к ним, садится рядом на корточки:

– Скажите мне, – говорит он, поднимая одного из них за плечи, – вы будете благодарны Господину, который справедлив к вам?

– Ты – посланец Творца, – шепчет парень. Слёзы текут у него из глаз.

Его друг вскакивает, делает несколько быстрых шагов и преклоняет колени перед помостом – его лицо подвижнее и живее, он, кажется, уже смекнул, что надо делать.

– Львёнок, да продлит Творец твои дни во сто крат, – говорит он с восхищением, которое усиливает искренность радости, – этот чужой парень, этот язычник, он верно тебе сказал! Мы будем за тебя молиться, наши дети, наши внуки, мы соседям расскажем…

Хотуру поражён. Мальчишка кланяется земно.

– Ты был прав, кажется… – бормочет Хотуру.

– Я готов верить в истину, – говорит Ар-Нель воодушевлённо. – Я хочу принять вашу истинную веру. Уважаемый Господин, мы вернём миру истину, страсть и битвы, правда?

– Эй, – говорит волк коленопреклонённым деревенским, – брысь отсюда!

Кто-то открывает ворота. Мальчишки удирают, взявшись за руки. Волки свистят им вслед и хохочут. Девочки Анну смешались с толпой. Случается момент общего экстаза, всем хочется вина, драться и петь песни, Анну и сын Хотуру обнимают Ар-Неля – и он не возражает, Юу рубится на палках с кем-то из волков, а куда делся бесплотный священник-Наставник со своими служками, я за всей этой суетой не заметил.

Это нехорошо.

– Эткуру, – говорю я Львёнку, который ближе. – Надо бы закрыть ворота за запор.

Эткуру смотрит на меня, улыбаясь. Машет рукой, отмахиваясь от тревожных мыслей, как от мух.

– Кому понадобится – тот всё равно их откроет, – говорит он. – Или найдёт другой способ смыться. Но знаешь, Ник, Анну обо всём позаботится. Он умный, он ведёт себя спокойно – значит, он обо всём уже подумал.

– Я не буду спать этой ночью, Учитель, – говорит Ри-Ё мне в самое ухо.

– Вот безумие! – смеётся Ви-Э. – Ар-Нель, я тоже хочу принять истинную веру! Эткуру, ты же поможешь мне, миленький?

Северяне – закоренелые вольнодумцы, никому из лянчинцев и в голову не приходит, что в такие вещи можно играть. Шуточки наших скептиков принимают всерьёз; южане вообразили, что обратили «упрямых язычников» в истинную веру – и сами обрели откровение.

Новообращённые во многих человеческих культурах воспринимаются избыточно серьёзно.

Во двор вытаскивают глиняный сосуд с вином – вместимостью литров в тридцать. Волки Хотуру режут коз. Форменный импровизированный праздник – напряжение между девочками и волками сошло на нет, волки, девочки и Львята передают друг другу круглые оловянные чаши, толкаются и хохочут. Крутые кудряшки шальной девчонки, отросшие по плечи, перевязывают чёрной «банданой» – и она рубится на палках с юным волчонком под хохот и свист его старших товарищей. Девчонка хорошо повоевала, волчонок войны ещё не видел – она выбивает его оружие в три удара. Он возмущается, она возвращает ему палку – и снова выбивает в три удара, и волки смотрят восхищённо, горящими глазами, а девчонка улыбается победительно и поглаживает пальцами короткий светлый шрам на скуле…

Этот шутливый спарринг очень многое решает и меняет.

– Тхонку, тебя женщина победила! – потешаются волки, но Тхонку и не думает лезть в карман за словом.

– Это не женщина… в смысле, не рабыня какая-то там! Это – мой бывший старший брат, да ещё и воевавший! – говорит он важно. – Разве Творец покарает того, кого брат учит сражаться? Ведь новичок всегда проиграет ветерану…

– Хитрый шакалёнок! – смеётся девчонка, толкает его в плечо и протягивает чашу с вином.

И всё.

Запреты и недоверие ломаются с треском.

К вечеру лянчинцы – и здешние, и наши – пьяны в хламину, весело злы, накручены и испытывают друг к другу чувства, далёкие от братских.

Пьяный Мингу, сын Хотуру, рубится с трезвым Юу, огребает палкой по лбу, хихикает, трёт шишку и упрашивает Юу остаться или взять его, Мигну, с собой. Юу снисходителен и ироничен – пытается подражать Ар-Нелю, но не говорит ничего по-настоящему злого – Мингу ему симпатичен и смешон.

Под навесом, где горят плошки и роится поющая мошкара, Хотуру пьёт с Эткуру, стараясь не смотреть на нетатуированное и открытое лицо Ви-Э, перебирающей струны тень-и рядом со своим господином. Улыбается умильно, почти заискивающе, говорит:

– Львёнок Льва, ты ведь и сам понимаешь, что мальчишкам нечего делать тут, в этой дыре, когда войны с Кши-На может и не быть… да и какие из кшинассцев трофеи! Хрупки, ломаются… не знаю, каким чудом ты взял такую – другим-то не везёт. Да ну! Прайд всегда смотрел на юго-восток – ты, Львёнок Льва, замолви слово там, в тени Престола, а? Возьмёшь ли его… на юг?

– Кши-На… гибкий клинок, – мурлычет Эткуру, гладя волосы и плечи Ви-Э, наплевав на обычаи и этикет Лянчина. – Для верной руки… Мы с кшинассцами весь мир уложим в пыль, если все будут блюсти договор… И твой сын… он мно-ого увидит… Такие победы… Ты пожалеешь о своём возрасте, брат!

– Рано, миленький, рано, – пытается предостеречь Ви-Э, но мало кому удавалось заткнуть Эткуру, когда он под газом. Глаза у Пятого Львёнка горят, он смотрит в темнеющие небеса, улыбается мечтательно.

– Видишь, Хотуру – я и северян могу убедить в чём угодно! Весь мир будет наш – истинная вера, совсем истинная, без лживых бредней всякой продажной дряни…

Хотуру пьёт, кивает. Вечер пахнет свежо и сладко, яблочным запахом весенних южных сумерек. Небо наливается лиловыми чернилами близкой ночи. Двор заполняют длинные тёмные тени, волки зажигают факелы, лица в мечущемся факельном свете становятся нежнее, бои похожи на танцы.

Дерутся и обнимаются. Пытаются выяснять отношения. Шутливые поединки заводят южан сильнее, чем северян – и южане не знают, что делать с этим возбуждением, у них нет опыта. Пытаются справляться, как могут.

Наш Олу, с отличным фингалом, украшающим одухотворённую страстью физиономию, прижал плечами к стене девочку с чёлкой, в проклёпанной сталью куртке, закрывающей грудь, как кираса, говорит жарко и умоляюще:

– Келсу, я… я тебя рабыней не считаю, ты не думай. И… не я тебя резал, это не против Завета… Я всех своих девок продам, раздам… честное слово… ради тебя…

Келсу не отталкивает его, но и только. Говорит с улыбкой печальной и циничной:

– Отпусти меня, Олу. Твои трофеи – товар: «Продам, раздам!» Знаешь, я хочу держаться подальше от братьев… лучше уж северяне. Лучше уж быть бесплотным, лучше всю жизнь жить одной, лучше не оставить ни детей, ни следа… но чтобы никто не предал.

Обветренная физиономия Олу кривится как от сильной боли.

– Прокляни меня Творец, я братьев не предавал, Келсу!

– Я не брат.

– Я тебя хочу!

– Это грешно. Это действительно грешно – называть себя братом, обещать луну с небес, ночью взять, а к утру корчить из себя праведника… Так и язычники не поступают.

– Я не знаю, как тебе доказать, – говорит Олу, и я вижу на его щеке блестящую влажную полоску. – Ты же не поверишь, что я не стал бы утром…

– Докажешь в бою… если не передумаешь, – режет Келсу и легко высвобождается из рук Олу. Уходит – и Олу с тоской смотрит ей вслед, а потом идёт пить: хозяева притащили шестой кувшин.

Медный удар гонга с храмовой башни встряхивает, как стакан холодной воды в лицо – долгий тягучий звук плывёт над всеми мирскими шумами, кажется, целую минуту. Лянчинцы опускаются на колени, смотрят на небо: звезда Элавиль, Око Творца, она же – близкая к Нги-Унг-Лян Вега, голубая и холодная, мерцает и дрожит над башней храма. Волки словно разом протрезвели – их лица вдохновенны, кажется, им неловко от собственной неожиданной храбрости и свободы, они смущены, как дети, остановленные окриком во время шалости. Ар-Нель преклоняет колени вместе с лянчинцами, смотрит в небо отрешённым задумчивым взглядом; Ви-Э следует его примеру. Остальные северяне собираются вокруг меня, в тени сторожевой башни. Они еле притронулись к вину, настороже и встревожены.

– Учитель, южане с ума посходили? – спрашивает Ри-Ё шёпотом, осторожно дёргая меня за рукав. – Что это с ними?

– Дорвались, – говорит Дин-Ли, еле заметно улыбаясь. – Сегодня следует спать вплоглаза. Неизвестно, что им взбредёт в голову.

– Ча доиграется, – ворчит Юу еле слышно. – Руку по локоть суёт прямо в пасть…

Я киваю. Ар-Нель – любитель играть с огнём. Его авантюра так перевернула всё с ног на голову, что я пока не понимаю, хорошо ли, полезно ли то, что он делает.

Если лянчинцы заподозрят его в кощунстве – Ар-Нелю не жить.

Но вдруг он не кощунствует?

* * *

С тех пор, как люди Львят пересекли границу Лянчина, Кору слишком часто чувствовала страх.

Никак не получалось его в себе заглушить.

Иногда к нему примешивалась ледяная расчётливая злость, иногда злость проходила, сменившись приступом страстной нежности к командиру, но страх существовал фоном для всего. Такого страха Кору не ощущала ещё никогда, даже в том бою, который они вместе с Маленьким Львёнком проиграли, даже в плену, даже в моменты, которые казались ей самыми нестерпимыми в жизни.

В бою по-настоящему бояться некогда.

После последнего боя… было слишком много всего.

Потом была надежда, настолько яркая и тёплая, что все неурядицы и мытарства казались мелкими препятствиями. Кору истово ждала. Дождалась. И все тяжёлые, грязные и унизительные события прошедшего года смыла любовь.

И вот теперь, с того момента, когда, кажется, можно было бы уже позволить себе стать счастливой, более счастливой, чем вообще возможно на земле, а не в эдеме – счастье вытеснил страх.

И Кору печально призналась себе, что боится своих братьев гораздо сильнее, чем врагов.

Ей теперь снились ужасные сны. Окровавленные человеческие тела с содранной кожей, клубки кишок в крови на каменных плитах, отрезанные головы, слепо смотрящие с шестов слепыми глазницами – и всё это имело отношение к ним: к Кору и её командиру.

Это с них сдерут кожу и бросят ещё живое мясо на корм собакам. За то, что выжили, хотя должны были умереть, за то, что они прикасались друг к другу, но хуже того – за то, что они друг друга любят. Маленький Львёнок – и падшая тварь, военный трофей. Во сне Кору кричала, что её командир не виноват – это Творец сделал его великодушнее, чем смеет быть Львёнок Льва – но никто не слышал её воплей. Совсем как в жизни.

И за собственное тело, как и после того боя, Кору боялась меньше, чем за тело командира. Будто бы Маленький Львёнок стоял под дулами ружей в одной рубахе, а сама Кору смотрела на это, связанная по рукам и ногам – и не могла ничего сделать. Вот что было мучительнее всего.

Кору жалела, что не убедила своего командира остаться на севере – но понимала, что ей бы и не удалось его убедить – кровного Львёнка, который не может прятаться по углам, когда нужно сражаться за истину.

У Кору вызывала нестерпимую тоску мысль о том, что она может не успеть родить от командира ребёнка. Этого больше всего хотелось – его ребёнка, ему ребёнка, облечь свою любовь и преданность в живое тело, в кровь из крови их обоих.

Кору парадоксальным образом радовала её новая ипостась. Оказалось, что метаморфоза уничтожает расстояние между любящими людьми – а всё, что Кору знала о метаморфозе раньше, оказалось ложью, выдуманной Наставниками-богоотступниками.

Когда командир сказал ей, что многие Наставники оказались лжецами и предателями, Кору поверила тут же и безоговорочно. Маленький Львёнок воспитывался среди Старших Прайда, он знать не знал о многих вещах, которые обсуждались кругом ниже – но Кору с детства слышала страшные сказки, в которых, кроме прочих чудовищ, описывались Наставники-отступники. Эти исчадья в человеческом облике сперва продавали за деньги собственную плоть, а потом, за власть – и собственную душу. Об этом рассказывали старые бойцы – а значит, это не могло быть ложью. Впрочем, сам Маленький Львёнок тем более не мог ошибаться – Кору не сомневалась в его непогрешимости.

Разумеется, всё, чему отступники учили юных бойцов, было нашёптано им владыкой преисподней, мерзкой тварью, ненавидящей человеческий род. Из-за этого волчата не могли должным образом переносить удары судьбы, ломаясь при первом порыве урагана. Из-за этого сама Кору в начале метаморфозы чувствовала себя раздавленной крысой в крысоловке, а её командир был потерян, нервен и зол… Впрочем, может, Маленький Львёнок вёл себя жестоко и несправедливо, потому что Кору безобразно расклеилась, как знать…

А она расклеилась, распустила сопли и пала духом, потому что ей вдалбливали с раннего детства: пленный, а тем паче – девка – всего лишь шлак, отходы войны, помои, грязь… Даже не страшно, просто безнадёжно и нестерпимо – больно, стыдно, дико, одиноко настолько, будто все люди мира исчезли в одночасье – никто не поможет, да и не заслуживает она помощи, такое было отвратительное чувство… И вдруг помогли – враги.

Кору никогда и никому не призналась бы в этом, но с благодарностью северянам она не могла совладать. Их надо было ненавидеть – они, язычники, отребья, похотливые гады, ломали её, как хищную зверушку, заставляя изменять собственные представления, впитанные в кровь… Но Кору переломалась, и выздоровела, и раскрылась, как бутон раскрывается в цветок, и внезапно поняла, что ей ничто не мешает жить, чувствовать и думать, что думает она даже яснее и лучше, чем раньше.

А северяне, язычники, отребья и всё прочее, постепенно собрали её разбитое сердце из осколков. Они, враги, учили её управляться с собственным, вышедшим из-под контроля телом. Они учили её владеть собой, объясняли смысл странных знаков, подаваемых изнутри – в конце концов Кору осознала, что такое женщина. Что такое – она сама.

Кору поняла, в чём заключается – и всегда заключался – смысл её жизни. В любви и служении. В любви и служении командиру, Маленькому Львёнку, Элсу. И когда, во время последней встречи в пограничной крепости, Маленький Львёнок пообещал, что возьмёт её себе – Кору осознала окончательно: Творец создал её для него, и никакие бедствия не смогут помешать его промыслу.

Жить за командира, умереть за командира.

И с того дня Кору планомерно и методично возвращала себе слегка утраченную боевую форму. Северяне ей не мешали, даже больше – молодые солдаты соглашались на спарринг с девкой на удивление легко. Варсу, её боевой товарищ и товарищ по несчастью, перестала быть девкой, отдала себя навсегда чужаку, молодому мужчине, младшему офицеру северян с трудным именем; другой офицер, уже не юный, спокойный человек, назвавший Кору Ласточкой, подарил ей отличный нож и предложил жить у него в доме. Кору отказалась – её душа принадлежала Маленькому Львёнку – но нож взяла, и офицер не оскорбился. Когда рукоять ножа легла в ладонь – Кору тут же вспомнила, что когда-то до метаморфозы нож был для неё не намного меньшим символом, чем меч.

Враг вернул ей оружие. Ей, трофею, вернул священное стальное лезвие. Человеческую суть. Перестал быть врагом по-настоящему?

Разумеется, после такого жеста от северян, Кору и в голову не пришло начать убивать. К тому же её командир велел терпеть и ждать – поэтому она каждый вечер швыряла нож в фанерную мишень для стрельбы на крепостном дворе, училась ласкать мужчин и мириться с собственным новым телом, перенимала у северян фехтовальные приёмы – и ждала. Кору была хорошим солдатом, дисциплинированным и терпеливым – Маленький Львёнок мог положиться на её способность выполнять приказы.

Зная, что командиру может понадобиться любой её навык, Кору училась у врагов каждой мелочи, которая казалась полезной. И в душе её не было страха.

Во Дворце Снежного Барса, оставшись с Кору наедине, командир сказал: «Не могу видеть, как ты плачешь. Сразу вспоминаю ту крепость… и мне кажется, что всё кончено», – Кору повинилась, да, её пробило на эти глупые слёзы, потому что она дождалась-таки и слишком счастлива видеть Маленького Львёнка живым. И всё, больше она не плакала, как не плакала, когда ещё была сыном своего отца.

Слёзы – не от боли. Слёзы – когда сердце рвётся на части.

Ночью, после той встречи во Дворце, командир сказал: «У меня такое чувство, что ты снова учишь меня фехтованию», – так улыбаясь, что Кору сгорела и возродилась из пепла. Только смущение помешало ей сказать, что любого северянина в своей постели она воспринимала, как инструктора – а Маленький Львёнок всегда был солнцем внутри неё. Их первая же интимная встреча объяснила Кору, почему безмерно преданы северянки и глухо апатичны рабыни: телесно её сделали женщиной чужие солдаты, но душой она всегда была женщиной командира.

Не треснувший глиняный горшок с помоями. Ножны – клинку.

А потом Кору подумала, что – серьёзнее, чем ножны. Нож в рукаве. Маленькому Львёнку понадобится нож в рукаве или в сапоге. Кругом – измена.

Политика – не солдатское дело, но политический расклад был ей очевиден. Лев Львов приказал Пятому Львёнку убить её командира. Эткуру, настоящий Львёнок, блюдущий Истинный Путь и честно верующий в Творца, не смог убить брата, ослушавшись отца – тем поставив и себя вне закона.

Человеческого, неправого, а не небесного закона.

Вся болтовня о лживых советниках – просто болтовня для отвода глаз, хотя советники лживы, конечно. Истина в том, что сам Лев Львов предал Истинный Путь. Против земных и небесных запретов приказал брату убить брата. К тому и шло: Кору достаточно знала об обрезанных Львятах, о проданных Львятах, о Львятах, брошенных на поле боя умирать или что похуже – и о подлых интригах в тени Престола Прайда. Не питала иллюзий.

И вот теперь трое Львят решились на отчаянное дело, которое должно восстановить справедливость. Пятый Львёнок должен будет вызвать самого Льва Львов, Повелителя Воды, Огня и Ветров, Владыку Вселенной, на бой. Собственного отца, забывшего Истинный Путь – на смертный поединок за правду. Анну – полководец Пятого, должен будет поддержать старшего брата со своими верными волками. А Маленький Львёнок – общее знамя, чистота и честь. Причина.

И Кору осознала, что присягнёт Пятому Львёнку, или даже Анну, если так повернётся жизнь, как Льву Львов на собственном ноже, ни на мгновение не задумавшись. Не колеблясь. Деяния падшего владыки переполнили чашу гнева Отца Небесного: Лев волен в жизни и смерти детей, но не волен грязнить чистоту их душ, подстрекая к братоубийству. Ей было понятно, почему волкам ничего не сказали прямо – всё-таки для осознания такой ужасной вещи, как падение Льва Львов и будущий переворот, требуется время. Она во всём соглашалась со Старшими Львятами, которым заведомо виднее, как правильнее поступать, только против воли смертельно боялась за своего командира, потому что он был ещё очень болен, страшно утомлён – и самая яркая мишень красовалась именно на его сердце.

Момент слабости – попытка намекнуть, что хорошо бы остаться на севере, хотя бы до тех пор, пока не исчезнет этот румянец пятнами, зловещая тень лихорадки… Момент слабости – женской. Отметён. Больше слабости не будет.

Командир Кору решил воевать. Кору заняла своё обычное место – слева и чуть сзади – а Маленький Львёнок не спорил. Кору по-прежнему оруженосец.

До самой границы Кору была совершенно спокойна.

Она познакомилась с людьми Анну. В начале дороги волки смотрели на Кору, как на двухголовую лошадь, но их молчаливое неодобрение её не смущало, потому что командир совершенно игнорировал все эти мрачные взгляды в спину.

Маленький Львёнок стал почти таким же, как дома, до войны – даже, пожалуй, лучше, чем до войны. Он по-прежнему верил Кору, он так же, как раньше, болтал с Кору, доверяя свои тайные мысли, уверенный, что его секреты умрут вместе с оруженосцем – но теперь Маленький Львёнок относился к ней гораздо ласковее, иногда обнимал даже днём, называл «моя Кору»… Их связь стала глубже, а секреты друг от друга совсем сходили на нет: по ночам, когда все, кроме них, спали – Кору и её командир шёпотом раскрывали друг другу душу. Настежь.

Маленький Львёнок признался, что там, в приграничной крепости, в подвале, в первый день плена, был смертельно перепуган и с трудом понимал, что делает – Кору догадалась, что о таком не говорят даже родным братьям, и сама впервые в жизни рассказала о своих давних снах, в которых она проигрывала бесценному командиру запретный спарринг на боевом оружии; даже во сне она не могла себе представить, что выиграет такой бой, но и проигравшая, чувствовала запредельное счастье. В ответ Маленький Львёнок прижал её к себе, так что кости хрустнули, и прошептал, чуть не касаясь уха губами: «Несчастные мы дураки, вот что…»

Могло ли чьё-то недоброжелательство хоть чему-то помешать в таком счастливом случае?

Тем более, что на границе вдруг объявился отряд освобождённых пленных. У Кору сразу отлегло от сердца: во-первых, среди них оказался Мидоху, надёжный, спокойный парень, а во-вторых, появление других воюющих женщин сделало саму Кору не исключением, а правилом.

Мидоху улучил момент перекинуться с Кору парой слов.

– Как ты можешь жить? – спросил он скорбно.

Кору это неожиданно рассмешило.

– Очень хорошо, – сказала она. – Не хочу тебя обидеть, брат, но твой печальный голос – это жутко смешно. Скажи, что хуже – лишиться того, чего мы лишились, или лишиться правой руки?

Мидоху смутился.

– Ну… без… в общем, без руки ты – не солдат. А так – нет.

Кору хлопнула его по плечу.

– Вот видишь. Мы с тобой – солдаты, значит, не всё ещё потеряно.

– Тебе грудь не мешает? – спросил Мидоху, смущаясь ещё больше.

– Мешает, – Кору подумала, что это глупо отрицать. – Переучивалась двигаться из-за неё. Долго. Но она, понимаешь, нравится командиру.

– Ты всегда была фанатичным служакой, – улыбнулся Мидоху.

– Я всегда его любила, – сказала Кору. – Я могу рассчитывать на тебя, когда понадобится защищать командира? Я страшно рада видеть тебя живым и рядом с нами, брат. Ты всегда был хорошим бойцом; лишний меч ещё никому не мешал.

– Ты так ведёшь себя, словно метаморфоза не понизила, а возвысила тебя, – сказал Мидоху озадаченно.

– Это так, брат, – кивнула Кору. – Теперь я больше, чем просто телохранитель. Теперь я – идеальный телохранитель, брат. Везде – и в спальне тоже.

– Бесстыдница, – пробормотал Мидоху, смущаясь вконец, даже краснея. – Похабничаешь, как северянка.

– Конечно, – кивнула Кору весело. – Поживёшь в хлеву – пропахнешь навозом. Ничего не поделаешь!

Кору думала, что этот разговор может настроить Мидоху против неё – но он странным образом напомнил её товарищу-бестелесному старую боевую дружбу и укрепил отношения. Кору сочла Мидоху «нашим человеком» и решила, что при случае ему можно будет довериться. Ещё, по её разумению, можно было доверять послам-северянам, особенно Барсёнку Ча, совсем уж «нашему», и кое-кому из лянчинских женщин с хорошими лицами людей, спокойно идущих на смерть. Ночь в приграничной северной деревушке, подслушанные обрывки разговоров и общий душевный подъём заставили Кору заподозрить, что многие волки догадываются об истинной цели Старших Львят.

Догадываются – и идут с ними. Значит, тоже готовы присягнуть Пятому Львёнку. Это внушало радость и надежду.

Но когда утром чудесного весеннего дня отряд, наконец, пересёк границу, страх вдруг воткнулся в сердце Кору, как длинный стилет.

Она смотрела на деревенские постройки, закрытые наглухо, как женские тела – именно от взглядов волков, смотрела на лица соотечественников, напряжённые, привычно испуганные, смотрела на суровые лики Творца, вырезанные из дерева и камня, на звезду Элавиль на синих знамёнах Лянчина – и вдруг подумала…

Неожиданно. Творец, Отец Небесный, милостивый – никак, тут всё так же, как всегда?! Больше полугода прошло, столько всего произошло – и ничего не изменилось? Никто не радуется? Никто не встречает, не приносит воды и мёда, никто не улыбается «нашим» Львятам, которые вернулись, чтобы всех освободить?

Что же получается?

Нас ведь действительно могут проклясть, подумала Кору – и ужас окатил её жаркой волной. Война. С братьями, которые будут жесточе врагов. Это, наконец, осозналось в полной мере.

И с этого момента мучительный страх за Маленького Львёнка так её и преследовал. И Кору была каждый миг готова закрыть командира собой, потому что ждала удара с любой стороны.

Кору пришлось очень недолго гадать, сможет ли она убить брата по вере.

«Брат» попытался обнажить меч против её командира. И она убила. Без малейших колебаний, без угрызений совести, без жалости. И когда отвратительный труп выскользнул из седла на молодую траву, Кору поняла – при жизни он и не был её братом по вере. Она уже приняла другую веру. Более истинную.

Потому что вера в Творца, похоже, раскололась на части. На одной половине оказались рабы Наставников-отступников, готовые предать и быть преданными, на другой – «наши» Львята, верующие в истинную братскую любовь.

Кору не ожидала войны за веру в собственной стране – но так уж выстроились светила небесные. Волки – воины Творца, а ещё они – воины Прайда. Но в священных книгах сказано, что Прайд – священный братский союз – волей Отца Небесного уподоблен прайду истинных львов. «Угрызающий собственных собратьев – да сгинет в пустыне, скуля в одиночестве», – это Кору тоже помнила с детства.

В нынешние ужасные и нечестивые времена Львы и волки угрызали собственных собратьев. Чтобы пресечь это святотатство, прикрытое высокими статусами и громкими, якобы несущими истину словами, стоило сражаться.

С лжебратьями.

Кору не понравился Львёнок Хотуру. Она не доверила бы ему глиняного черепка – а он ведал большим куском пограничной земли. Лев Львов, значит, говорил, что «границу запирают их мечи»? Это тоже ложь. Границу держали не мечи, а слова «наших» Львят – и этот тип, Львёнок по рождению и облезлый деревенский кот по манерам, льстиво мяукал и оббивал ноги, думая, не разорвут ли его на части, случись ему выпустить когти.

Но, послушав разговор, Кору подумала, что когти, пожалуй, так и останутся скрыты мехом внутри мягких лап. У Хотуру один признанный сын, а иметь одного ребёнка – значит, жить в вечном страхе за его будущее. Хотуру думает о женщинах для Мингу – о внуках думает. Лев Львов дал ему землю, а дать внуков может только Творец… и новая истина, решила Кору, скрывая улыбку.

Волки Хотуру быстро поняли, какой запах несёт ветер с севера. Теперь им сложно будет приказать сражаться с «нашими», думала Кору – опасно. Их нынешнее веселье – всего лишь принятие очевидных священных истин, а вот если они не выполнят приказ, выйдет измена.

Возможно, Хотуру достаточно умён, чтобы не провоцировать бунт?

А Барсёнок Ча, вдохновлённый дружбой с «нашими» Львятами и истиной, говорил, как восьмой пророк – и Наставник-отступник взбесился и потерялся. Обращённый язычник победил его прилюдно в богословском поединке. Конечно, это всего-навсего деревенский Наставник – хорошо, если он знает буквы и может прочесть несколько первых страниц в священной книге – но этому терять нечего. Кроме власти.

«Запомни, Кору, – говорил дядя Ринту когда-то в далёком, но незабытом прошлом, – мужчину от подлости остановит честь и вера, женщину – любовь и жалость к детям, бесплотного не остановит ничто. Недаром телохранители Льва Львов – обрезанные бойцы. Они не любят ничего, кроме власти – опасайся их, как никого не опасаешься».

И Кору очень понравилось, что его командир поел бараньего сердца, зажаренного на углях специально для «наших» Львят, но едва притронулся к вину. Кору тоже чуть пригубила, только чтобы держать чашку в руке – несущим истину не годится пить вино, как воду.

Тем более, что Анну и Ча тоже почти не пили. Они вели с чужими волками благочестивые беседы – и это было так здорово, что Кору всю ночь бы слушала, но Наставник ударил в гонг, когда звезда Элавиль засияла над башней храма, над собственным медным изображением. По-хорошему, после молитвы надлежало бы лечь спать.

Чужие волки устроили «наших» в кордегардии, предназначенной для молодых бойцов, у которых ещё не было детей. Это помещение всегда строилось с большим запасом – именно для того, чтобы в случае необходимости вместить братьев, которых привели обстоятельства и война.

Кору позабавило, что чужим даже в голову не пришло заикнуться, что женщинам и мужчинам не пристало делить одно помещение и спать бок о бок, или даже просто намекнуть, что женщинам полагалось бы пойти в жилище рабынь. Видимо, уравнять в правах волчиц и рабынь показалось кощунственно, хоть и те, и другие – женщины.

Кору с удовольствием отметила, что истина есть истина, если ей внимают настоящие братья.

Тюфяков на всех не хватило, на утоптанный глиняный пол набросали в три слоя соломы, накрыли одеялами – «наши» кое-как устроились. Масляные светильники в нишах горели тускло, все устали, многие были изрядно пьяны – хотелось спать, но Анну сказал, когда вышли местные рабы:

– Закройте один глаз, вторым – смотрите, – а когда такой Львёнок не велит спать одним глазом, выставив караул в доме собственного брата, лучше не спать обоими глазами, чего там…

Тем более, что командир задрёмывал на ходу. Женщины-волки сложили стопкой несколько тюфяков, Кору и Мидоху постелили сверху свои плащи, Маленький Львёнок сказал: «Кору, останься со мной…» – лёг и заснул раньше, чем его голова коснулась ложа, не снимая сапог и оружия. Кору стащила его сапоги, расстегнула ремень – а командир так и не проснулся.

Грудная лихорадка. Всё ещё очень мало сил – хорошо, что не чахотка…

– Кору, – сказал Мидоху, – обними его и поспи рядом. Говорят, здоровое дыхание придаёт больному сил.

– Да, – сказала Кору и расстегнула командиру воротник. – Я так и сделаю. Чуть попозже. Мне надо выйти на минутку. Ты ведь не собирался спать?

Мидоху покачал головой и положил на колени меч.

– Я сейчас вернусь, охраняй командира, – сказала Кору и пошла к выходу.

Ей не надо было по нужде. Она толком не понимала, что ей надо. Просто почему-то очень хотелось выйти на воздух.

– Кору! – окликнул Анну. – Далеко?

Кору подошла. Анну пил холодный северный травник из чашки для вина. Барсёнок Ча смотрел на Кору спокойными, бесцветными, как у всех северян, глазами и улыбался.

– Ты очень хорошо говорил, брат, – сказала ему Кору. – Совсем как Наставник святой жизни.

– Мне хотелось бы почитать священные книги, дорогая сестра, – сказал Ча. – Мне хотелось бы проникнуть в самую суть истинной веры, понимаешь? Чтобы, если случай сведёт меня с умным и тонким собеседником, не пришлось уморительно и нелепо выходить из себя, как этот Наставник-неудачник.

Анну коротко рассмеялся. На Ча он смотрел, как на любимого брата – преданно.

– Я достану тебе книги, – сказал он. – Мы доберёмся до ближайшего города, и я куплю тебе Собрание Истин и Книгу Пути. Ты, Ар-Нель, опять меня удивил.

– Долго ждать, – вдруг вырвалось у Кору. – Знаешь, Барсёнок, у Хотуру ведь молодой сын, он на внуков надеется, а ещё есть дети волков… В храме должны быть и Собрание Истин, и Источники Завета, и Книга Пути, и не по одной, я думаю. Чтобы учить детей. Я попрошу у Наставника? Скажу, что нужно для язычников, которые пока сомневаются, а? Ты говоришь так хорошо – пусть эти книги помогут тебе говорить ещё лучше.

Ча покачал головой.

– Позволю себе усомниться, что этот Наставник станет разговаривать с женщиной, милая сестра. Но он глуп, а я признателен тебе за желание помочь.

– Я попробую, – сказала Кору. – Если не станет, значит, не станет.

– Хорошо, – сказал Анну, и Кору вышла из казармы мимо часовых – северянина из «наших» и трёх волков из свиты «наших» Львят.

Как это «не станет разговаривать с женщиной», думала Кору. Я ведь не простая женщина, не деревенская рабыня, я – волчица, меня послали Львята из Чанграна! Книги нужны для обращения неверных! Как Наставник может препятствовать священной миссии?

В одном случае, решила она. Если он – вправду отступник. Так это и можно проверить.

Кору вышла во двор.

Наступившая ночь была свежа, почти холодна; зеленоватая луна, ущербная с краю «в старость», сияла в чёрных прозрачных небесах чисто и ярко, но священная звезда Элавиль стояла прямо над луной, и лунный свет не застил всевидящего ока Творца. Факелы во дворе догорали и чадили, но небесный свет был так ярок, что от строений протянулись длинные тени.

Чужие волки разошлись по своим местам. Спать ушли. По двору бесшумно сновали тени рабов и рабынь – мели двор, сбрызгивали водой, подбирали разбросанную посуду, объедки, забытые платки и куртки. В конюшне теплился огонёк – там ещё кормили и чистили лошадей.

В жилых помещениях волков и покоях Львёнка огонь не горел, зато окно храма бросало на плиты плаца длинную жёлтую полосу света. У дверей храма, на ступенях, сидели волки, четверо, и переговаривались вполголоса.

Что за дикость, подумала Кору, оставлять караульных у храмовых дверей! Зачем?! Хорошо, Хотуру не доверяет Львятам из Чанграна, но, если не веришь – поставь телохранителей у дверей и окон собственной спальни! Не думает же Хотуру, что «наши» могут ограбить Творца? Правоверные в доме у правоверных – ради власти и дележа полномочий может случиться всякое, но уж не осквернение общих святынь!

Единственное логичное объяснение, которое Кору придумала – у Хотуру в храме важный разговор, и он не хочет, чтобы этот разговор слышали «наши». Но раз он не хочет – то просто необходимо услышать.

Входить в храм через охраняемую дверь Кору передумала. Зачем сообщать о себе?

Она нырнула в тень, как в воду, и прижимаясь к стене, неслышно ступая и почти не дыша, пригнувшись, прокралась мимо освещённого окна. Обошла храм вокруг.

Жильё для рабов и рабынь тоже стояло тёмное. А дверца для храмовых служек, похоже, не была заперта: на ступеньках сидел волчонок лет шестнадцати и спал, прислонившись головой к дверному косяку. Его меч в ножнах лежал рядом с ним. От волчонка пахло вином шагов с шести.

Кору усмехнулась. Горе-караульщик, видимо, был трезвым, когда его ставили на этот пост, а набрался потом – флягу с остатками вина он прижал во сне ладонью к бедру. Этот мальчик, наверное, не верил, что Львята Льва и их люди способны на какой-то подлый поступок, или просто, как все нормальные люди, не мог представить себе злодеяния в храме.

Кору осторожно толкнула дверь – и та отворилась без скрипа: уж в храме-то богоугодно тщательно смазывать петли! Кору перешагнула через ногу волчонка, вошла в узкий коридор, по которому в храм носят светильное масло и прочие мирские вещи для освящения, и прикрыла дверь за собой.

Коридор был тёмен и пуст, зато из храмового придела на маленький алтарь, где освящались масло, мёд и листки для священных знаков, падал узкий луч света. Кору услышала голоса, которые даже не пытались приглушить – разговаривали у Большого алтаря, рядом с Солнечным Диском. Оттуда любое слово доносится гулко и чётко – не посекретничаешь – но беседующие понадеялись на охрану, а может, и не думали о возможных шпионах, хоть и приняли меры предосторожности.

Кору прошла по коридору на цыпочках, присела за маленьким алтарём и прислушалась.

– Я не стану, – сказал Хотуру. – Ты слышишь? Я не стану, потому что МНЕ это не выгодно. Прости, сейчас не о мистических откровениях речь идёт.

– Творца предаёшь? – спросил Наставник. В ярости, но сдерживается. – Кому предпочёл, кому?! И Льва Львов тоже предаёшь?!

– В толк не возьму, о чём это ты толкуешь, – в голосе Хотуру тоже послышалось явственное раздражение. – О девчонках?

– Да, о них тоже! – с отвращением сказал Наставник. – Свет не видел такого позора – за одним столом с женщинами, из одной чашки с женщинами – чуть ли не обнимались с женщинами прилюдно! Забыли, забыли себя твои волки…

– Знаешь, что? – голос Хотуру вдруг стал очень приятен на слух. Голос правильного боевого командира, который наступил на трусливую мышь, не видавшую настоящих сражений. – Я не хочу, пойми, не хочу и не намерен слушать все твои бредни о разврате, пороке и прочем – я уже наслушался. И имей в виду: я за любую из этих девчонок отдам тебя и ни минуты не пожалею об обмене.

– Ты хоть понимаешь, что сказал?! – задохнулся Наставник.

– Понимаю, – сказал Хотуру медленно и мрачно. – Я не знаю, что с моим старшим сыном, Ному. Может, он – такая же девчонка, если ему не повезло умереть. Зато я знаю, что мне полагается о нём не думать. Все вы говорите, всегда: плен – это несмываемый позор, а уж… А ты знаешь, что такое ребёнок, твой собственный сын, а, Ному? А что такое бой, знаешь?

– Ты не о том толкуешь, – возразил Наставник, снизив тон. – При чём тут твой…

– А при том, что у меня язык отсохнет проклясть любую из этих девчонок, – сказал Хотуру. – В Книге Пути сказано: «Позор – трусу, и предателю, и нечестивцу, и коснувшемуся тела брата рукой или сталью с гнусным умыслом, и ударившему в спину, и отступившему от истины. Посмеяние, поругание и забвение». И ты это вспоминаешь, когда речь идёт о таких, как они – а ты поручишься, что они струсили или предали? Ты поручишься, Ному?

– Творец видит с небес, – огрызнулся Наставник.

Кто-то там нервно ходил туда-сюда. От него колебался свет и слышались шаги.

– Творец видит – и привёл их ко мне, – сказал Хотуру. – И если Мингу завтра будет обнимать любую из этих девчонок – я сделаю вид, что не видел.

– Кровосмешение ты тоже одобряешь? – прошипел Наставник с крайним отвращением.

– Я внуков хочу, – сказал Хотуру втрое тише. – Ты это тоже не можешь понять. Я не воюю. Ладно, на мой век хватило, я взял в бою, она родила четверых…

– Ты и к ней непозволительно слаб…

– Она родила мне четверых здоровых детей! Двое умерли за Прайд – воюя за Прайд, слышишь, ты! Тирсу не вернулся из боя – и я не могу молиться за его загробный покой, может он жив ещё… И Мингу – он со мной последний! И войны нет! – в голосе Хотуру появился и окреп жестокий нажим. – Что мне сделать, чтобы у моей крови было будущее, Ному? Резать для него деревенских, как цыплят в день Жертвы? Кого они родят, деревенские?! Или что? Подранков покупать?! На базаре в Хундуне еретичка из Шаоя, штопанная в пяти местах, с выбитым глазом, идёт за полторы тысячи – но я бы купил, кто бы мне продал! Что-то давно их не привозили в Хундун…

– Все разговоры – о женщинах, – кажется, Ному сплюнул на пол, а Кору поразилась такому кощунству. – Я зову тебя подумать о Льве Львов и об Отце небесном, а ты – о женщинах…

– Мальчики-Львята обещали войну, – сказал Хотуру. – А война – это свежая кровь. С другой стороны, мальчики хотят позволить поединки всем, даже мужикам… Тоже хорошо. На войне я могу потерять последнего… а на поединке приобрету, обязательно, я в Мингу верю…

– Никогда Святой Совет этого не одобрит! – прошипел Ному еле слышно. – Это против веры, это против традиций, это против всего! Чтобы плебеи грызлись между собой, как псы по весне и по осени? А может ещё волчатам позволить скрещивать клинки, а, Хотуру? С братьями? Да что волчата! Львятам позволим, чего там…

Ходил Хотуру. Теперь Кору поняла точно. Его голос то приближался, то удалялся – и вдруг он остановился рядом с малым алтарём, совсем рядом. Теперь Кору видела его тень в полосе света от храмовых светилен.

– А в чём ужас, Ному? – вдруг спросил Хотуру как-то почти весело. – И мир уцелеет, и Чангран останется стоять на месте, и символ веры никто не предаст. Не касаться железом тела брата? Творец с ним, никто и не коснётся. Но почему нашим волчатам не погонять деревенских щенков, если на то пошло? Вот эти щенята, которых отпустил северный мальчик – они же дрались на палках… почему бы любому из них не…

– Чтобы деревенское отродье палку подняло против Прайда?! – прошептал Наставник в ужасе. – Этого хочешь?

– Или нож, – продолжал Хотуру. Кору не поверила ушам: старый Львёнок явно резвился, его голос стал совсем весёлым. – А чего стоит волчонок, которого завалит щенок, Ному? Нет, наш всё равно возьмёт – но здоровую, пойми ты!

– И будет лапать её при людях, как этот богоотступник, как этот отцеубийца…

Кто же отцеубийца, удивилась Кору. Хотуру удивился не меньше.

– Почему – отцеубийца? Ты ведь про чангранского Львёнка?

– А нет?! Сидел, пил твоё вино – и из своей чашки давал пить языческой ведьме, с открытым лицом, не меченой, наглой… думаешь, не собирается убить отца, а Хотуру?! Не кого-нибудь, а Льва Львов! Ты вот что оцени. Это он метит на Престол Прайда – развратная, пьяная, грязная скотина! А если взял в драке, а? Девку свою? Не на войне, а в пошлой драке, как последний деревенский…

– Всё, хватит! – Хотуру оборвал Наставника на вдохе. – Я весь этот подлый поклёп на Львёнка Льва слушать не собираюсь.

– Да ты же… – задохнулся Ному – и Кору услышала какую-то возню, стук падающего предмета и рычание Хотуру:

– Ну вот что – я вижу, к чему ты гнёшь! Ты бунта хочешь – чтобы потом донести! Уж не знаю, на что надеешься, земель моих хочешь, денег – или просто ласк от Святого Совета – но и слепому ясно: моей крови тебе надо. Крови моих волков. Крови моего сына тебе надо.

– Пусти меня! – взмолился Наставник. Кору невольно усмехнулась. – Что ты, Хотуру! И в мыслях не было…

– Тварь ты, – бросил Хотуру с отвращением. – В детстве из тебя бойца не вышло, так ты решил обезопаситься от случайностей, а? Пусть безоружен, зато в тепле – и никого тебе не надо, так? Одна радость – жратва, выпивка, проповеди – и на кровь посмотреть, да? Приятно смотреть на красное? Мало было возможностей посмотреть хорошенько?

– Не надо так со мной, – голос Ному задрожал. – Я – слуга Творца… я же – о завете, об Истинном Пути… добру пытаюсь учить… заблудших…

– Я, что ли, заблудший?

– Просто – мирской человек, не мудрый…

– Ага. Ты – мудрый. С твоей-то злостью? Я, говоришь, слишком ласков со своей старухой? Слишком люблю сына? Слишком думаю о том, другом, которого, наверное, в этом мире и не увижу? Волков сегодня не окоротил? Ну да, мне надо быть таким же деревянным, как ты! Сейчас научусь, только вот отрежу себе то же самое, что ты себе отрезал в юности!

– Наверное, ты прав, – еле выдавил из себя Наставник. Кору подумала, что теперь Хотуру, вероятно, держит его за ворот балахона, и жёсткая тесьма вокруг ворота впилась Ному в горло. – Ты, наверное, прав, Львёнок, а я заблуждаюсь…

Очевидно, Хотуру отшвырнул Наставника от себя – тот впечатался спиной в стену прямо напротив малого алтаря. Кору прижалась к холодному камню всем телом, стараясь превратиться в тень – но Ному даже не взглянул в её сторону.

– Слишком круто… – жалобно сказал он своему Львёнку. – И так спина ноет… я уже не мальчик…

– Молчи – целее будешь, – буркнул Хотуру. – Вздумаешь мутить воду – эта боль лаской покажется, Наставник. Спаси тебя Творец обсуждать при мне чангранских Львят! Не твоего ума это дело – лучше помолись за них!

И ушёл. Кору услышала скорые удаляющиеся шаги и голос Хотуру у храмовых дверей:

– Идите спать. Глупо охранять храм от милости небесной…

Кто-то из волков негромко ответил что-то, видимо, смешное – Хотуру коротко хохотнул, и другие волки рассмеялись. И ушли.

Кору уже совсем было хотела встать и выйти, но вдруг поняла, что Ному остался в храме не один: услышала лёгкие шаги, не похожие на шаркающую походку Наставника. Храмовый служка? Ещё шаги. Ещё один? Ах, ну да…

– Наставник, – сказал молодой голос, – ты цел? Как Львёнок тебе спину не сломал… вот горе…

– Предатель, – донёсся до Кору голос Ному, сдавленный и исполненный тихой неизбывной ненависти. – Слышал, Ику? Ты слышал, как этот грязный предатель тут Льва Львов оскорблял, а? Прайд поливал помоями, веру…

– Веру? Когда? – удивился другой голос, постарше. – Прайд? А мне показалось, что…

– Ох, Чису! – хмыкнул Наставник. – Как можно быть таким тупым! Он ведь поносил веру, Ику?

– Страшно было слушать, – прошептал Ику дрогнувшим голосом.

– Смерть богоотступнику, – сказал Ному еле слышно. – Верно?

Чису, кажется, вскрикнул или ахнул. Ику горячо зашептал:

– Пусть подумают, что это чангранские псы его убили, да, Наставник? Или – наши? Бунт, да?

– Бунт, – подтвердил Ному тихо и злорадно. – Ты, Чису, сейчас возьмёшь, – и золото звякнуло, – выйдешь через тот ход, выведешь лошадь и напрямик отправишься в Чангран. В Святой Совет. Вот, смотри, вот что передашь… стой, дописать пару строк… самому Гобну передашь, с земным поклоном. Пусть предупредит Льва Львов – на границе измена зреет.

– Нет, нет, – Кору отметила, как заметались огоньки светилен – головой Чису мотал, что ли? Или махал руками? – Нельзя же о нашем Львёнке…

– Ему будет уже всё равно, – бросил Ному. – А его развратное отродье научится, как говорить, что я, мол, его душу к балахону пришиваю. Дерзит мне, всё время дерзит… я с ним сквитаюсь… когда его обрежут, я полюбуюсь, как эта тварь будет ломаться! Львята слугам Творца на голову сели, возомнили о себе… напомним!

– Мингу? – спросил Чису.

– Правильно! – воскликнул Ику неожиданно радостно. – Будет знать, как называть меня половиной женщины! Он-то станет целой женщиной, вот будет потеха!

– Раз вы говорите… – пробормотал Чису обречённо.

– Иди-иди, – сказал Ному. – Возьми письмо. И не раздумывай мне тут, не сомневайся, а то так и будешь масла в светильни подливать всю жизнь.

– А богоотступник? – спросил Ику, и Кору почувствовала, как у него перехватывает дыхание от страха, радости и азарта одновременно. – И потом – девок и язычников, да? Этого демона, который с вами спорил? Распять на воротах, да?

– Успеем, Ику, – сказал Наставник. Он успокоился, и его голос звучал привычно повелительно. – Наш сперва должен заснуть. Посиди со мной, я скажу тебе, что делать… Ты ещё здесь, Чису?!

– Ох, да, – отозвался Чису сокрушённо.

– Иди, дурак! Возьми лошадь, в конюшне скажешь, что я тебя к деревенскому Наставнику послал, за маслом шиур. Иди!

Чису вздохнул, потоптался на месте и побрёл к коридору для служек. Он прошёл мимо Кору, чуть не задев ногой её ногу, вздыхая и чуть не всхлипывая. Ному и Ику принялись гасить светильни, с каждым погашенным огнём в храме становилось всё темнее – и в темноте Кору скользнула за Чису – след в след.

Чису вышел во двор, перешагнув руку спящего волчонка: волчонок уже не сидел, а полулежал, удобно устроившись на ступеньках. Чису нагнулся поглядеть ближе, поднял флягу, потряс, убеждаясь, что она не досуха пуста, отвернул крышку и допил пару глотков. Луна светила, как жёлтый кшинасский фонарик, двор был озарён ярко – и Кору спокойно наблюдала за Чису, сжимая в руке нож.

То ли перерезать горло, то ли…

Чису всхлипнул и вытер нос рукавом – Кору приняла решение.

– Служка, – сказала она, подойдя сзади, тихо. – Посмотри на меня.

Чису повернулся медленно. У него была простоватая, усталая и потерянная физиономия, круглые глаза и клок волос, низко свисающий на лоб. Встретив мрачный взгляд Кору, Чису явно увидел в ней не женщину или рабыню, а разгневанного волка – он смутился до слёз, зашарил глазами по земле, схватился руками за подол балахона, пробормотал куда-то в сторону:

– Прохладно как-то стало, да? Ночь совсем свежая будет…

– Тебе не больно, Чису? – спросила Кору, чувствуя брезгливую жалость. – Скажи честно.

Служка покосился на неё, пожал плечами, развёл руки:

– Что ты спрашиваешь?

– Предавать больно, я слыхала, – сказала Кору холодно.

И тут Чису, наконец, не выдержал и разрыдался. Его трясло ужаса и раскаяния, он кусал пальцы, вытирал лицо рукавами балахона, подвывал – и никак не мог взять себя в руки.

– Убьёшь меня, да? – с трудом выговорил между всхлипами. – Убьёшь?

– Тебе рано умирать, – отрезала Кору. – Ты пойдёшь со мной и всё расскажешь. Всем, кому велю.

– Так меня и зарежут! Твои друзья, твои хозяева…

– Не ори. Просто – иди за мной. Пока тебя резать не за что.

Чису шмыгнул носом, вытер и его рукавом и поплёлся за Кору. Разговаривать с «нашими» Львятами.

Запись №143-02; Нги-Унг-Лян, Лянчин, местечко Радзок, усадьба Львёнка Хотуру ад Гариса

Ри-Ё пытается втолковать бестелесному рабу, что нам нужна подушка. Раб, забитое тощее существо, похожее на в одночасье состарившегося подростка, то ли не понимает, то ли не может её предоставить – он только пожимает плечами и мотает головой. Тогда Ри-Ё сворачивает свой плащ.

– Вам надо поспать, Учитель, – говорит он. – А я покараулю.

– Да что ты, Ри-Ё, – говорю я, – будто мы с тобой вдвоём ночуем в дикой пустыне! Всё тихо и мирно, к тому же волки нас охраняют.

– Никто не спит, – возражает Ри-Ё. – Мало ли, что…

Это не так. Львята Льва спят без задних ног: Эткуру многовато выпил, а Элсу устал, и ему по-прежнему нездоровится. Волки и девочки тоже собираются спать, а кое-кто уже успел задремать. Только Анну и Ар-Нель тихонько беседуют, сидя рядом с нишкой, в которой горит в жиру, налитом в медную почерневшую плошку, маленький огонёк.

Лунный свет падает длинными полосами сквозь узкие и высокие бойницы окон. Коптилки, как им и полагается, еле коптят, пахнет жирным нагаром, потом, сеном, затхлыми тряпками и – чуть-чуть – благовониями северян.

От наших аристократов и Ви-Э.

К слову. Ви-Э, укутавшись в шаль, дремлет рядом со своим Львёнком – Эткуру обнял её во сне довольно собственническим жестом – а вот Кору рядом со спящим Элсу нет, только Мидоху, его бесплотный страж, сидит у своего командира в ногах с мечом на коленях. Странно.

Я заметил, что некоторых девочек нет на месте. Не знаю, что заподозрить – богословские беседы, злой умысел или любовные приключения; но если другие наши амазонки, наверное, могут целоваться с местными волками лунной ночью, то уж точно не Кору! Она-то куда подевалась? Незаметно проскочила мимо, а, вроде бы, всё время была на виду…

Юу хлопает ладонью по тюфяку, принюхивается к ладони:

– Ник, только у меня такое чувство, что на этой подстилке спали мыши-переростки? – говорит он вполголоса, сморщив нос.

– Уважаемый Господин Л-Та, – говорит Ри-Ё, чуть улыбаясь, – мы же не дома…

– Я чувствую себя не послом, а солдатом в походе, – заявляет Юу с ноткой самодовольства. – Опасности и лишения, лишения и опасности…

– Вы несправедливы к хозяевам, Уважаемый Господин Л-Та, – говорит Дин-Ли. – Они встречают нас, как своих соотечественников, и даже решили устроить поудобнее.

– Вы привыкли ко всему, Дин-Ли, – Юу пожимает плечами. – Это не худший случай, я понимаю… но и не лучший.

Ри-Ё смеётся. Юу вынимает из маленькой торбочки пирамидку прессованных благовоний, встаёт, зажигает её от огонька коптилки, оставляет в нишке. Струйка дыма, пахнущая пряным мёдом и ванилью, повышает северянам настроение: Ар-Нель жмурится и вдыхает запах, Дин-Ли и И-Кен подтаскивают подстилки поближе.

Зато чихают южане.

– Ну вот, – говорит Анну, – и здесь заводите свои порядки?

– Мой дорогой друг, – говорит Ар-Нель, – мне хочется надеяться, что запах мёда из Тай-Е не оскорбит ни обоняния, ни веры, ни этических принципов наших лянчинских союзников.

Юу накрывает тюфяк своим плащом.

– Не советую, – замечает Ар-Нель. – Не знаю, отчего мир настолько несправедлив, но почему-то всегда случается так: не затхлый тюфяк перенимает у плаща запах северных лилий, а плащ начинает пахнуть затхлым тюфяком.

Северяне тихо смеются.

– Язва, – говорит Анну тоном комплимента.

Всё спокойно и уютно. Из щёлок в каменных стенах тоненько посвистывают местные сверчки – металлический, чуточку скрипучий звук: «Вик-вик… вик-вик… вик-вик…» – будто где-то очень далеко покачиваются старые качели. Ри-Ё ложится рядом со мной, закидывает руки за голову, смотрит в потолок – как между балками перекрытий шевелятся глубокие чёрные тени. Мидоху так и сидит около спящего Маленького Львёнка, как часовой, поджав под себя ноги. В наступившей тишине становится слышно, как девочка с длинным рубцом на щеке и вороными кудрями, собранными в «конский хвост», лежащая на соломе неподалёку от нас, вполголоса нараспев рассказывает сказку своим подругам. Соседи прислушиваются.

– …А на берег, где спал солдат, спустились две гуо. Одна была похожа на женщину из сизого дыма, и глаза у неё сияли, как звёзды, а вторая напоминала язык пламени и очи её рдели, подобно углям. И дымная гуо сказала: «На свете нет более красивого юноши, чем этот солдат, Творец мне свидетель. Не будь я наречённой Иных Сил, я разбудила бы этого юношу, чтобы пить с его губ»…

– Дорогая сестра, – окликает Ар-Нель, – ты не могла бы говорить чуть громче?

– Я знаю эту сказку, – говорит Анну чуть сконфуженно. – Там дальше… неприлично, в общем. Спал бы ты, Ар-Нель, а?

– Мне хочется послушать, – возражает Ар-Нель.

Анну пожимает плечами. Юу садится так, чтобы лучше видеть рассказчицу. Девочка продолжает:

– Тогда огненная гуо сказала: «Есть юноши получше этого. Во Дворце Прайда живёт юноша, прекрасный, как парящий орёл – и рядом с тем, с Львёнком, этот показался бы плебеем – и только…»

Лянчинцы хихикают.

– Это наверняка не так, – говорит Ри-Ё, и его лицо делается мечтательным. – Если бы и в сказках аристократы были поголовно прекраснее плебеев, то сказок бы никто не рассказывал.

Теперь улыбаются и северяне.

– Конечно, – кивает девочка. – Так дымная гуо и сказала своей товарке. Только огненная гуо не поверила словам. Тогда дымная гуо воззвала к Творцу дважды и трижды – и Младший Львёнок оказался спящим в траве рядом с солдатом, а его меч с золотой рукоятью, гравированный Словом Завета, перенёсся вместе с ним, как подобает доброму оружию. И только это случилось, как дымная гуо хлопнула в ладоши. Раздался громовой раскат, и обе демоницы скрылись из виду, а оба юноши проснулись тут же. И им стоило взглянуть друг на друга – а каждый из них увидел тёплое сияние в очах напротив – как одна и та же мысль посетила обоих: «Я буду не я, если не скрещу с ним клинка!»

– Нет, – говорит Анну. – Я ошибся. Слушай, сестра, ты что, не лянчинка? Ты – шаоя, нори-оки – или кто? Ты, сестра – ты меня удивила. Эта сказка даже неприличнее той!

Девочка смеётся.

– Что ты, Львёнок! Не во дворце Прайда, конечно, но, знаешь, все ведь рассказывают эти сказки! Я слышала её на базаре в Чангране – только рассказчик всё время оглядывался, как бы в корчму не зашёл Наставник… а вот присутствие компании волков его не смущало нимало.

Элсу вздыхает во сне и сворачивается клубком. Его бестелесный телохранитель укрывает его своим плащом поверх одеяла, говорит тихо и хмуро:

– Тише, вы! – а потом поворачивается к Анну. – Львёнок, она права. Прайд запрещает поединки среди мирных обывателей, да… но все ж дерутся. И наказания никого не останавливают особо. Такие дела. Даже волки дерутся, я слышал. Дерутся – а потом говорят: «Купил».

Анну тихонько свистит. Ар-Нель говорит девочке:

– Дорогая сестра, нельзя ли мне послушать, что было дальше с солдатом и Львёнком?

Но тут в наш барак – или казарму, как бы это поделикатнее назвать? – входит Кору. А с ней – зарёванный храмовый служка, днём я его уже видел.

– О, Кору, – обрадованно говорит Мидоху, – куда ты подевалась?

Кору, однако, подходит к Анну, а служку подтаскивает за локоть. Тот наступает на тюфяки и на ноги – и ему явно очень хочется провалиться сквозь землю.

– Что случилось? – спрашивает Анну, мгновенно насторожившись. У тех его людей, кто не успел задремать, сна – ни в одном глазу.

– Вот этого – Наставник послал в Чангран, – говорит Кору и толкает служку в спину. Служка смотрит на Анну умоляюще – и садится на колени, прижимая руки к сердцу. – Он должен был донести в Святой Совет, что вы все – предатели, – продолжает Кору. – Хорошо ещё, что ему вместе с плотью не откромсали остатки совести… он упирался, я слышала. А сам Наставник остался договариваться со вторым служкой, как убить Хотуру и свалить его смерть на нас.

– Вот мы и выспались, – говорит Ар-Нель. – И наш драгоценный союзник, глубокоуважаемый Львёнок Хотуру – тоже. Нам нужно его разбудить, Анну.

Анну обнажает меч, лезвием плашмя приподнимает голову служки под подбородок – глаза у бедолаги делаются вдвое больше природной нормы.

– Это правда, бестелесный? – спрашивает Анну с каменным лицом.

По щеке служки ползёт слеза, по шее, от клинка – тоненькая струйка крови.

– Да, Львёнок Львёнка, – еле выговаривает служка. – Мне надо… мне велели… к самому Гобну, Святейшему Наимудрейшему Наставнику, главе Совета… только что ж… я… как я могу… на Хотуру донести-то?

Анну вкидывает меч в ножны.

– Кору – за мной. Ар-Нель, Олу, Лорсу, Ниту, Хадгу, сопровождайте. Ты, бестелесный – тоже. Остальные – смотреть в оба, – распоряжается он быстро и чётко.

– И я? – переспрашивает Ар-Нель, но встаёт.

– И ты, брат. Если я тебя правильно понял по ту сторону границы.

Ар-Нель еле заметно улыбается и кивает. Они с Анну, а за ними – волки – идут к дверям. Караульные пропускают их наружу – и тут я слышу со двора пронзительный вопль: «Убили! Убили!!»

Проснувшиеся волки вскакивают и хватаются за оружие. Элсу садится на постели, кашляет – пытается что-то спросить у Мидоху. Ви-Э трёт спросонья глаза. Юу поглаживает меч по лезвию:

– Оэ… опоздали малость…

Я выбегаю во двор вслед за Анну и его свитой, а Ри-Ё – за мной, хотя я и делаю протестующий жест. Ри-Ё намерен меня охранять. Кажется, и ещё кто-то ломанулся – прохладная ночь становится жаркой.

Во дворе – гвалт и факельный свет. В толпе волков, рабов, детей – ничего толком не разобрать. Громче всех вопит бесплотный Наставник – сорванным визгливым фальцетом:

– Она, она убила! Её меч-то, все видят – северный меч, языческое оружие!

И я с удивлением слышу яростный крик Мингу:

– А ну отпустите её! Отпустите, псы, я сказал! Не смейте! Я сказал, я её на службу взял, прямо ещё вчера вечером! Она – мой волк, вы слышали?!

– Пропустите же Львёнка! – рявкает Олу, расталкивая встречных и поперечных, как на базаре. – Вы что, оглохли? Одурели?

В дверях донжона появляются Хотуру и пара волков с факелами. Хотуру выглядит совершенно не так, как днём – от умильно-заискивающего вида и следа не осталось. Я вижу эти перемены и вдруг понимаю: Хотуру-то успел повоевать в юности и до сих пор остаётся командиром для своих волков. При виде хозяина толпа расступается; я, наконец, вижу, что во дворе происходит.

В кругу рваного света, в позе скорбящего пророка стоит Наставник. На вытянутых окровавленных руках он держит окровавленный меч – узкий прямой северный меч, тут никакой ошибки быть не может. У меня мелькает мысль о жестокой подставе. Рядом с Наставником двое волков заломили руки за спину той самой девочке, с которой ещё днём рубился маленький Тхонку. «Бандана» с кудряшек потеряна, волосы падают на лицо, куртка распахнута, ворот рубахи развязан – при желании можно оценить грудь, открытую по здешним меркам с драматической откровенностью. У девочки – основательная ссадина на подбородке, но оба волка светят фонарями на физиономиях, а у третьего, подвернувшегося, разбита губа, и он плюёт кровью. Мингу тоже держат волки, только иначе – как юного господина, который может наделать глупостей. Ну так он и наделал – лянчинский метод рукопашного боя допускает использование рукояти ножа в качестве кастета. Следы от этой самой рукояти, со священной львиной головкой – у окружающих на физиономиях; сам нож почтительно держит маленький волчонок. Золотая львиная головка – в крови.

– В чём дело? – спрашивает Анну, и почти в один голос с ним Хотуру тоже спрашивает:

– Что случилось?

– Эта девка, предательница, безбожница, убила моего служку! – мрачно и сипло говорит Наставник, глядя на Хотуру довольно-таки зло. – Я предупреждал тебя, Львёнок Львёнка – вот-вот прольётся кровь. Ты видишь – кровь пролилась! Она предалась северным демонам, эта девка – и ты должен благодарить моего бедного Ику, моего маленького честного преемника, что он спас твоего сына от убийцы!

– Враньё это! – кричит Мингу в бешенстве и рвётся из рук волков.

Хотуру останавливает его жестом.

– Они там вместе были, – подтверждает волк с разбитой губой. – Дану позвал волков, все прибежали, там Ику мёртвый, она его – мечом в спину, кровищи – лужа…

– Бесплотного, божьего человека, безоружного служку… – медленно говорит Хотуру.

– Нет, – вдруг прорезается волк с фингалом. – Он был не безоружный. Я у него в руке нож заметил… против меча не оружие, конечно, но он был с ножом, Ику.

– Хотел убить меня! – выдыхает Мингу. – Ику! Ножом! Да послушайте же меня, я же первый там был!

– Хотуру, – говорит Анну, – может, ты сына выслушаешь всё-таки?

– Она ему глаза отвела! – Наставник драматически простирает длань в сторону девочки. – Она и его убила бы, если бы не подбежали верные волки!

– Всё – враньё! – снова кричит Мингу, чуть не плача. – Отец, да послушай ты!

Хотуру делает согласный жест, и все на некоторое время замолкают. Девочка смотрит на Мингу спокойно и нежно. Мингу выдёргивается из рук собственных телохранителей.

– Да отпустите же, никого я не покалечу… Это просто чтобы её не убили сдуру… – и забирает нож у волчонка. – Спасибо, Этру. Прости, Дану.

Потом подходит к девочке, которую так и держат бойцы его отца. Девочка встречает его прямым взглядом и улыбкой – она просто-таки излучает олимпийское спокойствие, да ещё и Мингу пытается успокоить.

Срабатывает. Мингу говорит волкам на три тона ниже:

– Отпустите Лекну. Что вы в неё вцепились, как в исчадье ада? Что она вам сделает? Наставник вас так напугал, да?

Волки переглядываются, бросают вопросительные взгляды на Хотуру – тот ведёт себя нейтрально, ждёт, что будет дальше. Тогда его бойцы с некоторой неуверенностью выпускают руки девочки. Она тут же завязывает ворот и смахивает чёлку. И так же прямо и спокойно, как на Мингу, смотрит и на его отца. И на Наставника – как человек, не знающий за собой вины. Но молчит – волк не оправдывается, пока Львёнок не спросит.

А Мингу тут же обнимает её за плечо.

Наставник кривится. Лицо Хотуру каменеет.

– А что? – говорит Мингу негромко, но вызывающе. – Да, мы с Лекну дрались на палках. Она рубится, как демон. И что из того? Я что, не могу позвать волка из отряда чангранских Львят в инструкторы по фехтованию, так, что ли?

– Женщина… – говорит Хотуру. – Так.

– Думаешь, она не рассказала мне о себе? Что воевала с Львёнком Нохру в Шаоя и на северной границе, что её ранили неподалёку от Хай-О – и что северяне на ней основательно отыгрались за свои потери? Да она, чтоб ты знал, рассказала такие вещи…

– Ну и что? – говорит Хотуру, а Наставник тут же вставляет:

– Какое нам дело, о чём она там успела тебе наплести! Ику-то нет больше!

– Какое дело? – Мингу сжимает кулаки. – Такое, что мы разговаривали весь вечер! Мы сидели, мы болтали, а Ику… ты, конечно, мне не поверишь, но он ведь вправду кинулся на меня с ножом!

– А ты стоял и смотрел, как он кидается, – кивает Хотуру. – И девка убила его мечом в спину – когда он кинулся. Хотел бы я знать, ради чего ты врёшь.

– Она, она ему глаза отводит, гуо, проклятая Творцом! – тут же встревает Наставник. Волки шепчутся.

– Мингу, – говорит девочка, – можно, я скажу?

– Будет только хуже, – отзывается Мингу в тоске.

– Не будет, – улыбается девочка. – Хуже некуда.

– Ну, изволь, – говорит Хотуру, и взгляд у него недобрый.

– Когда все ушли спать, мы обнимались и пили вино, – говорит девочка. – Это было на сеновале, за конюшнями. – Потом Мингу окунул факел в кадку с водой, и мы… Мингу взял меня.

Тишина стоит гробовая. И в этой тишине девочка продолжает тоном военного донесения.

– Потом Мингу пошёл по нужде, а я поправила одежду и пошла за ним.

– Зачем, во имя Творца? – вырывается у Хотуру.

Девочка пожимает плечами.

– У меня было чувство, что за нами следят, – говорит она констатирующим тоном. – Я была разведчиком Львёнка Нохру и привыкла доверять чутью. Я думала, что это кто-то из наших… или из здешних. Из любопытства. Но мне захотелось подстраховаться, и я вдруг начала беспокоиться за Мингу. Я прошла по садику и остановилась так, чтобы видеть вход в отхожее место. Шагах в семи.

– Да зачем?! – снова спрашивает Хотуру.

– Не знаю, – отвечает девочка просто. – Наверное, потому, что там удобно убивать. Мне показалось, что тот, кто следит, ушёл за Мингу. Я перестраховывалась.

– Зачем мы всё это слушаем?.. – начинает Наставник, но Хотуру его останавливает, кивая девочке.

– Продолжай.

– Я увидела человека, который следил за Мингу. Это был служка. Он встал у двери отхожего места так, чтобы ударить ножом… То есть, я о ноже не подумала, просто решила, что он опасно стоит, нехорошо – и подошла вплотную.

– Он не заметил, ты хочешь сказать? – спрашивает Хотуру. Интонация у него изменилась.

– Он не боец, – говорит Лекну. – Он был очень занят своими мыслями, идеей и наблюдением за Мингу. Мне показалось, что он бормотал что-то про «полуженщин»…

– Ах ты… – срывается у Хотуру.

– Дальше – просто, – заканчивает девочка. – Я увидела у него нож, он замахнулся на Мингу, я его убила. Тот, кто посягает на жизнь Львёнка – мертвец. Меня учили так.

– Я видел, – говорит Мингу. – Он не сразу умер. Он ещё сделал шаг, он пытался меня достать. Я знаю, он меня не любил, Ику, но чтоб до такой степени… Убить в нужнике…

– А я видел, когда уже всё, – вставляет волк с фингалом. – Но Ику точно был с ножом…

– Ага, Дану увидел, как Ику умирает, и закричал, – подтверждает Мингу.

– Ику, значит, следил, как ты обнимаешь женщину, – задумчиво говорит Хотуру. – Вот же удивительно, насколько бесплотные служители Творца…

– Он не хотел убивать! – вдруг прорезался из свиты Анну тот зарёванный служка, которого притащила Кору. – Творцом клянусь – он не хотел! Он хотел только… – и запнулся. – Только чтобы его… это…

– Ой, дурак, – стонет сквозь зубы Наставник.

– А это ещё что? – удивляется Хотуру.

– А это – человек, которого ваш Наставник послал в Святой Совет, – отчеканивает Анну. – Чтобы донести на тебя. Видишь, Хотуру, везде измена. У тебя в доме – и то измена.

– В Святой Совет, – подтверждает Хотуру. – Ну да. Спасибо тебе, Ному, – и кланяется Наставнику, а лицо совершенно мёртвое. – Спасибо, божий человек, за заботу о моей душе. А Ику ты приказал порадеть о моём сыне? Ты, конечно, ты… что это я спрашиваю, будто сам не понимаю…

– А ты им веришь? – шепчет Наставник сразу посеревшими губами.

– Ты им веришь. Это главное. Почему твой Чису – дурак, а? Не он, не он. Меня ты за дурака держишь, вот что. Думаешь, тебе это с рук сойдёт, Ному. Думаешь, Святой Совет тебе поможет. Считаешь, что Святой Совет сильнее Прайда. Не ошибись, старый друг.

Щёку Наставника сводит судорога.

– Не сможешь сделать вид, что не видал? – спрашивает он загадочно бешеным шёпотом. – Девка при всех, сама!

Хотуру медленно подходит к Мингу и девочке и гладит девочку по голове. Она поднимает глаза, её лицо делается благоговейно-испуганным, а Хотуру гладит, гладит, перебирает крутые кудряшки – и волки завороженно смотрят на это действо.

– Да, – роняет Хотуру тяжело. – Не смогу сделать вид, что не знаю. Она сама хочет родить мне внука. Сама заботится, чтобы внук выжил… и у сына спина прикрыта… волчица, волчица, – и, так и не отнимая руки от кудрей Лекну, поворачивается к Анну. – Прости меня, Львёнок Львёнка. Чуть я не сдурил, как никогда… верно говорят: нет дурака хуже, чем старый дурак. Я понял, к чему ты клонишь. Я с тобой.

– Вот! – Наставник устремляет на Хотуру указующую длань. – Вот! Это оттого, что ради грязных забав, плотских, похабных забав, я хочу сказать – ты кого угодно готов предать! Сына хочешь видеть в обнимку с подлой девкой?!

– Которая спасла ему жизнь и родит детей, – Хотуру приподнимает голову Лекну за подбородок. – Ты её на службу хотел взять? – говорит он Мингу. – Возьми. Волков не метят. С волками едят за одним столом. Точка. Ты, Ному, отдай волку оружие-то, не держи. Не смеешь ты боевое оружие, да ещё и в крови, в руках держать, Творец покарает. Отдай ей.

Ар-Нель подходит, как осторожный кот, и протягивает руку. Наставник секунду явно борется с желанием ударить его этим самым мечом – но, очевидно, понимает, что такое дело никак не выгорит. Меч протягивают с видом «на, подавись!» – и Ар-Нель принимает его благоговейно. И так же благоговейно девочка берёт оружие из Ар-Нелевых рук, по-северному целует «разум стали», тут же начинает оттирать кровь рукавом.

– Вот так – правильно, – говорит Хотуру. – Оружие должно быть в правильных руках. Правда, Ному?

– Твой сын волка тискал, так выходит?! – в голосе Наставника слышится некоторая даже радость. – Бывшего брата – что он с ним делал?!

– Не с ним, – брезгливо поправляет Анну. – С ней. А такие, как ты, в любом честном движении видят порок.

– Чису, – окликает Хотуру, – расскажи-ка мне всё с самого начала. Только откровенно.

– Он не сможет не откровенно, Львёнок, – говорит Кору. – Я слышала. Прости, Львёнок, я всё слышала. Случайно. И как ты говорил с Наставником, и как он потом науськивал на тебя и Мингу своих служек.

– Ты тоже перестраховывалась? – спрашивает Хотуру и чуть улыбается.

– Я тоже женщина, – говорит Кору. – Я защищаю, я берегу. Знаешь, как жизни друзей делаются важны после метаморфозы?

Чису пытается деликатно улизнуть в толпу, но волки выталкивают его на середину круга. Кто-то приносит новые факелы.

– Говори, служка, – приказывает Хотуру. – Мы ещё не приняли решения.

Чису вздыхает и рассказывает всё.

Он говорит ужасно долго, всхлипывая и запинаясь. Начинает с того, что Ику ненавидел Мингу ещё с тех времён, когда Наставник Ному взял Ику на службу, но не смел, разумеется, это показывать, только доносил Ному обо всём, что хоть чуть-чуть предосудительно выглядело.

Ясное дело. Мингу здоров, силён, хорош собой – а Ику, надо думать, это постоянно напоминало о собственной ущербности. К тому же Мингу называл Ику «полуженщиной» – после какой-то неприятной истории. Нельзя же такое простить…

А что Святой Совет главнее и сильнее Прайда – это очевидно, говорит Чису, терзая потными пальцами подол балахона. Это ведь Святой Совет предоставляет Льву Львов бесплотных стражей, воинов, которых вообще нельзя победить, подкупить или разжалобить. Волки против бесплотных стражей не тянут, это тоже все говорят. И вообще – Наставники и служители Творца подчиняются не Прайду, а Святому Совету. Да что там – сам Лев Львов подчиняется Святому Совету, потому что Святой Совет выражает волю небес…

Луна ложится на кровлю храма, позолотив бурую черепицу, тени темнеют, воздух наливается густой синевой и ночным холодом, а Чису всё говорит. Юные волчата даже устали слушать, кое-кто даже присел на корточки или на край помоста – но внимание Львят не ослабевает: Чису рассказывает о разговоре в храме – и о том, что Ному приказал ему лично.

И, не смея глядеть Хотуру в глаза, еле выжимает из себя «богоотступника», «смутьяна» и «предателя». И тут же добавляет, что уж он-то лично никогда так не считал. Просто – над ним Святой Совет, а не Прайд. Он, Чису, человек подневольный, божий слуга…

Ному сидит на ступенях у входа в донжон, сгорбившись и спрятав лицо в ладонях. Никто не пытается его поднять. Волки Хотуру стоят справа и слева от него, как конвоиры в зале суда.

Ни Хотуру, ни Анну не перебивают служку и почти не задают вопросов. Волки то и дело начинают перешёптываться и зло блестеть глазами, но Львята кажутся подчёркнуто спокойными. И Хотуру обнимает Анну за плечо, братским жестом, демонстративно.

Чису заканчивает рассказ тем, что Кору, женщина-волк, спасла его от предательства, заставив пойти с ней к Львёнку Анну. Люди Хотуру уже не удивляются – есть какой-то биологический предел удивлению. Они просто принимают к сведению: да, женщина-волк, да, телохранитель Маленького Львёнка. Да, спасла, предотвратила, боевые качества разведчика. Всё вокруг круто меняется, все установки, всё мировоззрение, кажется, даёт трещину – а никто не вопит, не рвёт рубаху на груди и не посыпает голову пеплом.

Они будто ждали.

Чису смотрит в лицо Хотуру, мокрый от слёз и жалкий, обхватив себя руками, мелко трясясь – ждёт решения. Хотуру молчит.

– Ты прикажешь меня убить, да? – спрашивает Чису в тоске. – Я же, знаешь, Львёнок, никогда-никогда не был тебе врагом и с Мингу не ссорился…

– Ты, Чису, храмовую печать разбираешь? – говорит Хотуру.

Чису истово кивает, часто и мелко.

– Завтрашнюю утреннюю молитву произнесёшь ты, – говорит Хотуру. – Пока ничего не изменилось, ты будешь Наставником в моём доме и для моих людей. Ты, Чису, меньше всех предатель.

Чису спадает с лица – на глазах.

– Творец свидетель, Львёнок…

– Хватит разговоров, – говорит Хотуру устало. – И гонца в Святой Совет не пошлём. Чангранские Львята сообщат Святому Совету. Сами. Как сочтут нужным.

Ному поднимает голову. Взгляд откровенно ненавидящий.

– Не смеешь, не имеешь права меня низлагать, Львёнок, – говорит он. – Меня Святой Совет прислал. Сам Гобну, Святейший Наимудрейший. Творец тебя покарает.

– За тебя, что ли? – Хотуру морщится. – Думаешь, Творец спустит тебе всё только за то, что ты ему служил? Творец, Ному, это небесная справедливость, а не Львёнок, который – нашему рысаку троюродный баран, он не выгораживает преступников за лесть и мелкие заслуги. Завтра ты отправишься к Золотым Вратам – а ночь я дам тебе для молитв и медитаций.

– Умрёшь ужасной смертью, Хотуру, – истово и яростно обещает Ному и вдруг улыбается, мечтательно и почти сладострастно. – Ха-ха, я подумал, Хотуру, что полюбуюсь с горних высот, как братья Дракона сдерут с тебя шкуру, а мясо бросят псам! Какое это будет удовольствие!

Волки Хотуру уводят Наставника куда-то с глаз долой, но его неожиданное злое веселье, по-моему, Хотуру встревожило.

– Всем пора спать – и поторопитесь, – говорит он громко, приказным тоном, – Мингу, тебя это особенно касается, – и окликает Анну вполголоса. – Задержись, брат.

Анну притормаживает. Рядом с ним останавливается Ар-Нель, но его присутствие Хотуру, похоже, не смущает – как и моё.

Он ждёт, пока волки неохотно разбредаются по закуткам, где приготовлены их постели. Мингу уходит с девочкой. Бойцам тяжело успокоиться, они перешёптываются, оглядываются – но, в конце концов, двор пустеет. Хотуру шугает рабов – и поворачивается к Анну.

– Анну, – говорит он, замявшись, – а как ты считаешь, Дракон и вправду может…

– Синий всё может, – говорит Анну. – Чису чушь нёс, конечно: синие – не от Святого Совета, они – сами по себе. И все норовят их присвоить. Прайд считает, что Синий Дракон – меч Прайда, Святой Совет – что Дракон его меч, но Дракон, он – благословенное оружие, Хотуру. Из древней легенды. Меч, который сам выбирает руку для себя. И меня тоже заботит, какую руку он выберет.

– Он может, значит… – Хотуру вздыхает.

– Синих куда меньше, чем волков, – говорит Анну. – Но… мне тоже не хотелось бы с ними сцепиться. А вообще, я в любом случае с Драконом встречусь раньше тебя, брат.

Не то, чтобы Хотуру уходит просветлённым, но, кажется, Анну его слегка успокоил.

Мы идём спать – но сна у нас ни в одном глазу.

– Новый Наставник! – хмуро говорит Кору. – Хорош Наставник – без пяти минут предатель, трус, ничтожная душонка… Как же слушать такого? Как такому верить?

– Ты, Кору, ты – молодец, конечно, но не осуждай, – говорит Анну негромко. – Пусть лучше такой, чем никакого.

У входа в казарму стоят Львята, Ви-Э, Юу и несколько наших девочек. Разумеется, спать никто не может – все обсуждают произошедшее… или правильнее сказать «происходящее»?

– Мидоху мне рассказал, – говорит Элсу, глядя на Кору с восхищённой нежностью. – Молодец, волк.

– Всё для тебя, командир, – который раз удивляюсь, наблюдая, как угрюмая мина солдата преображается в прекрасное лицо любящей женщины, когда к Кору обращается её Львёнок. – Я охраняю тебя, командир.

Эткуру трёт виски, вид у него встрёпанный и усталый.

– Нашёл время предавать, старый ишак… Пограничники учудили – на что им обезьяна в храме? – говорит он раздражённо.

Ви-Э хихикает:

– Прав, прав ты, миленький… Хочешь пить? Я принесу воды…

Ар-Нель касается локтя Анну.

– Мой дорогой друг… я хотел бы спросить: а кто такой Синий Дракон? Упоминание этой особы произвело на Уважаемого Господина Хотуру даже более сильное впечатление, чем обещание кар Небесных…

– Бэру ад Сарада, – морщится Эткуру. – Синий Дракон, Синий Командир, Хрусталь Небесный, Чистый Клинок – и протчая, протчая… Попросту – Наимудрейший Наставник бесплотных стражей плюс ещё тридцать три титула. Бука – детей пугать. Видал его при дворе пару раз – напыщенный зануда… бесплотный как бесплотный… Лев Львов не любит его.

Анну невесело улыбается.

– Видел пару раз при дворе… В бою не видал, нет? Бесплотный как бесплотный? Плохо смотрел, брат. Лев Львов его не любит, говоришь? Так Лев Львов любит других, попроще… Ты, Ар-Нель – ты перестанешь называть бесплотных никудышниками, если познакомишься с Бэру… если выживешь.

– Он мне нравится, – вдруг говорит Элсу. – Дракон Бэру. И его… ангелы. Они-то никогда не предают веру, не пляшут под чужую музыку… Дракон хоть Святейшему Наимудрейшему возразит, если ему покажется, что тот в вере некрепок… он никого не боится.

– Угу, – соглашается Анну. – Святейшему возразит. Льву Львов возразит, я думаю – даже под страхом смерти. А нам? Кто мы для него – братья или предатели?

– Ой! – отмахивается Эткуру. – Да если волки пойдут за тобой…

– Волки пойдут, – Анну суров и печален. – Может быть. Мы, допустим, войдём в Чангран. Изменим всё. И когда ты сядешь на Престол Прайда – если сядешь, Эткуру – синий страж воткнёт тебе в горло нож, и телохранители не спасут. А он умрёт, улыбаясь. На плаху пойдёт, улыбаясь. Понимаешь, почему Хотуру нервничает? Если синие решат, что мы предаём веру – они объявят свою войну.

– Сумасшедшие фанатики, – фыркает Эткуру.

– Сумасшедшие герои, – поправляет Анну.

Ар-Нель мечтательно улыбается.

– Было бы очень интересно познакомиться с особой такой внутренней силы…

– Шкура тебе надоела, Ар-Нель, – хмыкает Эткуру.

– Учитель, а мы сегодня спать будем? – спрашивает Ри-Ё и глотает зевок.

* * *

Бэру никогда не чувствовал себя спокойно и хорошо во дворце Прайда. Не любил – и был уверен, что не полюбит.

Как из тенистой беседки, в которой бьёт маленький фонтан, выйти на пыльную базарную площадь в полуденный зной – вот так Бэру себя чувствовал, когда приходилось приезжать из Цитадели во дворец Прайда. Душно. Только долг его сюда приводил – и долг тяжёлый.

Мирским людям, в особенности – Прайду, подобает роскошь. А роскошь – это золото, драгоценные эмали, оникс и агат, блеск и сияние везде, где можно и нельзя. Роскошь – это купы цветов с самыми одурманивающими ароматами, это великолепные, но глупые и отвратительно мяукающие и вопящие дурными голосами райские птицы в клетках, украшенных самоцветами, это бархат и парча, под которыми тело потеет… Роскошь – это, в конечном счёте, нелепая и утомительная суета. Никому от неё не лучше и не приятнее.

С удобствами жизни роскошь не имела и не имеет ничего общего. Происки гуо, странная разновидность зла. Кто, кроме врага человеческого рода, может толкнуть взрослых и, как будто, разумных людей одеваться жарко, неудобно и нелепо, в цвета безмозглых райских птиц, есть жирно, тяжело и невкусно, бесполезно тратить золото на новые и новые суетные затеи? И ведь верят же, что именно эта жизнь и пристала Прайду! Потомки воинов, живших в сёдлах, потомки отважных суровых людей – по самую макушку в дурных дрязгах, в мелкой жадности и жестокости… Слепы и глухи, думал Бэру. Показывать слепым свет и играть для глухих на флейте совершенно бесполезно.

Поэтому он говорил с Прайдом на языке Прайда. Избегая слов «совесть» и «добродетель» – так им понятнее. Но Прайд, кажется, подозревал, что Бэру держит в душе что-то, не предъявляемое по требованию даже Льву Львов – и Прайду в лице самого Льва Львов, как, впрочем, и Святому Совету, не особенно это нравилось.

Святейший Наимудрейший Наставник Гобну встретил Бэру в саду напротив входа в Львиное Логово – посмотрел с плохо скрытой неприязнью, будто имел на неё право:

– Бегаешь, как мальчишка, Бэру… В твоём возрасте, имея твой сан, можно бы научиться солидности, не позорить святости синих одежд!

Бэру окинул Гобну быстрым взглядом. Гобну – старше лет на пять, а кажется – на тридцать пять, кажется дряхлым, рыхлым, разожравшимся стариком. И он считает, что тяжесть золотого шитья и золотой цепи с львиной головой добавляет синим одеждам святости или его сану благости?

Впрочем, Гобну просто приятно лишний раз сказать что-нибудь обидное. Ну что ж.

– Каждый ходит, как может и хочет, – сказал Бэру холодно. – Зачем Лев Львов звал меня, Гобну?

– Времена меняются, – Гобну напустил на себя многозначительный вид, выпятил нижнюю губу вместе с верхним подбородком и сузил глаза. – От всех нас требуются жертвы. От всех требуется участие… в делах Прайда.

Бэру пожал плечами. Жертвы? Деньги – от Святого Совета, люди – от него, Синего Командира. Интересно, а что Цитадель получит взамен?

– Почему мне кажется, что твои мысли меркантильны и далеки от святости? – спросил Гобну с непередаваемой интонацией, то ли ехидно, то ли с каким-то непристойным намёком.

– Потому что мои мысли меркантильны, а твои – далеки от святости, – сказал Бэру. Не хотелось продолжать беседу в таком тоне.

Предполагается, что Синий Командир должен с восторгом исполнять любой каприз мирской власти. Любой. Лев Львов хочет бойцов в караул – Бэру счастлив и даёт. Лев Львов хочет послать бойцов на смерть из собственной прихоти – Бэру счастлив и даёт. Предполагается, что синие стражи – оружие, инструмент, неодушевлённые предметы. Лев Львов забывает, что волки принадлежат ему, а синие – сперва Творцу, а потом уже ему, он тянет себе всё, до чего может дотянуться… Ну-ну.

Гобну поджал губы, как обиженная старая женщина.

– Как быстро теряется желание говорить с тобой! – сказал он почти капризно.

– Пойдём говорить со Львом Львов, – откликнулся Бэру, пожав плечами. – Сад около Логова – неудачное место для богословских диспутов.

– Избавь меня Творец от богословских диспутов с Драконом! – пробормотал Гобну, поправил шитый золотом и оттого жёсткий, как крестьянская дерюга, синий платок на голове и плечах, вздёрнул все подбородки разом и слишком шустро для своей комплекции направился к резным золочёным воротам в Логово. Бэру помедлил, наблюдая, как Святейший шествует между зарослями цветущего миндаля, голубого жасмина и ранних роз. Удивительно, как прекрасен живой мир, воскресающий по весне – и как безобразны человеческие дрязги…

Однако, кажется, подумал Бэру, кличка «Дракон» уже стала моим официальным титулом. Как Львёнок или волк – он невольно улыбнулся.

Не по рождению. По сходству. Вернее, по тому, что они все считают сходством.

Синий песчаный дракон. Чешуя – воронёный панцирь, ужасная морда с неживыми жёлтыми глазами, вся в наростах, рогах и бородавках, мощные лапы с кривыми когтями – лапы, на которых дракон может и лошадь, и буйвола в рывке догнать, хвост – тяжеленная палица с шипами… Хладнокровная, безжалостная, стремительная, безобразная тварь. И вот это всё Прайд дружно считает внутренней сущностью Бэру.

Творец им судья.

Покои, чудесно тенистые, с низкими полукруглыми сводами, покрытыми золотой и лазурной эмалью и изображающими благословенные небеса, казались бы Бэру мрачными и враждебными, как обитель злых духов, если бы не ощущалось за каждым поворотом и каждой стеной присутствие синих братьев. Прайд может пренебрегать Цитаделью, но Цитадель охраняет покой Прайда, всю его роскошь и все его сокровища, думал Бэру, проходя мимо фонтанов, журчащих в ониксовых чашах и раздвигая мерцающие, как струи водопадов, занавески из бесчисленных хрустальных шариков, издающие поющий шелест. На протяжении сотен лет расклад сил всегда один и тот же: воин обойдётся без владыки, но владыка вряд ли удержит власть без воина.

Вход в зал Престола – позолоченные ажурные створы ворот, тонко кованная решётка, изображающая переплетённые стебли и листву небывалых цветов – а на этих стеблях сами цветы, нежные розаны из молочно-белого матового стекла. Цветы прекрасны, почти как живые; в прихотливых изгибах бронзовых листьев нет ни одной неестественной линии – работа кузнецов и стеклодувов Шаоя, военный трофей из Аязёта.

Ковёр, застилающий пол напротив Престола, розовое, лиловое и золотистое облако, в котором по щиколотку тонет нога – работа чойгурских ткачей, военный трофей Прайда. Золотые светильни – тонко кованные чароцветы, чашечка цветка – из стекла самой нежной розовости – уже наши… чангранская работа… военный трофей сборщиков налогов Прайда. И на стенах – панели из полированной яшмы, тоже розовые, золотистые, тепло-коричневые, в причудливом глазчатом узоре – из каменоломен в Урахне, тоже могут рассматриваться в качестве военного трофея, взятого на собственной территории… И странно смотрится на фоне всего этого великолепия стоящий на крытом ковром возвышении Престол Прайда, старое и невысокое сидение из вытертого до блеска пустынного чёрного дерева, без всяких украшений и побрякушек – главная драгоценность Прайда. Престол предков, принадлежавший некогда Линору ад Иутана, Линору-Завоевателю, Великому Льву Львов, положившему под ноги Чангран, превратившему Прайд из отряда фанатиков и бродяг, осенённого общей идеей, в группу основателей могущественной державы…

Бэру смотрел на надменных Львят, одетых в бархат, атлас и золото, вооружённых драгоценными мечами, и думал, что и на них – военные трофеи, налоги и подати, взятые с боем. Совсем как в былые времена, только эти бои всё чаще ведутся на территории Лянчина, которая номинально должна быть безопаснее собственной комнаты… да взяты эти трофеи вовсе не Львятами, а волками, простыми солдатами, как бы не сказать – наёмниками. Линору презрительно рассмеялся бы, увидав, во что за сто лет превратились его потомки – позолоченные лентяи, а не воины.

Судя по летописям столетней давности, не такого Линору ожидал и хотел.

Его мечтой было духовное родство всех, верующих в Творца. Линору хотел расширить границы братского союза под синим знаменем с белой звездой, Лянчин был его наваждением и мечтой, виделся общим домом родичей – а лянчинцы за сто лет так и не стали братьями. Урахна, Чойгур, Данхорет – все эти почтенные города Чанграну не братья, а обрезанные рабы. Аязёт – даже не раб, Аязёт – раненая рабыня, изломанная, строптивая и больная. Лянчином правит Прайд – Лянчином правит страх. Армия всё больше, страх – всё сильнее, братская любовь забыта, духовное родство – опошленные слова. Творец наш смотрит с небес, как кровь стекает в золотую чашу…

А когда перельётся через край?

По обыкновению, в зале Престола собрались лишь юнцы и бесплотные. Лев Львов не доверил бы ни одному из своих родных братьев не только налить вина, но и наполнить чернильницу – вероятно, поэтому они и покинули мир раньше срока. Самому младшему брату Льва Львов было всего двадцать три, когда он умер скоропостижно и загадочно; прочие проходили Золотые Врата в эдем один за другим, пока Лев Львов не остался один. Общество взрослых подтверждённых мужчин, не зависимых от Льва Львов напрямую, раздражало Владыку; иное дело – бесплотные, по сути более сговорчивые и осторожные.

Но Синий Командир не слишком походил на прочих бесплотных – и Лев Львов терпел его, скрепив сердце, только ради пользы для Прайда, не пытаясь спрятать неприязнь к Бэру от подданных.

Поэтому на Бэру косились, показывая всем видом, что полностью разделяют чувства Льва Львов: нужный, но неприятный. Бесплотные советники корчили брезгливые гримасы. Львята изображали отстранённое и вымученное почтение, не скрывающее пренебрежения и досады. «Синий Дракон – в своей манере, – шепнул Тэкиму своему брату Холту – Старшему Львёнку. – Хочет казаться одним из собственных бойцов». Холту смерил Бэру насмешливым взглядом: «Дракон в пыли! Железо носит вместо золота…»

Преемник Льва Львов, горько подумал Бэру, обладающий в свои сорок два слухом юного разведчика. Ценить золото выше стали – повадка купца. Чем младше Львята – тем больше они похожи на Львят; старшие же напоминают холёных бугаёв, лениво лежащих на свежей соломе, жующих целыми днями и от скуки принимающих обрезанных буйволиц со спиленными рогами… А Святой Совет подбирает в Семи Источниках Завета мысли, которые можно толковать на радость забывшим небесную истину.

Если похоти и есть оправдание, так это битва, подумал Бэру. Если жажде власти и совершенства и есть оправдание, так это честная битва. Но здешние битвы ведутся пером в доносах, ядом в кубках и шёпотом, а слово «честь» забыто так же прочно, как и слово «добродетель»…

Из глубины Логова раздалось медное пение маленького гонга. Раб распахнул двери настежь – и в зал Престола вошёл Лев Львов, сопровождаемый синими стражами-телохранителями.

Младшие братья Бэру привычно окинули зал Престола оценивающими взглядами – и их лица озарились изнутри при виде Командира. Бэру чуть нахмурился: ну ещё улыбнитесь мне, мальчишки! Не хватало, чтобы любая встреча синих выглядела, как встреча заговорщиков или намёк на государственную измену! Здесь, при дворе Прайда, не одобряют слишком тёплых отношений между бойцами и их Командиром – поэтому Лев Львов и избавился от маленького Анну… Стражи поняли, посуровели ангельскими ликами, замерли слева и справа от Престола деревянными статуями.

Бэру чуть кивнул младшим братьям, чувствуя привычную горечь. Страх и подчинение – даже внутри Прайда. Между правоверными. Даже чистейшие души из Синей Цитадели – под подозрением. Таковы нынешние времена.

Повинуясь церемониалу, ставшему до отвращения обыденным, Бэру, как и все присутствующие, отвесил глубокий поклон и сел на колени, скрестив руки на груди.

Прежде чем опуститься на Престол, Лев Львов подтащил его к себе, как подушку. Сморщился, сгибая спину – последний год его мучили боли в пояснице, а лекарей он близко не подпускал. Больная спина мешала двигаться много и быстро – Лев Львов потяжелел за это время, обрюзг, и собственная тяжесть портила ему расположение духа. Церемониальное золото делало движения Владыки ещё тяжелее.

Усевшись, Лев Львов окинул Прайд и Наимудрейших острым изучающим взглядом – на миг встретив взгляд Бэру. Кажется, это не понравилось главе Прайда – он вообще не любил ощущение противодействия. Глаза Льва Львов – цепкие припухшие щёлки – сузились совсем.

– А, – сказал он вместо приветствия, – ты-то мне и нужен, Дракон.

– Мне сообщили, – снова поклонился Бэру. – Я готов слушать и отвечать.

– Я недоволен стражами, – сказал Лев Львов угрюмо.

– В чём причина? – спросил Бэру так кротко, как сумел.

– А какая разница, в чём причина, Синий?! – рявкнул Лев Львов, в раздражении скинув несколько лет. Его лицо, ещё хранившее следы суровой красоты, одухотворилось гневом. – Владыка Судеб говорит тебе, что недоволен твоими стражами – и ты не спрашиваешь, кем, чтобы наказать его! Ты спрашиваешь о причине, будто сам факт недовольства недостаточен!

– Мне важно знать, – сказал Бэру примирительно. – Я хочу устранить повод для твоего недовольства, Лев Львов.

Владыка усмехнулся.

– Твои люди умеют только драться. Синие не знают этикета, не знают такта, не знают приличий. Ты не объясняешь приходящим мне служить, кто они перед моим лицом, – и верхняя губа Льва Львов приподнялась, как у хищника, показывающего клыки. – А они – куклы с мечами! Без мнения! Без желаний! Без полномочий! Им надлежит это помнить – каждый миг! Меня интересуют мнения Наимудрейших, желания Львят Льва и полномочия волков! И всё! Ясно?!

Что тут может быть неясно… Телохранители Льва Львов меняются каждый месяц – и каждую следующую смену представляет Бэру лично. За каждого он отвечает головой. Каждый должен быть тысячекратно проверен, потому что Лев Львов боится измены… Но какого ж песчаного демона, какого ж злого духа ради Владыка ищет измену среди синих братьев, принявших ангельский чин?!

– Они – не куклы, Лев Львов, – тихо сказал Бэру. – Они – святые. Зачем ты испытываешь их терпение, Владыка? Им и так тяжело в миру – они же не знают мира, мои младшие братья… а ты тычешь их лицом в любую грязь, которую сумеешь найти в Логове…

Лев Львов победительно рассмеялся.

– Смотри, какие гордые! А чем вы гордые, а, Дракон? Каким местом вы гордитесь? Всё, замолчи. Я предупреждаю, Синий: если кто-нибудь из твоих людей посмеет со мной пререкаться – поступлю с ним, как с нерадивым слугой, не посмотрю на его… святость!

Бэру склонил голову. Лев Львов терпит Синюю Цитадель лишь до тех пор, пока считает её полезной. А может, уже ревнует к влиянию синих… вот это было бы очень скверно – Владыка с таким нравом может решить, что в его праве уничтожить святую обитель, которой уже пять сотен лет, которая основана Святейшим Мринну, Третьим Пророком, лично – которая была до Прайда и будет после… которая первой из святых общин Чанграна приняла Линору, приняла его страстные мечты о Лянчине, присягнула на верность, стала его несгибаемым клинком… Всё забыто…

Завоеватели приходят и уходят, а праведники – остаются. Прайд преходящ, а Цитадель должна стоять. Дело синих воинов – защищать добро, а не… И Бэру сделал над собой серьёзное усилие, заставляя себя не развивать эту опасную мысль.

– Кажется, синие угомонились, – сказал Лев Львов с явным оттенком самодовольства. – Теперь – о деле. Наимудрейшие Соргу и Китану!

Советники, не вставая с колен, поклонились земно, а Бэру еле удержался от усмешки. Военный Совет Прайда – это вот жирное мясо – задницами к небу! Что эта парочка, в жизни не видавшая ни одного сражения страшнее тренировочного спарринга маленьких волчат, может посоветовать Льву Львов, который, всё же, провёл юность в седле и с боевым мечом? Смешно…

– Мы приняли решение относительно севера и нашего посольства, – сказал Лев Львов, кривясь. – Я сделал вывод, что послы в Кши-На – это ошибка. Разговоры с язычниками – это ошибка. Наши предки не разговаривали, а сражались – и нам надлежит…

– Но ведь кое-какая польза всё же была… – почтительно вставил в паузу Наимудрейший Соргу.

– Была, была, – Лев Львов кивнул. – Теперь очевидно, что Анну ад Джарата нельзя было доверять. А ещё очевидно, что Пятый Львёнок и Маленький Львёнок… слабаки и предатели мертвы для Прайда.

Путь Холту к Престолу Прайда должен быть свободен, подумал Бэру. Если Лев Львов вправду верит хоть кому-то из Львят, так это Холту и, быть может, Тэкиму. Никто никогда не уличил бы Холту в опасных мыслях – за неимением мыслей как таковых. Первый Львёнок лишь повторяет слова Владыки, как учёный садовый щебетун в клетке. А осторожность Тэкиму вместе с его талантом к изощрённой лести давно вошли в поговорку.

Чем не угодил Анну – понятно. Юный боец, обожаемый волками, Львёнок из настоящих, дух Линору стоит у него за плечом. В тени Престола таких не терпят – кровные бойцы кажутся опасными и непредсказуемыми. Маленький Львёнок… тоже, в общем, понятно. Он был очень хорошеньким ребёнком, вдобавок – умненьким и шустрым ребёнком, полукровка-Элсу, последний сын Владыки – сам Лев Львов и забавлялся, и умилялся. Элсу всегда позволяли больше, чем любому из Львят Льва – и он по детской наивности своей решил, что находится под защитой отца, что ему всё позволено… А Владыка, между тем, видел, что ребёнок растёт – и потихоньку начинал его подозревать. Северная кровь, как-никак, северный норов… И плен пришёлся кстати… Северяне, видно, думали, что наносят изысканно запретный удар, а Лев Львов попросту решил, что подросшего зверёныша, потихоньку начинающего показывать зубки, для пользы дела лучше утопить.

Но в чём виновен Эткуру, Пятый? Такой же, как все старшие Львята. Ни характера, ни силы. Никогда не посмел бы перечить Льву Львов даже в мелочах. Подвернулся под руку некстати? Или – донос от бесплотных стукачей Владыки?

– Кши-На – источник ереси, безнравственности и грязи, – изрёк Лев Львов истину, столь же древнюю, сколь и сомнительную. – Когу и Наставник Симару написали достаточно, чтобы я сделал вывод. Львята, оказавшись в составе посольства на северной территории, не выполняют мою волю – они беспутничают, поносят собственную родину, они готовы предаться любым северным порокам…

– А поскольку Пятый Львёнок до пребывания в Кши-На не был замечен ни в чём дурном, – вставил Наимудрейший Соргу с заискивающей миной, – то нельзя отнести это падение ни к чему более, только к вредному воздействию язычников.

– Поэтому… – Лев Львов выдержал паузу, обводя взглядом зал Престола. Львята почуяли запах будущей крови, подобрались, смотрели на Владыку напряжённо, чуть не облизываясь; военные советники ждали с минами встревоженными и почти печальными, зато Святейший просто лучился наслаждением. Вкус львиной крови – редкое гурманство. – Так вот, поэтому, – продолжал Лев Львов, – ты, Китану, будешь сопровождать Третьего в Данхорет.

Нуллу, Третий Львёнок, восторженно ахнул и вскинул вверх кулак. Холту смерил его пренебрежительным взглядом, но остальные Львята смотрели с завистью: Лев Львов доверяет Нуллу настолько, что отдаёт армию! Что же будет с армией?

– Третий приведёт войска из Данхорета в Чангран. Четвёртый и Шестой отправятся в Чойгур и Аязёт – Львята, которым я поручил эти города, должны представить мне своих волков. Вы прикажете им, вы заставите их – и вы вернётесь с армией, которая сломает хребет Кши-На!

Львята оживились и заулыбались, в их глазах появился огонёк, а в позах – хищная настороженность. Запах золота, крови и похоти стал ощутим почти физически – война! Наконец-то объявлена долгожданная война с севером! Битвы, трофеи, женщины! Бэру опустил ресницы, скрывая выражение глаз: а ведь никто из них не воевал всерьёз, никто… Были весёлые игры в сражения без армии, какие-нибудь сожжённые деревни и изнасилованные чужие девицы… и именно это они считают войной, понятия не имея, во что в действительности может вылиться вторжение на север. Лев Львов дошёл до предела в своём желании переделывать весь мир под себя – и уверен, что ветер подует, куда флюгер захочет…

– Гениальное решение! – воскликнул Соргу. Его очевидно обрадовало решение Владыки оставить Соргу дома. – Гениальное!

Китану промолчал. Наимудрейшему военному советнику не хотелось воевать – ему хотелось заниматься привычным делом: пирами, беседами и интригами.

Лев Львов самодовольно ухмыльнулся. Взглянул на Бэру:

– Молчишь, Синий?

– Жду, что ты прикажешь мне, Лев Львов, – сказал Бэру. – Что я могу сказать?

Лев Львов удовлетворённо кивнул.

– Так-то лучше, чем скалиться на своего Владыку, – сказал он, и Бэру порадовался, что их с Львом Львов разделяет несколько шагов. Мирской человек с такой миной может полезть обниматься. – Ты останешься при мне. Волки Чанграна отправятся на север… а синие стражи станут чангранской гвардией, пока война не кончится. Это будет хорошо, – продолжал Лев Львов странно мечтательным тоном. – Хор-ррошее оружие… Ты, Дракон, накажешь отступников. Львят-предателей, продажных тварей. Кроме тебя – некому поручить. Ты сделаешь.

– Каких? – вполне искренне удивился Бэру.

– Пятого и Последнего. Но главное – Анну ад Джарата. Ты думаешь, они останутся на севере? Нее-ет, они вернутся сеять смуту, вот увидишь. Из-за Анну. Корень зол – Анну. И ты сделаешь. Ты уничтожишь его. И его людей – они больше не мои, раз никто из них не вернулся и не донёс. И Пятого с Маленьким. Я уверен – они вернутся непременно. Попытаются меня разжалобить или запугать – я уверен, обязательно…

– Анну, – повторил Бэру. – Анну, вот как… почему ты предполагаешь, что они вернутся, Владыка? Если они предали Прайд, то останутся на севере…

Лев Львов ударил кулаком по колену и сморщился.

– Потому что Анну – смутьян! Потому что ему всегда было мало! Всего мало! И потому что он смеет командовать Львятами Льва! Одно это – заслуживает страшной казни! Потому что Пятый – дурак и слабак! Кто ему что скажет – то он и делает, тля! Меня он должен слушать, а не всяких выскочек! Меня! И потому что Последний – жив, а этим он унизил меня! Тебе ещё что-то неясно?! Всю свиту их, всех, всех – туда! – и ткнул большим пальцем вниз. – В преисподнюю!

Бэру промолчал. Кроме Анну, против которого Бэру ровно ничего не имел, кроме болвана Пятого и бедолаги Маленького – там, на севере был ещё Седьмой. Без статуса и имени. Без привилегий и полномочий. Давно преданный Львом Львов. Седьмой, единственный Львёнок Льва, которого любил Бэру – умный, злой, чистый Рэнку, которого не сумели вывалять в грязи и сломать за десять лет.

Вот, значит, как, думал Бэру. Ещё одна проверка лояльности. Последняя подлость. Лев Львов ведь знает, как Бэру относится к Рэнку…

Бэру вспомнил всё в мелких деталях, пока Лев Львов ожидал ответа. И способность Рэнку в самый кромешный момент взглянуть Владыке в глаза, вложив в этот взгляд и свет сильного духа, и оскорблённую гордость. И любовь Седьмого к древним манускриптам Цитадели. И его способность к благородному доверию. И захотелось сжать кулаки.

Бэру помнил, как в своё время нарушил устав синих стражей, сломал собственную гордость и преклонил колена перед Престолом, умоляя Льва Львов отдать Рэнку Цитадели. «Ты же всё равно лишил его статуса – зачем тебе такой раб? Он же по натуре боец…» А Владыка жёлчно ответил, что никогда этому не бывать. «Что, Дракон, хочешь научить Соню держать оружие и сделать его стражем, чтобы через десяток лет он воткнул нож мне в спину? Ага, так я тебя и послушал!»

Бэру опустил голову, разглядывая узор на ковре.

Лев Львов, отмеченный и избранный Творцом Владыка Судеб, Повелитель Воды, Огня и Ветров, несмотря на былую хвалёную доблесть в бою – трус, жестокий, как положено трусу, боящийся собственной тени в собственных покоях и не доверяющий собственной крови в жилах своих детей. Лев Львов, забывший боевую молодость – подлец, толкающий на подлости своих подданных. Лев Львов избран Творцом не просто так: это испытание для правоверных. Испытание для Синей Цитадели – и испытание для Бэру.

Сам Творец намекает Бэру, что нельзя принять ни одного необдуманного решения. Я буду смотреть на всё своими и только своими глазами, подумал Бэру – и не допущу ни одного непоправимого поступка. Возможно, судьба Лянчина, судьба Прайда и судьба мира – в руках стражей Синей Цитадели. Надлежит служить свету и истине, как бы ад не толкал правоверных с пути.

– Позволь мне удалиться, Лев Львов, – сказал Бэру вслух. – Я понял всё.

Владыка благосклонно кивнул, скрывая довольную улыбку. Он думает, что я – верёвка палача, и наслаждается этим, подумал Бэру и содрогнулся, скрыв невольное движение глубоким поклоном. Он встал и вышел из зала Престола, провожаемый насмешливыми взглядами – но пока Бэру шёл по Логову, его провожали обожающие взгляды несущих службу синих стражей.

Бэру собирался вернуться домой.

В приёмных покоях с фонтаном Бэру остановил Кельну ад Шевина, Львёнок Львёнка, командующий чангранскими сборщиками податей, суетливый мирянин, озабоченный собственным имуществом, делами и детьми сверх всякой меры. С ним был юноша лет шестнадцати с тем выражением смазливой мордашки, какое мужики характеризовали однозначно и выразительно: «Ищет, кому медяк за золотой продать».

– Послушай меня, Наимудрейший Синий страж, – сказал Кельну просительно. – Пожертвую Цитадели десять необрезанных жеребцов, если возьмёшь Дилсу к себе. Я третьего сына Творцу обещал, когда… ну, в общем, надо было… так может, под твою руку?

– Ко мне или в Святой Совет? – юнец потянулся к плащу Бэру – и страж убрал полу плаща в сторону. – Мальчик, обет Синей Цитадели запрещает пустые прикосновения. Кельну, я его не возьму.

Дилсу чуть пожал плечами с безразличной миной и отошёл в сторону. Физиономия Кельну вытянулась от огорчения.

– Но почему, Наимудрейший?!

– Он уже в Поре? – спросил Бэру, кивнув в сторону юнца, и, не дожидаясь ответа, продолжал. – В Поре. Недостаточно чист. Почему предлагаешь так поздно?

Кельну замялся.

– Да вот… ждал вот… когда Святейший Наимудрейший Гобну…

– Так обратись к Гобну, – отрезал Бэру. – Я не беру тех, кому пришла Пора. Они не смогут достичь ангельской чистоты, а дурного беспокойства в моей Цитадели не надо. Да и что твоему сыну в синем капюшоне? Ни денег, ни славы.

– И то верно, – Кельну развёл руками, показывая, что вовсе не прячет оружия в кулаке. – Я, правда, подумал, что в Цитадели ему будет лучше…

– Не будет. Ученик или служка Святого Совета может быть повышен до Наставника, а то и до Наимудрейшего, как знать, а синий страж на всю жизнь – просто брат. И жизнь полна лишений, и смерть неизбежна и насильственна… зачем тебе и ему эта ноша?

Кельну кивал, а Дилсу, кажется, уже радовался отказу. Он отвернулся в сторону и принялся с преувеличенным вниманием разглядывать сложный орнамент на арке дверного проёма. Зато на Бэру, как на одного из Семи Пророков, глазел маленький раб, которого послали с каким-то поручением и который остановился в дверях на полушаге, опустив руки и забыв обо всём на свете.

Под взглядом Бэру раб, замирая от ужаса и восторга одновременно, опустился на колени. Кельну укоризненно качнул головой:

– Рабы Прайда распустились до непотребства. На него смотрят двое Львят и Наимудрейший – а он и ухом не ведёт, считает, что ты благословишь его, как Львёнка, Бэру. Такой раб вряд ли заживётся надолго…

– А он и есть Львёнок, – сказал Бэру тихо. – Дитя кого-то из младших Львят и общей рабыни Прайда, иначе его не обрезали бы в детстве. В его душе нет страха, зато есть та самая чистота, которую я ищу в будущих синих воинах. Цитадель заплатит за него Прайду.

Кельну нахмурился и дёрнул щекой – кажется, он, наконец, согласился с нелестным мнением всего Прайда о Синем Драконе. Он жестом приказал сыну следовать за ним и ушёл, не сочтя нужным проститься с Бэру. Маленький раб – никак не старше десяти-одиннадцати лет, худенькое глазастое создание, одетое в одни только штаны, слишком длинные и широкие, лохматое, босое, покрытое синяками с ног до головы – медленно встал с колен и подошёл с очарованной робкой улыбкой.

Протянул руку, чтобы дотронуться до одежды Бэру – и Бэру отстранился.

– Брат не касается брата без крайней нужды, – сказал он, улыбаясь.

– Наимудрейший, – осмелился маленький братец, – а правда, что у всех синих будут крылья?

– Обязательно, – серьёзно сказал Бэру. – Твоя душа воспарит на этих крыльях с поля последнего боя к самому престолу Творца – и из рук самого Творца ты получишь меч из чистого сияния. Однако, нам пора возвращаться домой, брат. Правда?

Маленький братец только и смог кивнуть, задыхаясь от счастья. А Бэру смотрел на него – и видел взором души сурового воина с ангельским ликом, которым это дитя станет лет через десять: лучшие стражи вырастали из детей, верящих в синие крылья.

Запись №145-01; Нги-Унг-Лян, Лянчин, местечко Радзок, приграничная деревня

Мы покидаем замок Хотуру не на рассвете, а гораздо позже.

Нас кормят.

Люди Хотуру вытаскивают из закромов вяленое мясо и засахаренные плоды, суют их нашим девочкам в седельные сумки. Где-то на задворках, где кухня, печи и прочие хозяйственные помещения, пекут хлеб – рабы тащат горячие лепёшки, овальные, коричневые, источающие восхитительный домашний запах. И даже рабы улыбаются, когда кто-нибудь из наших бойцов обжигается, пытаясь отщипнуть кусочек от горячего – все хохочут, все слегка на взводе и делают вид, что грядёт сплошное прекрасное будущее.

И уезжать тяжело.

У Мингу – синяки под глазами и физиономия заострилась. Он всю ночь решал со своим отцом принципиальный вопрос: ехать ли с нами или остаться дома – причём, присутствие Лекну рядом в качестве волка-телохранителя и любимой женщины уже не оговаривалось, а принялось само собой. Выяснение этого вопроса продолжается за завтраком; в конце концов, Хотуру настоял на своём – Мингу не едет. И Лекну остаётся. Зато к нашему отряду присоединяются несколько юных волков – главным образом из-за девочек, я подозреваю, а уж потом – за идею.

Наших лошадей чистят до солнечного блеска и кормят до отвала. Некоторых перековывают. Элсу улыбается, тихонько говорит: «Щедрость несказанная… как в старые времена, когда люди были братьями не только по имени», – а Ар-Нель задумчиво замечает: «Надежда – великая вещь».

Да, Хотуру смотрит на наших Львят печально и с надеждой.

– Всё должно быть очень хорошо, – говорит он. Вероятно, имеет в виду, что вся жизнь теперь будет похожа на вчерашний вечер: или праздник, или абсолютная искренность, срывание покровов и восстановление справедливости.

– Всё будет, как в старые времена, – откликается Анну. – Даже лучше.

И нам открывают ворота. Нас провожают, как настоящих братьев – как друзей, по крайней мере – и девочки часто оглядываются.

А в деревне, которую мы проезжаем, нас ждёт сюрприз.

У колодца, под цветущим деревом т-чень, нас встречает группа подростков. И они вовсе не кидаются врассыпную при виде отряда – правда, позы такие, что понятно: готовы удрать в любую минуту. Ар-Нель улыбается им и приветственно машет рукой; двое мальчишек переглядываются – и вдруг подбегают к нам, к его лошади, идущей шагом, и сдёргивают платки с голов.

Та самая парочка, которую Ар-Нель упросил отпустить домой. Ар-Нель придерживает коня – и шустрый парнишка, который говорил Хотуру всякие лестные вещи, наконец, говорит то, что хочет – и тому, кому хочет:

– Слушай, Львёнок с севера – ты ведь Львёнок, да? – ты хороший, храни тебя Творец, тебя мой отец благословил. Я так и думал, вы сейчас – на Чойгурский тракт ведь? Я хотел тебе отдать, – и суёт в руку Ар-Нелю какую-то маленькую вещицу. – Это тебя спасёт от любого зла, от любой беды – ты только не бросай и не теряй…

Анну нагибается с седла посмотреть, северяне подъезжают поближе – Ар-Нель разжимает ладонь. Вещица – два почерневших серебряных скорпиона, кованных тонко и точно. Широкая цепочка соединяет скорпионов головками – между клешней. Скорпионы здорово похожи на земных – а если сделать скидку на стилизацию изображения, то вообще вылитые, только лапок у них по шесть, а не по восемь.

Даритель заглядывает Ар-Нелю в лицо:

– Ты ведь не выбросишь, нет? Ты ведь не настолько язычник, правда, северный Львёнок?

Ар-Нель серьёзно качает головой.

– Что ты, как я могу выбросить подарок от чистого сердца… А не объяснишь ли ты, дорогой мой, что означает эта вещь? Всё же я пока чужой здесь…

Мальчик воодушевлённо рассказывает, расширив глаза:

– Когда злодей Лонни-Гдо приказал своим солдатам бросить Первого Пророка, Сунну, в кипящий источник за справедливые слова, Творец послал двух скорпионов – один гада в правую руку ужалил, а второй – в рот. И все поняли…

– Это – Божья Стража, Ар-Нель, – говорит Анну. – Небесные Стрелы. Своих даришь? – спрашивает он у мальчика. – Не боишься без защитников остаться?

– А как же он – без защитников? – говорит мальчик. – Он же – смотри, он говорил, как святой…

– Ты ошибаешься, друг мой, – говорит Ар-Нель с еле заметной улыбкой. – Я, конечно, не свят, мне всего лишь иногда нестерпимо хочется говорить справедливые слова – в память о Первом Пророке.

– Северянин, – говорит второй парень, видимо, более спокойный и флегматичный по натуре, – ты ведь не можешь взять нас с собой сражаться за справедливость?

– Нет, – говорит Ар-Нель. – Просто потому, что у вас нет лошадей. Вы не сумеете следовать за отрядом пешком. Мне жаль.

– Тогда возьми, – говорит второй, протягивая книгу, завёрнутую в синий платок. – Пожалуйста. Это – Книга Пути. Тебе хотела передать моя… – и я слышу от лянчинца слово, которого якобы не употребляют в Лянчине: «мать». Даже не удивляюсь – после ночи в доме Хотуру был морально готов к такому повороту. Это именно Львята не знают слов «мать» и «сестра», не лянчинцы вообще. – У неё болело в груди из-за меня… из-за нас с Хоглу… а из-за тебя прошло.

Ар-Нель принимает книгу, говорит:

– Передай своей матери мою благодарность – я давно хотел прочесть это. Мне очень жаль, мой дорогой, что ты и твой возлюбленный не можете следовать за нами. Я вижу: вы – честные и смелые люди. Я надеюсь, мы ещё увидимся.

А деревня тем временем меняется на глазах. Я наблюдаю, как открываются ворота и калитки, как на улице появляются и взрослые, и дети. Вижу подростков, скинувших платки с лиц, детей, которые потрясённо разглядывают наш отряд из зарослей цветущего кустарника, из-за приоткрытых дверей и из-за спин старших братьев – всё-таки не смея выйти открыто. Плебеи улыбаются нашим девочкам – несмело и напряжённо, но улыбаются.

Пожилой мужик пристально смотрит на Элсу – и Элсу спрыгивает с коня, подходит. Кору следует за ним, чуть сзади, слева.

– Что, – спрашивает Элсу весело, – невидаль, да? Львёнок Льва из Чанграна – невидаль?

– Львёнок – не невидаль, – говорит мужик, не опуская глаз. – Человечье лицо у Львёнка – невидаль.

Крохотное пухленькое дитя, научившееся ходить, наверное, только этой весной, в вышитой вишнёвой распашонке или платьице, ковыляет из приоткрытых ворот к нашему отряду, завороженное блеском оружия и заклёпок на сбруе. Кору присаживается на корточки, осторожно останавливает малыша:

– Не ходи туда, там – злые лошадки!

Малыш, округлив блестящие глаза и приоткрыв рот от восхищения, тянется к сердоликовому ожерелью на шее Кору растопыренной ладошкой. Она снимает ожерелье и подаёт:

– Только не бери в рот, – но дитя тут же упоённо запихивает в ротик бусины тёплого молочно-оранжевого цвета, похожие на карамельки. Кто бы удержался!

Худенький подросток подхватывает малыша на руки, бросает быстрый испуганный взгляд на Кору, пытается забрать ожерелье – малыш негодующе вопит. Кору качает головой:

– Оставь ему. Пусть играет, мне не надо – зачем солдату бусы?

И всё. В ближайший час мы никуда не едем. Потому что нас перестают бояться – и начинают расспрашивать.

У Эткуру и Анну снова и снова допытываются:

– Неужели вы вправду Львята? Из Чанграна? – и тянутся коснуться одежды. – Если в Чангране есть такие Львята, значит, поживём ещё…

– Львёнок, живи сто лет – тебя Творец благословил!

– Это – бывшие пленные, да? Вы наших пленных выкупили?! А говорят, волк себе сердце вырывает, когда идёт служить Прайду… собственного брата прикончит, если его… того…

Нашим сытым лошадям суют кусочки сушёных фруктов. У нас с северянами допытываются, во что мы верим, и угощают лепёшками, намазанными мёдом – как я успеваю понять, местный символ радости гостям, «хлеб-соль». Вроде бы, все знают, что надо торопиться – но мы будим что-то в здешнем плебсе, как и в людях Эткуру. «Золотые грамоты», мечты о свободе, добрые и мудрые принцы, которые, если им объяснить, помогут всем и устроят всё – вот как это выглядит.

Анну страстно рассказывает деревенским жителям о поиске истины и прочих своих идеях. Ар-Нель вполголоса разговаривает с мальчиками, которых отпустил вчера, и их неожиданно многочисленной роднёй. Эткуру в первые мгновения чуть-чуть растерян, но быстро берёт себя в руки и начинает слегка рисоваться:

– И не думайте, – говорит он очарованным мужикам, такой красивый и крутой до невозможности, – Прайд разве враг своим плебеям? Мы всё видели, всё знаем, теперь одно остаётся – поменять порядки…

Вот тут-то на него и сваливается весь неподъёмный груз беды за прорву последних лет – Эткуру не понял, какую страстную разбудил надежду. Волшебное слово сказал, намекнул, что справедливость существует – там, где уже разуверились – и его хватают за руки и за рукава, его гладят по плечам и говорят ужасные вещи.

– Ты ведь укоротишь наставникам языки, правда, Львёнок? Чтоб не вязались к нашим детям – нельзя же по-ихнему жить, нельзя! Что ж нам хворые девчонки… Творец сказал: «Бой – святая истина», – а они талдычут, что это только про войну…

– Как всегда, забирают, что хотят – да и гуо бы с ними, лишь бы не трогали детей… Прайду рабыни нужны – так шли бы воевать!

– Львёнок, солнце наше, ты с Львом Льва можешь говорить – так и скажи: мужики, мол, больше дадут, если их дети здоровы будут. А кого родит увечная?

– Забрали лошадей – и мальчишек заодно…

– В позапрошлом году, когда красная муха уродилась да посевы сожрала, сборщики налогов только смеялись: «Зерна нет – детей отдай: всё равно с голоду передохнут!»

Эткуру потрясён. По натуре он совсем не злой, этот аристократический разгильдяй. Думать, правда, не любит – но когда выводы суют ему под нос, игнорировать их не может. Он не ожидал такого поворота событий – и только кивает, и руки не отталкивает. А они замечают бледную Ви-Э, которая так и держится рядом со своим Господином – улыбаются ей, суют в руки всякую всячину, кажется, печенье и сущёные ягоды:

– Краля-то у тебя какая, Львёнок! Видно же, что в бою взял…

– Северянка прижилась, надо же… Ну, язычники истину не знают, но бой понимают, это всем известно…

– На севере-то, небось, важная птица была… истинно Львица…

– Не закрываешь… доверяешь, значит? А раз доверяешь, значит, верно, в бою взял…

Ви-Э улыбается своей ослепительной театральной улыбкой, освещает народ сиянием невероятных зелёных очей, но я вижу, что это – игра, она ранена чужими бедами в самое сердце. И Элсу, на которого вытряхивают тот же ворох бед и невзгод, говорит: «Конечно, конечно… мы с братом для этого и… мы отправляемся домой, в Чангран, чтобы всё исправить…» А юный волк из свиты Хотуру, прибившийся к нашему отряду, мрачнеет, кусает губы – и выдаёт: «Львёнок, я вернусь, прости. Очень надо. Я скажу… там… дома. И тут… мы поправим тут… сразу».

А я вижу в доверчиво распахнутые ворота сады местных усадеб, цветы у домиков, насколько можно понять, глинобитных, совершенно игрушечных с виду, резные столбики с солнышками… и ещё я вижу женщин.

Я почему-то думал, что лянчинские женщины, как мусульманки, закрывают лица от всех мужчин, которые им не родственники. По обычаю или от избытка скромности. Я упустил из виду, что скромность, если она и есть в земном понимании, тут совсем другая – они же «бывшие мужчины». Ничего подобного, не от всех. От посторонних, от опасных. От Прайда?

Они сбрасывают покрывала с головы на плечи, как капюшоны, тропические красавицы с яркими очами, с нежным румянцем – и в их кудрях алые и синие ленты, а в ушах длинные серьги, тонко кованные из меди, с цветными стекляшками, и под чёрным покрывалом виднеются синие и вишнёвые рубахи с пёстрой вышивкой. И забитыми перепуганными зверушками, как рабыни Прайда, эти красавицы не выглядят. Совсем.

И когда немолодая матрона, гибкая, как девочка, бренча браслетами и ожерельем из фигурных медных пластинок в виде солнышек и птичек, забирает у нашей волчицы из рук абсолютно восхищённого волчицей ребёнка лет двух с половиной – вот тогда у меня в голове начинают появляться кое-какие проблески.

В богоспасаемом Лянчине существуют, как минимум, две малосмежных культуры: культура «мирных граждан», «обывателей» – и Прайд. И поскольку Прайд – хозяин положения и военная сила, его влияние распространяется на всё и всех… но «мирные граждане» стараются отгородиться покрывалами, платками и заборами, сохранить своё собственное от покушений и морали Прайда.

Мораль Прайда изначально была рассчитана на небольшое племя – кочевников, наверное, живших войной и боевым братством. Та большая страна, которую они объединили своими военными успехами, может существовать по законам Прайда, только воспитав в своих гражданах правильное двоемыслие.

Что я и наблюдаю.

Мы покидаем деревню, когда солнце переваливает за полдень.

Нас не хотят отпускать. Анну обещает и ещё раз обещает вернуться. Ви-Э сидит на корточках и кормит малышей орехами и сушёными плодами т-чень; Эткуру поднимает её почти насильно – ей тоже не хочется уезжать. Деревенские женщины гладят её руки и называют красавицей – Ви-Э улыбается и помалкивает: на лянчинском языке она говорит с уморительным, изрядно утрированным акцентом – ей в девичестве, или, вернее, «в мальчишестве» пришлось слишком часто играть в какой-то комедии сына купца, вернувшегося с юга.

Ар-Нель – герой дня. Он так нравится лянчинцам, что я почти верю: нам удастся избежать кровопролития, мы с помощью Ар-Неля, Анну, Элсу и Небес решим всё, что возможно, словами. Просто невозможно в это не верить – Ар-Нель, как северный гадальщик, сравнивает ладони мальчишек, живущих по соседству, цепляет скорпионов-оберег к воротнику, расспрашивает взрослых о видах на урожай, гладит подсунутого под руку котёнка и сам мурлычет… Милый-дорогой Ча – восторг, дипломат милостью Божьей.

Но мы всё же уезжаем, и Анну хмурится, а у Ар-Неля настороженное, закрытое лицо. Братья Львята тихи и печальны. Наши девочки тоже помалкивают, их лица становятся задумчивыми, как только мы выезжаем за околицу.

Меня это удивляет.

– Ча, – окликаю я. – Тебя что-то огорчает?

Ар-Нель пожимает плечами, крутит в пальцах серебряные фигурки в шёлковой петле на воротнике.

– Не то, чтобы, – отзывается он. – Видишь ли, дорогой Ник, я примерно этого и ожидал. Поэтому не огорчён и не смущён, но моё сердце полно сожалением.

– Твоё тоже? – спрашивает Анну очень тихо. – Ты, Ар-Нель, ты почти радуешь меня.

Ар-Нель грустно улыбается.

– Обидно будет отправиться в Обитель Цветов и Молний, не испытав судьбу по-настоящему, – говорит он. – Но ты ведь понимаешь, кому будет посвящён мой последний вздох, если мне суждено проститься с миром живых, не успев состариться?

– Сделаю всё, что могу, чтобы удержать тебя на свете, – говорит Анну, и я слышу в его голосе глухую угрозу. – Или – больше, чем смогу.

Ар-Нель мгновенно принимает безмятежный вид.

– Ча, – говорю я удивлённо, – в чём проблема?

– Простите, что встреваю, Вассал Ник, – замечает Дин-Ли, – но мне кажется, что Уважаемый Господин Ча не в настроении объяснять очевидные для него вещи. А я – в настроении. Я с лянчинцами много встречался, я их хорошо понимаю. Попрощались с нами.

– Да ладно?! – полувопросительно, полуотрицательно фыркает Юу. – Надеются на лучшее.

– Ага, – подтверждает Дин-Ли. – Надеются, конечно. Иначе – хоть живым на костёр взойди. Многие изо всех сил надеются. Но не верят.

Ар-Нель и Анну молча, одновременно, кивают головами.

– Только я, дурак, взял и поверил, что всё будет хорошо! – с досадой восклицает Ри-Ё и понукает жеребца. – Хок, не опоздай в Страну Теней, сушёный кузнечик!

Наша дорога – Чойгурский тракт. Если верить картам Анну, он проходит через Хундун, небольшой торговый городишко, а дальше, мимо горной цепи – в Чойгур, город мраморных дворцов и самого большого базара в Лянчине, и дальше, в Данхорет, где расквартирована армия Анну.

Которая, возможно, к нам присоединится.

Если благополучно доберёмся. Если убедим. Если Небеса и Творец вместе будут на нашей стороне, оэ…

* * *

Чужая делала пять дел сразу: просматривала новые данные, полученные от генетиков, слушала музыку, пила кофе, ела печенье и с полным ртом ухитрялась что-то напевать вместе с певицей в проигрывателе. Наверное, торопилась перед отлётом. Разумеется, ни шелеста открывающейся двери, ни шагов за спиной она не услышала – поэтому, когда Кирри протянул ей диск, чуть не подпрыгнула в кресле и выплеснула на панель несколько капель из чашки:

– Кирька! Вечно подкрадываешься, как кошка! Так у меня когда-нибудь сердце разорвётся!

– Илья будет ругаться, – сказал Кирри, рассматривая коричневые пятна на светлом пластике. Чужая отряхнула руки от крошек и зашарила вокруг в поисках салфеток для чистки техники. – И я не подкрадывался. Я принёс анализ образцов, который ты просила. Номер четвёртый, номер пятый и номер восьмой. Мы выбрали самых старых, тех, что умерли от старости и болезней. Но Илья сказал, что пусть лучше ты сама расшифруешь.

Чужая подняла взгляд от таблиц на него. И улыбнулась.

– Идеальный лаборант! Кирька, какая ж ты душка! Ты знаешь, какая ты душка?

Кирри, опуская ресницы, деланно улыбнулся в ответ. Он знает. Если сейчас не уйти, чужая поймает и затискает, как малыши тискают игрушки, сплетённые из травы. «Кирька, ты хорошенький, как кукла!» – перебирать волосы, а то и косы переплетать, хватать за руки, щипать за щёки и прижимать к себе. К груди – вызывая ощущения, превращающие Кирри в сплошной стыд.

Эта чужая не понимает, как все чужие. Если когда-то в другой жизни люди избегали прикасаться, и Кирри мечтал о случайном прикосновении, как о благословении Отца-Матери, то теперь чужие дотрагивались до тела Кирри непринуждённо и походя, как до самих себя. И нельзя ничего сказать: они имеют право. Они заново сделали его тело.

И теперь это тело Кирри не очень-то принадлежит. С тех пор, как Кирри стал хоть немного понимать, что с ним произошло, ему слишком часто приходило на ум, что он уже не свой собственный. Иногда это бывало мучительно до острой боли. Иногда боль слегка притуплялась – если вокруг происходило что-то очень интересное. Но Кирри каждый миг сознавал: его человеческая жизнь кончена, а то, что начато – не слишком-то человеческое. Посмертие.

Легче всего Кирри чувствовал себя наедине с Ильёй, Хозяином Этих Гор, божеством, демоном и всё такое прочее. Илье он был благодарен, и Илья чуть больше, чем остальные чужие, понимал его. К тому же прикосновения Ильи меньше обязывали, чем прикосновения остальных чужих – в его обществе Кирри казался себе младенцем, прожившим на свете от дождей до дождей, не больше, но это ощущалось лучше, чем то, что видели в Кирри чужие женщины.

Когда Илья объяснял Кирри, чем чужие отличаются от людей, и показывал голограммы, изображающие чужую и человеческую плоть внутри и снаружи, тяжелее всего было уложить в голове чужих женщин. Не боги при божественном могуществе – это ещё можно как-то принять: учёные люди, маги, механики, чья наука ушла неизмеримо далеко. Сознание Кирри вместило смертную природу чужих, но не мирилось с диким несовершенством их тел. Располовиненность, ущербность, прирождённый изъян у каждого, который невозможно поправить даже сверхчеловеческой мощью их разума – немыслимо это было, немыслимо. И чужой, который уже рождался женщиной и жил женщиной отроду – не представляя, как может быть иначе – идея даже ужаснее, чем чужой, рождающийся и умирающий мужчиной, никогда не утверждавший себя в поединке, не понимающий, что такое метаморфоза и роды, отделяющий от себя всё, с этим связанное. Странные божества чужих – злой шутки ради, не иначе – разделили их мир на несмежные, не понимающие друг друга половины.

Они совсем друг друга не понимали. Не только вечные мужчины вечных женщин чужих – два любых чужих. Кирри хорошо запомнил, как лежал на койке в госпитале, делая вид, что спит, и слушал спор между Ильёй и старым чужим с сухим и бледным, как песок, лицом. Старый не догадывался, что Кирри знает язык чужих, Илья не догадывался, что Кирри уже знает его настолько – вдобавок, оба, кажется не принимали его всерьёз, поэтому серьёзно обсуждали при нём его участь.

А к языкам у Кирри оказались недюжинные способности. Он ухватил русский и английский – два чужих языка – так же легко, как человеческий лянчинский: мимо ушей пролетали только те слова, смысл которых Кирри не мог постичь… но их в том разговоре, можно сказать, и не использовали.

Кирри оценил беседу. Старый ругал Илью за то, что Илья встрял в дела людей. Ну да, спас человека – но что теперь с ним делать? Домой его вернуть – для чужих опасно, здесь оставить – зачем чужим человек сдался? Он же не зверушка, которую можно поймать, изучать, рассматривать, а потом выпустить! У него теперь изменятся мысли, изменится душа – он больше не сможет жить среди людей, а среди чужих ему делать нечего!

А Илья негромко, но недобро сказал, что не может с учёным любопытством наблюдать, как умирает человек, едва переставший быть ребёнком. Что он, наверное, слишком уж привык к мёртвым костям, которые раскапывает и рассматривает – ему жаль живых, даже зверушек, а людей и подавно. И за Кирри в мире чужих он сам будет отвечать.

Кирри не забыл этих слов и был страстно благодарен Илье за них. По ночам, оставаясь один, тихонько скулил в тоске, как шакалёнок – но днём старался быть спокойным и весёлым, старался научиться всему, что Илья считает нужным объяснить, и позволял относиться к себе, как к младенцу.

Впрочем, Кирри был благодарен Илье за всё. За то, что Илья сидел рядом по ночам, когда голова раскалывалась от боли, а хуже того – от дикого зуда в глазнице, где машина чужих растила новый глаз. Кирри впивался ногтями в собственные ладони, кусал губы в безумном желании содрать с головы пластиковые заплатки вместе с тоненькими прозрачными трубочками и металлическими волосками, идущими от машин у постели, а Илья осторожно держал его за руки и говорил с ним, еле понятно – по-лянчински, или очень понятно – по-русски. Показывал картинки, голографические проекции, повисающие в воздухе перед единственным на тот момент зрячим глазом Кирри: мир, белый, синий и голубой, невероятно огромный и круглый, как шар перекати-поля, медленно вращающийся в чёрном и безбрежном небе, проколотым мириадами холодных и острых звёздных лучей, громадные и удивительные машины, носящие чужих от звезды к звезде, чужие и человеческие города, людей и чужих в чудных одеждах, небывалых зверей и птиц, страшных водяных чудищ… «Потерпи немного, зайка. Скоро пройдёт», – Кирри Илья всегда звал Кирькой и зайкой, от него научились и другие чужие.

А зайка – зверёк из мира чужих. Большеглазый, ушастый, покрытый серым пушистым мехом. Симпатичный. Кирри невольно вспоминал своего отца, который называл его в младенчестве тушканчиком, и испытывал к Илье сильное и странное чувство почти родственной любви.

У Ильи не было своих детей. Он встречался с чужими женщинами просто так, неестественно просто, как встречаются и разлетаются, разве что, сухие травинки, несомые ветром – но ни с кем не жил вместе и дети не появлялись. А ему, наверное, хотелось, чтобы у него были дети. Может быть, поэтому он и возился с Кирри, существом, чуждым его природе – заботился, как о своём, и учил, как своего.

И понимал, пожалуй, лучше, чем другие чужие. Поэтому, когда Кирри впервые увидел в громадном зеркале собственное отражение – уже с двумя глазами, с сеткой тонких красных шрамов на лысой голове – и расплакался от радости и унижения одновременно, а прилетевшие с северных гор антропологи рассмеялись, Илья притянул его к себе и пообещал новые волосы. И не стал возражать, когда узнал, что Кирри взял куда больше одной ампулы с особой смесью, выборочно ускоряющей обменные процессы – Кирри рассказывал ему, как стыдно остаться без волос, если ты нори-оки. Что люди скажут? Волосы обстригают только подлым воришкам или ещё каким-нибудь презренным и ничтожным отщепенцам – подростку морально легче глаз потерять, чем косы.

Потом уже, когда глаза Кирри перестали слезиться от солнечного света или от свечения мониторов, Илья учил его своей работе. Кирри потрясла, очаровала эта работа! Под горами, в каменных пещерах, тьмы и тьмы лет назад жили древние предки Кирри, жалкие, ещё ничего не умевшие, зверообразные люди, которые дали начало всему человеческому роду. Механические руки с длинными чуткими пальцами извлекали из каменных могил пожелтевшие черепа; непостижимой сложности рукотворный мозг читал по мёртвым костям их давно ушедшую жизнь, воссоздавая на голографических матрицах призрачные изображения их лиц, грубых и хищных, с челюстями, выдающимися вперёд, с раздувшимися ноздрями – но разумными взглядами уже почти человеческих тёмных глаз. Кирри смотрел в глаза своих древних предков и остро чувствовал родственную близость с ними. Люди-звери были настолько же далеки от Кирри, как он сам от чужих, любому из них Кирри показался бы прекрасным богом – но он был их потомком, плотью от плоти. Мысли об этом помогали постичь порядок вещей, на котором держался мир.

Кирри учился быстро, старался быть внимательным и аккуратным, боялся сделать что-то не так, хотя точно знал, что Илья не накажет за ошибку. Открывающиеся перед ним картины жизни в давние времена так интересовали Кирри, что он отдавал работе почти всё своё время – как дома, среди людей, в родном племени, разве что работа была куда интереснее и сложнее. Чужим это нравилось. «Его ай-кью удивительно высок для дикаря», – говорила немолодая рыжая женщина, прилетавшая фотографировать выцарапанные на стенах пещер рисунки – это означало, что Кирри кажется ей умнее, чем она ожидала. Но в действительности Кирри просто сбежал в работу.

У него не было ничего, кроме работы. И не было надежды.

Иногда, в свободные часы и в добром расположении духа, Илья учил Кирри драться без ножа, используя приёмы чужих. Это было весело, так весело, что после таких игр у Кирри горели щёки, а жизнь казалась счастливее… но момента приложить новые умения не находилось. На горной станции чужих, где работали, сменяя друг друга, археологи, палеонтологи, ксеноантропологи и биологи, у Кирри не было ровесников-юношей, а девушки, обожавшие его и тискавшие при любом удобном случае, вызывали только одно желание: незаметно улизнуть раньше, чем чужая заметит его смущение, переходящее почти в злость.

Чужие женщины были чьи-то. Они трогали других точно так же, как Кирри, так же прижимались грудью, так же теребили волосы, они не собирались ничем рисковать ради любви, не понимали, как бой и метаморфоза связывают людей кровавым узлом, они были легки, как перекати-поле, им хотелось веселиться и было всё равно… Смесь влечения и гадливости заставляла Кирри превращаться в собственную тень, когда он видел чужую в хорошем настроении. Он был уже взрослый, уже давно взрослый – но инстинкт отталкивал его даже от самой привлекательной чужой женщины, которая была всего лишь половиной желанного целого.

Только однажды, осенним утром, когда пустыня остыла до хрустящего холода, в душе у Кирри вспыхнуло что-то, смутно похожее на влечение к чужому: авиетку с новыми учёными привёл молодой чужой, почти ровесник Кирри, высокий лохматый парень с синими глазами – который на мгновение показался Кирри, уставшему от одиночества, очень похожим на человека.

Кирри не стал провожать прилетевших в жилой сектор. Он поставил на песок контейнер с химикатами для обработки и консервации образцов и подошёл к авиетке, закинув копну кос за спину, чуть улыбаясь.

Чужой, что-то делавший с сенсорным блоком, повернулся к Кирри лицом.

– А, – сказал он весело, но с непонятной интонацией, – это ты – Кирька-сокровище? Ну и развели же они тут виварий! Ты им сколько тем для диссертаций подкинул, а, экспонат?

Кирри моргнул – ему будто чашку воды в лицо выплеснули.

– Я не экспонат, – сказал он тихо. – И не из вивария. Я – не животное. Я работаю с Ильёй.

– Да я понял, – чужой улыбнулся широкой яркой улыбкой. – Работаешь у Ильи белой мышкой. Классная футболка. Ты похож на девочку из глянцевого журнала. Ты больше мальчик или больше девочка, а, Кирька?

– Я не дрался, – сказал Кирри, которого кинуло в жар.

– В смысле – не знаешь? Тяжело тебе, наверное, живётся, эволюционный вывих, – тон у чужого был насмешливо сочувственный. – Эй, убери руки от оружия – я без оружия, если ты не заметил! Напрасно твой Илья тебе разрешает таскать этот стеклянный ковыряльник – с тебя же станется кого-нибудь прирезать… Ты ведь из дикого племени, да? Не из города даже?

Кирри снял ладонь с рукояти своего старого обсидианового кинжала, с которым его ничто не заставило бы расстаться, и усмехнулся. Стыд прошёл – накатила досада и злость. Он показал чужому пустые ладони – и скрестил руки на груди.

– Не беспокойся, пожалуйста, – сказал Кирри, подчёркнуто тщательно выговаривая русские слова. – Твоё мужское естество останется при тебе. Я знаю, как вы устроены. Без него ты – ноль без палочки, поэтому и паникуешь при виде простого ножа.

Теперь щёки вспыхнули у чужого. Он швырнул на сиденье авиетки анализатор, резко повернулся к Кирри, и ноздри его раздулись, как у дикого быка перед схваткой:

– Ты что, вообразил, что я тебя боюсь?! Да я боюсь случайно из тебя душу вытряхнуть – меня потом антропологи с дерьмом сожрут! Ты же у них ценный экспериментальный образец, ручной абориген! Как же Илья тебя приручил? Колбасой приманивал?

Кирри отстегнул пояс с ножнами и бросил его на песок.

– Нет никакого смысла с тобой драться, – бросил он презрительно. – Победа или поражение – без разницы. Ты просто мужской член, приделанный к пустоте.

– А ты – просто озабоченная девица, у которой по ошибке есть лишние детали! Куколка! Знаешь, одна художница на орбитальной станции делает кукол в виде нги! Всем девочкам очень нравится, сюси-масюси… наверное, на Земле это скоро в моду войдёт!

Кирри рассмеялся.

– Ах вот в чём дело… люди-нги нравятся твоей подруге! Больше, чем ты, да? А ты не знаешь, что нужно сделать, чтобы женщина позволила тебе до себя дотронуться, да? А она тебе не говорит? Послушай, это очень смешно! Наверное, она позволяет это другим… послушай, она наверняка и мне бы разрешила!

– Ну да, конечно! Ты же такой миленький, жаль, что не мужчина! – бросил чужой сквозь зубы, а Кирри, сознавая, что каждое новое слово раздражает чужого всё сильнее, продолжал:

– А ведь понравиться женщине так просто! Если бы ты не был пустым внутри, ты чувствовал бы, что от тебя ждёт женщина. Жаль, что тебе это недоступно. Это ты – эволюционный вывих. Наверное, очень плохо, когда, кроме гонад одного сорта, нет ничего, да?

Чужой рванулся вперёд, чтобы схватить Кирри за грудки, но Кирри ждал этого и увернулся. Чужой фыркнул, как взбешённый буйвол, и его кулак скользнул Кирри по скуле. Кирри чуть растерялся, думая, можно ли делать с чужим то, чему его учил Илья – ведь это удары для врагов, а не для учёных или пилота со станции – и еле успел уклониться. Чужой злобно рассмеялся – Кирри принял решение и врезал ему в челюсть, разбив костяшки пальцев…

– Вы что, с ума посходили! – рявкнул Илья под самым ухом.

Бойцы отпрянули друг от друга, тяжело дыша и всё ещё сжимая кулаки.

– Стас, тебе делать нечего? – продолжал Илья, подходя. – Что случилось?

– Таких аборигенов в клетке держать надо, – буркнул Стас. – Ты, я слышал, хочешь его на Землю взять, а он и тут на людей бросается. Я, знаешь, не этнограф, чтобы подбирать ключи к аборигенскому непостижимому внутреннему миру. И на Земле не все будут этнографами, так что подумай хорошенько, стоит ли.

– Ты чего задираешься, зайка? – спросил Илья у Кирри, резко сменив тон.

Драку он видел на экране камер слежения, а слов ему было не слышно, подумал Кирри. Он подобрал пояс с ножом и пожал плечами, чувствуя ужасающую тоску.

– Видимо, меня надо держать в клетке, – сказал Кирри, застегнул пояс, поднял контейнер и пошёл в лабораторию.

– Ведёт себя, как стервозная баба, – сплюнул Стас у него за спиной, а Илья сказал:

– Реагируешь на инстинктивное поведение ксеноморфа, как на подначки дворового хулигана…

Больше Кирри ничего не слышал. Он принёс в лабораторию материал, сел в кресло, подтянув ноги к груди, уткнулся лицом в колени и вцепился зубами в ладонь, чтобы не разрыдаться.

Инстинктивное поведение.

Работаю белой мышкой. Эволюционный вывих. Из дикого племени. Экспериментальный образец.

И надо бы сбежать отсюда, пока одиночество и тоска ещё не довели до тихого сумасшествия, но даже если Кирри удастся пройти пешком и в одиночку по безводной пустыне с её драконами и прыгунами, жарой днём, холодом ночью и жаждой круглые сутки – с чем он придёт в Добрую Тень? Переросток, который шлялся три года неизвестно где. Старше всех – кто захочет сразиться с ним? Почему ты до сих пор одинок, дылда? И почему ты до сих пор – никто?

Или надо идти в Лянчин? Ах, если бы Кирри ещё не поумнел за эти три года и не понял с беспредельной ясностью, что в Лянчине его участь будет ещё плачевнее! Здесь дикарь и там дикарь – но здесь, по крайней мере, не рабыня…

Отец-Мать, подумал Кирри, как в детстве, я так хочу домой! Позволь мне вернуться домой и жить среди людей, как человек! Голодно, тяжело, грязно – но рядом с тем, кто будет меня любить и не станет считать ручным животным. Я не создан жить с чужими! Чужим хорошо жить с себе подобными – а я…

По мне они диссертации пишут.

Пришёл Илья, присел рядом, погладил по голове:

– Кирька, не бери в голову, Стас просто вести себя не умеет.

Стас просто честно выдал то, что все думают и помалкивают, подумал Кирри, а вслух сказал:

– Прости, Илья. Я в порядке. Я не злюсь и не огорчаюсь. Мы просто случайно поссорились. Я в Поре, ты же знаешь – меня несёт иногда. Инстинктивное поведение, ты же сказал… Но я не злюсь на Стаса, не подумай.

И всё. Илья всему поверил.

– Ты молодчина, зайка, – сказал он весело. – Помоги мне распаковать эти богатства?

Кирри кивнул и встал.

Тебя я люблю, думал он. Тебе я благодарен. Иногда ты почти похож на моего отца. Но даже ты – чужой. И мне придётся найти способ уйти отсюда – и от тебя – иначе случится что-нибудь плохое.

С тех пор он старался держаться как можно дальше от чужих. Когда партия с Земли улетела, пообещав прислать замену, а на станции остался только Илья, Кирри порадовался. Он был по-прежнему очень аккуратен и внимателен – а по ночам, когда Илья спал и на станции горел только дежурный свет, Кирри подолгу сидел перед мониторами слежения, глядя в чёрное безмолвие пустыни, чуть тронутое лунными бликами, и представляя себе запах остывшего песка и мрака. Ему было щемяще страшно – и до боли хотелось подняться на поверхность и идти, пока несут ноги. Куда глаза глядят.

Запись №145-01; Нги-Унг-Лян, Лянчин, Хундун

К Хундуну мы подъезжаем, когда побагровевший солнечный диск уже лежит на горизонте.

Дорога сравнительно спокойна: весна, народ занят полевыми работами, мало кому надо из деревни в город. Нам встречаются только плебеи, которые привычно шарахаются по обочинам, не рассматривая наш отряд, да небогатые торговцы, везущие из города к окрестностям всякую всячину – они тоже дёргают лошадей к обочине и не поднимают глаз.

Приграничье осталось позади; патрули встречаются реже. Лянчин цветёт, Лянчин весь покрыт белой кипенью миндаля, алыми сполохами деревьев т-чень и жёлтыми пушистыми облаками златоцветника, который растёт по берегам каналов – вода несёт сладкую жёлтую пыль. Дикий миндаль, кустарник, а не дерево, почти такой же пышный, как и культурный, цветёт розоватыми цветами, растущими целыми гроздьями; его такое множество, что издали заросли напоминают взбитый клубничный крем. Лянчин выглядит мирно и прекрасно – странно думать о человеческих распрях, любуясь этим мирным цветением.

Анну считает, что в город на ночь глядя нам не надо – пока ни к чему привлекать к себе лишнее внимание – и наш отряд располагается в помещении придорожного постоялого двора. Хозяин заведения, немолодой полный человек, я бы сказал, с бакенбардами, искренне любезен: с одной стороны, мы, сомнительная компания, слишком большая, чтобы быть безопасной, разогнали всех постояльцев в две минуты – но с другой, с нами аж трое Львят, и мы намерены заплатить за постой деньгами.

Правда, не очень щедро. Львята могут и вовсе не платить, а волки теоретически должны бы, но практически берут даром всё, что захотят. Поэтому, когда Анну и Эткуру бросают на стойку перед хозяином пару золотых «солнышек», хозяин кланяется так, что едва не встречает ту же стойку лбом: золото! Всё окупится, даже вооружённые девочки и съеденный целым табуном боевых коней стратегический запас «кукурузы».

Постоялый двор после трактиров в Кши-На напоминает полутёмный прокопчённый очажным дымом барак с низкими почерневшими сводами, которые поддерживают гнутые и тоже почерневшие деревянные балки. В «зале для посетителей» – засаленные подушки, глиняная посуда, расписанная жёлтыми и красными спиралями, и не выветриваемый запах дыма и какой-то острой пряности. Хозяин с бакенбардами разогнал своих детей, помогавших ему работать – видимо, опасается даже таких с виду безопасных волков, как мы; прислуживает сам. Лянчинцы с наслаждением пьют из широких чашек обожаемый местный напиток из поджаренных семян плодов т-чень, какой-то пряной травы и мёда – сяшми. Пахнет очень приятно, похоже одновременно на шоколад и на можжевельник – а на вид натуральные чёрные чернила. Я пробую. Сладко и интересно на вкус, но очень терпко, как недозрелые ягоды черёмухи, «вяжет» рот мёртвыми узлами. Похоже, поклонником сяшми мне не быть, но к чему я только не привыкал!

Зато это пойло страшно нравится Ар-Нелю, Юу и Ри-Ё – пока я пытаюсь допить одну чашку, они выпили по две, и вид у них самый гурманский.

– Ну да, – самодовольно говорит Анну. – Это не ваша отрава, это – вещь. В Чангране её варят ещё лучше.

Отряд отдыхает впрок. Анну планирует завтра к вечеру быть в Чойгуре, а на третий день уже в песках, на полпути к Данхорету. Ещё он собирается сменить жеребцов на боевых верблюдов: переход через пустыню может стоить нам трети верховых животных, если сунуться в пески на лошадях северной породы. Любой торговец скотом радостно поменяет лошадь хоть на пару верблюдов – а если нам не нужно на пару, тогда останутся деньги, чтобы запастись провиантом.

Дин-Ли и девочки согласно кивают: жеребцы – быстрее, яростнее в бою, но вынести недельный переход через пески им не по силам, да и груз воды и пищи для людей будет для них чрезмерным. Верблюд – неприхотливая тварь, ест всё, пьёт впрок, тащит что угодно – и к тому же при виде противника флегматичный зверь превращается в живой таран, если не обрезан, конечно. Но боевых верблюдов и не режут.

Спорят, где поменять лошадей. В Чойгуре было бы лучше – лошади быстрее пройдут по Чойгурскому тракту – но цены на Чойгурском базаре запредельны. Покупать провиант в Хундуне выгоднее. Останавливаются на последнем варианте: завтра утром мы отправляемся за верблюдами.

Эткуру жаль вороного. Он мрачен и зол.

– Что за война на верблюдах! Унылые уроды…

– Пустыни ты не видел, брат, – возражает Анну. – Там тебе верблюд – как родной, а жеребец предаст.

– Никогда не видал верблюдов, – говорит Юу. – Тем более, не ездил. Интересно.

– Завтра посмотрите, дорогой мой, – говорит Ар-Нель, улыбаясь. – Вероятно, они потешные.

– Оэ, они уморительные, – говорит Ви-Э, сооружает из пальцев и рукава подобие верблюжьей головы с обвислым носом и крохотными ушами, издаёт гортанный звериный вопль и смеётся. – Миленький, на лошадях мир клином не сошёлся, – говорит она Эткуру, трётся щекой о его ладонь и строит комическую гримаску ужаса. – А твой вороной кусается. Он на меня смотрит, как на сухарь – я его боюсь.

Эткуру невольно улыбается.

Ри-Ё сидит рядом со мной, опираясь спиной на моё плечо. Потихоньку привлекает к себе внимание – ему неспокойно:

– В последние дни вы всё молчите, Учитель… задумываетесь… Беспокоитесь?

– Немного. Просто – наблюдаю и делаю выводы. Мы с тобой – дипломаты Государя, малыш, наше дело – смотреть, а не встревать затычкой к каждой дырке. Ты ведь тоже больше слушаешь, чем болтаешь…

Ри-Ё кивает.

– Конечно. Смотреть, слушать и не соваться… пока не настанет момент, когда выхода не будет.

Ар-Нель расстилает на коленях шёлковый платок и задумчиво его рассматривает.

– Хочешь лицо закрыть? – смеётся Анну. – Ты, Ар-Нель, ты боишься сгореть на солнце, не иначе!

– Не столько лицо, сколько волосы, – говорит Ар-Нель с еле заметной улыбкой. – Мне кажется, я своей языческой косой сильно смущаю правоверных. Это может помешать нашему делу.

Анну качает головой:

– Всё-таки ты – гуо. Ты когда-нибудь перестаёшь думать о языческих кознях?

Ар-Нель воздевает очи:

– Ждёшь признаний, что иногда я думаю о тебе и забываю всё остальное? Это не так: чтобы скрестить с тобой клинки, мне нужна наша общая победа в Лянчине… Убери руки от моей косы и никогда больше так не делай, Анну.

Выдёргивает кончик косы из рук Анну и прячет волосы под платок, повязав его, как лянчинскую «бандану». Юу фыркает:

– Вы по-прежнему не похожи на правоверного по лянчинским меркам, Уважаемый Господин Ча!

– Встречают по одежде, – парирует Ар-Нель невозмутимо.

На следующий день с рассвета, когда наш отряд направляется на хундунский базар, Ар-Нель – в платке, который, впрочем, действительно не делает его похожим на лянчинца: бледное лицо Ча только чуть-чуть тронуто загаром. Ри-Ё смотрит на него и спрашивает меня:

– Может, мне тоже так, Учитель? Южане и на меня глазеют.

– Как хочешь, – говорю я рассеянно. Я готовлюсь делать подробные записи.

– Мне что-то неспокойно, Учитель, – шепчет Ри-Ё, тронув меня за локоть.

– Всё хорошо, – говорю я. – Мы просто ещё ни разу не были в лянчинском городе и на южном базаре.

– Там продают не только скот и всё такое, но и рабов, – говорит Ри-Ё. – Может, наших.

– Вряд ли, – говорю я. – Официальной войны с Кши-На уже давно не было, а те, с кем случилась беда во время пограничных стычек, вряд ли попали на невольничий рынок. Не переживай.

Северяне нервничают, зато волки и девочки веселы, они делятся опытом: как выбрать молодого, здорового верблюда, памятуя, что торговцы скотом – жулики через одного. Мы отправляемся в город.

Хундун – городишко небольшой, и самое главное в нём – базар. Все улицы ведут к базару, но не прямо, а очень и очень сложными зигзагами: летом тут невыносимый зной, чем больше стен – тем чаще тень, поэтому город похож на лабиринт из красноватого и бурого песчаника. Все окна всех домов выходят во дворы, на улицу смотрят только двери и что-то вроде открытых витрин лавок ремесленников – ткачей, в основном: демонстрируется товар лицом, ковры с роскошным узором цвета сливочного крема на ярко-синем или вишнёвом фоне. Улочки узенькие, три лошади в ряд еле протискиваются – не для армии город выстроен. Тем удивительнее базар, широченное пространство с родниками, бьющими в бассейны в голубых изразцах, с торговыми рядами шириной в проспект, с шатрами и палатками, с вопящей и блеющей живностью, с цветными платками, украшениями из меди и из золота, сияющим оружием и пёстрой толпой. Такое чувство, что всё население города именно здесь целыми днями и торчит.

Мы проезжаем мимо рядов, где торгуют всякой съестной всячиной; окорока свиней висят над ломтями свежего мяса в духе голландских натюрмортов, с полосками белого жира, посыпанными цветной крошкой толчёных пряностей. Рядом – битая птица, вяленые цыплячьи тушки, от которых приятно и сытно пахнет, яйца в плетёных корзинах, какие-то плоды, фиолетовые, бурые, бледно-зелёные… Здесь слишком много всякого народу – мне кажется, что занятые торговлей люди не обращают на нас особого внимания. В пылу платки скидывают с голов, клянутся всем святым, бранят и расхваливают горшки и плошки, чеканные медные блюда и кувшины, корзины из золотистой лозы, предлагают попробовать слоистый сыр, фигурное печенье, украшенное жёлтыми орехами, мёд в сотах – большими сочащимися кусками, а над ним и над покупателями кружатся разлакомившиеся шмели… Битые и потрескавшиеся плоды сложены на куске мешковины в сторонке – их клюют чёрные и серые птицы, не боясь толпы людей вокруг.

Верблюды стоят в загоне из жердей. Они и вправду уморительные: гораздо выше лошадей, хоть и ниже, пожалуй, земных верблюдов, с одним задранным горбом, с коленчатыми длинными ногами, заканчивающимися трёхпалой мозолистой ступнёй, с угрюмыми вислоносыми харями – бивни торчат сквозь нижнюю губу, как у кабанов. Вид у них флегматичный и презрительный. Мы спешиваемся, предоставляем южанам торговаться с высоким, лукавого вида, парнем, сравнивающим верблюдов с медовыми пирожными, золотыми самородками и звёздами небесными, а сами – я, Ри-Ё, Ар-Нель и Юу – собираемся поглядеть на все здешние диковинки.

Невооружённым взглядом видно, что скоро верблюжьи торги не закончатся – а помочь мы всё равно не сможем: что мы понимаем в верблюдах! Анну бросает на нас быстрый взгляд, хмурится, но не спорит, только кивком головы отправляет десяток волков – и волчиц – нас сопровождать.

Вроде бы ни к чему в тихом городе – но на всякий пожарный случай.

– Ар-Нель, – говорит Анну, – в полдень я жду вас всех у водопоя.

Ар-Нель улыбается в ответ, мы принимаем к сведению – и отправляемся глазеть. Есть на что.

Мои северяне любуются оружием, а Ар-Нель упражняется в лянчинском языке. Он обсуждает с оружейником, мускулистым орлом со скептической миной, сравнительные достоинства выложенных на прилавок ножей – и оружейник, похоже, не слишком смущён беседой с язычником.

Я пытаюсь наблюдать за толпой.

Волки, принадлежащие свитам разных Львят, держатся хозяевами положения, высокомерно, пожалуй, глумливо: «Да таких денег не стоит твой младший сын! Видит Творец, честных среди плебса нет, одно жульё – учёны мало?» – демонстративно хватаются за оружие, издевательски хохочут. Торговцы стараются с ними не спорить – и сделки изрядно напоминают грабёж денной. Даже богатых купцов не защищает статус – волк забирает ремень с серебряной пряжкой, украшенной бирюзой, а перед бывшим его владельцем бросает горсть медяков: «На, подавись!» Зато друг с другом плебеи веселы и предупредительны – с оглядкой на власть имущих. Торговля держится плебсом, ремесленниками и земледельцами разной степени состоятельности – мне снова не отвязаться от мысленного сравнения лянчинской аристократии с оккупантами.

Впрочем, бесплотным наставникам отдают сами. Без звука. Хоть бы и даром. Этих боятся, кажется, даже больше, чем вооружённых до зубов волков. Наставники самодовольны и вальяжны, разговаривают елейно – но в тоне почти всегда ощущается скрытая угроза. Неладно в датском королевстве…

На нас посматривают с любопытством, но в разговоры не вступают – лянчинцы всё-таки не слишком доверяют таким шикарным мальчикам, как мои северяне, к тому же из-под шёлкового платка милого-дорогого Ча выбилась светлая прядь. Чужие – этого не скроешь. Мы интересуем купцов, но не только. Я замечаю в сторонке под навесом парочку странных молодых людей: вооружены весьма основательно, пистолетами и тяжёлыми мечами, одеты по-особому: синие штаны, заправленные в высокие сапоги, и довольно длинная, до середины бедра, широкая синяя куртка с капюшоном, накинутым на голову… но самое необычное – их фигуры и лица. Они уже давно не подростки, высоки, хорошо сложены – но в телосложении есть что-то… детское, что ли? Или девичье? Впечатление дополняют тонкие женственные лица – этакие недоделанные валькирии…

Они, конечно, бесплотные, но не обычные бесплотные. Когда-то Эткуру, показывая мне бедолагу-Соню, говорил, что вот такой приблизительно типаж, «игрушка», человек-фенька, женственная статуэтка, получается, если обрезать ребёнка, не достигшего Времени Любви. Но худенький Соня, сильно смахивавший на девушку, изрядно отличался от этих суровых бойцов с жёсткими холодными взглядами, профессионально сканирующими толпу…

– Что ты там рассматриваешь, Ник? – спрашивает Ар-Нель. – Я догадываюсь, что увиденное тобой весьма экзотично, но вряд ли настолько. Ри-Ё, мне кажется, нужен твой совет.

– И я выслушаю совет, – бормочет Юу. – Отвратительно.

Отвлекли меня. Мы стоим у палатки работорговца. Мне тоже отвратительно.

Признаюсь, я это иначе себе представлял. Каких-то обнажённых прелестниц, танцующих на помосте в ожерельях и браслетах, этакий Бахчисарайский фонтан по-лянчински… приступ больной фантазии после года простой безгрешной жизни.

Ничего подобного. Всё прозаично, буднично и дико.

Они сидят на вытертом до залысин старом ковре, брошенном прямо на землю под полотняным навесом. Демонстрировать себя совершенно не рвутся. Их – человек семь, молодых женщин, одетых в рваное тряпьё, заскорузлое от запёкшейся крови. Они тщетно пытаются запахнуть на груди куртки, которые вовсе не рассчитаны на женскую грудь, и отводят глаза от волков, которых тут больше, чем около других палаток. Волки и есть потенциальные покупатели – рядом больше никого не видать.

Торговец – обычный бесплотный, не вызывающий странных ассоциаций: похож на квадратную немолодую дамочку. Но есть ещё и охрана – трое крепких и основательно вооружённых парней, вполне «телесные». Кроме мечей и пистолетов у них – хлысты с металлическими рукоятками, и видно, что не только для красоты и впечатления: у худой девчонки с очень тёмным, как у мулатки, лицом и отчаянными глазами, на которой всей одежды – штаны, еле сходящиеся на бёдрах – длинный рубец через грудь и плечо. Впрочем, по сравнению с довольно грубо зашитой раной под рёбрами справа, едва начавшей заживать, след хлыста выглядит не очень страшно…

– Отребье! – фыркает красавчик-волк в чёрной проклёпанной замше. – Прайд опять бросил волкам кости… смотреть не на что!

– Никого не заставляем, – улыбается бесплотный. – Что поделаешь, войны нет. По всей земле примирение вышло, даже на границе с Шаоя тихо… Девки либо старые, либо случайные. Вот будет война…

– Штопанный хлам, – говорит другой волк, постарше. – А денег хочешь, как за здоровых, целых и свежих. Эй, ты! Да, ты, шаоя! Встань!

Плотная девочка с копной косичек в засаленных цветных ленточках, прикрытая какой-то замурзанной рубашонкой, тяжело поднимается и делает два шага вперёд, подволакивая ногу. На колене и выше – багровый шрам, нога плохо сгибается. Волк в сердцах сплёвывает:

– Еретичка – хромая!

– Так и прошу полторы тысячи, это ж не деньги за боевой трофей, – невозмутимо возражает бесплотный. – Хромота не помеха, родит нормально…

– Ага, хромая не сбежит, безрукая ножом не пырнёт, а безголовая вообще сокровище, а не рабыня – лежит себе тихо, ни есть, ни пить не просит! Ври, да знай меру!

– Смотри-ка, а вон та, сзади… Молоденькая…

– Ты, глазастая… подойди-ка!

Совсем юная девочка с тяжёлой волной косичек почти по пояс длиной, действительно глазастая, как котёнок, прикрывая руками грудь под распахивающейся вышитой безрукавкой, с трудом встаёт. Её штаны не сходятся на животе, слишком большом для тоненькой фигурки.

– Ах, гуо тебя подери совсем! Эта же – беременная! Сколько ж её брали все, кто хотел! До, после и во время! Ты, бесплотный, совесть потерял!

– Будто тебе лишний раб помешает, – бесплотный пожимает плечами, утрируя удивление. – Подумаешь! Все женщины рожают…

– Мне нужно, чтобы моих детей рожала, дубина ты!

– Стоп! – красавчик ухмыляется. – Сколько за беременную девку?

– Тысяча «солнышек».

– Пятьсот. И я её возьму. И не спорь – всё равно она тебе ни к чему. Жрёт ведь, как не в себя, а? Так вот, пятьсот – рискну. И она у меня родит прямо сейчас – а если выживет, пригодится моим людям.

– Идёт. Эй, ты… купили тебя.

Девочка шарахается назад, охранник толкает её к волку, а я успеваю подумать, что моё личное время наблюдать кончилось и надо вмешаться – и тут Ри-Ё стремительно бросается вперёд, выхватывая меч на ходу:

– Не смей её трогать, скот! – выкрикивает он волку в лицо, оттолкнув девчонку в сторону и заслонив собой.

Волк поражён. Похоже, понял, несмотря на невозможное произношение Ри-Ё.

– Откуда ты взялся, язычник? Она моя! – и едва успевает парировать удар.

– Остановите их! – визжит бесплотный пронзительно.

– Ник, присмотри за женщинами, – командует Ар-Нель, обнажая свой вассальский клинок, а наши волчицы, не сговариваясь и не дожидаясь приказа, хватаются за оружие.

Доля секунды – и я в центре драки. Единственное, что я могу сделать, это убрать беременную – я хватаю её в охапку и тащу в сторону. Она лёгонькая, как ребёнок, цепляется за меня тонкими пальцами, я подхватываю её под колени – на руках надёжнее – а Юу с мечом в правой руке и ножом в левой прикрывает нас с ней от чужих бойцов, которые непонятно откуда взялись.

– Уйди, уйди с ней отсюда, я прикрою! – кричит Юу.

Я успеваю заметить, что Ри-Ё рубится с красавчиком, и они сворачивают стойку навеса. Девочка на ломаном лянчинском просит: «Поставить меня, человек! Поставить Хинки-Кью на земля!» – но я бегу с ней к ювелирным рядам, где почти безлюдно, почему-то думая не об опасности, а о птичьей невесомости её тела. Юу вспарывает щёку и шею какому-то набежавшему верзиле, так и не успевшему перезарядить пистолет – и хромая еретичка лупит бесплотного работорговца откуда-то выдернутым колом, ломая ему протянутые руки – кто-то дико кричит, кто-то стреляет – и волчица-лянчинка с северной косой падает на колени, схватившись за грудь, а её подруга сносит голову стрелку – точно и легко, как с манекена – кровь фонтаном…

Базар превращается в дурдом или поле битвы. Я теряю из виду своих друзей, девочка гладит меня по лицу и жарко шепчет в самое ухо: «Человек, дать нож Хинки-Кью ради Творец!» – чужие волки крушат лотки и прилавки, летят лепёшки, побрякушки, цветные тряпки. Полуголая девчонка с зашитой раной рубится мясницким тесаком с высоченным волчарой, её рана открылась и кровь течёт, но на её лице – свирепый азарт. Мирный селянин, улучив момент, надевает на голову подвернувшегося стражника с хлыстом корзину с сущёными плодами, и ударяет сверху по корзине двумя сцепленными кулаками, и улыбается улыбкой чистого экстаза и небесной детской радости. Волчица добивает раненого, втыкая лезвие в его горло. Эткуру отшвыривает ногой треснувший горшок и вытирает чистым платком окровавленный меч – увидев его, я понимаю, что к нашим подоспело подкрепление.

Это – не базарная драка, это – наш первый бой, похоже на то. И наши одерживают в этом бою уверенную победу. Плебс, прячась за грудами корзин и горшков, за штабелями тюков и свёртков ткани, наблюдает за нами упоённо, только что не аплодирует. Самые смелые пользуются моментом и сводят счёты: мужик, продававший муку и зерно, мешком, как пращой, сбивает волка с ног и пинает каблуками: «Помнишь моего Геллу, помнишь, а, пиявка ты ползучая?!» Где-то за грудой корзин скулит покалеченный работорговец.

Анну с обнажённым и окровавленным мечом в руке идёт по проходу между торговыми рядами, давя рассыпанные плоды, лиловые, похожие на баклажаны, и наступая в кровавые лужи. Плебеи поднимают с земли тело волчицы, красавицы в крутых кудряшках, распоротое под левой грудью, и кладут на пушистый ковёр в райских розах. Ко мне подходит Ри-Ё, размазывая кровь по лицу; за ним, сильно хромая, идёт девчонка из Шаоя, держа мясницкий нож, как боевое оружие – половина её лица превратилась в сплошной синяк, но она жестоко улыбается.

Я, наконец, ставлю Хинки-Кью на землю. Подошедший Олу накидывает на её плечи плащ из бархатистой дорогой материи – торговец тканями, владелец плаща, не думает возражать. Разошедшийся шов полуголой девчонки пожилой селянин мажет чем-то жирным и серым из маленького горшочка – и бинтует чистой полосой белого полотна. Молодой парнишка зачерпывает воду из круглого бассейна в синих изразцах широкой глиняной миской, протягивает Ри-Ё и Юу – они умываются и смотрят друг на друга. Юу говорит:

– Ты сумасшедший, Най, – и это звучит, как комплимент.

Ри-Ё только кивает, он устал. Находит меня взглядом, подходит, тыкается головой в плечо, как когда-то давным-давно на площадке в Квартале Придорожных Цветов.

– Простите, Учитель, – говорит он еле слышно.

– Не за что, – отзываюсь я и глажу его по спине. Да, он мой ученик. Хороший ученик, надо сказать. – Всё правильно.

– Вот круто! – говорит Эткуру совершенно счастливым тоном.

Ви-Э сооружает утрированно-кровожадную мину, поглаживая лезвие лянчинского меча. Скептический оружейник, обтирая от крови жуткого вида тесак, ухмыляется: «Возьми, возьми себе насовсем. Дарю. Молодец девчонка!»

– А Ар-Неля никто не видел? – спрашивает Анну.

И тут я понимаю, что точно, Ар-Нель куда-то пропал ещё тогда, когда Юу и Ри-Ё громили навес работорговца и всё вокруг.

– Может, его ранили? – тихо спрашивает Ри-Ё. – Я видел, он с кем-то рубился…

– Найдите Ар-Неля! – приказывает Элсу стоящим рядом волчицам.

– Живой, раненый или мёртвый – куда он денется? – говорит Эткуру.

Мы разыскиваем Ар-Неля и подсчитываем потери. У нас – четверо убитых: две девочки, кшинасский парень и лянчинский бесплотный, а ещё можно считать нашими трёх убитых рабынь, которые пытались драться без оружия, и двоих торговцев, которых убили здешние волки, когда те ввязались в свалку. Весь базар – на нашей стороне: я вижу, как плебеи обходятся с нашими мёртвыми и ранеными девочками, не трогая убитых здешних волков – а их вышло десятка два. Волчица с растрёпанными волосами, в разодранной рубахе, стоит на коленях над телом северянина, вцепившись ногтями в собственные щёки и даже, кажется, не осознавая этого; слёзы текут по её окаменевшему лицу, смешиваясь со струйками крови. На груди пожилого торговца с разбитой головой лежит мальчик лет двенадцати-тринадцати, рыдая без слёз. Тело рабыни, которой вспороли живот снизу доверху, местные парни заворачивают в чистое полотно – и на нём проступают алые пятна.

Ар-Неля нигде нет – ни живым, ни мёртвым.

– Да некуда ж ему деваться! – восклицает Дин-Ли, разводя руками. – Я, кажется, видел, как он рубился с каким-то типом… Не провалился же он сквозь землю…

– Согласен, – говорит Элсу. – Ар-Нель – последний, кто сбежал бы из драки. Я тоже не понимаю.

– Львята, – окликает волчица из нашего «эскорта», отбрасывая со лба мокрую чёлку, – наверное, это не имеет значения, но я видела… синих. Посвящённых. Они на нас смотрели.

– Я тоже видела, – задумчиво говорит Кору. – У въезда на базар, в харчевне, сяшми пили и делали вид, что беседуют… Что синим делать в Хундуне весной? Я, кажется, даже сказала Элсу…

Элсу взмахивает рукой в досаде. У него почти виноватый вид.

– Что делать синим… следить за нами! – Анну сжимает кулаки. – Бэру, преисподняя его поглоти, святой человек, тварь бессердечная! Ар-Нель-то ему зачем?! Я ему нужен!

– А что ты сделаешь за жизнь Ар-Неля, брат? – спрашивает Эткуру хмуро. – Много ведь…

– Не знаю, что сделаю за его жизнь, – отвечает Анну и его ноздри бешено раздуваются, – но точно знаю, что сделаю за его смерть. Разнесу Синюю Цитадель в щебень. Убью Дракона. И буду просить тебя коленопреклоненно, брат, чтобы ты запретил синих стражей до скончания века.

– Искать белый парень? – спрашивает хромая шаоя, присаживаясь на мешки. – С коса? С прямой меч? С куртка воротник вот так? Да?

Анну поворачивается к ней всем корпусом:

– Да!

– Синий кинуть белый парень поперёк седла, второй – глядеть. Там, – шаоя показывает рукой за шатёр торговца побрякушками. – И они уехать быстро-быстро, когда тут ещё… – и сталкивает два кулака.

– Он был жив, ты не заметила? – спрашивает Анну, кусая губы.

– Зачем синий страж мёртвый тело? – говорит шаоя и чуть улыбается. – Львёнок, белый – вернуться. Живой к живой – вернуться.

И Анну порывисто обнимает её – рабыню, еретичку, бывшего врага – крепко и чисто, без тени похоти.

– Что я могу сделать для тебя, сестра?

Шаоя гладит его по щеке.

– Сестра Лотхи-Гро. Взять с собой.

Мы уезжаем за полдень. Нас провожают так же, как в деревне. Мы оставляем в Хундуне своих мёртвых.

Лотхи-Гро и девчонка с распоротым боком по имени Нодди едут с нами. Хинки-Кью и худенькая тихая девочка-шаоя, ещё не оправившаяся от раны и метаморфозы, остаются здесь. Они достались тем, кому было бы никогда не собрать тысячу или полторы золотых на покупку рабыни-военного трофея – сыну ткача и земледельцу, который торговал мукой и воевал вместе с нами. Сын ткача пытается объяснить девочке-шаоя жестами, насколько она ему нравится и как получат по ушам все, кто попытается встрять; девочка, не знающая языка, поражается и отшатывается – но, увидев его улыбку, тоже робко улыбается. Торговец мукой кутает Хинки-Кью в плащ и приглаживает ей волосы:

– Ничего, дочка, воспитаем твоего волчонка человеком – он и знать не будет, что зверёныш… – и девчонка рыдает, вцепившись в рубаху у него на груди.

Торговец верблюдами считает монеты, качая головой:

– Пропал базар… Теперь они из одной мести никому жизни не дадут.

Оружейник, выбирая клинок для Хотхи-Гро, приговаривает:

– Нет уж, хватит. Попили крови-то… Ничего, с нами – Львята, мы за Львят… мы им покажем за настоящих Львят, как в нашей деревне поросят обрезают…

Верблюд смотрит на меня с отвращением и ложится. Анну наблюдает, как я пытаюсь его седлать, как Ри-Ё меняет седельные сумки. Лицо Анну спокойно, но глаза влажно блестят.

– Как ты думаешь… – начинаю я, но Анну прерывает:

– Да не знаю я! Понятия не имею! Не спрашивай меня! – и кричит волкам. – А ну, шевелитесь! Заночевать тут хотите, что ли…

* * *

Хенту позволил себе отдышаться только в Данхорете. Чуть-чуть расслабиться и поглазеть – потому что в Данхорет он въехал утром затемно, а до лагеря волков можно было дойти пешком к полудню. Верблюд тоже устал – хороший Хенту попался верблюд, добрая и честная душа – не пытался кусаться или лечь посреди пути, честно держал тот сумасшедший темп, который требовался его господину. Только в городе стал задумываться и заминаться; пожалел Хенту животину.

Тем более, что подвернулось редкое зрелище. Крияна, поганые богоотступники, справляли свой грязный обряд – интересно же.

Крияна, вообще-то, дальше, на юго-востоке. Там, говорят, великие непроходимые леса, страшные звери, дожди, которые льют по полгода – ясное дело, что у аборигенов не все дома. Но общины крияна с давних времён жили на территории Лянчина – и Шаоя, как болтали. Их терпели, во-первых, потому что богоотступники платили Льву Львов за свою жизнь, а во-вторых, потому что они издавна делали самые прекрасные на свете ткани, самые тонкие – с волосок – золотые цепочки и самые лучшие – лёгкие и скорострельные – ружья, стоящие бешеных денег. Но – скрепя сердце, терпели, конечно.

Нет слов, крияна были законченные мрази. Хотя бы потому, что из них выходили самые бессердечные ростовщики и менялы – откуда у богоотступников совесть и жалость? Поэтому время от времени случались тёрки, доходившие иногда и до резни – но твари прижились в Данхорете и в Урахне, и ничем их было оттуда не выкурить. Хенту, родившийся в Данхорете, испытывал смешанные чувства к крияна: с одной стороны, они были ему глубоко противны, с другой – время от времени его терзало порочное любопытство. Хенту подозревал, что половина правоверных лянчинцев чувствовала к крияна что-то похожее.

Так вот, направляясь в трактир, чтобы что-нибудь съесть и покормить верблюда, Хенту увидел наводнившую улицы напротив поганого храма крияна толпу одетых в алое богоотступников – и не стерпел, чтобы не пойти взглянуть. Знал, что там делается. «День Священной Жертвы» у них. А это, кроме прочего, означает, что всем, кого туда занесёт хотя бы взглянуть одним глазком, богоотступники будут предлагать пироги в виде человеческого сердца, начинённые тёмно-красной тягучей патокой.

Не поспоришь, мерзкий обычай. Но – ужасно вкусно и непонятно, как они готовят эту дрянь. То есть, ясно, что кладут мёд и винные ягоды – но, как рабы отца Хенту не старались испечь нечто в этом роде, почему-то ничего не выходило. Да и в конце концов – нигде в Истоках Завета не сказано, что нельзя есть эту языческую еду. То есть – не грех. От Хенту не убудет.

И Хенту смешался с толпой, чувствуя некоторый стыд, но заметил среди красных шёлковых рубах и платков крияна чёрные и серые куртки лянчинцев – и успокоился. Не ему одному интересно. Творец простит.

К площади напротив храма вели в поводу двух белых необрезанных жеребцов, а на них сидели мальчишки-крияна, лет по пятнадцати, все в белом шелку, в венках из белых мальв и с узором, нанесённым тонкими белыми линиями на смуглых щеках. Они старались не смотреть друг на друга; все богоотступники кланялись белым, кричали неведомые непристойности на своём малопонятным правоверному языке и кидали под ноги коням белые и красные цветы.

Хенту вместе с толпой пошёл за белыми на площадь.

Храм крияна был так же ненавистен большинству лянчинцев, как и его прихожане. Его несколько раз пытались сжечь – но огонь не причинял особого вреда каменному капищу. Так оно и стояло посреди площади, которую городские правоверные между собой называли Стыдобище: закопчённая громада без окон, из тёсанных плит шершавого, когда-то красного камня. Вокруг чёрных чугунных ворот в два человеческих роста, ведущих внутрь, в гулкий и жуткий, освещённый рваным пламенем мрак, из каменного массива выглядывали бесстрастные железные нечеловеческие лица со стеклянными, жутко живыми, хоть и неподвижными глазами – сонм демонов, которых крияна почитали за богов. Это им, скучающим тварям с железными лицами, глядящими из каменной стены, богоотступники собирались показывать представление и приносить кровавую жертву.

Круглую площадку перед самим входом в храм полунагие девки-служительницы, в одних широких алых штанах и коротеньких безрукавочках, еле прикрывавших нагую грудь, развратницы, которых богоотступники почему-то пускали в своё святилище беспрепятственно, выстлали белоснежным шёлком – стоящим, наверное, сотню золотых, а может, и две. Старая ведьма в венке из алых мальв на седых патлах, в широком платье цвета запёкшейся крови, расшитом сияющими багряными самоцветами, вышла из капища наружу, опираясь на высокий посох, увенчанный гранёным стальным остриём; её сопровождали воины в красном, сияющие надраенными медными панцирями. Два воина, обойдя белое шёлковое покрытие с двух сторон, встретили мальчишек на конях и придержали им стремя – а те прошли прямо по белому и встали на колени перед ведьмой.

Она запела низким грудным голосом, и две девки вынесли из капища и вручили мальчишкам странное оружие крияна – длинные и очень узкие мечи, лезвие шириной меньше, чем в два пальца, четырёхгранное. Не резать и рубить, а царапать и колоть – гнусное ритуальное оружие богоотступников.

Толпа хором подхватила песню ведьмы – а может, молитву демонам крияна – и мальчишки вышли в белый круг, чтобы начать своё нечестивое действо.

Говорили, что жестокие дьяволы крияна жаждут кровавых зрелищ, поэтому сражающиеся должны обязательно ранить друг друга. Может, поэтому им полагались мечи, которыми сравнительно легко наносить поверхностные раны, не причиняющие серьёзного вреда: авось демоны не заметят и угомонятся. Хенту, придерживая повод верблюда, протолкался поближе к месту действа, чтобы понаблюдать за боем.

Всё-таки, нельзя отрицать, что варварская красота у этого действа была. Странная техника крияна выглядела чрезмерно изощрённой, декоративной, как танец, избыточной – но Хенту невольно любовался точностью и скоростью движений бойцов. Лёгкое оружие позволяло затянуть поединок – но не снижало накала. Толпа восторженно взревела, когда одному бойцу удалось впервые оцарапать своего соперника – алая кровь выглядела на белом, как цветочный лепесток. Невредимый боец оставался невредимым недолго – и вскоре белые рубахи крияна покрылись алыми брызгами сплошь. Фанатики вскидывали к небесам сжатые кулаки, орали, срывая голоса и швыряли горсти лепестков на запятнанный кровью шёлк под ногами бойцов.

Хенту смотрел, чувствуя невольное и слегка греховное возбуждение. Он задумался о том, как здорово выглядела бы крошка-крияна, если бы обрезать её после такой роскошной драки – и не уловил миг, когда мальчишка с оцарапанной и кровоточащей щекой выбил клинок у своего партнёра.

Меч отлетел с дребезгом – и храмовые девки тут же схватили его, чтобы вручить старой ведьме. Оставшийся без оружия рванулся вперёд, подбежал к своему сопернику, схватил его за руки, что-то говоря. Вооружённый сунул меч в руки служительницы, успел только кивнуть и потянуться вперёд – как воины храма подошли, чтобы оттащить побеждённого от победителя. Хенту, чувствуя нечто, очень похожее на жалость, смотрел, как побеждённого ведут к храмовым вратам – а он пытается упираться и оглядывается, и лицо у него отчаянное, и слёзы – а победителя держат, чтобы он не дёрнулся следом, а ведьма и весь языческий сброд поёт и вопит в экстазе, и кто-то плачет, а кто-то хохочет… Девки свернули и забрали окровавленный белый шёлк.

Храмовые врата закрылись за воинами, ведьмой и девками, которые утащили с собой предназначенного в жертву дьяволам – а на площади все успокоились. Рыдающего победителя увели его родители; старшие родственники разносили вино и раздавали пироги-сердца из больших плетёных корзин – Хенту взял штучку. Теперь бедолагу, предназначенного в жертву, на алтаре обрежет старая ведьма – а потом юную женщину, как говорили, отдадут демону с железным лицом и железным же членом. Она вернётся домой, к тому, кто победил, только после метаморфозы, которую ей предстоит провести в храме, развлекая железных дьяволов своими муками. Ужасно, как подумаешь…

Вот северяне – тоже язычники и тоже позволяют поединки, но не доходят же до такого изуверства… Будь Хенту Львом, он объявил бы войну Крияна, а не Кши-На, а победив богоотступников, запретил бы навсегда кровавые жертвоприношения. Нечего, потому что…

– Хенту, неужели это ты, брат?! – вдруг окликнул знакомый голос и вывел из задумчивости.

Хенту поднял глаза и увидел Винору, сотника Анну, старого товарища, с которым надеялся выпить вина, приехав в Данхорет.

– А! – закричал он весело. – Пялишься на обряды демонопоклонников, старый греховодник?!

Вид у Винору, впрочем, оказался не таким радостным, как Хенту ожидал. Лицо у старого вояки казалось осунувшимся и усталым, под глазами – синяки, а между бровей – глубокая складка. Он схватил Хенту за локоть и потащил с площади; верблюд покорно брёл следом.

– Послушай, брат, – сказал Винору, останавливаясь в узеньком грязном проулке, где не было никого, кроме облезлой баски, вычищающейся у подворотни, – уезжай из города.

– Что ты, брат, – удивился Хенту. – Я ведь только что приехал… Поговорить надо, брат.

– Надо, верно, – сказал Винору, нервно озираясь. – Слушай, брат. Ты ведь от… от нашего Анну, от Анну-Львёнка?

– От него, конечно, – улыбаясь, ответил Хенту, стирая с губ сладкие крошки. – Он послал меня сюда, поговорить с Налису, да и с тобой тоже. О деле.

– С Налису… – Винору покачал головой. – Налису – мёртвый.

Хенту отшатнулся. Адъютант Анну, боевой друг Хенту, был не намного старше его самого.

– Творец-Отец… войны-то нет… Он что, болел? Или убили… Жалость какая…

– Ох, нет, – Винору понизил голос. – Его голова… на лагерной ограде.

– Вот этого уж быть не может, – прошептал Хенту потрясённо. – Налису был из верных верный.

– Именно, – прошептал Винору совсем еле слышно. – Верный. Анну-Львёнку. А его теперь называют изменником. Нуллу приехал, Нуллу-Львёнок, Третий Львёнок Льва. Позавчера. Псы из его свиты убили Налису, а сам он теперь ищет измену. Анну-Львёнка Лев Львов приговорил к смерти вместе со всей его свитой. Я вот брожу по городу и думаю, вернуться мне в лагерь или лучше податься в пески, к дикарям – Тенгу-то убили и Чируту убили, только за то, что Анну-Львёнок их отмечал и за то, что они Налису были друзьями. А я – его сотник, а ты – его сотник, да ещё и был в его свите. Быть нашим головам на пиках, Хенту, как Творец свят. Говорят, он Львят Льва убил, а Льва Львов северянам продал.

– По крайней мере, наполовину враки, – сказал Хенту, еле проглотив колючий комок в горле. – А вообще – просто враньё и всё. Я Львят Льва только вот пять дней назад видел. Да и как Анну-Львёнку их убивать, если они – его братья? Подумай.

Винору погладил рукой рубаху у сердца.

– Прости мне Творец такие слова, брат, но Львята, хоть они и братья, друг друга… не говоря вслух… ну, ты понял меня.

– Мне-то ты веришь, брат? – Хенту обнял Винору за плечо, подтащил к себе, сказал в самое ухо. – Пятый Львёнок и Анну-Львёнок – как родные братья, а не как братья Прайда… теперь-то я всё понимаю. Я теперь точно понимаю, к чему всё клонилось. Война же с севером грядёт, так?

– Так, – кивнул Винору. – Завтра армия выступает в Чангран, а оттуда – на север.

– Лев Львов приказал Пятому убить Маленького, – прошептал Хенту, касаясь уха Винору губами. – А свалить на кшинассцев. Чтобы был повод для драки. Только Пятый брата убить не посмел, а Анну наладил с кшинассцами дела. Во дворце Прайда точно измена, только изменник – не Анну.

– Зарапортовался ты, брат, – Винору глянул с ужасом. – Хочешь сказать, сам…

Хенту, ощутив приступ безумной отваги, кивнул.

– Сам. И даже… Святейший Наимудрейший. Ты послушай. Кшинассцы Анну вернули наших пленных.

Губы Винору посерели.

– Женщин?!

Хенту кивнул.

– Что с ними надо сделать, по-твоему, а, брат?

– Анну бы не казнил, – Винору отвёл взгляд.

– Анну принял у них присягу, – сказал Хенту. – Они теперь – волчицы, сёстры. Анну при всех поклялся, что никого и никогда не бросит, если тот не трус и не предатель… стой, слушай ещё. Пятый рубился с северянином по языческим законам, победил и взял женщину. Не ставя клейм, не закрыв лица. И ест с ней за одним столом. А Маленький… он постель делит с той, кто его ординарцем была. Ты слушай, слушай. Маленького же резать хотели, язычники-то – она не дала, так они… Маленький так и сказал: она – половина его сердца, кто скажет, что рабыня, того он сам убьёт…

– Даже не знаю…

– Чего ты не знаешь? На всё – воля Отца Небесного. У тебя лошадь споткнулась, ты головой о камень долбанулся, приходишь в себя – связанный, не мужчина. Что, ты от этого волком перестанешь быть? Правоверным перестанешь быть, а, брат? А ведь деваться тебе некуда: домой сбежишь – дома башку на пику. Или ещё хуже – рабыня Прайда, всю душу заплюют. А за что?

Хенту сам не заметил, как начал повторять слова любимого командира, воспринимая их своими собственными, просто и прямо из души рождающимися. Винору слушал зачарованно, с каким-то болезненным вниманием, кусая губы – и, наконец, сказал:

– Так что ж… ты теперь что, собираешься… я не знаю… ты туда, в лагерь собираешься?

– Мы с тобой в лагерь собираемся, брат, – сказал Хенту неожиданно твёрдо. – Тут надо выбрать, кто твой командир. Нуллу, который невинных людей казнил только за то, что они Прайду служили верой и правдой, а сам-то песка не глотал – или Анну-Львёнок, который сам тебе предан и любому из своих людей предан. Если у тебя Нуллу командир, тогда мне рядом с тобой делать нечего. А если Анну… ты помнишь Дикуру? Помнишь Мэнгу? Мы пойдём в Шаоя, с Анну-Львёнком, мы освободим наших пленных – и плевать нам…

– А Лев Львов? – спросил Винору беззвучно.

Хенту обхватил себя руками и задумался.

Вечер Хенту и Винору встретили в лагере, в жилище младших командиров волков. В комнате третьего сотника – Шуху ад Ваэра.

В Прайде давно говорили, что армию в Данхорете надо бы устроить более или менее удобно, но на это требовалось время, деньги и рабочие руки – а весь этот ресурс как-то сам собой уходил куда-то не туда. Как только Лев Львов очередной раз заговаривал о данхоретском военном лагере, кому-нибудь из младших Львят оказывалось необходимо что-то срочно купить или достроить, а если не так – кто-нибудь из служилых людей напоминал Льву Львов о поле для скачек, новых конюшнях или ещё о чем-нибудь, не терпящем отлагательств. Поэтому время шло, а данхоретский лагерь как был, так и оставался вылитым табором пустынных кочевников.

Простые волки жили в шатрах. В конце осени и зимой там было не так уж и приятно – ледяной ветер с гор выстуживал их по ночам до изморози на утоптанном земляном полу – но волкам, воякам, хозяевам мира, не пристало жаловаться на трудности и лишения. Лагерь провонял выгребными ямами, конским и верблюжьим навозом и прочей дрянью – но смешно было бы выращивать тут миндаль или розы. Вдобавок, если кому-нибудь не везло подцепить лихорадку или ещё какую-нибудь дрянь – он смело мог считать себя покойником. Поэтому все обитатели лагеря изо всех сил ждали войны. После года такой жизни на войне всем казалось веселее и безопаснее – чего и требовалось добиться.

Волки выше рангом жили в длинном бараке, разделённом перегородками на подобие отдельных комнат. Предполагалось, что младшим командирам причитается больше комфорта – но сарай с земляным полом, населённый, кроме людей, сверчками, блохами и мышами, завидным местом не выглядел. Во всяком случае, ни одному сотнику армии в здравом уме и твёрдой памяти не приходило в голову обзавестись детьми, чтобы они жили вместе с ним.

Армия уже около года маялась от безделья и мирной жизни, а значит, существование волков было полуголодным и скучным. Финансовый резерв, добытый в боях и походах, подошёл к концу даже у самых запасливых. Еда, полагающаяся от Прайда, представляла собой лошадиный фураж, слегка кулинарно облагороженный. Волки изыскивали способы скрасить себе жизнь, продавали принадлежавших Прайду трофейных девок, поступались принципами, мастеря мелкие вещицы на продажу, шлялись по городу, затевали ссоры с плебсом, вытряхивали из базарных торговцев всё, что те не успевали спрятать, и ждали, когда этот мрак, наконец, распогодится.

Ждали Анну.

Вспоминали блестящие победы в Шаоя, весёлую, рискованную и прекрасную жизнь, уважение к себе и прочие славные вещи. Отрабатывали боевую технику в спаррингах. Надеялись на лучшее.

А прибыл Нуллу. Вместо весёлой жизни принялся резко закручивать гайки. Вместо мяса в похлёбке волки получили куски гниющего мяса на лагерной ограде – Третий Львёнок сходу обвинил четверых младших командиров в государственной измене. Весь лагерь понял: по доносам каких-то грязных людишек. Чангранские волки смотрели на местных свысока: комнатные псы Львёнка Нуллу радовались возможности гавкать на ветеранов, участвовавших в нескольких кампаниях. Перспектива войны на севере в таком свете радовала солдат гораздо меньше, чем могла бы.

Шуху не радовался в особенности. Он злостно нарушал устав с попущения Анну – и об этом все знали. Настроение у него по этому поводу было самое мрачное; он ждал, стукнут его солдаты Львёнку Нуллу или посовестятся.

В комнате Шуху жила его рабыня, личный боевой трофей, немая девка-шаоя, которую он звал Чикру – на диалекте жителей Урахны это словечко означало солдатский сухарь. Уставно личные трофеи принадлежали Прайду, Чикру надо было отослать в барак для рабынь, нечто вроде борделя для солдат, но Шуху нарушил правила. Что-то, неведомое окружающим, связывало его с Чикру, высокой, хмурой, плотной, сильной девицей, остриженной, как лянчинский солдат, понимавшей его, как понимают умные псы – со одного взгляда и жеста.

Хенту знал, что Чикру родила Шуху ребёнка – и что это было известно и Анну-Львёнку. Анну даже позволил Шуху покинуть лагерь на две недели, чтобы отвезти малыша в Урахну, где жил его отец и младшие братья. Пожилой Наставник, относившийся к людям Анну с отеческой снисходительностью, тоже закрыл глаза на это безобразие – но теперь Наставника взяли в оборот столичные Наимудрейшие. Он мог сболтнуть лишнее просто для того, чтобы избавиться от давления – и тогда Шуху и его пассии-еретичке при нынешних порядках грозила даже не ограда, а костёр или сдирание кожи живьём.

Неизвестно, что понимала немая, но она уж точно не была дурой. Сопровождать Шуху в походе под командованием Анну-Львёнка Чикру могла бы, но под командованием Львёнка Нуллу об этом нельзя было и думать. Чикру приходилось отправить к рабыням Прайда, в обоз – опустить с положения ординарца, настоящей боевой подруги, до положения общей девки, затравленной скотины. Видимо, она чуяла что-то подобное, потому что сидела на земляном полу у ног Шуху, играя ножом – втыкала его в пол с ладони, с плеча, с поворотом, то и дело начиная задумчиво разглядывать лезвие влажными глазами.

Кроме Хенту и Винору, в комнате Шуху сидели ещё двое младших командиров, его соседей по бараку. Горел фитилёк в глиняной светильне с деревянным маслом, волки сумерничали, пили терпкое и сладкое данхоретское вино, купленное на остаток денег Анну-Львёнка, и беседовали.

Вино как-то не веселило. Все были злы, всем хотелось на войну или домой – совсем домой, провались он к гуо в логово, этот статус. Всем до смерти надоели сверчки в похлёбке, замученные больные девки, безденежье и скука, да и крутиться ради лишнего куска у породистых волков не было привычки.

Пришлось.

В это дурное и мутное время трофейных чудесных верблюдов из Шаоя сменяли на других, поплоше, чтобы проесть и пропить разницу – потом повторили процесс дважды и трижды; у Дариту и Нельгу верблюды за это время вообще сошли на нет. В верблюжьем загоне, где содержались верблюды Прайда, натурально, остались несчастные твари, старые, запалённые, страдающие кашлем и чесоткой – пришлось идти в город, чтобы выбить верблюдов из плебса. В городе выяснилось, что не одни они такие ушлые: в верблюжьих рядах волки выдержали целую баталию. Солдаты, которые тоже продали или обменяли верблюдов, подставив себя под возможную казнь за отсутствие боеспособности, и бесстыжие торгаши, которым было плевать на любые дела Прайда да и вообще на всё плевать, кроме барышей, сцепились за эту несчастную скотину, как за святую истину. В результате верблюдов добыли, конечно, но кто-то схватился за меч, а кто-то начал стрелять… а торгаши – сволочи, конечно, но, как-никак, братья по вере… Недобро вышло.

А Нуллу-Львёнок, весь золочёный и шёлковый, расфуфыренный и надменный, как индюк сунрашмийской породы, только сизой сопли под носом не хватает, вместо того, чтобы сказать терпеливым солдатам доброе слово, сходу обвинил их в государственной измене. В котёл перед дорогой волкам из простых лишнего козьего ребра не кинули, зато не забыли натыкать людей носом во всё, что воняет. Чему бы радоваться-то?

На этом фоне вдохновенный рассказ чуть подвыпившего Хенту об отряде Анну-Львёнка, о девочках-пленных с севера, об истинном братстве, как в армии Линору-Завоевателя, произвёл такое сильное впечатление, что волки сжимали кулаки. Любой боец хочет, чтобы ему доверяли – а ещё уверенности, что свои не бросят. Анну-Львёнок обещал такую уверенность высшего порядка. Дариту прослезился. Шуху переглянулся со своей еретичкой. Винору пил и кивал: «Ради какого же демонова рога такого человека, как Анну-Львёнок, обвиняют в грязных делах?! Подлости, просто обычные подлости… всякий норовит наверх по чужим головам вскарабкаться…»

Хенту, так и не сумевший расслабиться после дикой спешки, загнанной лошади и умотанного до желания прилечь верблюда, чувствовал себя несколько более пьяным, чем ему хотелось бы – но тёплый туман опьянения не мешал трезвым и тяжёлым мыслям. Когда он уезжал, положение в лагере было ещё далеко не таким унылым – сейчас волки еле держали в себе раздражение, почти злобу – и, тем не менее, Хенту не осмеливался заговорить о том, что поручил ему Анну-Львёнок.

Даже Винору, даже Шуху – не посмели бы увести армию прямо накануне военных действий. Да и не вышло бы просто «увести» – Нуллу-Львёнок не дал бы. Значит, пришлось бы убивать? Братьев из Прайда? Львёнка Льва? Он – ничтожество, расфранченное ничтожество – но на нём осиянная благодать Прайда, он сын Льва Львов… Конечно, Анну сопровождает двух Львят Льва – но и Нуллу, каков бы он ни был… да ещё с приказом Льва Львов. Государственная измена?

Да и кто посмел бы прослыть убийцей Львёнка?

Вот тут-то и заявилась в барак компания столичных волков – или комнатных псов, откормленных во Дворце Прайда. Ах, как им тут казалось темно и грязно – после чангранских розовых покоев! Пока они фыркали в узеньком коридорчике, из которого несколько дверей вели в комнаты, пока пинали горшки, сёдла и чей-то сундук, некстати оказавшийся у важных особ под ногами, Шуху и Винору сунули бурдюки с остатками вина и грязные чашки под подушки – но Чикру было некуда спрятать. И Шуху окаменел лицом, а Хенту понял, что сейчас и произойдёт то, ради чего он приехал.

Или совершить, или умереть.

Как они ввалились в жалкую комнатушку – четверо – морща носы, с ладонями на эфесах – и с места в карьер кинулись в атаку!

– Ты! Это ты, что ли, младший командир?! Вы тут что, пили – перед походом?!

– Что это за гнильё? Зажгите ещё светильни, темно, как в кишках у дракона…

– О-о… У вас тут шлюха? Неплохо развлекаетесь…

– А ну-ка выйдем на воздух! Пусть Львёнок Льва на вас посмотрит, вояки…

У одного из них хватило ума протянуть руку, чтобы схватить Чикру за шиворот – но она шарахнулась и ударила его по пальцам. А столичный франт увидал нож в её руке.

– Смотрите, братья – у них шлюха вооружена! – и потянул из ножен меч.

– Не трогай её, брат, – тихо попросил Шуху. – Она – немая. И вообще…

Чангранцы расхохотались.

– Да хоть слепая, мне-то какая разница! – бросил франт, смеясь. – Она же шаоя, да? Еретичек защищаешь, да? Строптивых, с ножом? Э, да у вас тут просто шайка какая-то, а не волчье братство!

– Слушай, брат, – вступился Нельгу, – да что, завтра выступаем в поход, завтра всё будет не так… Брось эту ерунду, брат – подумаешь, кто-то трогал женщину…

– Львёнок Льва ещё разберётся, с кем пойдёт в бой, а с кем – нет, – презрительно выдал товарищ франта, кривя губы. – И мы разберёмся. Вот ты… с чего это у тебя тут женщина перед самым походом, да ещё и на волков ножом замахивается? А?

Шуху медленно вдохнул и выдохнул.

– Личный трофей, – проговорил он, ещё снижая голос, чтобы ни звуком не выдать истинных чувств. – Немая, дура, прислуживает мне.

– С ножом, ага.

– Мясо резала.

– Чьё? – столичные волки снова рассмеялись

– Да ладно, – сравнительно благодушно сказал волк в длинной бархатной куртке. – Шлюха ударила Лиму – ну так накажи её и отправь к рабыням. Или приколи вообще. Не можешь же ты делить с девкой постель и кров, верно? А сами – выходите. Покажем Львёнку Львов, какая шантропа у него тут, в Данхорете…

И тут Шуху заклинило.

– Рабыня – моя, – сказал он еле слышно, сжимая кулаки. – Моя рабыня, ясно! А моя рабыня, мой меч, мой верблюд и моя честь будут при мне, что бы чангранский слизняк на это счёт не болтал.

Чангранцы опешили. Тот, кого ударила Чикру, закусил губу и переменился в лице. Хенту тут же понял, что он сейчас рубанёт Шуху мечом, и подставил под меч круглую деревянную столешницу – на это ушло не больше мгновения – меч врезался в дерево наискось, как топор – Чикру оказалась сзади и двинула франту сцепленными кулаками по затылку – он стукнулся подбородком и губами о ту же столешницу – и тут в очень маленькой тёмной комнатушке дерущимся стало жутко тесно.

Кто-то, кажется Нельгу, коротко охнул, как человек, которого ткнули под рёбра кулаком или ножом – а Шуху лупил ногами франта, и Винору с Дориту кого-то заламывали, и Хенту бил кого-то медным кувшином по морде, и какой-то неуклюжий боров опрокинул светильню – в мутном, уже ночном свете из оконца стало решительно не разобрать своих и чужих – и тут драка вдруг кончилась.

Хенту вытащил кресало и высек искру. Фитиль в полупустой светильне тускло вспыхнул – и Хенту увидел Нельгу, сидящего на коленях посреди комнаты, рядом с окровавленным франтом. Нельгу, прижав ладони к груди – сквозь пальцы лилось чёрное – поднял на Хенту глаза, в которых отразился маленький огонёк, сказал каким-то детским голосом: «А меня убили…» – и мягко завалился на бок. Его глаза остановились и остекленели. Дориту, державший чангранца за грудки, врезал им о стену так, что барак вздрогнул – и отшвырнул отяжелевшее тело в сторону, как мешок.

– Это что же, – растерянно сказал Винору, – они все мёртвые, что ли? Чангранцы-то?

– Не-ет, нет, их так просто не убьёшь, это они убивают, их – нет! – прошипел Шуху. Хенту услышал в его голосе нестерпимую тоску и такую же нестерпимую злобу. – Ох, Нельгу, братишка, меня собой закрыл в Аязёте, получил мою пулю в плечо, две недели болтался между мирами – вместо меня…

Чикру подошла и обняла, так, как, порой, делают северянки для своих мужчин, но никогда не делают рабыни. Её скуластое лицо с широким носом и раскосыми глазами выражало болезненное понимание. Шуху, словно забыв, что на него смотрят товарищи по оружию, погладил её по щеке – и никто, ровно никто ни единым вздохом не дал понять, что видит нечто отвратительное или непристойное.

– Я шагу не сделаю за Нуллу-Львёнком, – сказал Шуху. Он присел рядом с мёртвым Нельгу, закрыл ему глаза, и попытался уложить поудобнее. – Хоть этого гада послал Лев Львов, хоть Творец там, Владыка гуо, командир ангелов – мне наплевать. Пусть Нуллу язычники на куски рвут – я не то, чтоб спасать кидаться, я его даже не приколю из жалости, чтоб я сгорел…

– И я, – подал голос Дориту. – Ждали Львёнка, чтоб в бой повёл – а пришёл крашеный индюк, притащил с собой свою псарню… За что велел казнить Налису? Приказ Льва Львов – или его дурной взбрык? Не боец, а палач… А других парней? А за что Нельгу убили, гады?

– Вот что я думаю, – сказал Хенту негромко. – На Нуллу-Львёнке мир клином не сошёлся. Есть Анну-Львёнок. Мы ему присягали – и этого слова ещё никто не отменял.

– А на что я один Львёнку Анну? – Шуху злобно усмехнулся. – Нуллу собирается в поход завтра – Творец в помощь. Не пойдёт завтра. Будет выяснять и рассусоливать – да и верблюды полудохлые у половины армии. Ему и в голову не ударило позаботиться – он тут измену искореняет, великий воин… Ну так и пусть себе. Я возьму своих людей. Мы уйдём, когда все угомонятся – и верблюдов мои волчата сами выберут. Тех, что получше.

– Моим оставьте, – усмехнулся Винору. – У меня теперь сотня Хенту. Я тоже Аязёт помню. И Тиджан…

– А я, – сказал Дориту, – скажу своим и скажу людям Нельгу. Скажу, что поганые столичные псы убили Нельгу ни за что, ни про что, между прочим, только потому, что он хотел всех помирить… Я всё скажу, как есть. Знаешь, Хенту, если Анну-Львёнок решит вломить Нуллу между глаз – я с ним.

– Ты не забудь, с Анну – Пятый и Маленький, – сказал Хенту, заставив себя улыбнуться. – Два Львёнка Льва – против одного, который – урод в Прайде…

– А какая разница? – сказал Шуху. – С нами будет около пятьсот волков, если всё выйдет хорошо, если все пойдут и если все дойдут. Тут останутся все прочие… Но… навоюют они Нуллу, помяните моё слово.

– А с этими что делать? – Винору кивнул на неподвижных чангранцев.

– Пусть молчат. Совсем, – сказал Шуху и задул коптящий фитиль светильни. – Поторопитесь, братья.

Запись №147-02; Нги-Унг-Лян, Лянчин, пустыня близ гор Лосми

Верблюды мне нравятся больше, чем лошади. Такие они шершавые, мохнатые, спокойные ребята – ложатся по команде, послушно, хоть и неторопливо, встают, меня укусить не пытаются, вид имеют изрядно надменный, но снисходительный.

А может, просто у верблюдов нынче сезон не агрессивный.

Верблюды идут ровно и мерно, быстрее, чем я думал – упругим таким, плавным шагом. Не отвлекаются и не пытаются грызться между собой, как жеребцы. И видно с верблюда гораздо дальше. Видна – пустыня.

Мы прошли Чойгурский тракт, не заходя в Чойгур, чтобы не терять времени на стычку, которая непременно бы там произошла, оставили его белые мраморные стены за флагом – и направились караванной тропой к горам Лосми.

Горная цепь Лосми, если верить картам – этакий молниеобразный зигзаг, уходит на юго-восток. Она всё время в поле зрения – то приближаемся, то удаляемся, но на горизонте всё время маячат выветренные вершины, сизые, красноватые, бледно-бурые… Валуны причудливых форм – напоминающие то грибы, изъеденные насекомыми, то какие-то фантастические деревья, то ворота, то башни в духе Гауди – оживляют собой, если можно так сказать про бездушный камень, бесконечную равнину перед горами: выгоревший песок, сухая белёсая каменистая почва, снова песок…

Тут почти ничего не растёт. Только русло давным-давно исчезнувшей реки затянуто, как паутиной из тонких чёрных верёвок или колючей проволоки, странным местным растением. По весне оно даже цветёт: на гибких его усах или жгутах, усеянных колючками – бледно-лиловые мотыльки цветков, нежные и невесомые, с завитыми усиками тычинок. Раскрываются цветки на рассвете, пока ещё прохладно – и закрываются к белокалильному полудню, пряча розоватые крылышки в восковые бурые капсулы чашелистиков. Я почему-то вспоминаю розовую акацию в Тай-Е.

– Там, под верёвочником, вода есть, – говорит Анну, глядя на Юу. – Только глубоко. Корни у него – ты не представляешь, Ар… – и осекается.

– Он вернётся, – говорит Юу. – Если бы его хотели убить, убили бы на месте.

Кажется, Анну это не убеждает. Он не отвечает. Он угрюмо молчит и смотрит вперёд злыми сухими глазами. Я думаю, что синие стражи совершенно напрасно сделали то, что сделали: у Анну желание убивать на лице написано. Дин-Ли тоже опечален: он полагает, что в его задачу входила охрана жизни Господина Ча, и что задачу эту он не выполнил.

Элсу нехорошо. Ему слишком жарко – и его мучает жажда; я снова вижу на его щёках красные пятна лихорадки. Ломаю для него капсулу стимулятора – не хватало ещё, чтобы Маленький Львёнок свалился посреди безводных земель. У Кору – отчаянный вид: она не знает, чем своему командиру помочь – от этого страшно горюет. Элсу улыбается ей через силу потрескавшимися губами. Кору поит его из своей фляги, хоть он и пытается протестовать.

Стимулятор, впрочем, действует. Через пару часов Маленький Львёнок выпрямляется в седле. Кору одаривает меня благодарным взглядом – странно видеть такое в свой адрес от этой угрюмой амазонки.

Ри-Ё тихонько честит пустыню на чём свет стоит. Встречается со мной глазами, виновато улыбается:

– Простите, Учитель. Жарко очень – я мокрый насквозь.

Лотхи-Гро, которую пустыня взбодрила и привела в весёлое расположение духа, улыбается, блеснув яркими зубами на опухшем разбитом лице:

– Ты, белый, соль лизать. Верблюд соль видеть – соль лизать, и ты – соль лизать, – и смеётся.

Удивительная личность – шаоя Лотхи-Гро, старый солдат. Все ужасы рабства и плена с неё – как с гуся вода; синяк и раненая нога – превратности войны и только. Косички лихо отшвыривает за спину, рубаха на ней белая, подарок торговцев их Хундуна, штаны – ковбойские какие-то, на шнуровке – оттуда же, с хундунского базара, тяжёлый меч, прихваченный с собой мясницкий тесак – «счастливый оружие!» – и беззаботная обаятельнейшая улыбочка. И с верблюдом она разговаривает нежно, и ухитряется напевать что-то на своём языке, изрядно отличающемся от лянчинского, и жизнью довольна совершенно честно. Счастливая женщина!

Даёт Ри-Ё и Юу палочки соли – смеётся. Со своей товаркой по несчастью, Нодди, пересмеивается, болтая на совершенно дикой смеси лянчинских слов, слов шаоя и, вероятно, слов народа Нодди:

– Нодди, Творец сущим – отец или мать, а? Что твой варвар говорить?

– Творец – Отец-Мать, Творец – всё, – отвечает Нодди невозмутимо. – Отец-Мать послал удачу, сестра. Мир – добр, жизнь – хороша.

– Мы – всех победить, домой вернуться, – Лотхи-Гро машет рукой на запад, – я – туда, а ты – туда, – и машет на восток. – От варвар детей рожать. Да?

– Нет, – говорит Нодди. – От лянчинец рожать. Только найти лянчинец себе – чтобы красивый, как конь, спокойный, как верблюд.

Лотхи-Гро хохочет, смеются девочки-волчицы. Волки переглядываются, делают вид, что это их не касается.

В вырезе рубахи я вижу часть повязки у Нодди на рёбрах – кровь не проступает, бальзам торговцев сработал хорошо. Похоже, старые бойцы и впрямь не умирают.

Эткуру и Ви-Э обмениваются боевым опытом – он у них первый, у обоих. Со вчерашнего дня обсуждают с горящими глазами непревзойдённую отвагу друг друга и будущие подвиги. Ви-Э сдвигает брови и декламирует куски из эпической поэмы «Западный Перевал», Эткуру слушает воодушевлённо, кивая в патетических местах – он сделал большие успехи в языке Кши-На за последнее время.

После драки на базаре Эткуру вообще подтянулся и воспрял духом: больше не ноет, не брюзжит и не раздражается на всё и вся. Война действует на лянчинцев благотворно – как ни дико это сознавать.

Зной утомляет безмерно. Я чувствую себя, так же скверно, как мои друзья-кшинассцы – сам северянин. Не перестаю удивляться тому, что на этой мёртвой земле кто-то может чувствовать себя хорошо: долговязые пауки, стремительно переставляющие ножки-волоски по раскалённому песку, змеи, ползающие не по поверхности песка, а внутри него, ещё какие-то странные существа… Песчаные сверчки скрипят отвратительным металлическим скрипом, с присвистом – то же самое «вик-вик», только раз в пять громче. Попался песчаный дракон – то ли сухопутный крокодил, то ли смутное подобие варана, чуть не двухметровой длины – интересно, что такие твари жрут… Нас сопровождает птица – крупная, высоко, виден только распластанный в парении тёмный силуэт, а его тень скользит по барханам.

Мы едем целый день в таком темпе, какой действительно не вынесли бы лошади – но на верблюдов палящий зной, похоже, не действует. К вечеру наш отряд подходит к горам сравнительно близко – тут, между камней, если верить лянчинцам, встречаются родники. Вечер отвратителен: закат заливает пустыню запёкшейся кровью, багровое солнце валится за голый горизонт. Свежеет, конечно, зато сразу появляются какие-то крохотные мошки и толкутся в холодеющем воздухе.

Вода – приметна. Крохотный родник, бьющий из скалы и уходящий куда-то под камень – а вокруг, на щербатых валунах зелёная плесень лишайника. Напоить всех верблюдов из этой чайной ложки – невозможное дело, и они, огорчённо вздыхая, ложатся на остывающий песок. Девочки наполняют холодной водой фляги. Ночь, как чёрный занавес, валится на мир – никаких северных нежностей, вроде сумерек, тут не предусмотрено. Звезда Элавиль сияет над пополневшим лунным серпом – лянчинцы смотрят на неё нежно, в своей молитве или медитации без слов.

Я думал, что придётся обойтись без огня, но Анну и лянчинцы, которым случалось воевать в песках, ухитряются найти топливо. Какие-то сухие хворостинки, жёсткие и гибкие, как обрезки медного кабеля, разгораются долго и потом еле тлеют. Анну расставляет караулы, садится около костерка и смотрит на этот огонёк, кусая губы. Никто не рискует к нему соваться.

Даже лянчинцы устали от жары, поэтому праздных разговоров не ведут. Я успеваю заметить, что всё, кроме караульных, засыпают очень быстро – и сам выключаюсь, как только опускаю голову на верблюжью попону.

Меня будит неожиданный шум. Подскакиваю, в первый момент ничего не могу сообразить: темно, только светит луна, и – драка, кажется. Прямо рядом со мной – Ри-Ё сцепился с кем-то, все повскакали с подстилок, кто-то зажигает импровизированный факел из тряпки, намотанной на ножны – в неровном свете волки рассматривают злоумышленника.

Ри-Ё заломил его руку к плечу, шипит:

– Ты хотел убить Учителя?! Кто тебя послал?! – и осмеливается орать по-лянчински. – Госпожа стража, вы – солдаты или кто?!

Подходит Анну. С ним – волки из свиты и Дин-Ли, все – в ярости.

– Караульных – ко мне! – рявкает Анну. – Как этот здесь оказался?!

А я, наконец, тоже рассматриваю «этого». И у меня случается глубокий шок.

«Этот», насколько можно судить по типу лица – пустынный дикарь, нори-оки, соотечественник нашей Нодди. Юн – ровесник Ри-Ё, насколько я могу судить. Кожа тёмная, как у мулата, копна кос в пёстрых пластиковых зажимах в виде звёздочек, футболка с эмблемой КомКона, потрёпанные джинсы и белые кроссовки. На ремне – совершенно варварские ножны из дерева и кожи, а в них – обсидиановый кинжал с деревянной рукоятью.

Мне это снится. У капитана – солнечный удар. Ночью.

Дикарь-галлюцинация – хорошенький, как кукла. Хорошенький, чистенький и холёный. Это – не нги-унг-лянец, а подделка. Киборг. Неудачная подделка.

– Я ничего не понимаю, командир, – говорит Олу. – Он мимо нас не проходил.

– Это правда, – кивает Келсу, его подруга. – Мы бы его увидели.

– Мимо нас тоже не проходил, – откликаются часовые с другой стороны.

Поддельный дикарь смотрит на меня дивными очами, огромными, тёмными и блестящими, как у куклы, в длиннющих ресницах, и говорит по-русски:

– Я не хотел никому зла. Я хотел спросить, как ты сюда попал, чужой… ой, то есть, как ты попал, землянин.

Они его и запрограммировали неудачно!

– Он говорит не по-нашему! – тут же замечает Нодди.

– По-нашему он говорит, – говорю я. – Ри-Ё, отпусти-ка это чудо природы, я с ним побеседую.

Ри-Ё с неохотой выпускает руку галлюцинации. Киборг делает совершенно живое человеческое движение существа, которому больно и хочется потянуться, и говорит Ри-Ё по-лянчински:

– Прости. Я не хотел тебя будить. И убивать твоего учителя тоже не хотел. Это правда.

– Что это значит? – спрашивает Анну подозрительно.

– Чудит тут кто-то, вот что это значит, – говорю я. – Тут, видимо, кто-то из наших живёт, в этих горах. Отшельник. Есть такие, знаешь… безмолвия ищут. Иногда уходят страшно далеко от родных мест. Я вот тоже забрался далеко от дома – ты знаешь…

– Этот, что ли, отшельник? – спрашивает Анну. – Он же нори-оки!

– Да нет, – говорю я, тщательно подбирая слова. – Он, я думаю, ученик нашего… скажем, знахаря. Ты ведь в курсе, Анну, тебе Ар-Нель рассказывал, что я умею кое-что: раны лечить, глаза отводить…

Лицо Анну делается спокойнее. Юу говорит:

– Вот как этот парень прошёл мимо караульных. Ник так мою Сестрёнку… то есть, Государыню с Вассалом Ча во Дворец провёл когда-то – никто из гвардейцев не слышал.

– Я его слышал, – тут же вставляет Ри-Ё.

– Я тебе на ногу наступил, – говорит киборг по-лянчински и хихикает. – Темно…

Ри-Ё фыркает и показывает киборгу рукоять меча. Тот пожимает плечами и обезоруживающе улыбается – его дивные зубы блестят в темноте на тёмном лице.

– Он безопасен, – говорю я. – Веришь мне, Анну? Он так же безопасен, как и я. Просто увидел меня, захотел поговорить – и отвёл глаза нашим людям, чтобы не помешали. Но наступил на ногу Ри-Ё, потому что обалдуй…

Анну вздыхает.

– Идите спать, – говорит он волкам, но в его тоне я слышу несошедшее напряжение. Анну обращается ко мне. – Ник, я не люблю колдунов.

– А я люблю, – говорю я. – Я хочу пообщаться с его наставником, Анну. У нас есть раненые, а у его наставника наверняка есть хорошие травки. И ещё одна причина есть – некоторые старые знахари знают средство от лихорадки… я хочу попросить, чтобы он Элсу заговорил. Ты не беспокойся, Анну, я как был, так и остался за тебя. Ар-Нель мне верит, когда я говорю, что опасности нет.

Анну хватает меня за локоть и оттаскивает в сторону.

– Ник, – говорит он тихо, – а твои знахари умеют гадать? Он может погадать, жив Ар-Нель или нет?

Что я могу сказать ему…

– Я спрошу, – обещаю я, чувствуя себя шулером.

Всё это время киборг стоит рядом с Ри-Ё и разглядывает Ри-Ё в тусклом лунном свете. Как картину – восхищённо и задумчиво, хотя мой паж явно прикидывает, не стоит ли обнажить меч и показать этой пустынной нечистой силе, где раки зимуют.

– Пришелец, – говорю я по-русски, – сейчас мы пойдём туда, откуда ты тут взялся. А по дороге ты мне объяснишь, какого-такого чёрта ты мне работать мешаешь.

Вид у киборга делается виноватый. Он отвечает по-русски:

– Ты работаешь… я не хотел… мне просто… я думал… я уже три года не видел людей, а тут вдруг вижу: люди, ты… я хотел только…

– Пойдём, – говорю я по-лянчински. И останавливаю дёрнувшегося Ри-Ё. – Нет, ты останешься здесь. Никуда я не денусь, приду к утру.

Анну смотрит на меня с надеждой. Его стража провожает нас с киборгом мрачными глазами.

Киборга зовут Кирри, и он – настоящий нори-оки. Только уже около трёх лет живущий с землянами – палеонтологами и ксеноантропологами, изучающими какие-то доисторические кости под горами. Русский парень по имени Илья, палеонтолог или палеогенетик, я не понял, спас Кирри от смерти. Это сам Кирри мне успевает рассказать, пока мы идём по предгорьям к входу на станцию.

И я очень внимательно слежу, нет ли за нами «хвоста» лянчинского. Все любопытны. Впрочем, это уже без разницы. Место дислокации известно аборигенам: станция превратилась в секрет Полишинеля. Палеонтологам придётся собирать манатки и сворачивать работу.

Спасибо Кирри.

– Я знаю, что мне нельзя было выходить, – говорит он с тенью безнадёжности, и мне становится несколько неспокойно. – Но я так давно не видел людей…

– Ну ты ж не один на станции?

– Но вы же – не люди…

Не в упрёк. Констатация факта. Просто – осведомлённый товарищ. Ну да, своего рода дивный социологический эксперимент: нги среди землян. Ему там не очень-то чудесно, я бы сказал… почему?

– Я смотрел на людей. Просто смотрел. Если бы не увидел тебя, не вышел бы.

– И как же тебе удалось солдатам глаза отвести?

– Просто. Переключил камеры в режим ночного видения, посмотрел, где стража, прошёл так, чтобы они не заметили…

Кирри отпирает шлюз: информационная директория сканирует его зрачки и отпечаток ладони. Сделано красиво: если не знаешь, где вход – ни за что не найдёшь.

Мы спускаемся вниз, под горы. Там – исследовательский комплекс. Территория Земли на Нги-Унг-Лян – лет через двести-триста этот комплекс, скорее всего, унаследуют местные жители – дай им Творец и Небеса дорасти до него за это время… В жилом секторе тихо и темно – дежурный свет загорается, реагируя на наше присутствие. Кирри делает шаг к двери в лабораторию, дверь бесшумно отъезжает в сторону – и я наблюдаю рыжее бородатое чудовище лет тридцати от роду, с челюстью, отвисшей до пола. Работой увлёкся, наверное. Припозднился.

Картина Репина «Не ждали».

– Здорово, Илья, – говорю я. – Привет палеонтологии от этнографии. Я – Николай Дуров, прошу любить и жаловать. Однако, шикарно ты тут устроился. Я только не вполне понимаю, что это за робинзонада. Ты на базе единственный землянин, что ли?

– Ты как сюда попал? – выдаёт Илья, протягивая мне руку. – Дуров? Я о тебе слышал, но… Кирька, что это за штучки?!

Кирри виновато улыбается, подходит к Илье, обнимает его за шею, бодается, как котёнок. Вид потрясающий – особенно заметно, сколько в пластике нги-унг-лянцев мягкой грации, нечеловеческой, текучей и гибкой. Я никогда не видал, чтобы аборигены «условно мужского пола» так себя вели – подозреваю, что это специально разработанная для манипулирования землянином стратегия. Илья честно пытается рассердиться.

– Нечего подлизываться. Я говорил тебе, чтоб ты выходить не смел?

– Я вышел поздороваться с землянином, – говорит Кирри на голубом глазу.

– Теперь поздно возмущаться, – говорю я. – Кувшин уже разбит: твой Пятница тебя демаскировал. Кстати – что у тебя делает этот парень? И – это ты его научил так легко болтать по-русски? Крепко, крепко… Куда только КомКон смотрит?

– У! – смеётся Илья. – Мой Кирька – форменный полиглот. Он на трёх языках говорит, легко – на своём, нори-оки, на лянчинском и на русском. Плюс – чуть понимает английский и читает этикетки на латыни. Умница. А КомКон это проглотил. Кирька у нас – покойник. Да, зайка?

Кирри кивает.

– Я же говорил, Николай.

Илья обнимает его за плечи.

– Тут, в горах водятся прыгуны, – говорит он. – Мерзкие твари. Хищные членистоногие, обычно нападают на некрупных млекопитающих, но, видишь, и на человека могут. Вцепляются намертво и впрыскивают жертве нейротоксин – на здешней жаре она минут за сорок умирает. А потом собирается целая масса этих тварей… тошнотворное зрелище: бедной козы бывает под слоем шевелящихся панцирей не видно. И вот такая погань напала на Кирьку. Жалом – в глаз, представляешь? – и отбрасывает волосы Кирри назад. – Смотри, Коль: вот от сих до сих у него – восстановленная ткань. И глаз я сделал. А девочки с орбитальной станции, из госпиталя, всё это вычистили и заполировали, чтоб красиво было…

Работа отменная, профессиональному пластическому хирургу впору – только очень внимательно приглядевшись, я вижу на гладкой коже цвета эбенового дерева несколько тонких шрамов.

– Илья – горное божество, – говорит Кирька с застенчивой и лукавой улыбкой. – Он меня напугал и удивил – знаешь, как? Он может всё. Только запрещает, чтобы я ему молился.

Я смеюсь. Илья качает головой – он что, принимает эти осторожные шпильки всерьёз?

– Зайка, – говорит он, – свари лучше кофейку. Коля, я думаю, уже с год кофе не видел.

Меня проводят в небольшое помещение около лаборатории – комнату отдыха, не иначе. Кирри идёт к кофеварке, достаёт чашки, насыпает кофе – запах, действительно, божественный. Движения нори-оки изысканны, будто он специально тренировался производить на землян впечатление – и это тем сильнее, что нги-унг-лянец, очевидно, ведёт себя совершенно непринуждённо и естественно.

– Правда же, в своём роде – прелесть? – наблюдая за Кирри, спрашивает Илья с тенью самодовольства. – Нори-оки – удивительный народ. Я предполагаю, что это – одна из расовых линий, наиболее полно сохранившая черты архаических предков. Мы назвали их родоначальников ngi losmus, от гор Лосми, где нашли стоянку. Гляди, какая прелесть!

Он берёт со стеклянного стеллажа пластиковый макет черепа – не знай я, что палеонтологи никогда не лапают нестерильными руками генетический материал, ни в жизнь не догадался бы, что это пластик. Череп интересный, без сомнения. Не слишком человеческий, я бы сказал – даже не слишком нги-человеческий.

– Вот, гляди, – Илья приподнимает череп, показывает крупные резцы, острые, как у земных грызунов. – Зубы ещё росли всю жизнь, самозатачиваясь – друг о друга. Раз в десять медленнее, чем у наших крыс – но им хватало. Обусловлено не только пищей – хотя питались они уже довольно разнообразно, а мясо с костей такими зубками резать очень легко. Главное – демонстрация зубов была одним из сексуальных стимулов. Угроза и призыв. Их приматы скалятся, они сами… улыбаются. Да, зайка?

Кирри на секундочку показывает свои прекрасные зубы – наследие тёмного прошлого. Киношная улыбка, угрозу в такой может усмотреть только близко знакомый с нги-унг-лянцами. А Илья, похоже, рад читать лекции в первом часу ночи – то ли ещё от работы не остыл, то ли просто до свежего собеседника дорвался.

– Вот видишь! – говорит Илья самодовольно, возвращая череп на место. – У ngi sapiens зубы перестают расти приблизительно к десяти годам, а ко Времени челюсти окончательно формируются. Зубки выразительные, они ещё демонстрируются – но надобность в них, как в орудии трансформации, уже отпала. Ngi losmus уже использовали те самые обсидиановые ножи, что и Кирькины соплеменники… Положи две ложки сахара, зайка, ладно?

Кирри торжественно подаёт ему чашку – и Илья треплет его по щеке. Мне немного неловко – я понимаю, откуда у нори-оки, воспитанного в строгости, такая кокетливая манера вести себя в земном обществе.

– Ты с ним – как с котёнком, – говорю я. – Нельзя же так…

Илья удивлённо смотрит на меня:

– Почему нельзя? Ему нравится. Насколько я знаю, в племенах нори-оки табу на прикосновения к подросткам, а у Кирьки – что-то вроде тактильного голода. Он и вправду как котёнок – его можно часами гладить, а он будет мурлыкать… Ещё он сам не свой до потасовок в шутку – ценный экспериментальный материал, кстати. Ты бери кофе, чего ты…

Я отхлёбываю и погружаюсь в сплошной экстаз. У Ильи – великолепная кофеварка. Но вообще – пижон он несчастный. И – мне очень интересно, но не нравится, что он общается с аборигеном, как с домашним питомцем… Или – как с лабораторным животным? Или – тут хуже?

– Вот смотри, – Илья, между тем, показывает другой череп. Изрядно других очертаний, чудесный череп нги, похожий на человеческий, рассчитанный на крупный мозг, с челюстями цивилизованного существа, не рассчитанными на разгрызание костей и откусывание кусков тела от ближних своих. Череп юного существа, если судить по зубам и едва заросшим швам. – Эволюционный скачок налицо, но и преемственность очевидна. Вот – челюсти лёгонькие, взгляни ещё на скуловые кости, на лицевой угол… теперь у нас мечта посмотреть на переходные степени…

– А это чей череп? – спрашиваю я. – Ведь не из раскопа же?

– Да нет, конечно. Череп Кирькин. Я же его сканировал вдоль и поперёк, когда мы делали ему пластику. Да и вообще, биологической миссии его местные боги послали, оба-два, – говорит Илья со светлой улыбкой. – Лянчинский Творец и Отец-Мать, бог-гермафродит нори-оки. Кирька в обоих верит.

Кирри задумчиво проводит пальцем по темени макета собственного черепа. Илья смотрит на него нежно.

– Нгишечки – прелесть, – говорит он. – Умнички. Кто бы мог подумать, что зайка из кочевого племени, ну буквально архаичный строй, считай – каменный век, за три с небольшим года станет моим лаборантом фактически?! И смотреть на него – одно удовольствие. Ну картинка же. Недаром на него лянчинцы глаз положили – это его лянчинцы просветили, что он хорошенький.

– Удивительно, как ты его ещё насмерть не загладил, – говорю я. – Он же – парень всё-таки…

– Этнограф, – ухмыляется Илья снисходительно. – Все нгишечки – девочки.

Я в ауте. Чуть не выплёскиваю на себя остатки кофейной гущи.

– Гхм… прости. Это – как?! Новое дело.

– Коля, пойдём в лабораторию, я тебе покажу, как они устроены на самом деле. За кофейком. И вообще – безобразие, что вам этого не объясняют на пальцах. Ксенопсихология, этнография… Господи, прости!

– Не трудись, – говорю я. – Я знаю физиологию нги в общих чертах, а сейчас смотреть на них в разрезе нет настроения.

– Вот же… Мы, значицца, брезгливые, да? Чувствительные? Надо бы тебе показать в тонких частностях… ну да Бог с тобой. Слушай сюда, – Илья наливает ещё кофе, вальяжно разваливается на диване – и Кирька немедленно устраивается рядом. Илья берёт его ногу, снимает кроссовку, показывает мне маленькую ступню – узкую, действительно похожую на девичью в лапищах землянина. – Внешние отличия тебе видны? Кроме зубов – крайняя эластичность соединительной ткани, крайняя, – и тянет носок Кирьки сперва вперёд, потом назад.

Душераздирающее зрелище. Кирька мог бы стоять на пуантах, не напрягаясь, но куда невероятней – его способность вывернуть стопу вперёд под невероятным углом, почти касаясь кончиками пальцев лодыжки. Кирька жмурится и морщит нос.

– Ты ему ногу не сломай! – вырывается у меня само собой. Я знаю, что нги-унг-лянцы гибче людей на порядок, но смотреть всё равно жутковато.

– Да брось! – смеётся Илья и отпускает ногу Кирьки. Тот немедленно натягивает кроссовку и принимается её шнуровать. – Гуттаперчевый мальчик. Каучук, а не соединительная ткань. Везде, на всём теле такая, а в этом возрасте – особенно. Я его могу согнуть в колечко – поэтому в местном цирке, говорят, номер «женщина-змея» не в чести… За счёт этой особенности у них и таз раздвигается. Конструкция на эластичных шарнирах. Меняться неприятно, конечно – но в пределах нормы, понимаешь, к чему клоню?

– Пока не очень.

– Создание тела женщины – столбовая дорога эволюции, – говорит Илья, подняв палец. – А всё остальное – надстройки, декор, гормональные стимулы. Нги до третьего месяца беременности формируется как девочка, а уж потом часть гениталий отводится на всякие сражения и приключения. Пенис с мошонкой – для любого нги предметы вторичные и жизненно не необходимые. Могут быть идеально развиты. Могут быть неидеально развиты. Могут быть вообще недоразвиты. Это в будущей жизни нгишечке не помешает. Фактически любой из них сформирован полноценной женщиной со всей встроенной системой необходимых инстинктов, которые только дремлют до поры – до времени. Их альфы-доминанты с высоким уровнем гормонов рвутся в бой и имеют стимул победить. Беты-гаммы – играют в поединок, как в лотерею. А омеги… они не избегают боя, их же тоже влечёт инстинкт, но они имеют, скорее, стимул проиграть. Обрести собственный абсолют через трансформ…

– Погоди, погоди, – пытаюсь я вставить слово, но Илья уже завёлся.

– Я понимаю, что вам, дилетантам, при виде их обрезания хочется вопить: «Кастрация! Кастрация!» – продолжает он с видом профессора на кафедре. – Ага. Уже. Кастрировать нги – это надо сильно умудриться. Полостная операция требуется, невозможная при их уровне медицины. Обрезание их – это определение естественного пола, понимаешь? Они не воспринимают это, как земляне – кастрацию! Ух, сколько я слышал воплей идиотов о «нестерпимой психической травме» у нгишечек, которые стали «условными девочками»! Травма… Физическая травма – бывает разного уровня, в зависимости от драйва, от гормонального всплеска: бывает, как при дефлорации, бывает, как при родах. Но «нестерпимая психическая травма» – точно в том же диапазоне, понимаешь?!

– Земная девочка во время дефлорации может быть совершенно счастлива, а может быть жестоко травмирована, в том числе и психически – если это, скажем, делает насильник. Ты об этом?

– Вот! Вот именно! – Илья энергично кивает. Кирри с любопытством слушает, облокотясь на его колени. – Нгишечка может быть совершенно счастлива, если после поединка с сильным гормональным выбросом её обрезает сильный партнёр. У них вот тут, – Илья показывает пальцем точку на голове Кирьки, в паре сантиметров от макушки, – есть любопытный центр, возбуждающийся во время поединка и выделяющий стимулирующий гормон и очень своеобразное вещество. Своего рода естественное обезболивающее. И наша лапочка может испытать полноценный оргазм непосредственно после обрезания – если поединок возбудил это местечко. А может сильно страдать, если её не разогрели, резанули по-живому. Конечно, в последнем случае и процесс трансформа идёт медленно и мучительно – настоящей гормональной поддержки-то нет.

– Да не торопись ты… а никудышники?

Илья вздыхает.

– Нормальное человеческое изуверство. Природа подсказывает нам: после обрезания должно последовать спаривание, иначе – зачем обрезали? А люди отсекают бедолаге все возможности, это – своего рода блокирование негодного генетического материала. Негодяй – ну, скажем, с точки зрения общества или с точки зрения конкретного индивидуума, размножаться не должен. Но и твой никудышник – не кастрат, ни физически, ни психически. Он, с некоторой долей приблизительности, может быть уподоблен женщине, которая не может родить и испытывает трудности интимного плана. Вроде вагинизма. Конечно, операция часто вызывает застой везде и не добавляет привлекательности… Но – человеческое общество, что поделаешь. В разы терпимее, чем земное, кстати.

– Поэтому они так легко вписываются, – говорю я. – Смиряются. И ведут себя так естественно. Ты к этому клонишь?

– Ты понаблюдай, как играют дети, – говорит Илья. – Нянчатся с младшими, со зверушками… у маленьких есть куклы. Чем старше – тем агрессивнее, Время же приближается. И сдаётся мне, что слово «мальчик», которым вы переводите это словечко на всех языках, которое означает ребёнка, на самом деле адекватно слову «дитя». Очень по-русски и очень точно.

– Дитя. Да, – говорит Кирри. Он смотрит в лицо Ильи снизу вверх, запрокинув голову. – Илья знает всё-всё. Что внутри у людей. Что внутри у зверей. Что внутри у гор. Я же сказал: он – божество.

Илья перебирает его косы с самодовольным видом.

– Вот слушай, что тебе Кирюша говорит. Он со мной давно знаком.

– Ну да, – говорю я. – Он вправду умница. Он отлично понимает русский язык и владеет им мастерски. Профессиональную терминологию он тоже понимает. В частности, он в курсе, что ты – существо другого биологического вида. Правда? – спрашиваю я у Кирри.

Он отводит взгляд. Говорит, слегка смущаясь:

– Конечно, другой. Он другой, и ты другой. И все вы таковы, земляне. Родился таким – не станешь другим. У вас с Ильёй внутри нет места для будущего ребёнка, пусто. У ваших женщин… – и запинается.

– Я понял. И чем ты занимаешься?

– Смотрю в прошлое, – в тоне Кирри слышится нотка тихой, глубоко скрытой печали. – Делаю препараты из старых костей, что лежат под горами – чтобы Илья мог представить себе предков моего народа. Тех, что жили страшно давно. Почти животных, но уже людей. Ты знаешь, как они жили, Николай?

Кирри садится, подтягивает к себе колени, обхватывает их руками. Илья снова кладёт руку ему на плечи – и Кирри опирается на него спиной, со странным лицом, отрешённым, почти печальным.

– Они жили в каменной пещере, вон там. В пещеру ведёт узкий лаз, который был засыпан пятьсот лет назад… Я видел место, где жгли костёр. Много, много лет. Сто, двести, триста лет – на одном месте. Угли… Так скудно и просто… у них были ножи из вулканического стекла, в форме листа зонтик-дерева… и, знаешь, они лепили горшки. И всё, можно сказать. И делали себе бусы из панцирей жуков. Очень древние и простые люди, с зубами, как у диких зверей, с лицами… грубыми, как у зверей. Но люди. Илья хочет их изучать. И я. Они… родня мне. Когда я думаю о них, у меня болит внутри – как за близких. Как они жили, как умирали… их души – моя душа.

Кирька глядит на меня, и я никак не могу понять смысла его взгляда. Только тяжело описуемое напряжение, непокой. Мне мерещится даже мольба. А Илья с благодушной миной гладит его по плечу, откидывает косы, улыбается…

– То есть, тебе нравится на станции, да? – говорю я. – Тебя захватила работа? Ты благодарен Илье?

Кирри бросает на Илью быстрый взгляд и опускает глаза.

– А как ты думаешь, дружище, – говорю я, – что будет потом?

– А что будет? – отвечает за него Илья. – Идти ему некуда, да и вряд ли он захочет – обратно, в своё племя. Он у нас чистенький, привык к интересной работе, к хорошей жизни, сладкое любит, как маленькая девочка – что ему, возвращаться козам хвосты крутить? Я его учу; может, в университет поступит года через три-четыре. На ксеноантрополога, на биолога…

Кирька обхватывает себя руками. Оэ…

Илья, конечно, невероятно осведомлён по части биологии нги, но по части их психики…

– Кирри, – говорю я, – хочешь Землю посмотреть?

Он улыбается, но несмело, с ощутимой изнанкой.

– Конечно. Мне бы так хотелось увидеть сказочный город, – говорит он тихо и грустно. – Я хотел увидеть Чангран… только не получилось. Из-за прыгуна. Теперь я хотел бы увидеть город Ильи. Город Новгород. За небом.

Его глаза влажны. Илья треплет его по голове.

– Ещё увидишь, зайка. Закончим работу – я тебе всё покажу.

– Ты сильно рисковал, когда вышел взглянуть на лянчинцев, – говорю я. – Война грядёт. Ты ведь понимаешь, что тебя не убили по чистой случайности?

– Это правда, – сказал Илья. – Я же тебя просил…

Кирри опускает ресницы.

– Не ругай его, – говорю я Илье. – Ты вышел посмотреть на воинов, Кирри, да? На «людей земных», не таких, как мы, обычных? Ты скучаешь?

Слеза соскальзывает из уголка глаза. Кирри стирает её кончиками пальцев, отвернувшись от Ильи. Молчит.

– Боишься, что Илья сочтёт тебя неблагодарным? – продолжаю я. – Любишь его, интересуешься его работой – но тоскуешь?

Кирри поднимает взгляд. Слёзы текут уже откровенно.

– Я неблагодарный, – говорит он хрипло. – Я люблю Илью, да, но я так тоскую по людям… Я никогда не стану взрослым.

– Это почему? – искренне удивляется Илья. Поворачивает голову Кирри к себе. – Ты во Времени, тебе уже почти восемнадцать. Ты уже, можно сказать, взрослый. Ты чего ревёшь, не надо плакать, зайка…

– Нет, – медленно говорит Кирри. – Я, как ты сказал, «дитя». И всегда буду «дитя». Я всегда буду исполнять приказы взрослых. Настоящих. Ты не такой, как взрослые люди земные, ты почти божество… с тобой легче, потому что ты – не человек. Я всегда буду выполнять твои приказы… Но иногда мне хочется умереть.

Илья ошарашен.

– Прости, старина, – говорю я. – Кирьку я у тебя забираю. А ты – связывайся с орбитой, здесь пора сворачивать работу и консервировать оборудование. Рассекреченный объект.

– Слушай, Николай, – говорит Илья, – ты себя ведёшь, как средневековый тиран! Профессиональная деформация личности?

– Кирри, – говорю я, – пойдёшь со мной? С воинами? Обратно к людям?

Ух, какое лицо! Неземное сияние надежды!

– Илья не захочет… Да, я пойду.

– Тебе ведь придётся всё забыть, – говорю я жёстко. – Обратно, в свой век, дикий и непростой. Ни чистоты, ни сладостей, ни лекарств от всего на свете…

Кирри качает головой.

– Я много понимаю, – говорит он. – Есть вещи, которые не надо забывать. Я могу лечить людей… и я хочу рассказать о старых костях. Как легенду – ведь так можно? Но если ты запретишь – я промолчу. Просто – вернусь домой. Там – мой дом.

Илья смотрит на Кирри отчаянными глазами. Плохо дело.

– Собирай вещи, – говорю я Кирри. – И сними эту футболку, она мне не нравится. Я потом проверю, что ты взял.

Кирри вспыхивает изнутри, кивает, убегает. И я спрашиваю:

– А что общего между QH-хромосомами нги и XX-хромосомами земной женщины, а, господин палеонтолог?

– До третьего месяца… – начинает Илья и перебивает сам себя. – Ну какого, скажи, какого ляда ты его сманил?! Он – талант же! Что ему делать в этих ваших тёмных веках?! Знаешь, ни одна женщина бы не отказалась от нашей жизни – чисто, спокойно, благополучно, всё для неё и всё для ребёнка, если будет ребёнок… Я бы забрал её…

– Илья, – говорю я тихо, – ты понимаешь, что шансов нет?

– Земля же, – говорит Илья беспомощно. – Гормональная терапия… генетическое программирование… даже искусственное оплодотворение… она была бы счастлива… Я бы всё сделал, чтобы она…

– Нет, – говорю я.

– Я же видел его анализы на уровень гормонов! Он ниже уровня местного альфы, намного! Всё равно Кирька будет женщиной! Да он, в сущности, и так… почти… ты видел…

– Нет, – говорю я. – Он хотел, чтобы его убили люди его народа. Чтобы не мучиться с нами. Конкретно – с тобой. Он до сих пор не сбежал только потому, что он тебе обязан.

– Кирька меня любит, я уверен, – говорит Илья упавшим голосом.

– Да, – говорю я. – Как того, кому обязан жизнью. Хочешь, чтобы возненавидел, как насильника?

Илья зажмуривается и трёт виски.

– Лучше помоги мне собрать хорошую аптечку, – говорю я. – Она мне очень пригодится. Нельзя так смотреть на ксеноморфов, Илья, прости.

Он садится. Смотрит в пол.

– Собирай сам. Не могу. Что ж ты сделал, этнограф… будь ты неладен…

И тут в комнату влетает Кирри. Быстренько собрался. Вместо пластиковых заколок – ленточки, вместо КомКоновской футболки – простая чёрная. На шее – шнурок, на котором висит просверленный окаменевший панцирь доисторического жука. Кирри босой. Из вещей у него при себе – только обсидиановый нож.

И говорит:

– Прости меня, Илья. Я собрался, Николай. Можно идти.

* * *

Не то, чтобы Ри-Ё не поверил Учителю. Он поверил, просто не умел верить слепо.

Учитель мог ошибаться. Ему могли солгать. Тот, ведьмак под горами, мог оказаться чернокнижником или ещё какой-нибудь злобной мерзостью – Учитель редко принимал во внимание саму возможность зла.

И Ри-Ё не мог спать.

Анну, которого после драки в Хундуне хотелось называть Уважаемым Господином Анну, тоже не мог спать. Сидел у крохотного костерка, даже не отмахивался от ночной мошкары, смотрел в еле живой огонёк. Думал о Господине Ча, тут и спрашивать не надо. Наверное, ещё о будущем походе, о том, как там всё сложится, в южной столице Чангране – но уж точно о Господине Ча тоже.

Возможно, без Господина Ар-Неля Уважаемому Господину Анну будет гораздо тяжелее победить.

Ри-Ё не заметил, когда Господин Ча пропал и что с ним случилось. Он и синих стражей не видел – не обратил внимания. Глазел на всякую ерунду – он не наблюдателен, вот что. Для настоящего солдата это нехорошо. Таким цепким и оказывающимся в нужном месте в любой нужный момент, как Кору, Ри-Ё, похоже, никогда не стать.

И, вдобавок, пока не получалось стряхнуть с себя смерть смазливого лянчинца, меч, вошедший ему между рёбер, тускнеющие глаза его, в которых, кроме боли, уже ничего не было – ни глупости, ни злости, ни похоти, ни мерзкого любопытства… Тяжело убивать людей, даже последних мерзавцев. Хорошо, что тут же вспоминалась и маленькая женщина у Учителя на руках – золотисто-смуглая, как все южанки, с громадными глазищами агатового цвета. Никогда не была она солдатом. Вот Лотхи-Гро и Нодди – военнопленные, сразу видно, а та крохотная женщина, совсем молоденькая, точно солдатом не была. Какие-то гады забрали из разрушенного города ребёнка, только-только вступившего во Время – видно же. Если так – то поделом сволочам.

Жаль, что Ри-Ё никогда не увидит малыша, который у неё родится. Было бы здорово подарить ей крохотный ножик на красной ниточке, для защиты ребёнка от зла – но ещё неизвестно, что будет завтра, и можно ли загадывать на такие дальние времена…

А Лотхи-Гро очень Ри-Ё понравилась. Она была сильная и весёлая, не красавица – но хотелось улыбаться в ответ на её улыбки, даже сейчас, когда лицо её разбито и старые раны мешают ей двигаться быстро. Ри-Ё мазал её раненое колено бальзамом Учителя Ника, тем самым, которым Учитель ему самому лечил раны – и ей тоже явно помогло: на верблюда Лотхи-Гро взлетела, как ласточка.

С этими женщинами Ри-Ё оказалось очень легко общаться: они были, как и он сам, чужие в Лянчине, но не стеснялись говорить на лянчинском языке с ужасными ошибками – Ри-Ё как-то исподволь начал им подражать. Нодди говорила: «Зной – он день, ночь – зной нет!» – и Ри-Ё понимал, даже рисковал ответить: «День – много-много… долго. Ночь – будет? Я думать – нет!» – вызывая бурное веселье и лянчинцев, и самой Нодди. Куда-то пропал замок, который закрывал Ри-Ё от попыток заговорить с южанами – это было очень здорово.

Если бы только не случилась беда с Господином Ча… Если бы только Ри-Ё был наблюдательнее и догадался бы обратить внимание на этих синих, кто бы они ни были… Кто знает, чем они отличались от прочих лянчинцев? Синей одеждой? Так её носят многие жрецы их Творца – поди догадайся, кто просто жрец, а кто – убийца из людей этого Синего Дракона! Не назовут доброго человека Синим Драконом.

Дракона Ри-Ё показала Нодди. Ну и жуткая же тварь: длиной с человека, вся покрыта сизой корой, как окаменелое дерево, пасть с клыками в два ряда, когтистые лапы враскоряку – проследила за отрядом угрюмым стеклянным взглядом и скрылась за песчаной дюной. Что за личность можно сравнить с такой зверюгой – сразу понятно. Ри-Ё жалел Господина Ча – и сочувствовал Господину Анну.

И было заметно, как аристократы устали. Как Господин Л-Та облизывает губы и смотрит на флягу, как Принц Элсу тяжело дышит и то и дело проводит рукой по лбу, то ли пот смахивая, то ли головную боль… Принца Эткуру смешила Ви-Э – и он был доволен собой после драки на базаре в Хундуне, но Ри-Ё всё равно казалось, что Принц Эткуру устал и встревожен. А самому Ри-Ё не нравилась пустыня – от холода укутаешься в плащ, а от такого пекла – куда денешься? – и хотелось уже в бой после бесконечного пути.

Чтобы всё решилось раз навсегда. Посольство – так посольство, война – так война.

А тут ещё это явление ночью. Пустынная нечистая сила.

Ри-Ё слышал, как люди Господина Анну сообщили ему, что Учитель и дикарь подошли к скале и вошли внутрь камня. Не удивился особенно: пусть южане удивляются, а мы знаем – Учитель многое может, это – горская наука, возможно даже – слегка магия. Но взволновался: мало ли, какая гадость живёт тут у них под горами.

Спустя некоторое время Господин Анну заметил, что Ри-Ё не спит. Позвал его к себе и принялся расспрашивать. Господин Анну прилично говорил на языке Кши-На, и Ри-Ё не видел смысла врать или что-то скрывать: в конце концов, ничего тайного, бесчестного или непорядочного его Учитель никогда не делал. Рассказывать пришлось довольно долго – и к концу рассказа Господин Анну, как будто, слегка успокоился. Ри-Ё это обрадовало.

В обществе Господина Анну Ри-Ё чувствовал себя увереннее. Не стеклодувом, ремесленником, сунувшимся, куда его не звали, а солдатом – рядом с опытным командиром. И рассказывая Господину Анну об Учителе, Ри-Ё непонятным образом окончательно успокоился – будто сам себя убедил, что Учитель, проникший в суть множества тайн Природы, просто так сгинуть не может. Он даже задремал, сам этого не заметив – и проснулся от громких звуков и неожиданной прохлады уже ранним утром, когда над пустыней вставала хрустальная, белёсая и розовая заря.

Солдаты Господина Анну седлали верблюдов, наскоро запивали водой из родника здешний хлеб – странный хлеб, тягучий какой-то, но довольно вкусный – и вообще, собирались в дорогу. А Учитель, как ни в чём не бывало, капал в медный котелок цветные жидкости из крохотных стеклянных сосудов – настои горных трав, конечно – потом долил туда родниковой воды и протянул Принцу Элсу.

Кору и никуды… в смысле, телохранитель Принца Элсу, который не мужчина, переглянулись.

– Не бойтесь, – сказал Принц Элсу и улыбнулся. – От трав Ника мне всегда становилось легче. Честное слово, Кору, это не отрава.

И тем не менее, Кору взяла котелок и отпила незаметный глоток.

– Жива? – спросил Учитель, и рассмеялись все, кто оказался рядом, но Кору ни капли не сконфузилась, просто передала котелок своему Принцу.

А Учитель повернулся к Ри-Ё и сказал:

– Не хотел тебя будить до последней минуты. Знаю, что ты не спал полночи, верный страж. Видишь: всё в порядке.

Но оно было не очень в порядке. Темнокожий дикарь со своими косичками, бесстыжая пустынная нечистая сила которая незаметно прокрадывается мимо караулов и ходит среди ночи по ногам добрым людям, мазал бальзамом Ника колено улыбающейся Лотхи-Гро.

При свете он выглядел менее нечистой силой, чем ночью – но всё равно, если бы Ри-Ё, как лянчинцы, верил в пустынных демонов, сходу решил бы: вот, оно самое и есть. Нодди – настоящая дикарка, а этот – поддельный.

Про нори-оки Ри-Ё уже слышал от лянчинцев. Дикари, кочевники, живут в кибитках на колёсах, пасут коз, питаются какими-то убогими травами да козлятиной – грязь и варварство, конечно. Даже Нодди считает, что Лянчин – сплошной свет разума по сравнению с дикой жизнью в пустыне. А этот – он не на дикаря, а на аристократа был похож, красивым лицом, чистым и нежным, хоть и тёмным, и умными глазами, и гривой безупречно чистых волос, заплетённых в множество косичек, и осанкой как у князя…

Но у дикарей никаких аристократов нет.

Видимо, и вправду его учил отшельник святой жизни. Может быть, даже родич Учителя.

Ри-Ё ощутил нечто вроде ревности. Ну и оставался бы здесь, в горах, в скиту, или как это называется – а не лез бы в дела, к которым не имеет отношения.

– Это – Кирри, – сказал Учитель. – Сведущ в лечении ран, так что пригодится нам. Кирри, – сказал он по-лянчински, – это – Ри-Ё, мой друг. Он с севера, из страны, называемой Кши-На.

Кирри встал, вытирая с рук остатки бальзама и взглянул на Ри-Ё – восхищённо, никак не меньше.

– Ты расскажешь мне про северные города? – спросил с надеждой.

– Плохо говорить лянчинский, – отрезал Ри-Ё нарочито грубо, чтобы этот тип, сохрани Небо, не заподозрил его в смущении.

– Я быстро научусь вашему языку, – сказал Кирри, и не подумав обижаться. – Я быстро всему учусь. И ещё – я тебя понимаю.

– Ри-Ё, поговори с Кирри, пожалуйста, – сказал Учитель. – У него было не так уж много собеседников за последние годы.

Тут Уважаемый Господин Анну возмутился, что все сидят, как пришитые, вместо того, чтобы отправляться в путь, и верблюды поднялись с песка, а отряд за несколько минут выстроился в походный порядок – и верблюды Ри-Ё и Кирри оказались в этом строю достаточно близко, чтобы можно было разговаривать.

День ещё только начинался, и пустыня не успела раскалиться добела – Ри-Ё решил поговорить, раз об этом просил Учитель. И отвлёкся от разговора лишь, когда с удивлением заметил, что тени уже уползли под животы верблюдов.

Кирри – дикарь, аристократ, воспитанник знахаря – оказался куда более странным парнем, чем Ри-Ё подумал вначале. И интересным.

Начать с того, что невозможный лянчинский язык вдруг превратился в общее развлечение, в словесный спарринг, похожий на игру в шарады:

– Этот печной пусть…

– От «печь»? Испечь? Печёный хлеб? Север спёкся?

– Да. Пекло. Но я другое… Под ноги верблюд – как? Вот – то?

– Песок. Пусть?

– Путь. Да?

В этой детской игре Ри-Ё вдруг увидел столько родного – с поправкой на звук чужого языка – что вся досада на Кирри испарилась сама собой, и звать его нечистой силой перехотелось. И – всё-таки не был Кирри дикарём. Не бывает таких дикарей. И экзотическая красота, и небрежная изысканность манер, и речь – с изящным подтекстом даже в игре с еле понимающим язык, и недикарская сдержанность, и разум, отточенный в месте, очевидно, сильно отличающемся от козьего пастбища – всё это неизбежно вело в аристократию, в тот статус, который был высоковат даже для самого Ри-Ё.

– Ты умеешь писать? – спросил Ри-Ё, уточняя собственные ощущения.

– Что? Умею… что?

Верблюды шли размеренным неторопливым шагом – проверить показалось так просто… Ри-Ё протянул руку – и Кирри готовно подал ладонь, тёмную, но узкую и без мозолей, с ровными чистыми ногтями. Ну да, подумал Ри-Ё, дикаря издалека видно – и начертил на внутренней стороне его ладони знак «кей».

Руку ожидаемо отдёрнули с нервным смешком:

– Писать. Пишут на…

– На…

– На бумаге. И ещё на… – Кирри снова рассмеялся с беспомощным жестом. – Я не смогу это объяснить на лянчинском. И на нори-оки не могу. Только словами чужих.

– Чужих?

– Как Ник. Как Илья. Как другие, – странная улыбка. – Полубоги. Почти люди.

– Почти?

– Поговорим потом. Когда будешь хорошо понимать. Ты ведь будешь?

– Я буду, – «Я буду, – подумал Ри-Ё. – Вывернусь, но сделаю всё возможное, чтобы в беседе не было нелепых пауз. И выясню – что ты такое, что такое тот, отшельник в горах среди пустыни, и как ты представляешь себе, что за явление мой Учитель». – Давай дальше. Пишут…

– Слова? Словами? Послание? Письмо? Или…

– Что?

– Книги. В книгу. То, что видят. Сказку. Легенду…

Ты умеешь писать, думал Ри-Ё. Ты умеешь читать. Ты умеешь исцелять раны. Возможно, ты умеешь ещё что-нибудь, выше доступного простым смертным уровня. Что ты делаешь? Сочиняешь стихи? Разговариваешь с камнями? Предсказываешь будущее? Угадываешь прошлое? Чему тебя научили родичи моего Учителя?

– Ты воевал? – вдруг вырвалось у Ри-Ё.

Кирри чуть помедлил с ответом.

– Нет. Не успел. Я даже не дрался. Это плохо?

Ри-Ё отрицательно мотнул головой, думая, что кое в чём у него, пожалуй, есть преимущества: он дрался, он дрался по-настоящему, он – подтвердил сам себя. И ощутив-таки себя на высоте положения, Ри-Ё весь день был страшно занят. Он почти не замечал убийственной жары, забыл о воде, забыл о войне, забыл о союзниках – он учил лянчинский язык, он разговаривал с самым загадочным парнем из всех, кого ему приходилось видеть. И ещё: Ри-Ё был уверен, что нравится Кирри.

Вот этой живой статуэтке из тёмного матового стекла. Аристократу песков, владеющему тайным знанием. Нравится. Вполне достаточно, чтобы о многом забыть.

А Учитель только улыбался, когда Ри-Ё смотрел на него. И время неслось галопом, быстрее, чем неторопливые флегматичные верблюды. Местность вокруг потихоньку менялась: горный хребет уползал на северо-запад, пески плавно перешли в каменистую растрескавшуюся почву, почти такую же безжизненную, как пески – но на этой полумёртвой земле всё-таки кое-где виднелись деревья – с толстым прямым стволом и широченной, как зонтик, прозрачной кроной из бесчисленных тонюсеньких веточек, дающей прозрачную тень. Ри-Ё надеялся на спокойный вечер, когда отряд остановится на ночлег, когда можно будет отдохнуть от несносной дневной духоты, от верблюда, от пыли, забивающейся, куда только возможно – и под каким-нибудь предлогом приложить ладонь к ладони Кирри – вроде бы, ничего не собиралось происходить.

Но произошло.

Здесь, на плоской, как доска, равнине, видно было, сколько хватало глаз. И отряд, поднимающий пыльное облако и направляющийся как раз навстречу, Уважаемый Господин Анну и его люди заметили очень и очень издалека. Наверное, как и те, другие – не путники какие-нибудь, не странствующие торговцы с товаром, а целая армия, не иначе: приближающиеся всадники выглядели как тёмная волна, катящаяся по пустыне.

– Сейчас будет бой? – спросил Кирри, и Ри-Ё честно ответил:

– Не знаю.

Господин Анну остановил отряд. Принцы подъехали к нему ближе, и Принц Эткуру надменно сказал, что не пристало Львятам Льва опасаться в Лянчине кого бы то ни было, но Принц Элсу возразил, насколько Ри-Ё смог разобрать:

– Мне надо опасаться Льва Львов. Волки движутся со стороны Данхорета – кто знает, какой они получили приказ.

– Их больше, – сказала Кору. – Намного больше.

– Это мои люди, – сказал Господин Анну глухо. – Больше некому. Нам надлежит встретиться, к чему бы эта встреча ни привела.

Принц Эткуру вздёрнул подбородок, и в глазах у него загорелся злой огонёк, а Принц Элсу переглянулся с Кору, и было видно, что им хочется обняться, потому что они не знают, удастся ли им ещё когда-нибудь коснуться друг друга – только обстановка смущает. А Господин Л-Та и Дин-Ли просто смотрели вперёд, щурились от солнца и, видимо, ждали, к чему придут Принцы. Ждали спокойно – по крайней мере, так выглядели.

И Господин Анну махнул рукой, приказывая всем двинуться вперёд.

Вот тут-то те, другие, и подняли штандарты – свои, лянчинские штандарты, синие, с белой звездой и ещё какими-то знаками. А двое людей Господина Анну, которые сопровождали его ещё из Тай-Е, радостно завопили:

– Львёнок, командир, это же наш штандарт!

И Принц Элсу сказал:

– Что-то мне подсказывает, что они подняли бы знамя Прайда, если бы считали нас предателями.

А Господин Анну улыбнулся впервые с Хундуна и сказал:

– Это мой Хенту, вот что это. И просто удивительно, как мы вышли друг к другу, так точно и верно.

Тем временем тот, другой отряд приближался – и Ри-Ё увидел, кто у них в авангарде. Там и вправду был телохранитель Господина Анну, по имени Хенту, там были незнакомцы с суровыми лицами южных воинов – и ещё там были женщины. Впереди, вместе с Хенту и его боевыми друзьями, Ри-Ё увидел трёх лянчинских женщин в мужской одежде – «сестёр», «волчиц» – а среди них была женщина из Кши-На.

Вот что было самое удивительное.

Она ехала на боевом верблюде рядом с Хенту, светлокожая и светловолосая, в белой шёлковой рубахе и корсаже поверх неё, с платком, повязанным на бёдрах, как у женщин-солдат, как боевая подруга лянчинцев или символ их новой веры – и Дин-Ли за плечом у Ри-Ё радостно сказал:

– Госпожа А-Рин, вы видите, Вассал Ник?! Она обещала – и она здесь!

А Учитель молчал и смотрел во все глаза, будто Госпожа А-Рин упала в пустыню прямо с выгоревшего южного неба.

Запись №147-03; Нги-Унг-Лян, Лянчин, пустыня и торговый тракт на Чангран

Результаты допроса, который устраивает мне Анну, вряд ли могут его утешить. Я обещаю только медицинскую помощь его людям. Единственное, на что осторожно намекаю – вроде бы, мой товарищ-знахарь не видал Ар-Неля в мире мёртвых. Укрепляю его надежду – нужна ему надежда.

Похоже, Анну мне и за это благодарен. За надежду в чистом виде. Милый-дорогой Ча – важный компонент его планов. Интересно, в какой степени Анну вообще решился на бунт из-за Ар-Неля? Искренне надеюсь на здравый смысл упомянутого Синего Дракона – может быть, он не станет сразу убивать заложника?

Всё, впрочем, выяснится позже, а пока замечательно идёт!

Я слушаю разговоры бойцов и наблюдаю зарождение новой идеологии Прайда. Мне было уже совершенно очевидно, что в случае нашей победы новый Прайд будет состоять из трёх Львят, приближённых волков и, скорее всего, совершенно аномальной, по старым меркам, группы Львиц – не «ночного совета», не бахчисарайского гарема, а вполне себе полноценных бойцов с прямым правом голоса, в нарушение всех старых клановых традиций. Я наблюдаю Львицу Кору – ни много, ни мало. И очень возможно – Львицу И-Вэ. Они уже давно не рабыни – если они и их мужчины останутся в живых.

Новые женщины Лянчина. Сними чадру, открой лицо, для всех прекрасной будь.

Забавно, что себя сейчас я воспринимаю только как транслятор сигнала, как передвижную антенну и, отчасти, как переносную аптечку для бойцов. Меня увлекло всеобщее настроение – когда обрыдли эти долгие концы, походы, переходы и неизвестность. Кажется, подсознательно я тоже рвусь в бой – хотя, конечно, в их бою я не имею ни малейшего права участвовать.

Но аптечка при мне лучшая, чем я мог бы рассчитывать – плюс маленький, но мощный диагност, настроенный на ДНК нги. И я чувствую себя во всеоружии: неси мне щит и шлем, достань мою кольчугу, да не забудь копьё и меч булатный мой – я еду на войну, как рыцарь молодой.

Мне интересно, как всё это действо воспринимает Кирри – но поговорить с Кирри, хоть по-лянчински, хоть по-русски, я всегда успею, если останусь жив. Подозреваю, что он-то будет вполне откровенен – с учётом обычных местных шпилек, конечно. Кирри – настоящая нги-унг-лянская душа: общаясь с ним, надлежит всё время быть начеку, чтобы не принять тонкую издёвку за чистую монету.

Подозреваю, что это земная школа. Нори-оки – проще, это лично Кирри иногда хотелось сказать что-нибудь не слишком тактичное, но не позволяла благодарность. И он, как истый нги, совместил довольно злые шуточки с самым, что ни на есть, комплиментарным тоном.

«Высокий IQ», – сказал Илья. Ну да. Похоже. Способ отвести душу при моральной невозможности хорошенько нахамить. Большинство землян, во всяком случае, земных мужчин, решили бы эту дилемму проще… У нги другой психический манёвр.

Возможно, действительно, ближе к женскому.

Между тем, песчаная пустыня сменяется пустыней каменистой – началом вельда. Здесь растут зонтик-деревья, любопытные растения, корни которых достигают в поисках подземных вод и десяти, и двадцати метров длины. Здесь попадаются клубки перекати-поля, здорово похожие на земной аналог, только сейчас они ещё не катаются по высохшему грунту – не сезон для семян. Верёвочник оплетает глубокие трещины в земле. Место жительства скорпионов, мурашей-землекопов и ящеров-муравьедов, уморительных созданий, похожих на бурый самоходный огнетушитель. Километрах в двадцати-тридцати начинается мир жёстких трав, нгиунглянских антилоп и степных буйволов – родина нори-оки. Но до сердца вельда мы не добираемся.

У караванного тракта, который делает развилку – на Данхорет и на Чангран – нас встречает отряд, ведомый Хенту, одним из младших командиров Анну и его доверенным лицом. Я рассеянно слушаю доклад Хенту о том, как после прибытия в лагерь Третьего Львёнка случился мятеж среди данхоретских офицеров, как кого-то убили, подозревая в измене, как офицеры решили, что присяга Прайду исключает верность тому, кто честь Прайда предаёт… я слушаю о казнях, убийствах, расколе, чьём-то дезертирстве, о Третьём Львёнке, которого надо было вздёрнуть на воротах, о пленных, об истине – мне не сосредоточиться. Я просто транслирую информацию – и смотрю на женщин.

Женщин с данхоретскими вояками никак не должно быть. Это – чистый нонсенс. А северных женщин – не должно быть вдвойне.

Южанки – бывшие военнопленные, я догадался. Очень непростые, кстати, южанки. Старый соратник Анну, его бывший офицер и пропавшая без вести после жестокого боя родная сестра офицера данхоретцев, волка Винору – проверенные люди, те, которым только страх перед смертельным унижением и потерей лица мог помешать бежать из любого плена и вернуться к боевым друзьям. А северянка – Госпожа А-Рин. Говорящая-с-Птицами. Которая рассказала выкупленным пленным о новой истине, которая нашла отряд и которая, как говорили, ясновидящая.

И её цель – спасти великий город. Чангран или Тай-Е – всё равно. А при нынешнем положении вещей – безумном – скорее, Чангран. В южной армии – идеологический раскол. Это всё, что я пока сумел понять.

А чего я пока понять не могу – где я видел Уважаемую Госпожу. А я её точно видел. Но не при дворе в Тай-Е.

Ей страшно рад Дин-Ли. Госпожа А-Рин радуется встрече не меньше. Я уже видел такое – только железная северная самодисциплина заставила её удержаться, не кинуться Дин-Ли в объятия. Она лишь церемонно касается его плеча кончиками пальцев – госпожа благоволит вассалу – но её глаза блестят влажно, а губы заметно дрожат.

– Счастлива видеть вас в добром здравии, мой дорогой друг, – говорит она.

– Уважаемая Госпожа, – улыбается Дин-Ли, – я счастлив не меньше. Это вы всегда оказываетесь в самом невероятном месте, проходите по шёлковой нити, не покачнувшись – а я просто солдат, выполняющий пустяшное задание. Я был абсолютно уверен, что мы с вами ещё увидимся и выпьем жасминового настоя. Я даже хотел поймать пустынного тушканчика вам в подарок – но эти зверьки спят по ночам, а днём прыгают слишком шустро…

Госпожа А-Рин слушает его, обхватив правой рукой локоть левой, как бойцы в задумчивости. Я смотрю на неё – и никак не могу вспомнить, где встречался с Госпожой из кшинасского спецназа – или контрразведки? Её лицо, обветренное, открытое, с большими серыми глазами, коротким светлым рубчиком на скуле и чуть вздёрнутым носом, не породистое и не прекрасное, но милое, её локоны цвета ржаной соломы, не украшенные бусинами, и короткая толстая коса, её плотная фигура честной плебейки – всё это парадоксальным образом мне знакомо. Ещё больше знаком голос – чистый столичный выговор, особый, чуточку утрированный выговор, будто попав в штаб особистов, деревенская девочка – или она была ещё мальчиком? – старательно перенимала у старших по званию манеру говорить, изживая собственную безыскусность…

Она очень интересная особа, Госпожа А-Рин. И она, очевидно, чувствует мой взгляд.

– Вы хотели что-то сказать, Вассал Ник? – весело спрашивает она, повернувшись ко мне. – Я уполномочена передать вам слова доброй дружбы от Государыни и уверение в искреннем уважении от Государя.

Я открываю рот, чтобы поздороваться и тоже выразить уверения в совершеннейшем почтении и преданности – и не могу произнести ни единого звука. Я, наконец, её узнал.

– Простите, – еле выговариваю я, с адским трудом взяв себя в руки. – Я не ожидал… вас здесь увидеть… Уважаемая Госпожа… А-Рин.

– Да что с тобой, Ник? – спрашивает Юу, подходя ближе. – Не то, чтобы я ждал от тебя светских манер, но обычно ты не выглядишь, как мужлан, увидевший даму на Государевой службе впервые в жизни.

И она… Госпожа, так сказать, А-Рин, Говорящая, чтоб ей пусто было, с Птицами, одаривает Юу нежной улыбкой.

– Государыня не забывает вас, дражайший Господин Л-Та. Огорчаясь невозможностью видеть вас, она пользуется любым случаем, чтобы пожелать вам всех благ. Прощаясь со мной, Государыня выразила надежду вскоре услышать о вас – а если Небеса пожелают, то и увидеть. Её сердце полно нежной родственной любви к вам, она о вас вспоминает. А нельзя ли передать её слова Вассалу Ча?

Юу выслушивает эту тираду с миной самодовольной и печальной одновременно.

– Прошу прощения, Уважаемая Госпожа. Мой друг, Господин Вассал Ча, то ли похищен, то ли убит. Мне жаль.

Лицо А-Рин омрачается.

– О да, – говорит она. – Государь и Государыня будут огорчены. Они полагали, что Вассал Ча – проверенный дипломат, и его слово будет немало стоить в создании мира между нашими державами…

– Войны с севером не будет, – режет Анну, подходя. – Это бессмысленно. Бессмысленная война. Она ничего не принесёт, ни славы, ни земель. Мы потеряем наших братьев зря.

– Бессмысленно пытаться воевать на севере, когда Лев готов грызть собственные лапы, – говорит Элсу горько.

– Мы отправляемся в Чангран, – говорит Анну. – Вызываем Льва Львов на разговор – а если не удастся говорить… Тогда будем драться с Львом Львов, стравливающим между собой собственных Львят и бросающим своих солдат на произвол судьбы. Если север не нападёт.

– Север не нападёт, – говорит А-Рин, передавая Анну свиток. – Слово Государя и его печать. Для Кши-На это тоже бессмысленная война. Государь опасается, что Лев с Барсом растерзают друг другу горло – и шакалы из соседних стран, маленьких и слабых, сожрут их плоть. Этого нельзя допустить.

Анну читает письмо про себя, шевеля губами – и Львята Льва смотрят на него, не как на подданного, а как на командира. Нет смысла бороться за власть, когда ясно, за кем идут войска.

– Мы выступаем, – приказывает Анну своим офицерам. – Северяне подтвердили старые клятвы.

Бойцы поднимают верблюдов, а я не удерживаюсь.

– Уважаемая Госпожа, – говорю я А-Рин, – мне совершенно необходимо сказать вам несколько слов наедине. Полномочия, полученные от Государя лично, позволяют мне требовать этого разговора… цель которого – уточнение некоторых известных нам обоим обстоятельств.

Она отвечает королевским кивком.

– Как только я найду время и возможность, Уважаемый Вассал Ник.

Ох, как я жду этого «времени и возможности»! Как старшеклассник – свидания. И внутри у меня всё кипит, я еле отвечаю на вопросы моих удивлённых друзей. Я не могу сосредоточиться, я использую глаза, как видеокамеру, я транслирую путь по Чангранскому тракту на спутник – и еле унимаю сердце.

Я отмечаю взгляды проезжающих по тракту купцов-плебеев на наших Львят. Я слушаю Анну, Элсу и Эткуру, я слушаю Хенту и его людей, но мои мысли – в совершенно другом русле, и с этим ничего нельзя поделать. Я не анализирую, а просто передаю. Я непростительно рассеян – но в этом виновата…

Мы останавливаемся на последний привал в дне пути от Чанграна, на караванной стоянке с колодцем. Наши верблюды-трудяги, наконец-то напиваются вдоволь. Нас окружает вельд, трава, растущая на полумёртвой почве жестка, как наждак – но верблюды ухитряются её ощипывать. Мне больше всего на свете хочется выкупаться – но до благ цивилизации далеко, как до звёзд.

И я жду разговора. Нет ничего ужаснее, чем отложенный разговор, ждать – хуже, чем догонять, оэ!

А Госпожа наша А-Рин изволит уделить мне время не раньше, чем все, наконец, угомонились и устроились на ночлег. Я понимаю, что она права – но злюсь на задержку. Мне стоит большого труда не наговорить грубостей сходу – молчу исключительно потому, что жажду увидеть, как эта особа будет оправдываться.

А она подходит, поправляет церемониальную прядь у виска, поднимает на меня глаза и говорит:

– Сердишься, Коля? – не на кши-на, а… как полагается.

Я только инстинктивно оглядываюсь, убеждаясь, что никто не слушает. А она говорит:

– Не волнуйся. Я – дикарка, с гор Хен-Ер. Так что – язык знаю. Правда, не очень афиширую происхождение с тех пор, как Господин Эр-Ми назначил меня Советницей Сражающихся-в-Тени, но ведь от судьбы не уйдёшь, правда?

– Марина, – говорю я по-русски, – какого чёрта ты тут делаешь? Вот просто – какого дьявола?

– Ты удивишься, – улыбается Марина. – Работаю.

– Давно?

– Дольше тебя. Четвёртый год. Прибыла на одних крыльях с первым резидентом Этнографического Общества. Он – его звали Олег Гнатюк – через месяц был отстранён от программы из-за тяжело поддающихся контролю агрессивных импульсов, а я осталась. С тех пор была негласным резидентом КомКона.

Я тру подбородок. Ну да. Всё правильно. И где были мои глаза?

– Хорошо, – я пытаюсь улыбнуться. – Всё это хорошо и даже прекрасно. Я восхищён твоим профессионализмом. Но к чему был этот цирковой номер дивной зимней ночью в дворцовом парке? «Цыганочка» с выходом – блондинка из старого глупого анекдота? Никак по-другому нельзя было сказать… что вы там хотели сказать!

Марина качает головой.

– По-другому ты бы не поверил.

– Так решил твой болван-куратор? Рашпиль, да?

Марина смеётся.

– Это ты дядю Ваню так приласкал? Добрый же ты человек… Коль, прости, ведь ты даже сейчас злишься и отказываешься верить, что никто из нас не желает зла – ни тебе, ни Нги-Унг-Лян. Я права?

– Почему я должен верить? Ты скажи, почему я должен верить – если вы как конкистадоры… нет, как фанатики во время Крестовых походов? Кирзовыми сапогами… Я понятия не имею чему вас учат и как учат – но у меня достаточно здравого смысла, чтобы определить, к чему это приводит. Насильники и убийцы, – сорвалось у меня с языка само собой, и я тут же пожалел о сказанном. – Я имел в виду вашу неразборчивость в средствах, – поправился я, снизив тон.

– Всё правильно, – говорит Марина печально. – Поэтому твоё руководство и не хотело допускать тебя до работы. Дядя Ваня приложил много сил, чтобы уговорить Резникова. Этнографы считали, что твоя эмоциональная травма может всерьёз помешать работе в таком непростом мире, как Нги, а наши – что работа успокоит тебя, а твой настрой, скорее, поможет ничем не повредить.

Я демонически хохочу.

– О! Моя эмоциональная травма! Рашпиль уговаривал Резникова! Барышня, вы меня уничтожили! Антон Семеныч считает меня одним из лучших резидентов Общества, а ты пытаешься…

– Коля, – тихо говорит Марина, – послушай, пожалуйста. Если можешь.

Я ловлю себя на желании обхватить себя руками, как абориген, не желающий ничего слышать. Усилием воли сую пальцы за ремень.

– Ладно. Готов внимать любому бреду.

– Я читала твоё личное дело, – говорит Марина виновато. – На всякий случай. Дядя Ваня не исключал возможности нашей совместной работы, поэтому… в общем, я знаю. Знаю, что твой отец погиб в результате непрофессиональных действий его напарника-комконовца. Знаю, что ты фанатически любишь этнографию, что ты продолжаешь династию, и что тебя ещё в университете пытались убедить поменять специализацию – но ты упёрся… из-за отца. И потом – тебе претили любые намёки на использование контактов с ксеноморфами в практических целях. Ты хотел заниматься чистой наукой.

– Да, я упёрся. Я – упрямый осёл. Дальше что?

– Дальше ты развёлся, – говорит Марина еле слышно. – И, судя по досье, у тебя были веские причины.

– Я – женоненавистник, – констатирую я. – Никаких причин не было, я бросил её просто так. Из страсти к мучительству. А ещё я лично сжёг Джордано Бруно, бомбил Хиросиму и мечтал отравить вашего шефа. Дальше?

– Ты улетел с Земли с облегчением, – продолжает Марина. – С головой ушёл в работу. Был поразительно успешен на Шиенне. Твоя миссия была прекращена из-за нервного срыва – в результате непрофессиональных действий куратора ты потерял основной объект…

Такое чувство, что плеснули кипятком в лицо. В мозгу – стремительно прокрученный видеоролик: каморка на чердаке, фестоны паутины, стена в бурых потёках, к стене прислонена законченная картина, с которой прямо ко мне тянет тонкие пальцы нервный и дивный лучезарный шиеннский ангел. И – помятая растерянная физиономия в порезах от неумелого бритья, больные глаза под опухшими веками: «Ты ещё немного не уходи, Николь…»

Я с усилием проглатываю ком в горле.

– Вот, – говорю я, стискивая кулаки. – Вот весь КомКон в одной фразе. Я «потерял основной объект». Демченко повёл себя как последний мерзавец, он убил Линку, просто убил. Всё равно, что ножом пырнул. А я всего лишь врезал ему по морде. Я ударил подлеца и убийцу, да. И вот как вы это называете: «нервный срыв вследствие потери основного объекта»!

Марина молчит и ёжится.

– Я подал рапорт о возвращении, – говорю я, – потому что не мог смотреть аборигенам в глаза. Один из моих соотечественников убил гениальнейшего художника их эпохи, которому я имел честь быть другом – разумеется, я ощутил себя оккупантом. Пособником убийц. Мне было стыдно, что я землянин.

– Демченко пожизненно дисквалифицирован, – говорит Марина глухо.

– Это что-нибудь исправило? Вернуло Линку? Оправдывает землян?

Марина закручивает шнурки корсажа в тугие спиральки, сама того не замечая.

– Смерти, конечно, ничто не исправит, – говорит она. – Но я бы, всё-таки, вспомнила несколько обстоятельств, смягчающих вину Демченко.

– Ага. Я читал. Объект, антропоид Шиенны, гражданин страны Нагулар, Офри Линка, по факту являлся наркоманом, истериком и аморальной личностью. Я ничего не забыл? Демченко тоже ничего не забыл упомянуть? Твои коллеги пытались объяснить мне, что поведение Линки было якобы совершенно непредсказуемо – а один умник решил, что с собой он покончил по пьяни. Ни с того, ни с сего. Неспровоцированно. Белая горячка, а?

– Тебя не убедили.

– Они Линку не знали. Он был страшно одинок, глубоко несчастен, боялся людей и тянулся к ним, пил, чтобы побороть страх – и создал первую на Шиенне теорию перспективы. Ты видела его работы?

Марина кивает.

– Перед смертью выпил, чтобы хватило духу. Он был не из героев, Линка, это правда. Дико боялся, больше смерти боялся потерять лицо перед землянами – только землянам и верил, в нашем обществе мог немного расслабиться… а этот скот Демченко отменно ему показал, что лицо-то уже потеряно… И Линка умер, думая, что его не предали даже, а просто побрезговали… в двадцать восемь лет, чёрт бы вас побрал, КомКон… и перед смертью меня он наверняка тоже считал предателем…

Тут я замечаю, что Марина кусает губы и не знает, куда деть глаза. Скидываю обороты.

– Ладно. Будем считать, что у меня нервный срыв.

– На Земле тебе было очень плохо? – говорит Марина.

Внутри что-то разжимается.

– Да. Тошно. Стыдно. Тяжко. Чтобы не жевать сопли, надо было что-то делать – и я начал изучать Нги-Унг-Лян. Быстро понял, что страшно хочу работать здесь – потому, что Нги считали заколдованным местом и потому, что слишком многие болтали всякую пошлую чушь.

– Чтобы предотвратить, что сможешь? – кивает Марина. – Помочь, спасти, изменить к лучшему? В особенности – если видишь, что твои предшественники делают ошибку за ошибкой?

– Да. Мои предшественники лажали по полной программе… А расскажи-ка мне про Мерзлякова. Как вышло, что вы – мало того, что дали его убить, так ещё и труп оставили местным учёным?

Марина неожиданно улыбается.

– Ты чего?

– Живой профессиональный интерес. Тебе лучше? Выговорился?

Я усмехаюсь.

– Отработалась? Общаешься со мной, как с ксеноморфом…

Марина смотрит так тепло, что у меня перехватывает дыхание.

– Свой среди чужих, чужой среди своих… Давно хотела с тобой работать. Я тобой восхищаюсь, Дуров. Знаешь, как? Ты, даже не зная истинных целей миссии, на одной интуиции делаешь то, что надо. Ты вправду – один из лучших наших агентов влияния, ты везучий, феерически везучий! Мы изо всех сил старались тебе помочь, дядя Ваня считал, что тебе ни в коем случае нельзя чувствовать неуверенность в себе – и вся наша команда была готова делать тебе носорога, играть фашистов, террористов, инквизиторов и вивисекторов, лишь бы ты чувствовал себя совершенно правым.

У меня – приступ… не знаю, чего. Я просто обнимаю её за плечи и притягиваю к себе, а она прижимается, тыкается носом в мою шею – она своя – она – Господи ты Боже мой – своя – моя – кои-то веки…

– Какую дуру я валяла, – бормочет Марина, когда я целую её в висок – и прикосновение как откровение. – Какую идиотку – но ты купился, потому что и не ждал другого. Так тебе нужна была поддержка Земли – и так ты не хотел поддержки Земли… а я только и могла…

– Молчи, – шепчу я, и мы целуемся по-настоящему.

На ней – церемониальная одежда знатной дамы, я чувствую себя чудесно и странно, я чувствую себя с северянкой, побеждённой в чертовски тяжёлом бою, я чувствую себя совершенно здешним и совершенно настоящим – и её тело под шёлком жёстче, чем я ожидал, упругая мускулатура… ах, да, она же боец… спортсменка… где сейчас это всё? – нас трясёт от возбуждения и нетерпения, мы торопимся, путаемся в собственных тряпках, как подростки… Госпожа А-Рин, Говорящая-с-Птицами, плебейка, принятая в штабе за стратегический талант, не красавица, нет, но восхитительная, видит Небо, невероятная! У неё – маленькая рука, тонет в моей, я успеваю рассмеяться, она шепчет: «Мы совпадаем по происхождению, Ник», – я растворяюсь в её тепле…

Потом мы сидим на остывшем песке под звёздами. Марина переплетает косу; я смотрю на неё – и горло перехватывает от нежности.

– Был влюблён на Нги? – спрашивает она с тихим сочувствием.

– Нет. Не могу себе позволить, – я нервно хихикаю. – Я теряю контроль только с землянами. С ксеноморфами я – сталь, кремень. Не смею. А ты?

Марина закрывает лицо рукавом, как женщина из Кши-На, вызывая у меня дикое желание ещё её целовать.

– Я – да. Нет. Я тоже не могу себе позволить. Но на Нги-Унг-Лян отправилась исключительно потому, что была влюблена в фотографии её жителей. Ах, как они меня очаровывали… Тебе не понять.

– Это почему? Я почти год борюсь с противоестественным желанием вызвать нги на поединок.

– А я увидела принцев из своих детских фантазий. Живых и настоящих. Которым, как выяснилось позднее, я не нужна ни в каком виде, кроме как в роли товарища и военного советника. Ибо – женщина. А женщина здесь – тень чужой любви, когда каждому хочется свою.

– Ты, значит, всё знаешь… а другие наши женщины на Нги-Унг-Лян работают?

Марина смеётся, трясёт головой.

– Песок в волосы набился… Нет. Женщинам тут едва ли не тяжелее, чем мужчинам. У женщин аборигены вызывают сюсюк стомегатонной мощи, неконтролируемое слюноотделение и собственнические инстинкты. Видел бы ты нги нашими глазами! О, какие лапушки! Затискать бы насмерть! А скажи-ка мне, товарищ мой по оружию, нужны ли наши сюсюканья и тисканья здешним чистым бойцам?

– Как амёбе – телескоп.

– Вот именно. Наши женщины устроены не так, как здешние. Нашим тяжело быть одиночками, чьи неземные прелести демонстративно игнорируются именно лапушками, от которых слюни текут, – Марина хихикает. – А лапушки демонстративно игнорируют: клеить чужую женщину – значит, оскорбить её смертельно… Большинству женщин тяжело быть бесполым объектом деловых контактов, с которым в флирт даже не играют. Будь ты хоть как сильна и мудра – нервы сдают в конце концов. Комплекс неполноценности, знаешь ли…

Становлюсь на колени.

– Я тобой очарован. Ты прекрасна, кровь моя – Небо мне свидетель.

Марина хохочет, отмахивается тренированным жеманным северным жестом.

– Ага! Я – старая уродина с неудачной метаморфозой!

– Злыми словами я пытался бороться со старой и безнадёжной любовью, – говорю я. – Ты помнишь, А-Рин, как мы вместе росли, дрались на палках и мечтали друг о друге – там, в нашей чудесной деревушке в горах Хен-Ер? Нас разлучили, мы сражались с другими, годы нас изменили – но старая страсть…

Марина фыркает и порывисто обнимает меня.

– Ничего – легенда? – шепчу я ей в ухо, и мы снова целуемся. До головокружения.

Нам требуется почти полночи, чтобы слегка остыть. Мы разговариваем, когда заря уже окрашивает пески в нежно-розовый цвет – нам никак не заснуть, мы – как впервые влюблённые школьники или нги в первую брачную ночь. Больно и сладко.

Мы разговариваем на более-менее профессиональные темы между поцелуями.

– Так почему вы бросили Мерзлякова? – вспоминаю я. – Почему не сработал сигнал тревоги?

Марина перебирает мои волосы.

– Коль, у комконовцев нет «тревожной сигнализации». Агенты влияния работают в агрессивной среде и экстремальных обстоятельствах. У каждого из нас сердечко ёкает периодически – мы ведь часто и сознательно идём на риск. Как же нам вживлять «сигнализацию»? Спасатели могут угробить миссию, милый, а миссия иногда стоит дороже, чем жизнь резидента.

Я инстинктивно прижимаю её к себе.

– Хочешь сказать, что вы работаете совсем без прикрытия?

Она улыбается.

– Почти. Большой Брат следит – но и только. В случае с Артуром – ничто не предвещало, как говорится. Одна из наших будничных трагедий…

– Но вы оставили тело…

– Нет. Забрали его живым. Раненым, правда, и с тяжёлой психической травмой – но, уверяю тебя, не бросили. Ты знаешь, как используются психотропные средства, когда надо украсть у аборигенов пару часов жизни? Разве что – не поставили этнографов в известность, чтобы поубавать прыти вашим искателям приключений…

– Погоди, погоди… мне рассказывали о вскрытии тела, Марина!

– Мы оставили им макет. Максимально достоверно изготовленный, чтобы они смогли хорошенько с ним познакомиться. В смысле, с ней – с земной анатомией.

– Хок! Зачем, Небеса благие?!

– Мы создаём прецедент. Морально готовим нги к возможности существования разумной жизни такого вида. Поэтому за всю историю изучения Нги-Унг-Лян ни разу не использовали никаких достоверных подделок – люди, только живые люди. Люди – среди здешних ксенолюдей. Будущая легенда, будущее сотрудничество… Кши-На – исключительно высоко развитая для своих лет культура…

– Говоришь, как о рёбенке…

– Цивилизация-дитя… умненькое, чистое дитя, я бы сказала. Мы готовим почву для будущих прямых контактов, Коля – а будущим контактам выгодна Кши-На. В Кши-на зреет качественный скачок научной мысли, ты отчасти наблюдал его признаки. Там очень удобный менталитет для рывка прогресса – его ничто не тормозит, ни религия, ни общественное мнение. Готовая почва для будущего взлёта, но ещё важнее – этическая зрелость. Им будет просто принять новый технологический уровень – они уже морально готовы. Именно поэтому так важно предотвратить войну.

– Лянчин может уничтожить северную культуру?

– Да, – говорит Марина, и её глаза темнеют. – В настоящий момент – да. Лянчин – сборная солянка, венигрет из кочевых и оседлых племён юга, объединённый Прайдом. Прайд создал свою цивилизацию из клочков чужих – и эта синтетическая культура жизнеспособна только в войнах. На данный момент, как ты, очевидно, заметил, ее может – если может – спасти только исключительно масштабная война. Лянчин на войнах зубы съел – война с ним может уничтожить Кши-На или откинуть цивилизацию на много лет назад… Но возможен и другой вариант.

– Кши-На сама уничтожит Лянчин, – киваю я.

– Да. Отец нынешнего Государя Вэ-На считал, что Карфаген должен быть разрушен, – говорит Марина. – У этой точки зрения полно сторонников… не исключено, что у Кши-На хватило бы сил. Но.

– Но Лянчин – тоже уникальная культура.

– Да. Более того: Лянчин – естественный противовес Кши-На, её конкурент, вынуждающий её к интенсивному развитию. Падение Лянчина будет первым шагом к упадку Кши-На… падать, правда, будет дольше – но всё равно конец известен. Поэтому так ценно то, что ты делаешь.

Чувствую, как моя физиономия расплывается сама собой.

– Что ж я делаю?

– Сначала подготовил двор в Кши-На к самой возможности мирной политики в отношении юга. Я уж не говорю об Ар-Неле – этот парень просто находка, горе и беда, что вы его потеряли. А потом – способствуешь будущей реформе и веры, и государственной власти… помоги тебе Небо, Ник. Все эти весёлые игры и придворные анекдоты в Тай-Е о «людях-половинках», все эти дружеские связи в Кши-На, вся тёплая трепотня с лянчинцами, вся эта добрая ересь, которую в своей жестокой стране проповедует Анну с аккуратной подачи Ар-Неля и твоей – всё это работает на нас. На будущее Земли и Нги.

– КомКон наложил на Нги-Унг-Лян когтистую лапу?

– Коля, прости: Нги – стратегически важный объект в этом районе. Не стану распространяться о том, какие силы могут наложить на неё… скажем, щупальце. Ей надо взрослеть как можно скорее, приобретать собственный голос – наши спутники на её орбите могут вызвать… пересуды. Мы не сможем слишком долго охранять чужую колыбель. И ещё. Ты ведь понимаешь: Нги должна вырасти нашим союзником.

– Нет мира под звёздами, – вспоминаю я.

– Нет мира меж звёзд, – поправляет Марина. – Мы в Галактике не одни – и нас на всё не хватит. Нам нужны глаза, уши и дружественный разум в тех местах, где иначе укоренится и обоснуется зло. Я не всё могу тебе рассказать, ты всё-таки не комконовец… пока. Можешь учесть, к примеру, что мы почти провалились на Шиенне. Отчасти, возможно, из-за профессиональных ошибок – но, в основном, из-за чудовищной инертности, косности её культуры. Если Шиенна – умственно отсталый, заторможенный ребёнок, то Нги – дитя-вундеркинд. Кши-На и Лянчин – в военном и торговом противостоянии – раскачают прогресс, уместив сотни лет в десятилетия, вот на что мы надеемся. Нам не придётся искусственно подталкивать их в нужную сторону – сами сделают. Но только если уцелеют сверхдержавы – и ты, Колька, и все, кого ты знаешь и кого не знаешь, работаете на то, чтобы они уцелели.

– Много наших на Нги? – спрашиваю я. – Тех, о которых даже Этнографическое Общество не в курсе?

– Этнограф – ты один. Остальные – комконовцы, их – человек пятнадцать. Которые готовы выложиться здесь – из любви к этому миру, из любопытства, из чувства долга… Они – маньяки, Коля. Те немногие, которым не дико, не страшно и не… гормоны в голову не ударяют. Земная общественность в массе Нги-Унг-Лян особенно не одобряет – по разным поводам, но ты же знаешь: мы – ксенофобы. Земная общественность называет кундангианцев «синими обезьянами», «радиоактивными кинг-конгами» – а ведь кундангианцы наши ближайшие и вернейшие союзники на данный момент… военные союзники в том числе. Нелюбимы народом. Нги придумают прозвища и похлеще, я уверена, но мы сделаем всё возможное, чтобы нги тоже стали нашими союзниками – когда вырастут. Мы постараемся создать моду на Нги. Фильмы, куклы, тряпки, духи… придумаем что-нибудь ещё. Мы – вместе с Космическими Вооружёнными Силами – продадим Земле интерес к этому миру за деньги, на которые будем охранять ростки прогресса… до тех пор, пока нги не подрастут и не начнут охранять мир в Галактике вместе с нами.

– Ох, – говорю я. – Я люблю Нги-Унг-Лян. Я люблю тебя. Я, пожалуй, ваш человек.

* * *

Анну, на всякий случай, приказал людям Лорсу присматривать за Ником и его женщиной. Просто из перестраховки. Только напомнил, что «присматривать за их безопасностью» вовсе не означает «подсматривать за их ласками». Северянка, вернувшая Анну верного волка Зушру, пусть даже в виде уставшей женщины, заслуживает любви. Северянка, доставившая письмо Барса, подтверждающее заключённый договор – заслуживает личной охраны. Северянка, ухитрившаяся найти и свести в пустыне два отряда – заслуживает уважения. Она – из северных волчиц? Тем лучше.

Тем более, что она – старая подруга Ника. Северяне были нужны Анну в принципе – Ник был нужен в особенности. Ник был – память о…

Анну понимал, что для дела Ник и А-Рин не так важны, как Юу: ведь это Юу – Барсёнок, названный брат Барса. Барс не Лев, собственных лап не отгрызает, его друг и родич в свите Анну выглядит, как гарантия клятв. Северяне честны, с ними легче иметь дело, чем с Прайдом, погрязшим в подлостях. Барс поклялся – и выполнит. Лев – клятвопреступник.

Да не назовёт нас никто предателями, думал Анну, всё-таки мучимый призраком этого слова. Сперва нас предали. Нельзя служить тому, кому не веришь – даже Эткуру, в конце концов, понял. Лев перестал быть Львом Львов, Владыкой Огня, Воды и Ветров, когда приказывал бесплотным доносить на Львят и когда приказал старшему Львёнку убить Маленького. Может быть, Лев перестал быть Львом Львов даже раньше – когда Прайд превратился в клубок шипящих друг на друга змей, когда родичи научились убивать друг друга исподтишка, когда бесплотные мудрецы, изверившись и запутавшись в Истинах и Заветах вконец, запретили поединки всем, вплоть до плебса, когда пленными бойцами стали торговать, как скотом, забыв про всякое уважение к доблести, а волков вынудили предавать и бросать своих боевых товарищей, когда слово перестало что-либо значить…

Чести и веры в Прайде не существует. Честь и веру нужно поднять из праха и вернуть в храм, на главный алтарь, чтобы все пали перед ними ниц. Ради этого придётся драться с братьями, но честь и вера в те времена, когда Прайд только рождался, были важнее клановых уз и даже уз собственной крови.

Удивительно, но это не надо было даже проговаривать вслух. Честь и вера – то, что горело у каждого волка Анну в душе. Как будто все знали, как будто все ждали – даже плебс, последний торгаш на базаре, последний бродяга, глядящий вслед отряду… Плебеи рассчитывают, что честь и вера запретят волкам отнимать детей у родителей, вот что. И Анну невольно вспоминал мальчишку с облезлой баской – и себя, тварь из гнилого Прайда, без веры и чести.

Взять беззащитного без боя – грех, о котором молчат Наставники. Похоже, настал момент, когда чужие муки отольются – всем мучителям, даже раскаявшимся, как Анну и его люди. Промыслом Творца. Муками совести. Муками потерь.

Голова Налису – на ограде лагеря. Нельгу, которого пырнули ножом свои же. Младшие командиры, которых застрелили перед строем. Опять-таки свои. Братья – убийцы братьев. Из дурной прихоти – или из рассчитанной злобы?

Ар-Нель.

Анну до сих пор понятия не имел, что потеря может причинять боль такой силы – будто кусок души, пропавший вместе с Ар-Нелем, был куском тела – и его отрезали ржавым ножом. Анну ненавидел Бэру истово и страстно, его вело в Чангран не только желание благих перемен, но и жгучее желание мести. Синий Дракон, Чистый Клинок, последний оплот веры – пресмыкается перед Прайдом?! Выполняет подлые приказы Льва? Он не достоин жить – и Анну собирался вершить правосудие. Только надежда ещё увидеть Ар-Неля держала на плаву над беспросветными глубинами отчаяния.

Бесплотный? Пусть. Анну это не важно. Лишь бы слышать его слово, сказанное в необходимый момент – и Анну найдёт, чем его утешить, смирится с положением вечного товарища, с холодом и отстранённостью бестелесности. Анну привык запрещать себе прикосновения и даже мысли о них. В конце концов, по Книге Завета, бесплотный – это спокойный разум. Такой ли уж это кромешный ужас для ледяного северянина, которого тяжело отогреть?

Женщина? Пусть. В таком случае – это женщина Анну. Будет убит каждый, кто скажет злое слово, потому что это будет боевая подруга и возлюбленная, это будет Львица – и пропади все правила пропадом!

Калека? Бездна адова, пусть и это! Анну обратится к любым силам – к северной науке, к божьему слову, к силам преисподней, к знахарям Ника, но вытащит Ар-Неля из смерти…

Лишь бы он не был уже…

И Анну изо всех сил старался не думать о мёртвом Ар-Неле, когда вёл свою армию – слишком маленькую армию, шесть сотен всего – против всех остальных сил Лянчина. Домой.

Анну возвращался домой.

И весь расцветающий мир вокруг напоминал об Ар-Неле. Заросли цветущего миндаля вокруг торгового тракта – о розовых цветах, которые Ар-Нель рисовал во время их первой встречи. Повозка торговца, гружёная чеканными блюдами и кувшинами, завёрнутыми в холст – мастерскую чеканщика в Тай-Е, где Ар-Нель впервые заговорил о женщинах и заронил в разум Анну семя сомнения. Цверканье сверчков – его слова о том, что воину надлежит замечать частности… Каналы напоминали. Вспаханные поля напоминали. Деревеньки напоминали. Анну вытащил из седельной сумки и спрятал за пазуху веер цвета бледного неба – прикосновение прохладного шёлка бередило открытую рану: «Сухая ветвь расцвела от тепла твоих рук. Пески напоим водой, построим лестницу в небо…» Неужели придётся строить эту лестницу одному?

Боец привыкает к потерям, говорят волку или Львёнку, когда он идёт в первый бой. Сам Анну это говорил – но тогда он не знал, что есть потери, к которым невозможно привыкнуть. Впервые в жизни Анну думал: «Будь проклята война!» – и был готов хранить мир с Кши-На ещё и ради Ар-Неля, живого или мёртвого.

Я люблю север. Я люблю всякую силу, побеждающую или умирающую, так и не покорившись. Мой штандарт – Вера и Честь.

Вот мой новый Путь.

Анну остановил свою маленькую армию за грядой холмов, как ножом, разрезанной торговым трактом. А смотрел сверху. Сверху хорошо видно. Рядом. С холма можно разглядеть городские ворота.

Издали Чангран – это крепостной вал цвета песка и торчащие над ним сторожевые башни. На западе из плоской Чангранской долины торчит высокий каменный горб, с незапамятных времён имеющий прозвище Небесный Алтарь, а на его вершине, плоской, как стол, с тех же незапамятных времён возвышается неприступная доселе Синяя Цитадель. Изразцы на храмовых куполах над стеной темны и ярки, как вечернее небо ранней весной – сияют над ними стеклянные белые звёзды; со сторожевых башен Синей Цитадели наверняка видна армия Анну, это плохо. На востоке, за городской чертой, окружённый неприступной стеной, а перед стеной – изогнутым подковой каналом, подальше от городской суеты и маеты – Дворец Прайда, сокровищница и крепость; его с холмов не видно. Окружено всё это упавшими облаками сливовых и миндальных садов, чёрными и зелёными коврами полей, пыльной паутиной дорог, сходящихся сюда отовсюду.

Сердце Лянчина, закованное в броню. Охраняемое, как подобает сокровищнице, волками, готовыми перегрызть горло любому врагу. Обитаемое Прайдом, на котором почиет благодать, Святейшими Наимудрейшими, хранящими древнюю мудрость, и рабами, у которых по определению нет прав, зато есть обязанности: им надлежит повиноваться Прайду, работать на Прайд и – если вдруг задержалась очередная война и её трофеи – отдавать Прайду детей, чтобы львиный и волчий род не прекратился.

Что мы хотим сделать с нашим сердцем? Понимание греховности и зла – пониманием, но благоговейная любовь к Чанграну и старое трепетное отношение к Дворцу Прайда заставляли медлить, вызывали некоторую неуверенность, какой не бывало перед боем в любом из чужих городов.

Чангран хотелось ранить не слишком тяжело: так северянин думает о будущем партнёре в поединке. Анну хотелось выяснить все обстоятельства перед тем, как нанести удар.

И он, остановив отряд и рассматривая с верблюда далёкие городские стены, сперва думал о собственных родных братьях, но как-то замялся – с ними он давно уже не был по-настоящему близок. Потом хотел отправить в город Хенту, чтобы Хенту, вернувшись, рассказал, чем пахнет чангранский воздух – но тоже передумал. И возразила Зушру.

– Командир, – сказала она, – твоих бойцов некоторые помнят в лицо. Уж Хенту-то помнят точно – его же отправил за тобой Лев Львов. Прости меня, командир, если ты хочешь, чтобы по городу побродил лазутчик, которого не заметят, которого прозевают часовые – пошли женщину. Меня. Просто рабыню, ничтожную девку – я пройду, я услышу и увижу, меня – нет.

Анну посмотрел на неё нежно. Добрая сестра, сколько дорог пройдено, сколько боёв… Зушру вернулась из мира теней, её Анну считал погибшей уже года три – и вот она вернулась, с седой прядью в смоляной чёлке, с синяками под усталыми глазами, с незнакомой морщинкой между бровей, женщиной – но вернулась. Друзья возвращаются, если о них помнишь и сожалеешь; может, вернётся и…

– Из тебя получится неважная рабыня, – сказал Шуху. – Вот если бы Чикру могла говорить…

– Не беспокойся, Шуху, – сказала Зушру. – Я родилась в Чангране, я знаю свой родной город, свой проклятый город.

– Не сильно ли сказано? – возмутился чангранец Лорсу.

– Нет, – Зушру только мотнула головой. – Все знают – Чангран проклят, как бы мы его не любили. Наше дело – снять проклятие с любимого. Для этого мы и пришли сюда.

Никто не возразил.

– Идёт Зушру, – сказал Анну. – В её словах – во всех её словах – есть резон.

Волчицы переодели Зушру. Она оставила тяжёлый меч, пистолеты и метательные ножи, как настоящая женщина, не носящая стальных лезвий. Сняла сапоги, надела поверх штанов длинную холщовую рубаху из чьих-то вещей. Укуталась в плащ, повязалась платком до глаз. Босая плебейка, нищая девка. Добыча – если кто-то польстится.

– Хорошо бы взять с собой пару молодых, – сказала Зушру, рассматривая лица волчиц. – Взять того, кого пошлю к тебе, если придётся остаться там. Помнишь, как мы с Донгу открыли тебе ворота в Хасурне?

Анну не спорил. Три волчицы превратились в забитых рабынь – и Анну отметил для себя силу нового оружия, тихого и тайного, как яд.

В город они пошли пешком. Анну пронаблюдал, как тёмные фигурки, порознь добредя до тракта, смешались с редкой толпой идущих и едущих в город плебеев.

Волки уложили верблюдов.

– А я собираюсь во Дворец, – вдруг заявил Эткуру.

– Погоди, миленький, не стоит, наверное, – сказала Ви-Э, но Эткуру отмахнулся.

– Мне есть, что сказать Льву Львов! А кто посмеет остановить Пятого?!

– Знаешь, что, брат, – тихо сказал Элсу, – чутьё подсказывает мне, что нас с тобой остановят пулями.

– Мы придём во Дворец вместе, – сказал Анну. – И с нами будут мои волки. Я не хочу, чтобы тебя освежевали, как свинью, обвинив в государственной измене.

– А почему это ты не хочешь моей смерти, Анну? – спросил Эткуру, и Анну узнал Эткуру, которого не видел уже давно. Эткуру из Дворца Прайда. Львёнка, которого то и дело несёт. Близость Дворца вернула Эткуру в его собственное прошлое. – Тебе должно быть на руку, чтобы убили Львят Льва – ты ведь сейчас Глас Творца! Это нельзя ни с кем делить!

Ви-Э прикрыла глаза пальцами, отвернулась. Элсу хотел что-то сказать, но Эткуру его перебил:

– Что, неправда?! Анну ненавидит старый Прайд, думает о новом! Его люди рвутся строить новый мир! Он сделает советниками своих командиров, а нас с тобой, Элсу, велит приколоть вместе с прочими Львятами Льва! И его люди приколют, без разговоров – потому что…

– Эткуру, уймись, – приказал Анну. Резко.

Эткуру осёкся, но только на миг.

– А что?! Вот, ты командуешь мной! Всегда считал меня дураком, всегда! Я тебя взбесил? Ну давай, прикажи убить меня! Моих людей здесь нет, только твои! Все ненавидят меня, все рады подставить – Лев, ты…

– Нашёл время для истерики, – пробормотал Элсу.

Кору смотрела осуждающе, а северяне, кажется, вообще не хотели видеть. В глазах волков Анну читал то самое отношение к Прайду, которое позволило Хенту и Винору увести своих людей в нарушение прямого приказа Льва Львов: не презрение ли?

– Эткуру, – вдруг весело сказал Ник, – брось, Лев, я тебя люблю.

Эткуру вздрогнул и уставился на него во все глаза. Кто-то из волчиц хихикнул.

– Конечно, люблю, – продолжал Ник. – От имени Барса и от своего собственного имени. И никому не позволю тебя убить – ты же обещал показать мне конюшни Прайда, а сейчас мы буквально в двух шагах от этих конюшен…

– О, да! – радостно воскликнула Ви-Э со своим милым и дурацким акцентом. – Я ведь тоже тебя люблю, солнышко – мы с Ником будем тебя защищать, если кто-нибудь пожелает напасть. Ты знаешь, я – грозный воин, из четырёх ос по пяти не промахиваюсь… – и встала в боевую стойку, вооружась какой-то сухой хворостинкой. – Анну, если ты будешь обижать Большого Льва, я вызову тебя на поединок и победю!

Волки уже откровенно смеялись. Эткуру смотрел на Ви-Э, как проснувшийся, щёки у него горели, а глаза сделались влажными. На Анну он оглянулся виновато:

– Всё это было глупо, да? Не вовремя?

Анну протянул ему руки.

– Всё это было в прошлом, брат. Творец дал нам разные души и разную силу, но это неважно. Когда я говорил, что не бросаю своих – ты, Эткуру, ты должен был это принять и на собственный счёт. Я понимаю, что ты чувствуешь. Это пройдёт после боя.

Эткуру схватил его руки и заглянул в глаза:

– Да. Да. Я дерусь вместе с тобой.

– Мы дождёмся Зушру, – сказал Анну. – Не торопись, брат.

Тёмная тень вражды над его людьми пропала, не успев сгуститься.

Ещё до того, как вернулась Зушру, Анну многое узнал о происходящем в его городе.

Они ждали слишком близко. Олу и Кору сообщили Анну, перечитывавшему письмо Барса в тени дремлющего верблюда:

– К нам, от города – приближаются всадники. Двое. Что делать?

– Встретить, – сказал Анну и встал.

Неизвестно, что это за люди, но кто бы они ни были, с ними обязательно нужно поговорить. Эти люди – новости Прайда во плоти.

Они гнали коней против движения толпы, заставляя плебс шарахаться в стороны и падать в пыль. Волки. Анну наблюдал, как они подъезжают, положив руки на рукояти пистолетов; его волки следили и выжидали.

Но приехавшие не собирались затевать заваруху – и не несли на себе знаков послов Прайда. Они были – волки сами по себе, хотя ещё несколько месяцев назад Анну бы не поверил в возможность такого невероятного явления.

И юный боец, не волк, волчонок ещё, спрыгнув с коня, поклонился Анну, скрестив руки у сердца.

– Это, значит, ты, Львёнок Анну, – сказал он, мешая в тоне почтительный страх, восхищение и ещё что-то, тяжело поддающееся анализу. – А все спорят, ты это или не ты. И кто, если не ты. Тебя ведь ждут.

Анну усмехнулся.

– Ждут…

– Лев Львов приговорил тебя к смерти, – медленно сказал боец постарше. – Но кое-кто считает тебя… в общем, мой командир… велел передать… что он… не верит. В твою измену не верит.

– А кто твой командир? – спросил Анну.

– Салту ад Инура. Сотник городской стражи, – Анну чувствовал, как бойцу тяжело говорить. – Я даже и не знаю, что я сейчас делаю: Льва Львов предаю или… или свою душу спасаю.

– А ещё что-нибудь Салту передавал? – спросил Анну.

– Я хочу тебе сказать! – выпалил мальчишка. – Я, а не этот парень! Я всё знаю! Знаю, что гонец из Аязёта приехал, в Аязёте – заваруха, оттуда ждали войска, с Кши-На воевать, а они не придут, там Шестого Львёнка Льва убили, Тхорсу убили! Еретики, гады, приняли истинную веру для виду, а сами Книгу Завета отрицают и пророков не чтят! Моего дядю убили в Аязёте! Еретики, гады, убили! И отец сказал: поезжай, сказал, к Анну, его надо спасти, предупредить – он с шаоя разберётся, если Львёнок Тхорсу такой слабак!

– Здорово… – пробормотал Анну, думая, как ко всему этому относиться. – Лев Львов собирается на большую войну, а у нас беспорядки в тылу… Ладно. А кто видел Синего Дракона?

– Синие охраняют Дворец, – сказал волк из сотни Салту. – Все в курсе: Лев Львов приказал Дракону разделаться с твоей свитой, – и покосился на женщин, – а тебя и Львят Льва доставить во Дворец живыми. Чтобы казнить, как изменников. Но самого Дракона, вроде, в городе нет. Говорят, он в Цитадели и молится за Льва Львов, за его благополучие и победу.

– Ну вот и ясно, – сказал Анну, для которого смысл всех событий действительно стал кристально ясен, как горный воздух. Горячая боль воткнулась под лопатку напротив сердца. – Значит, Синий – меч Прайда. Ясно. Но что ещё, всё-таки, передавал мне Салту? Он не верит – и? Сотня Салту присоединится к нам? Не будет стрелять, если прикажут? Что?

Волк замялся.

– Нет… этого он не говорил. Просто хотел, чтобы ты…

Анну улыбнулся, видя перед внутренним взором обожаемую ледяную улыбку Ар-Неля.

– Чтобы я перед смертью не держал зла на него? Скажешь ему – я люблю его, брат, – и повернулся к волчонку. – Ты, мальчик, принёс более полезное слово. Я благодарен. Хочешь – оставайся, хочешь – возвращайся к отцу. Мы с тобой придём в Аязёт… – он повернулся к Лотхи-Гро, улыбнувшись и ей, – по-другому, не так, как Тхорсу. Но потом. Сейчас нам надо закончить дела в Чангране.

Всё и вышло так, как Анну ожидал. Взрослый волк ушёл, а мальчишка остался; день клонился к вечеру. Никто в городе не делал никаких попыток напасть – там и вправду ждали, когда Анну дёрнется первый, но опыт подсказывал Анну, что при всей ненависти и страсти спешить нельзя.

Его крохотная армия не сможет взять город приступом – даже в том случае, если не пришли войска из Аязёта – в особенности, если его армию в городе ждут.

Остаются… женщины.

Зушру не вернулась. Зато, когда вечерние тени уже сгустились до тёмной синевы, пришла молодая волчица из её свиты. Такая обыкновенная чангранская рабыня, что даже волки Анну узнали её не сразу: Олу остановил, спросив:

– Куда это ты так шустро, сестра? – и ей пришлось скинуть с головы платок, взглянуть ему в глаза и вызывающе улыбнуться, чтобы быть опознанной.

– Никто не заподозрил, – сказала она Анну. – Волки из Дворца ждут мужчин, им не приходит в голову взглянуть в сторону женщин. А напрасно. В Хасурне вам с Зушру было труднее – ворота в Чангран мы сегодня откроем без всякого риска. Будьте готовы.

– «Мы» – это Зушру и её волчицы? – спросил Анну.

– «Мы» – это волчицы Зушру и волки Зушру. Вышло очень смешно. Стражники Львёнка Львёнка, ад Суриту, кажется, остановили нашу Винку. Стали спрашивать, чья она – а она сказала, что принадлежит бедному торговцу, приехала на базар с ним и потерялась. Надо говорить, что они решили забрать себе чужую женщину?

– И стали волками Зушру? – удивился Хенту.

– Нет. Её волками стали бесплотные рабы ад Суриту. А его рабыни, шаоя, нори-оки и вполне наши единоверки – они пойдут с нами, как только погаснет заря. Мы отлично побеседовали через пролом в ограде, не привлекая внимания воинов – кому интересна женская болтовня!

– Когда будут открыты ворота? – спросил Анну.

– В синий час. Мы зажжём три фонаря над воротами, близко друг к другу, в ряд. Это будет сигналом.

– А пушки на сторожевой площадке? – спросил Лорсу.

– Пушек осталось только две, – сказала волчица. – Остальные, как говорят, отвезли во Дворец Прайда: Лев Львов боится нападения и готовится его отражать. А эти две пушки не выстрелят, Зушру поклялась Творцом.

– Ночная стража у ворот, – сказал Анну. – С полсотни? Больше?

– Полсотни, – кивнула волчица. – Но они ждут нападения снаружи, а не изнутри. И ещё. В городе уверены, что ты направишься во Дворец. Что ты хочешь убить Льва Львов и объявить себя его преемником. Болтают, что синяя стража Прайда ждёт тебя каждую минуту, да ещё и отряд, пришедший из Чойгура – невелик, сотен пять, но всё же – тоже охраняет Дворец. Лев Львов боится нас так, что принимает все мыслимые меры.

Эткуру коротко рассмеялся.

– Ты был прав, брат, – сказал он Анну. – Не надо во Дворец, Дворец никуда не уйдёт…

– Надо на базар, – сказал Анну. – И наши – оружейные лавки и рабы. Все рабы, сколько их есть – наши братья, даже те, кто не братья по вере. Мы освободим всех – а оружие они возьмут сами.

– Ты сумасшедший, – сказал Элсу.

– Да, безумие, – пробормотал Л-Та.

– Верное дело, – сказал Анну, ощущая, как неземной покой сходит на душу. – Я сумасшедший, но всё получится.

Запись №148-02; Нги-Унг-Лян, Лянчин, Чангран

– А что будем делать мы? – спрашиваю я Марину, когда наша армия готовится к атаке. Пустыня залита вечерним светом, как жидким тёмным золотом, далёкие песчаные холмы – глубоко розовые, а стены Чанграна вдалеке – ярко-оранжевые. Скала Хаурлян, Небесный Алтарь, багрова в закатном свете, стены Цитадели – темнее, три шарообразных купола сторожевых башен, похожие на минареты, отливают розовато-лиловым, и остро алеют, отражая закат, стеклянные звёзды на пиках над куполами. Деревушка, притулившаяся на берегу канала, кажется игрушечной – и цветущий миндаль вокруг крохотных домиков розовеет, как земляничный крем со сливками. Или как взбитые сливки с каплей крови. Красивый тревожный пейзаж.

– Мы – КомКон – будем действовать по обстановке, – говорит Марина по-русски. – А вы – Этнографическое Общество – будете за всем наблюдать и писать видеоролик «Второе сражение гражданской войны в Лянчине».

Кирри слушает, улыбаясь. Говорит Марине:

– Я тоже буду действовать по обстановке.

– Ты со своим стеклянным мечом будешь охранять Ника вместе с Ри-Ё, а соваться в драку не будешь, – приказывает Марина, как северянину.

Кирри не спорит. Мне не по себе – боюсь, не пришлось бы моей Госпоже А-Рин ввязаться в свалку. Я понимаю, что у неё есть боевой опыт, но всё же… Ри-Ё заглядывает в глаза, нервно улыбается, говорит:

– Как странно сражаться за свободу чужих в чужой стране, да, Учитель?

– Ты будешь сражаться за мир, – говорит Марина. – За великий мир между великими империями – против тех, кто хочет всё разрушить из грязных амбиций.

Ри-Ё вздыхает, кивает.

Мы ждём. Это нестерпимо.

Ви-Э перебирает струны тень-о, но бросает это занятие и принимается рассматривать клинок лянчинского меча; Эткуру гладит её по спине, пожирая глазами – мне кажется, он изрядно боится, но исключительно за неё. Анну со своими боевыми командирами рисуют на песке план города и обсуждают возможные ситуации. Парень из Данхорета развязал мешочек с сушёными плодами, оттуда едят девочки-волчицы, грызут рыжевато-коричневые корочки и пересмеиваются. В шуточках фигурируют силы преисподней и пух из перин: боевая готовность.

Мы ждём и следим, как алый закат наливается багрянцем, потом – синевой, потом – тёмно-лиловым тоном. С востока наползает тьма и накрывает мир, как занавес – без сумерек, от зари – к глухому ночному мраку. Бледная луна разгорается, как фонарь. Ночной воздух прохладен, он чуть заметно пахнет миндальным цветом и сильно – остывающей пылью…

Напряжённое ожидание само собой переползает в собственную противоположность – я вдруг с удивлением осознаю, что мне хочется дремать. Встряхивает только мысль о диверсии – или как это назвать? – которая сейчас происходит по ту сторону городской стены. Город кажется сплошной глыбой темноты на фоне тёмной пустыни, только редкие плошки и тусклый лунный отсвет отмечают верхнюю линию городской стены. Ворот обычным зрением вообще не видно; мои глаза перенастраиваются в режим ночного видения.

Мне уже кажется, что этой ночью ровно ничего не случится. Наши девочки в городе пропали. Всё.

Я глотаю зевок – и вдруг вижу, как над воротами, которые мой встроенный прибор ночного видения воспринимает, как тёмный пятиугольник на зеленоватом колеблющемся фоне каменных стен, вдруг загорается тусклый жёлтый огонёк. Сидящие рядом со мной бойцы вскакивают на ноги. Огонёк гаснет – и загорается снова. Спустя секунд двадцать загорается второй – и это уже не может быть случайностью. Третий появляется через полминуты – к этому моменту наши волки уже поднимают верблюдов.

Юу вскидывает в воздух сжатый кулак, как лянчинец. Волчица, чьего лица я не могу рассмотреть, взмахивает руками, как земная девчушка в восторге. Кажется, всем хочется что-нибудь выкрикнуть от радости – но все молчат, и верблюды нашей маленькой армии скользят над песком плавно и бесшумно, как привидения.

От холмов, где мы ждали известий, до города наши отдохнувшие верблюды долетают, максимум, за десять минут – и гонят их, не жалеючи. Верблюды достигают почти лошадиной скорости – но их бег тише, чем лошадиный: слышен только глухой топот множества ног, поглощаемый песком; сбруя подтянута, бубенчики сняты с верблюжьих шей и завёрнуты в платки – ничто не звякает и не бренчит.

Ворота распахивают перед верблюдом Анну – и из ворот вырывается рваный и яркий свет живого огня.

На площадке перед воротами, под поднятой решёткой, освещённые пылающей в нескольких бочках смолой, нас встречают вооружённые люди. Их куда больше, чем я ожидал. Их лица, покрытые татуировкой, полунагие тела в крови и чёрном орнаменте клановых клейм – всё это похоже на массовку к историко-приключенческому фильму о земных дикарях, только фигуры уж слишком тонки и гибки для землян. Зушру подходит к верблюду Анну, убирая в ножны кривой меч с золочёной рукоятью. С ней – две наших волчицы; на опухшем юном лице одной – свежая наколка, но я почему-то её узнаю, видимо, по непреклонно-упрямому выражению мрачных глаз.

– Где они? – спрашивает Анну.

– В аду, – отвечает Зушру лаконично.

– Ох, нет! – вырывается у Эткуру. – Это же… наши! Братья…

– Мне они были не братья! – режет высокая плотная татуированная девица. – И ты выбери, Львёнок: либо тебе Анну брат, либо те, что во Дворце сидят, поджав хвост…

– Хватит болтовни! – приказывает Анну. – Вперёд!

Чангран – город большой. Стены возвышаются над нами в два яруса, второй нависает над мостовой, знойными днями создавая благословенную в здешнем климате тень; между вторыми этажами домов – узкая полоска звёздного неба. Едем, как в ущелье. Верблюды умещаются в лабиринт между стен по четыре в ряд. За армией с лязгом захлопываются ворота. Пешие – рабы и рабыни города – бегут за нами с факелами и мечами.

– Что это, Творец милостивый? – вопрошает чья-то голова, некстати высунувшаяся в окошечко калитки.

– Настоящий Лев, настоящий Творец! – рявкает наш волк в ответ. – Спи, брат, а то не уснуть бы тебе навеки!

Пеший ночной патруль сталкивается с нами на подлёте – в переулке двум отрядам не развернуться:

– Кто едет?! Велик Творец над нами!

– Вернулся Лев! – чеканит Шуху, как отзыв на пароль.

– Наш Лев – во Дворце! – в голосе волка слышится, скорее, страх, чем негодование.

– Тискает бесплотного военного советника перед сном! – неожиданно звонко и насмешливо выдаёт девичий голос.

– Какая сука это сказала?!

– Прочь с дороги, пёс – будущее идёт!

Грохает выстрел – и клинки вспыхивают отсветами факельного пламени. Трубно вопит раненый верблюд – и раненый человек выдыхает проклятие своему сопернику. Верблюды, посылаемые вперёд, сминают и топчут патрульных. Кто-то кричит: «Братья, да как же это!..» – и крик обрывается на вдохе. «Анну это, Анну! – раздаётся панический вопль. – Анну проклят Творцом!» – и высокий сильный голос женщины или бесплотного яростно возражает: «С нами Анну – с нами Лев!»

– Ой, псы!

– В сторону, мразь! Лев идёт!

Мой верблюд наступает на мягкое, фыркает и несётся дальше. Марина где-то впереди – а рядом со мной Ри-Ё и Кирри, их глаза горят. Элсу кричит под самым ухом: «В преисподнюю, в преисподнюю!», – секунду я вижу ярко освещённое нервное лицо Ви-Э и отблеск на её мече, потом мимо меня проносятся волчицы верхом. Мир сыпется на части – подозреваю, что качество записи – ни к чёрту.

Базарная площадь – благословенное свободное пространство. Здесь есть, куда отступить, есть, откуда стрелять, и есть, за чем укрываться – из хорошенького павильона из реечек и пёстрой ткани в нас палят из пистолетов. Татуированная девочка швыряет в павильон факел прежде, чем ей успевают приказать или запретить – сухое дерево и ткань вспыхивают тут же, сверху донизу.

Дикий вопль втыкается в душу.

– Анну, Анну, я за тебя! – кричит дворцовый волчонок и бросает пистолет.

Верблюды сносят лотки под навесами; в меня летит что-то круглое и тёмное, я шарахаюсь – но это не голова, а какой-то плод, который раскалывается на брызнувшие части. «Братья, братья – не надо!» Под ноги верблюдам кидаются обезумевшие куры из опрокинутого вольера. «Мама!»

– Смерть Анну! За Льва Львов!

– Анну – Лев! За будущее!

– Будь прокляты богоотступники!

Волки ломают двери лавки оружейника – и двери вдруг распахиваются. «Братья, возьмите всё – детей оставьте!» – оружейника отталкивают с дороги. Рыдает женщина, лязгает металл, что-то падает и сыпется.

Что-то горит. Вопли. Треск дерева.

– Будьте вы прокляты!

Я окончательно перестаю понимать, что происходит – стараюсь только не путаться у бойцов под ногами, но наши, кажется, всё понимают отлично. В их действиях чувствуется торопливая деловитость – я вижу, как Анну одним жестом посылает группу бойцов к горящему строению, как они выбивают двери и выламывают решётки на окнах. Люди вываливаются наружу, задыхаясь и кашляя – бог мой, женщины!

На них – дымящиеся лоскутья. Девчонка, выкашливая душу, падает на колени – косички шаоя рассыпались по голой спине. Крыша рушится с треском – если внутри кто-то остался, то они пропали.

Рядом со мной из темноты и общей неразберихи возникает неожиданная группа очень юных мальчишек с косами и тёмными мулатскими мордашками нори-оки – Кирри спрыгивает с верблюда, они окружают его, тормошат, расспрашивают – я не понимаю. Язык нори-оки, слишком примитивный, с незнакомыми корнями – им надо заниматься отдельно…

Город вздрагивает от пушечного выстрела. И – ещё раз. И ещё. И нори-оки зачарованно смотрят в небо, а волчица говорит у меня за спиной:

– Дворцовую стражу подняли по тревоге.

Чангран воняет гарью – сгоревшим деревом, мясом и тряпками.

К Анну подходит Марина. Её лицо вымазано копотью, она вкидывает церемониальный вассальский меч Кши-На в ножны, говорит:

– Дорогой Львёнок, вам необходимо взглянуть туда, – и показывает на крышу дома, почти вплотную прижавшегося к базарным рядам.

Анну смотрит и щурится.

– Там что-то движется?

Ах, ты! Мы с Мариной видим в темноте, как полагается инопланетным киборгам, а наш полководец – нет! А ему надо, надо посмотреть, она права: парочка диверсантов наблюдает за нами, прижавшись к выступам стены. На них, насколько я могу разобрать, капюшоны синих.

– Темно, как в кишках дракона! – фыркает Эткуру. – Не разберу, человек или кошка у отдушины!

– Синие, – говорит Марина.

– Плохо, – говорит Анну. – Плевать, – и поворачивается к своим людям. – Надо загородить въезд на базар со стороны Дворца любыми обломками – и тащите пушку с Сигнальной Башни!

– Ядер нет, – говорит Кору.

– Ядра были у ворот. Немного, но шум будет, – Анну усмехается. – Весело будет.

Наши строят баррикаду. Нори-оки под руководством Кирри им помогают – где-то они раздобылись оружием. Я передаю кому-то тяжеленные мешки – наверное, с мукой. Рядом со мной полуголая девчонка с косами, она таскает ящики, всё ещё кашляя. Волчицы с пистолетами и ружьями занимают удобные позиции за штабелями ящиков и тюков. По улицам Чанграна грохочут копыта боевых коней.

Олу, Шуху, Чикру и Лотхи-Гро катят пушку. Лотхи-Гро почти не хромает.

Отряд дворцовой стражи, поднятый по тревоге, осаживает коней у баррикады. В факельном свете они – как на ладони, и наши волчицы стреляют. Залп отбрасывает нападающих назад.

– Твари! – зычно орёт кто-то на той стороне. – Лев Львов приговорил Анну к смерти! И все, кто с Анну – вы все умрёте!

– Приди и убей! – кричит Зушру насмешливо. Волчицы звонко хохочут.

– Тебя освежуют живьём, шлюха! – уязвлённо отвечает волк из Дворца.

Наши хохочут и свистят. Кто-то стреляет поверх голов.

– Уезжай, если хочешь жить! – кричит Элсу. – Это я говорю, Маленький Львёнок, преданный Львом! Уезжай и скажи Льву – Анну вызывает его на бой! Мы с Эткуру не можем бросить вызов, потому что верим в Творца и не прольём родной крови, а Анну может!

Падает тишина.

– Как у него язык повернулся… – говорят по ту сторону баррикады – резко снизив тон.

– Во времена Линору-Завоевателя каждый воин львиной крови мог защитить честь в бою, – кричит Элсу. – Каждый мог вызвать хоть самого Линору, если считал себя правым! Лев предал нас всех – Анну хочет защитить честь всех униженных!

– Гнилой, засохший обычай! – кричат с той стороны. – Его никто не помнит!

– А честь и веру кто-нибудь помнит?! – рявкает Анну.

– А как насчёт клятв и верности, брат?! – издевательски орут с другой стороны. – Предатель! Убийца! Лжец!

– Анну Льва Львов предал!

– Вы, псы лживые, трусы, вы просто не смеете передать вызов! – кричит Элсу в отчаянии и заходится кашлем.

– Львёночек, игрушка Барса! – глумливо хохочут наши противники. – Ты цел ещё? Барс тебя трогал прямо так? Ты ему позволил, да?

Элсу стискивает зубы, рвётся вперёд, его останавливают Кору и Мидоху, он задыхается от ярости и кашля:

– Шелудивый пёс, грязная гадина! Сделай это со своим отцом!

– С Львёнком говоришь, мразь! – выкрикивает и Эткуру, не на шутку задетый. – Не дошло, что ли?!

Юу краснеет, сжимает кулаки: он уже слишком хорошо понимает лянчинский.

– Так это правда! – свистят с той стороны. – Мятеж северных подстилок! Шлюха Льва на бой вызывала?!

– Эй, Анну! Вы всех предательниц и рабынь с собой прихватили? Говорят, кто-то из шлюх вами побрезговал!

– У них – еретички, у них – дикарки, у них – грязные северянки, которые там, в Кши-На, себя проиграли! А ослиц и верблюдиц у тебя в подружках нет, Анну?

– Анну, а ты со всеми спал?! Со всеми своими шлюхами?! А с бесплотными? А как? А-ха-ха!

Последняя попытка договориться летит к чёртовой матери. Анну взмахивает рукой – залп! Оттуда стреляют. Отсюда – разворачивают пушку. Грохот и дым, вопли и лошадиный визг.

Стреляют в ответ. Пули врезаются в доски и мешки. Лохматая девчонка вскрикивает и роняет пистолет. Пушечный выстрел – я на миг глохну; ядро врезается в стену где-то далеко, сыплются осколки и обломки. Наши поднимаются в рост – бой за баррикадой переходит в рукопашную.

Мне приходится прикладывать нешуточные усилия, чтобы не дёрнуться за своими друзьями. Я потерял из виду Марину. Я вижу, как Ри-Ё и Кирри рубятся спина к спине: у Кирри – не стеклянный нож, а тяжёлый лянчинский меч, но его приёмы боя отдают не Лянчином, а нашими родными осинами. Я вижу, как тело убитой волчицы катится по баррикаде и падает на мостовую. Кору и Мидоху тащут обмякшее тело Элсу к баррикаде, и Кору стреляет через плечо в того, кто пытается помешать. Анну, Эткуру и Шуху убивают направо и налево. Ви-Э стреляет из двух пистолетов, бросает оба и выхватывает меч – я размахиваюсь и швыряю кусок кирпича в того, кто целится ей в спину – стрелок роняет пистолет, хватается за голову. Чужой волк наносит стремительные смертельные удары всякому, кто приблизится – и Чикру стреляет ему в голову, а другой волк всаживает меч ей в живот – и тут я уж ничем помочь не могу…

Я встречаю Кору и поднимаю её принца, лёгкого, как все юные нги, чтобы перенести его через баррикаду. В первый момент не понимаю, что с ним – ощущаю только, что он тёплый; миг спустя вижу дырочку в куртке с правой стороны груди, маленькое пятно крови вокруг. Пуля в лёгком. Мидоху перезаряжает пистолет. Кору опускается на колени рядом с Львёнком, заглядывает мне в лицо с отчаянной надеждой:

– Ник, все говорят, ты – колдун… Пожалуйста, пожалуйста…

Пожалуйста… Я же не хирург. Ему нужна земная клиника, операция… да военно-полевая хирургия северян тоже пригодилась бы! Я читал статистику Учителя Тко-Эн, основателя военно-полевых госпиталей нового типа, с использованием антисептических средств: после операции по извлечению пули выживают до семидесяти процентов раненых. А Лянчин, чтоб ему…

Кору тискает руку Элсу, гладит, кусает губы:

– Ник, я всё для тебя сделаю, только помоги!

И я делаю всё, что могу. Стимулятор, иммунопротектор… больше у меня для Маленького Львёнка ничего нет. Врач нужен.

– В Лянчине есть приличные лекари? – спрашиваю я. – Нам нужен хирург. Пусть извлечёт пулю, с остальным я справлюсь и сам, обещаю.

Кору и Мидоху переглядываются – Мидоху срывается с места, пропадает в дымной темноте. И я вдруг понимаю, что стало гораздо тише.

Бой, как будто, закончен. Мы победили?

– Ник, ты цел? – кричит мне Анну. – Да? Хорошо, посмотри, можно ли помочь Винору!

Винору перелезает через штабель ящиков, чуть не падает, его подхватывают Зушру и Анну. Кровь течёт – пуля прошла навылет, вырвав кусок плоти из бедра; это для меня проще и для Винору легче.

Илья снабдил меня пластырем, пропитанным антисептическим и регенерирующим составом. Я останавливаю кровь, заклеиваю рану несколькими полосками пластыря. И соображаю, что нахожусь в центре импровизированного госпиталя.

Ко мне несут раненых, наших и чужих вперемешку. Ри-Ё и Кирри приносят мне воды из колодца, кипятят ее на костре в закрытом крышкой медном котелке – а потом подают препараты и инструменты, как полагается ассистентам. Я заклеиваю резаные раны, останавливаю кровотечения, колю стимулятор. Дворцовый волк с разбитой головой бормочет, пока я стираю кровь и копоть: «Ты что, не видишь – я истинному Льву служу, а не твоему Анну, язычник ты? Лучше бы сразу добили…» Ви-Э, вытирая мокрым платком горящее лицо, улыбается:

– Зачем нам убивать тебя? А вдруг ты одумаешься, миленький? Жаль убивать того, кто может начать думать, верно?

– Слабаки! – фыркает волк. – Жалко им… овцы вы… что ещё взять – подстилки!

Эткуру, изменившись в лице, замахивается мечом – и Ви-Э перехватывает его руку:

– Нет, Лев, нет! Он заставляет тебя сделать подлость – раненого добить! Ему легче умереть, считая себя правым, чем жить и думать, что он ошибался. Тяжело думать, солнышко…

Эткуру выдыхает, вкидывает меч в ножны и порывисто притягивает Ви-Э к себе.

– Убивать бы их… ты же слыхала этих сучьих брехунов! Они ж… твари, гады, не понимают ни пса, а тявкают… – выдаёт тихо и зло.

Ви-Э гладит его по щеке.

– Не надо, Лев. Ты сильный, ты с собой справишься – себя победить тяжело, других – легче… А неблагодарный – всегда слабее великодушного.

Волк, которому я заканчиваю заклеивать рану на голове, багровеет:

– Вы, что ли, великодушные?!

– Да – и с полумёртвыми не воюем! – бросает Анну, проходя.

Неожиданно подсовывается Юу, держа в охапке незнакомого мне юного волка – дворцового, судя по знакам. Голые ноги, кровь… У волка… у волчицы, наверное, надо сказать – очень странное и сложное выражение лица: боль, страх, надежда… Она цепляется за рукава Юу классическим жестом.

– Вот это номер! – вырывается у меня. – Развлекаетесь, Господин Л-Та? С пленными?

Юу мучительно смущён – и в этот момент очень напоминает собственного старшего брата.

– Я не развлекаюсь, – говорит он с досадой. – Это личный трофей, Ник. И вообще – лучше вспомни, чем лечил Сестрёнку, когда она переламывалась!

Волчица молчит, кусает губы, заглядывает Юу в глаза – не понимает кшинасского, ждёт собственной участи. Юу гладит её по голове.

– Ник тебе что-нибудь даст… для облегчения боли, – говорит он по-лянчински.

Я даю ей дышать стимулятором и колю обезболивающее. Юу хочет встать – и девочка, которая ещё только бутон девочки, зачаток в самом начале метаморфозы, хватает его за руку:

– Вернёшься?

Юу улыбается ей:

– Если мы с тобой останемся живы.

И я вижу у его бывшего врага тот самый взгляд, цементирующий будущую связь, парадоксальную близость боя, будто между Юу и лянчинцем произошёл совершенно правильный поединок: этакое выстраданное понимание чего-то, крайне принципиального и землянину мало понятного.

Раненые волки из Дворца смотрят на подругу Юу презрительно – Юу укрывает её плащом и переносит в сторону от них. Они вполголоса разговаривают за грудой мешков, еле слышны интонации, но не слова. Кору дёргает меня за рукав:

– Ник, Маленький Львёнок очнулся!

– Как ты, Элсу? – спрашиваю я, поворачиваясь.

Элсу смотрит на меня и пытается улыбнуться. Тихо хрипло говорит:

– Дышать тяжело. Умираю?

Кору сжимает кулаки. В её глазах горит мрачное пламя – готова в бой и мстить хоть сию минуту, но вдруг спохватывается, смаргивает ненависть и страсть. Остаётся страдающая женщина.

– Не смей, командир. Нам ещё надо победить… мне ещё ребёнка надо…

На расстеленном алом шёлке из какой-то разгромленной лавки лежат рядом Шуху и Чикру. Чикру я ничем не смог помочь, совсем – она умерла мучительно, но быстро; Ри-Ё и Кирри обломали свисавшие через забор ветки цветущего миндаля, чтобы по-кшинасски прикрыть цветами жуткую рану у неё в животе. Любимый командир Чикру убит наповал. Затылка у него нет, а пулевая дырочка во лбу кажется крохотной, совсем не смертельной – не безобразит спокойное лицо.

Мы многих потеряли. А Мидоху где-то пропал с концами – то ли не может найти врача в перепуганном затаившемся городе, то ли убит или в плен попал. А мне нужна помощь профессионала – я вправляю выбитые суставы, накладываю импровизированные шины на переломы, но не умею извлекать пули…

И тут подходит Марина. С ней высокий худой парень, кудрявая вороная грива по плечи, тонкое, умное, совсем девичье лицо, внимательный взгляд – полуодет, в одной рубахе, засунутой под ремень. На плече торбочка.

– Дорогой Ник, – говорит А-Рин, – я нашла вам хирурга. Ваш гонец пропал – и я решила его заменить.

– Я – Инту, – говорит хирург, и голос у него высоковат для бойца. Бесплотный. Очень по-лянчински: какой-нибудь полульвёнок, которому запрещены претензии, но слишком умный, чтобы делать его «игрушкой».

– Спасибо, – говорю я.

– Инту, тут Маленький Львёнок! – тут же говорит Кору.

– Хорошо, – говорит Инту. – Мне нужен свет.

Да, он – профи. Ему тащат факелы, но он мотает головой и велит зажечь зеркальные фонарики со свечами внутри с дверей ближайших лавок и размещает их наивыгоднейшим образом. Он разворачивает кожаный чехол для инструментов и протирает длинные тонкие пальцы шариком сулемы – местный способ дезинфекции. Осматривает Элсу, с тенью улыбки говорит:

– Всё равно, что вырвать зуб, не больнее, не опаснее. Держись за что-нибудь, Львёнок, – и извлекает пулю в фонтанчике крови в течение трёх минут максимум, а после обрабатывает рану, быстро и чётко. Элсу делает осторожный вдох. – Всё, дышишь. Теперь молись Творцу, Львёнок, – и поворачивается ко мне. – Кто ещё?

Элсу смотрит на него с тихой признательностью. Кору, просияв, хватает его за плечо, тянется, кажется, поцеловать в щёку – Инту спокойно, методично как-то, убирает её руку, отстраняется от губ.

– Не касайся без нужды.

Глаза лянчинцев потрясённо распахиваются, даже рты приоткрываются. Элсу шепчет:

– Брат, ты – синий страж?!

У меня тоже отвисает челюсть. Ну да, вот где я видел такие лица – недоделанная валькирия, какой-то особый обряд синих… ничего себе!

Инту кивает согласно.

– Не болтай, Львёнок. Лежи спокойно, – протирает инструменты кусочком чистой ткани и сулемовым шариком. – Творец над нами, мы все – его дети.

Мне приходит в голову дикая мысль: он – один из синих диверсантов, следивших за нами с крыши! Где-то бросил свою куртку с капюшоном, которая характерна в глазах местных жителей, как монашеская ряса! Он тут с какой-то странной, но определённой целью – и она нам вовсе не враждебна, эта цель.

А Инту, тем временем, осматривает девочку-шаоя, рабыню, видимо, освобождённую этой ночью – поймавшую пулю в плечо. Оперирует так же точно, быстро и аккуратно; я ему тихонько завидую. У этого парня, похоже, приличный опыт военной хирургии.

– Спасибо, брат, – говорит шаоя.

– Молись Творцу, как можешь, – отвечает он всё с той же неуловимой тенью улыбки. – Благодари его. Заблуждение Отец простит, ошибку простит – грех не простит. Кто ещё?

– Ты что делаешь среди предателей, синий?! – спрашивает дворцовый волк с обожжённым лицом и шеей. Ему очень больно и он в ярости, хоть и снижает голос.

Я хочу дать ему обезболивающего, но он шарахается от моей руки с шприц-тюбиком.

– Я следую Путём, – невозмутимо говорит Инту. – Ищу бесспорную истину, опровергаю ложные истины, выполняю приказ моего Наимудрейшего Наставника. Тебе нужна помощь?

Волк бросает свирепый взгляд.

– Не от таких, как вы!

Инту чуть пожимает плечами и переключается на юного нори-оки, который убирает окровавленную тряпку с раны, показывая больное место с детской доверчивостью. Лянчинцы не принимают пустынных кочевников-варваров всерьёз – но не Инту.

– И ты придёшь к истине, – говорит он, не слишком заботясь о том, чтобы пациент его понял. – Свобода – часть истины, тебе повезло.

Я замораживаю ожоги девочке-рабыне, одной из тех, кого хотели сжечь вместе с бараком для выставляемых на продажу – и наблюдаю за Инту. Впервые вижу так близко легендарного синего стража: монах – крайне любопытная личность. Я представлял синих иначе.

Анну, похоже, доложили. Он подходит, мрачно смотрит на Инту, сидящего на коленях, сверху вниз.

– Тебя послал Дракон?

– Меня послал Наимудрейший Бэру, – говорит Инту, поднимая глаза. – К рассвету я вернусь к нему, если на то будет воля Творца. На рассвете будет бой, Анну. Сюда перевезут пушки из Дворца, чтобы покончить с вами – думай, что делать. Творец глядит на тебя.

Анну протягивает руку, чтобы поднять Инту за одежду; монах отстраняется, встаёт.

– Ты знаешь о… о северянине, который должен быть в Цитадели? – спрашивает Анну.

Инту кивает.

– Северянин в Цитадели. Молись Отцу, Анну – скоро мы все узнаем истину, – и, повернувшись ко мне, спрашивает. – Больше нет раненых, которым нужен именно я, Ник?

– Пока нет, – говорю я. – Но лучше бы ты остался, если утром будет бой.

– Молись Творцу, – отвечает он. – Прости меня. Мне надо уйти.

У него такой спокойный, строгий и непререкаемый тон, что никто, даже Анну, не возражает. Инту сворачивает своё имущество в торбочку, закидывает её на плечо и уходит в темноту. Его не останавливают.

Анну смотрит на звезду Элавиль, стоящую над луной в чёрных хрустальных небесах.

* * *

Бэру рубился с Киану, любимым спарринг-партнёром, не только братом, но и старым другом.

Невозможно всё время держать собственную душу на цепи: полутренировочные, полушутливые поединки по уставу Синей Цитадели уже незапамятные годы были признанным способом и выражения чувств, и нервной разгрузки. Единственным способом, впрочем. Единственным человеческим в жизни бойцов-ангелов, полезной тренировкой, простительной слабостью, обозначением братской любви.

Кроме боевой формы, особенно необходимой телу, начинающему забывать о юности, Бэру брал из этих боёв на палках или деревянных мечах и парадоксальную пищу для духа – особую близость душ, касающихся друг друга в миг, когда скрещиваются клинки. Спарринги превращали отношения бойцов между собой в нерушимую связь, бестелесную, но бестелесность синих стражей только очищала священный союз поединка от примеси похоти.

Киану вместе с Бэру пришёл в Синюю Цитадель. Они вместе из десятилетних детей, нелюбимых детей, отвергнутых собственными отцами, задёрганных, боящихся взрослых, мира и собственной тени, постепенно вырастали в синих стражей, обретали силу воинов и духовную любовь, не знающую страха. Их дружбе не помешала избранность Бэру; когда Бэру стал Наимудрейшим, а Киану – Наставником юных бойцов, их связь не ослабла, а продолжила углубляться.

Теперь чёлка Киану стала белой, и ямочки на щеках превратились в морщины, и его движения уже не были столь стремительны, как когда-то – да и Бэру не украсило время, но дети и подростки из воспитанников Киану наблюдали за их спаррингом восхищённо. Боевого опыта Наимудрейшего и Наставника вполне хватало на то, чтобы заменить гибкость и скорость юности – а приёмы боя, которыми старые драконы непринуждённо пользовались, и не снились молодёжи.

Их бою помешал посыльный. Он, правда, тактично остановился рядом с детьми, на краю мощёной плитами площадки, в зарослях мальв и плетистых роз – но Бэру заметил его и закончил поединок. Он ждал вестей.

– Новости, брат? – спросил Киану, положив тренировочный меч и вытирая пот с лица.

Посыльный отдал почтительный поклон.

– Вернулись братья из Хундуна. С ними – северянин, о котором говорилось в… гхм… сообщениях Когу ад Норха.

– Очень интересно, – сказал Бэру, улыбаясь. – Посмотрим.

Сообщения – или, скажем, доносы Когу не могли быть лживы от начала и до конца. «Тот самый» – тот северянин-язычник, с которым Анну вступил – или, скажем, собирался вступить в преступную связь. Развратная тварь? Кшинасский шпион? Или?

Бэру мало общался с северянами – в бою синие стражи не брали пленных. Правда среди ангелов Цитадели были бойцы-полукровки, с более светлой, чем у лянчинцев, кожей, а Линсу – даже с такими же светлыми глазами, как у кшинассцев. Смелые, спокойные и надёжные, они, по наблюдениям Бэру, меньше полагались на эмоции, больше – на рассудок. Если эти качества они унаследовали от своих северных матерей, то дух этого народа, пожалуй, нравился Бэру. Но, с другой стороны, полукровки родились и воспитывались в Лянчине…

Интересно, интересно.

Бэру прошёл цветущим садом – любимым местом для молитв, настоящим храмом Творца со сводом из чистых небес, в котором совершенство творения было особенно заметно – и направился в свои покои. На террасе, увитой плетистыми розами, его дожидались бойцы, вернувшиеся с задания, а с ними был северянин.

«Творец мой оплот, – мелькнуло у Бэру в сознании, – да это же ребёнок!»

Ознакомившись с письмами Когу, Бэру представлял себе Ча лощёным придворным красавчиком, вроде Львят, постоянно ошивающихся во Дворце Прайда, разодетым, самодовольным, роскошным – а перед ним стоял худенький хрупкий юноша небольшого ростика, бледный, с заострённым усталым лицом, большими бесцветными глазами в длинных бесцветных же ресницах, с толстой растрёпанной косой цвета выгоревшего ковыля. Пустынный мышонок. Одетый в видавшую виды шёлковую рубашонку, узкие штаны и высокие сапоги. И на шее у него, на шнурке – поразительно не к месту – болталась парочка священных серебряных скорпионов, Стрелы Небесные.

Вот этот мальчик – роковой растлитель?!

– Ты вправду Ча? – спросил Бэру, уверяясь в том, что его бойцы не ошиблись.

Северянину с такой внешностью полагалось бы разрыдаться от ужаса и пасть к ногам Бэру – но он спокойно улыбнулся и отвесил условный языческий поклон.

– Я вправду Ча, Глубокоуважаемый Учитель Бэру, и ваше любезное приглашение к беседе – большая честь для меня, – сказал он по-лянчински, почти без ошибок, но слишком раздельно проговаривая слоги в длинных словах. – Я достаточно слышал о вас от людей, достойных доверия, чтобы исполниться восхищения ещё до нашей встречи.

Бэру выслушал эту смесь лести с легчайшей, едва ощутимой иронией или даже насмешкой, жалея, что ему не приходилось раньше разговаривать с северянами: он не понимал, черта ли это национального характера или личная особенность – вот так обратиться к чужому, врагу, да ещё и на его территории. Взглянул на Ча. Ни в его позе, ни в выражении лица, ни в тоне не ощущалось ни тени страха или скованности. Он вёл себя, как дома. Самообладание? Смелость? Глупость?

– Странный парень, – сказал, оценив взгляд своего Наимудрейшего, Динху, старший в группе бойцов, прибывших из Хундуна. – Когда пришёл в себя, он и перед нами извинился за причинённые неудобства. За то, что Хичлу в челюсть врезал. Сказал, что нам стоило его пригласить, и он пошёл бы. По нему вообще непонятно, серьёзно говорит или нет.

– Пошёл бы? – усмехнулся Бэру. – Накануне войны?

– Разумеется, Учитель, – сказал Ча. – Чтобы в меру моих ничтожных сил попытаться её предотвратить.

– Вот как… – ребяческая наивность или способ делать политику?

– Мой Государь, которого Львята называют Снежным Барсом, хочет мира, торговли, учёных бесед – но не войны, – пояснил Ча. – И с ним согласен мой друг, Уважаемый Господин Анну. Львёнок Анну, который всё понимает, – снова эта насмешливая полуулыбка. Да, странный.

– Друг-Анну… какие у тебя отношения с Анну?

– Позвольте сказать это лично вам, Учитель, – сказал Ча с виноватой миной, указав взглядом на бойцов. – Беседа принимает слишком личный характер.

Ничего себе, подумал Бэру, отсылая бойцов движением руки. Он что ж, пытается осторожно мной командовать? Тонкие пальчики, в которых он непринуждённо держит тяжёлый меч?

А Когу-то, пожалуй, был прав. Внешность обманчива. Ладно, что дальше?

– Мы одни, – сказал Бэру, когда бойцы удалились. – Ты не ответил.

– Об Анну? Люблю его, – сказал Ча просто.

Ответ слегка сбил Бэру с толку. Ча сказал об Анну, как говорили друг о друге синие стражи, обозначая простое и честное чувство, не измазанное мирской грязью. Аристократы, занятые вечной битвой за статус, вообще старались не употреблять этого слова применительно к человеку – в устах Львёнка или волка в нём слишком слышалась похоть и покушение на чужую волю.

Когда мирской человек говорит «люблю», надо слышать «жажду подчинить себе», «хочу, чтобы принадлежал» – и, в конечном счёте, «надеюсь сделать рабыней». Произнести такое вслух означает раскрыться, выдать себя, дать потенциальной жертве возможность принять меры. Говорят о любви с другой интонацией.

С эхом будущей атаки в голосе. Но в голосе Ча слышалось не эхо атаки, а тихая печаль, как у синих братьев. Если это тоже способ делать политику, то тонко, однако…

– Мои люди считают, – медленно сказал Бэру, рассматривая лицо Ча и изучая его реакции на любое произнесённое слово, – что с целью предотвращения войны вся ваша весёлая компания затевает государственный переворот. И что всё как-то само собой идёт к тому, чтобы назвать Анну ад Джарата претендентом на Престол. «Люблю» применительно к будущему узурпатору – это многообещающе.

– Я знаю, – сказал Ча так же просто и кротко. – Полагаю, с вами можно говорить прямо. Да, он собирается узурпировать власть. Да, ради мира и ради честных лянчинцев, с которыми в настоящий момент, простите мне грубое слово, Учитель, обращаются хуже, чем кшинасские крестьяне с тягловой скотиной. Разве человек, поднимающий братьев с колен, не стоит любви?

Ничего себе, подумал Бэру. Как же эти дети видят… и у них хватает юной непосредственности и прямоты не только говорить об этом вслух, но и пытаться что-то изменить, даже смертной ценой… Забавно, однако, беседовать с маленьким язычником о добродетели.

Предотвратить войну… Маленький Анну может попытаться предотвратить войну – и это было бы исключительно благим делом. Мятеж в Аязёте – неподходящий момент для того, чтобы вести армию на север. Не хватало того, чтобы восстали и другие города, которых Прайд держит лишь силой! Да, он на верном пути, Анну, «поднимающий братьев с колен»… Бэру подумал о Линору-Завоевателе, о Завете и Пути Синей Цитадели – служить Лянчину, а не тому, кто в настоящее мгновение волей судьбы занимает Престол. Пути Творца неисповедимы – и если Творец даёт Анну власть и силу…

– Значит, ты говоришь о братской любви… – подумал вслух Бэру, и Ча ответил на его мысли, выбив в реальность из размышлений:

– Нет, Учитель. О плотской.

Бэру ощутил тяжёлое разочарование.

– Я не понимаю, – сказал он с досадой. – То ты говоришь прекрасные слова о будущем, когда братья встанут с колен, а то вдруг сообщаешь о похоти, толкающей тебя на предательство! Зачем ты в Лянчине, двойное зло? Кому ты служишь?

Северный мальчик удивился. Моргнул, мотнул головой.

– И я не понимаю, Учитель. Любовь и предательство – несовместимые вещи.

– Плотская любовь и предательство, – уточнил Бэру, чувствуя досаду от того, что разговор всё время сворачивал с политики на какую-то мирскую мерзость. – Анну знает о твоих грязных мыслях?

– Анну знает. Но отчего же они грязные? Я намерен сражаться рядом с ним, пока он не победит, а после нашей победы – если доживу до неё и если вы, Учитель, не прикажете скормить меня собакам за слишком прямые речи – так вот, после победы собираюсь сразиться с Анну, как подобает честному человеку.

– Честному язычнику.

– Честному Юноше. Я перешёл последнюю черту, Учитель?

Бэру усмехнулся.

– Интересно. Ты, значит, намерен сражаться вместе с Анну за то, что вы считаете благом, а потом попытаешься сделать своего боевого товарища и брата рабыней, а его волков лишить нового Льва? Это при том, что вы, как утверждается, думаете о справедливой власти? Чьей? Вот запутанная языческая логика, которая всегда ставила в тупик правоверных!

Ча подошёл поближе, глядя на Бэру снизу вверх – и его взгляд показался Бэру чистым и прямым, как взгляд синих неофитов.

– Моя логика кажется вам запутанной, Учитель, потому что я не сообщаю исходных посылок, – сказал язычник. – Поединок за любовь в моей стране всегда происходит между равными… или почти равными противниками. Мы знаем друг друга на мечах, Учитель. Мы – в общем равные противники. Но Анну победит.

Бэру смахнул чёлку со лба.

– Если вы равны в бою, то почему ты так уверен в этом?

Ча откровенно улыбнулся, отчего его лицо сделалось совсем детским.

– Я решил.

– Жертва выше моего понимания.

Северянин вздохнул и заговорил снова.

– Мне жаль, Учитель. Я пытаюсь донести до вас мою любовь к вашей прекрасной стране, которую сейчас держат под ярмом, и к её бойцам, которых бросают умирать от боли и стыда, моё страстное желание всё изменить… и… вы старше, Учитель, я говорю вам, как старшему. Я хочу получить Анну – и я хочу, чтобы он был счастлив: умно ли любящему делать любимого несчастным? Я хочу, чтобы у нас были общие дети. Я хочу, чтобы у нас было право касаться друг друга без стыда. Вдобавок я осознаю, что желаю боевого командира и будущего Льва. Я вижу один-единственный способ всё это получить: я должен проиграть поединок – и я его, конечно, проиграю. Оступлюсь. Поскользнусь. Сделаю ошибку. Анну, в конце концов, физически сильнее и имеет боевой опыт, а я всего лишь придворный франтик с претензиями, как сказал однажды Брат моей Государыни…

Бэру смотрел на маленького северянина и поражался силе духа и силе страсти – мирской страсти, помноженной на жертвенную чистоту синих стражей. Это – не лянчинское, да. И если предположить, что это – кшинасское… Бэру смотрел на него и чувствовал странное сожаление, то, которому нет места в душе синего стража – тоску о немыслимом в подлунном мире человеческом идеале, парадоксальным образом воплотившемся в словах язычника.

– Анну возьмёт, а я отдам всё, что возможно, – продолжал Ча искренним тоном ребёнка на исповеди. – Он должен быть свободен. Ради себя, ради нас, ради Лянчина и ради мира. Ваши люди, Учитель, рассказали вам о наших боевых подругах, о сёстрах Анну? Так вот, лично я намерен сражаться ещё и за то, чтобы никто не смел унижать мать воинов. Мать производит дитя на свет, кормит его молоком, учит стоять на ногах и держать щепку, как потом он будет держать меч. На этом мир стоит, но если об этом попытаются говорить мужчины, трясущиеся за собственный статус в глазах женщины, люди, вроде воспитанных здешней давней тиранией, могут поднять их на смех.

– А к женщине прислушаются? – спросил Бэру, отмечая, как каменеет его собственное лицо.

– Прислушаются к послу, который выбрал роль подруги Льва. Сам. Добровольно. Я верю Анну, я верю, что он не предаст меня, как и я не могу предать его. Мы вернём в Лянчин любовь без страха и стыда, завещанную людям Творцом, Учитель. По-вашему, это достойно? – спросил Ча, заглядывая Наимудрейшему в глаза.

Бэру слушал, чувствуя незнакомую боль в душе. Как, по-моему, это достойно? О чём вообще говорит этот нелепый ребёнок – с бесплотным?! О плоти, о женщине, о родах, о младенцах… о том, что бойцы, священники и владыки вырастают из младенцев, а младенцы – плод женского тела. О том зле, обиходно называемом добром, которое сожгло наши души и наше детство. Вот что мудрый Когу имел против этого мальчика с чистыми глазами – он заставляет сомневаться! Своей болтовнёй мальчишка заставил усомниться в себе Синего Дракона! Это же больно, бездна адова! Больно сомневаться! Синие стражи не знают сомнений – и оттого непобедимы и неуязвимы, слово Завета заставляет замолчать могучих мужей – и вот маленький бледный мышонок…

Когу прав. И Лев Львов прав. Анну и Ча – нарушители всего, что только мыслимо нарушить. Упаси Творец, власть окажется в этих тонких пальчиках – всё Мироздание поползёт по швам… Анну – смутьян, которого не устраивает существующий порядок вещей, Анну со своими сомнениями и кодексом чести не ко двору в Прайде, а этот мальчик – кусок его души, оазис в пустыне жизни, колодец, священная вода для него. Его языческий фетиш – хоть и носит знаки правоверных.

По сути безбожник. Без страха перед Творцом. И без страха перед сильными. И даже больше – без страха перед потерей статуса, без последнего страха, который должен быть сильнее страха смерти. Вот что Когу имел в виду. Им нельзя управлять. И Анну будет невозможно управлять – если этот мальчик останется с ним, как щит у его сердца и разума.

Есть очень лёгкий способ покончить с ересью Анну, подумал Бэру, содрогаясь от отвращения к себе. Кожа этого бледного мальчика, завёрнутая в штандарт Анну и отосланная ему с синим братом. Возможно, ярость и жажда мести придаст Анну сил для последней битвы с Львом Львов, но больше никаких перемен не будет. Анну убьёт Льва и станет Львом – а Мироздание останется на месте. Лянчин соберётся с силами, Анну наступит на горло любому недовольному – о, у него будет много ненависти и возможностей! – а потом, возможно, придёт время для вымечтанной нынешним Львом войны с севером. Если не Анну, то его дети сотрут Тай-Е в щебень. И порядок вещей останется прежним – Анну только вычистит его.

Вместе с маленьким Ча я убью Льва и убью сомнения, думал Бэру. Я убью вместе с ним ересь Анну. Я сделаю благое дело.

Я убью варварскую свободу севера. Северную искренность, вызывающую вспышки острой боли. Готовность к жертве не ради священного искуса, а ради плотской любви. Жертвенность – свойство любви духовной, не мирской. Жертвенность останется там, где ей быть надлежит – в Синей Цитадели. А мир останется там, где ему быть надлежит.

В повиновении, порядке и… ну да, в рабстве. Свободны были волки Линору-Завоевателя – до тех пор, пока их не поработила ими же и созданная империя; теперь и Лев – раб своих рабов. А свобода Кши-На – дело времени. Мы распространим рабство, повиновение и порядок вместе с Истиной. И как же это просто! Мешает лишь мышонок, которого можно раздавить в кулаке – он не успеет ни пискнуть, ни укусить… Этим мы спасём и Синюю Цитадель тоже – от сомнений, которые режут, как закалённое стальное лезвие…

– А кстати… – Бэру уже принял решение, от которого ледяная игла застряла под лопаткой, но решение вовсе не обязательно было осуществлять сию же минуту. Надо было выяснить ещё один вопрос, последний. – Рэнку, Соня – он с вами?

Рэнку надо забрать оттуда. Рэнку будет наш, мой, подумал Бэру. Теперь, когда Лев не помешает это сделать, я заберу мальчика, который станет моим воспитанником и преемником. Рэнку должен ненавидеть и презирать и Прайд, и Львят-смутьянов, и всю эту северную свободу, причиняющую страдания…

– Рэнку пребывает в Обители Цветов и Молний, – сказал Ча, и его глаза влажно блеснули. – Он оставил мир по доброй воле, с помощью женщины, которой доверял, как сестре… потому что ему было невыносимо вернуться домой. Мы развеяли его пепел в расцветающем саду – и Анну поклялся, что никогда не позволит так унижать человека, наделённого высокой душой, а Львята Льва плакали и жгли бумажные цветы. Мне жаль, Учитель – но Лянчин причинил Рэнку столько боли, что он предпочёл навеки остаться в Кши-На.

– Рэнку хотел быть синим стражем, – вырвалось у Бэру. – Почему же…

– Он выбрал, – сказал Ча. – Не стоит обсуждать или осуждать выбор того, кто страдал больше, чем заслужил, Учитель. Я даже не скажу, что вы должны были помочь ему – потому что и я не в праве осуждать. Вы ведь не принадлежите себе?

Бэру скрипнул зубами. Я заикнулся – и замолчал, как только мне приказали молчать, подумал он. Повиновение и порядок, будь оно проклято! Забавно, забавно: считать себя воплощением благородства, Чистым Клинком, благо это прозвище дал, так сказать, народ – и ощутить себя трусом, подлецом и предателем одновременно перед чистыми глазами языческого мальчишки, который ради своих прекрасных иллюзий оставил свой дом и отправился на смерть… Чудесно, нечего сказать.

– Ты умрёшь сегодня, – бросил Бэру, щурясь. Как оплеуху. Что теперь скажешь?

– Жаль, – тихо сказал язычник, опуская голову. – Как жаль…

– Что сразиться с Анну не выйдет? – Бэру с удивлением услышал в собственном голосе отвратительное злорадство – и его снова замутило.

– Анну говорил мне, что вы – благословенный клинок, который сам выбирает себе руку, – сказал Ча, разглядывая букашку, ползущую по половице. – Он не сомневался, что вы выберете руку Творца, Учитель, а вы, мне кажется, готовы выбрать руку мёртвого Льва, – Ча поднял глаза, полные слёз, и Бэру вдруг с ужасом подумал, что эти слёзы вызваны не страхом, а жалостью или, точнее, действительно, сожалением. О жизни – и о нём. Творец мой оплот, разочарованием, тяжёлым разочарованием! – Быть оружием мертвеца против живых – разве это достойная участь, Учитель?

– Ты понимаешь, что с каждым словом приближаешь смерть? – спросил Бэру.

– Да. Я вижу, вам тяжело меня слушать, Учитель. Я тоже исходил из неправильных посылок – мне казалось, что вы не станете убивать говорящего правду. Простите, – закончил Ча кротко.

Бэру прокусил губу насквозь, ощутив солёность собственной крови.

– Ты хоть представляешь себе, что чувствует человек с содранной кожей? – спросил он наотмашь.

– Смутно. У нас в Кши-На так не казнят даже убийц… но догадываюсь, конечно… А вы хотите причинить боль мне или Анну, Учитель? – вдруг спросил Ча тоном спокойного понимания. – Неужели они все настолько ошибаются в вас, а вы можете делать правильные политические подлости в духе мёртвого Льва? Или… это месть лично мне?

– Шису! – рявкнул Бэру, поворачиваясь на каблуках.

На террасу вошёл брат из караула и склонил голову, ожидая приказаний. Ча вморгнул слёзы и посмотрел вопросительно.

– Шису, – приказал Бэру, чувствуя, как потихоньку отлегает от сердца, – отведи северянина наверх, в свободную келью. Пусть ему дадут поесть – и присматривай, чтобы он не шлялся по Цитадели!

– Благодарю, Учитель, – сказал Ча, и Бэру снова послышалась тень насмешливой улыбки в его голосе. Вот же дрянь, подумал Бэру с какой-то даже нежностью, а Ча продолжал. – Простите, я не выбрал момента сказать, как меня восхищает сад Цитадели. Столь прекрасных мальв я не видал никогда.

Он отдал поклон и вышел за Шису походкой рассеянного ребёнка, а Бэру, слизывая кровь с губы, остался думать.

Запись №148-03; Нги-Унг-Лян, Лянчин, Чангран

Чангран горит. Чёрный чадный дым заволок горизонт, встаёт над городской стеной грибовидной атомной тенью. Синяя Цитадель ощетинилась ракетным комплексом – и я отчётливо вижу, как ракеты наводят в сторону нашего походного госпиталя, нескольких стандартных палаток из брезента цвета хаки, с красными крестами. Меня трясёт от ужаса и беспомощности. Анну смотрит в бинокль в сторону Дворца, откуда, пыля, идёт колонна БТРов. Юу говорит: «Не прикидывайся, Ник. Ты прекрасно знаешь, что нам нужны молнии, которыми вы, полубоги, располагаете. Трусишь, да? В тылу отсидеться хочешь?» Ар-Нель, неожиданно роскошный, в расшитом кафтане по щиколотку, с длинными серьгами в ушах, увешанный ожерельями и браслетами, как дома, крутит в пальцах веточку цветущего миндаля и говорит, презрительно воздев глаза и обращаясь к потемневшим небесам: «Ах, драгоценный Л-Та, вы же знаете, что Кодекс Этнографического Общества предписывает милейшему Вассалу Нику позицию полного невмешательства ни во что! Какие молнии, оэ! Нет у землян молний. Спутники с ядерными зарядами на орбите, вероятно, есть, но бластеров у них тут нет, я вас уверяю…»

Кто-то гладит меня по щеке – и я словно с высоты падаю.

Небо начинает светлеть – прозрачный предрассветный полумрак. Прохладно. Отчаянно несёт гарью. Тело ломит, особенно шея – я, оказывается, лежу на полупустом мешке с зёрнами «кукурузы», ласково обнимая обломки ящика. Рядом со мной – Марина и Ри-Ё, в одежде, перемазанной копотью, с осунувшимися усталыми лицами.

– Я что, спал, что ли? – глупо спрашиваю я, ощущая прилив бесконечного счастья.

Марина улыбается, кивает. Ри-Ё говорит, протягивая расписную глинянную чашку с надбитым краем:

– Учитель, хотите сяшми? Надо просыпаться, простите меня. Господин Анну говорит – скоро будет бой.

Только сяшми мне сейчас не хватало… Я тру глаза, Ри-Ё отставляет чашку, придвигает миску и берёт кувшин с водой. Я умываюсь и постепенно начинаю соображать.

Почти все мои пациенты спят. Раненых больше, чем мне казалось; когда мы успели всем помочь – не постигаю… Волки притащили сюда, к базарному трактиру, тюфяки из тюфячной лавки и какое-то тряпьё разной степени ценности – госпиталь выглядит, как лагерь беженцев. Кирри по третьему кругу замораживает ожоги и колет обезболивающее нашим обгоревшим; среди них – и тот самый дворцовый волчара, с которым мы сцепились ночью. Он притих, устал от боли и больше не отказывается от помощи. Соотечественники Кирри спят в куче, как котята, сложив друг на друга руки-ноги. Подруга-трофей дремлет на коленях у Юу, сцепив руки у него на пояснице. На ней – чистая рубаха, её ноги прикрыты вышитой занавеской, Юу гладит её по плечу и смотрит с болезненной нежностью, которой, казалось бы, на войне совсем не место. Да этой парочке вообще здесь не место! И Элсу, спящему тяжёлым сном лихорадящего рядом со своей бессменной телохранительницей Кору – тоже! Интересно, здесь у нас тыл?

И надолго ли?

– А где Анну? – спрашиваю я.

– Расставляет своих людей, – говорит Марина. – Эткуру и Ви-Э с ним. Ему нужны все; видишь, оставил тут только раненых и северян. Боится за послов… впрочем, Дин-Ли с ним. Я сама задержалась только потому, что за вас как-то неуютно. Мы в самом центре событий. Трудно быть уверенной в чём бы то ни было… Хочешь поесть?

Я не уверен, но киваю. Марина разворачивает кусок полотна, вытаскивает пару лепёшек, пахнущих гарью, и сильно пахнущую гарью копчёную козью ногу. Ри-Ё разливает в разнокалиберные чашки сяшми из вместительного и очень изящного чайника тёмной глины, с прихотливым рельефным орнаментом в виде цветочных гирлянд. Сяшми тоже отдаёт гарью – что делает благородный напиток уж совсем нестерпимой гадостью. Подходит Кирри, присаживается на корточки и отрезает кусочек мяса стеклянным ножом. Ри-Ё подаёт очередную чашку сяшми Юу, тот выпивает залпом. Просыпается лянчинка, облизывает губы – мы даём ей воды со стимулятором, она жадно пьёт. Я смотрю на неё: метаморфоза идёт на всех парах, на удивление хорошо, будто у них с Юу был тщательно спланированный поединок по страстной любви. Она украдкой ощупывает сквозь рубашку собственную грудь; вид у неё трогательно беззащитный и несколько потерянный. Юу что-то шепчет лянчинке на ухо, и она прижимается к нему, зажав его одежду в кулаки. Они откусывают от одного куска лепёшки и пьют сяшми из чашки Юу.

– Умная, – негромко и одобрительно говорит Кору. – Вот я была та ещё дура…

В городе страшно тихо. Мне кажется, что я слышу какие-то далёкие звуки, но это, вероятно, только кажется. Самый тихий час, последний перед рассветом. Ловлю себя на мысли, что страстно не хочу, чтобы он кончался. Я боюсь за своих друзей. Я впервые в жизни вижу войну изнутри – и она уже надоела мне до невозможности. Я её ненавижу.

Слышатся шаги. Кто-то оступается на обломках баррикады.

Кору фокусным движением вытаскивает из-за спины пару пистолетов.

– Не надо, – говорит Марина. – Это Дин-Ли.

Кору кладёт пистолеты рядом с собой. Дин-Ли возникает из-за закопчённой стены, как привидение. Кланяется так светски, что это странно видеть здесь.

– Уважаемая Госпожа А-Рин, – говорит он извиняющимся тоном, – вы просили предупредить, когда изменится обстановка. Обстановка изменилась. Я бы настоятельно посоветовал вам, Уважаемая Госпожа, остаться здесь, по крайней мере, пока.

Марина стряхивает крошки с рук и встаёт.

– Всё так плохо?

– Плохо. Везут пушки от Дворца. Из Данхорета прибыл гонец, сообщивший, что армия на подходе.

Марина внезапно улыбается.

– Погодите, Дин-Ли, милый… Кому гонец сообщил?

– Анну… – Дин-Ли тоже улыбается. – Да, но это ничего не значит.

– Я так не думаю, – говорит Марина. – Мы идём вместе. Ник, ты останешься с ранеными – и я пришлю сюда людей, как только появится возможность.

– Вообще-то, хорошо бы, – говорит Юу. – Если что, раненых перережут первыми. Здоровых здесь маловато, защищать их некому…

Мы переглядываемся – и глаза Марины темнеют.

– Дорогой Л-Та, я каждую минуту буду думать об этом, – говорит она. – Ник, я надеюсь на вас.

– А-Рин, я люблю тебя, – говорю я, нарушая кшинасский придворный этикет. Но не могу не сказать.

– Ты так и не перестал быть варваром с диких гор, – сокрушённо вздыхает Марина, вызывая смешок у северян – и уходит вместе с Дин-Ли, унося с собой половину моего сердца.

Что меня всегда удивляло, так это белизна рассвета…

Закат почти всегда, во всех мирах, багров, кровав, залит расплавленным золотом, пурпурен – что-то такое в нём патетическое, драматическое, тревожное… этакие пышные похороны дня по всем классическим канонам. А вот новый день рождается негромко и неярко. Чуть заметная позолота, еле ощутимая розоватость – в море утренней белизны, нежно и светло, внушает радость и надежду, просто прогоняет тьму и всё, без всякого пафоса, нажима и напряжения. И – редко наблюдаемое таинство: на закате мы бодрствуем, совы, так сказать, а на рассвете мы спим. Наверное, поэтому оптимистов на белом свете меньше, чем пессимистов…

И вот небо над Чанграном такое белёсое, еле-еле розоватое, чуть золотистое, и воздух пахнет утром, свежим утром с примесью горелого дерева, тряпок и мяса – и я это всё ощущаю, как последние минуты тишины. Обожжённый волк, чьи щека, подбородок, шея и грудь уже не выглядят, как ночной кошмар – покрыты сероватой пенкой «заморозки», регенератора для тканей, повреждённых термически, вдруг садится на тюфяке, поджав ноги, прикусывает костяшки пальцев и начинает плакать. Без рыданий и прочих спецэффектов, но слёзы льются потоком.

– Тебе больно? – спрашивает Кирри.

– Меня-то за что убьют вместе с вами?! – выдыхает он тихо и отчаянно, в смертной тоске. – Я-то Льва не предавал, я – наоборот, что ж, я виноват, что ли?!

– Вот за это мы и воюем, – говорит Кору. – Ты не предавал, а тебя предадут. Тебя уже списали со счетов, дурак ты. И никому ты ничего не докажешь – тебя назовут врагом и казнят, как врага, в тебя будут плевать, а тебе только и останется, что распускать сопли и тратить влагу в пустыне. И знаешь, брат, это ведь всегда так: пока ты плюёшь – всё кажется хорошим и правильным, а стоит только понять, что будут плевать в тебя – так и открываются глаза. Появляется охота скулить: «А за что меня-то? Я же был хороший, как все, как велели…» Скажи, права ли я?

– Ты – женщина, – пренебрежительно бросает волк.

– Тебя надо было обрезать, чтобы ты лучше понял, чего стоишь на этой земле? – усмехается Кору. – Зря вас жалеют, зря. Нас всех надо возить мордой по грязи, пока не поймём…

Просыпается Элсу, трёт глаза, сипло говорит:

– Кору, ты чего бранишься?

Кору тут же забывает про волка, наклоняется к своему Львёнку, помогает ему устроиться удобнее, даёт напиться:

– Как ты, командир? А?

– Хорошо молился, – шепчет Элсу. – Творец, видно, услышал.

И мне кажется, что я слышу далёкий топот копыт. Кавалерия идёт? Это даже не столько звук, сколько ощущение вибрации почвы, воспринимаемое спинным мозгом больше, чем ухом.

Всадники и пушки.

– Ник, – вдруг говорит Юу, – это Рийну. Я… мне очень хочется, чтобы она жила. Мы, знаешь… встретились глазами в драке… и вышло что-то… я не думал, что на войне так бывает. Нам всё стало неважно. Бой, не бой… мы одни были среди этой свалки. Хок, Ник, мы ведь ни о чём не думали, ни о наших странах, ни о вере… Солдат говорит «трофей», когда ему неловко сказать «возлюбленная»…

Рийну кивает, прислонившись к плечу Юу как-то совершенно по-родственному. Юу обнимает её и прижимает к себе.

– Если всё это выгорит, – говорит он, – я поговорю с её родителями. Объясню. У нас будет свадьба, знаешь, правильная свадьба, с Озером Звёзд, с пионовыми пирожными, с целованием клинка… чтобы все видели, весь Чангран – мы друг другу принадлежим на равных правах. Просто – Небеса судили ей быть женой, а мне – мужем. А вот если я умру сегодня…

– Тогда и я умру, – вдруг спокойно и твёрдо говорит Рийну. – Разве мне тебя простят когда-нибудь, если ты умрёшь, а твои Львята проиграют? Думаешь, я после этой ночи смогу быть рабыней у всяких озабоченных гадов? Прости, Барсёнок, этого не будет.

Юу целует её руки, отстраняет их от себя – и заряжает пистолеты.

– Мы уедем в Кши-На, – говорит он, улыбаясь. – В Тай-Е, в город, прекраснее которого нет на свете, в Тай-Е, к моему Брату, к моим Сестричкам и к моей Сестре-Государыне. И ты будешь придворной дамой, самой красивой из всех, а я нарисую тебе на веере двух фениксов.

– Почему? – спрашивает Рийну и заряжает третий пистолет.

– Фениксы означают полёт душ. Мы взлетели в небеса и встретились под самым солнцем, – говорит Юу и прислушивается. – В наших сердцах раскрывались цветы и сияли звёзды… у меня никогда не получатся такие дивные фениксы, как у Ча, он рисовал лучше всех при дворе… но тебе понравится…

– Мне понравится, – говорит Рийну. – Ты убьёшь меня, если не будет другого выхода, Барсёнок? Если у меня не хватит сил?

Юу кивает.

– Посмотрите, как эти двое друг друга хоронят! – фыркает Кору. – Спасибо, братья-сёстры, лошади дворцовой стражи увязнут в этом море соплей, мы победим!

Элсу невольно улыбается – и Юу с Рийну смеются. И мы слышим пушечный залп – и далёкую пальбу из ружей.

Просыпаются нори-оки, тянут Кирри за одежду, расспрашивают вполголоса; он, присев рядом на корточки, говорит и улыбается – как взрослый, успокаивающий детей. Раненые волки, накаченные стимуляторами, мечутся во сне. Ри-Ё смотрит на меня вопросительно: «Началось?»

Рийну делает попытку сесть – и еле сдерживает крик.

– Скоро пройдёт, – говорит Юу, и вид у него такой, будто это он ломается.

– Анну встретил наших у Дворцовых Ворот в город, – говорит Рийну сквозь зубы, пытаясь вморгнуть выступившие слёзы. – Это не по нему. Это он. Со сторожевых башен.

– А наши-то, – бормочет обожжённый волк, – наши у Дворцовых… ночная стража… что с ними? Мёртвые? Предали?

– Половина на половину, наверное, – предполагает Кору.

Элсу сжимает кулаки.

– Там Анну, там Эткуру… а я тут…

– А ты, командир, сунулся под пули вместо того, чтобы смотреть и слушать, – говорит Кору с ласковой укоризной. – Потому что ухитрился оскорбиться, когда дворцовые псы орали всякую ересь. Всегда был вспыльчив, Львёночек…

– А где Мидоху? – вспоминает Элсу.

– Убит.

– Ох…

– Война, командир. И мне жаль…

Пушки грохочут снова.

– Идиоты, – бормочет обожжённый волк. – Куда же они лезут?! Канониры Анну стреляют со стен – наши на тракте, как мишени…

– Ждали, что Анну сделает так же, – усмехается Рийну, кусая губы. – Ждали людей Анну, стоя на стенах, держали фитили наготове, думали, он сдурит – а теперь сами творят эту глупость.

– Или это – предательство! – рычит обожжённый. – Кто-то во Дворце решил положить братьев у этих адовых ворот, суки!

– Они просто не верят, что Чангран уже наш, – говорит Кору презрительно. – Они думают, что им дадут прогарцевать по городским улицам, а мы будем лежать тут ниц, в пыли, и ждать, когда они нас расстреляют! Ох, и дерьмо же…

Элсу смотрит на Кору с тихим обожанием.

– Кору, солнце моё, метаморфоза превращает в бабочек северянок, но не тебя! – говорит он восхищённо, и Кору прячет в ладони довольный смешок.

– Правильно делает, – говорит Рийну. – Всё делает правильно. Мне нравится твой командир, Барсёнок.

– Ненадолго, – говорит обожжённый. – Если девка права, то наши ещё опомнятся.

– Меня называешь девкой, ординарца Львёнка? – удивляется Кору.

– А как тебя называть, братом?! – огрызается обожжённый волк и тоже удивляется, потому что реплика вызывает смех не только у Элсу, Юу, и самой Кору, но и у проснувшихся раненых.

Канонада, тем временем, превращается в настоящую артиллерийскую дуэль. Грохот разрывов. Стрельба из пистолетов почти не слышна за пушечной пальбой.

– Ага. Наши развернули лафеты, – говорит обожжённый. – Сейчас высадят ворота – и в преисподнюю…

– Наверное, – соглашается Рийну. – А чему ты радуешься? Тебя, брат, обрежут или прирежут – и разбираться не будут, за кого ты переживал.

– Как можно быть настолько развратным типом, чтобы рубиться с врагом, а думать о его теле – не постигаю, – бормочет обожжённый, но это уже просто попытки заглушить страх и ощутить себя на высоте.

Мне кажется, что я слышу в грохоте пушечных залпов треск и хруст ломающегося металла – и канонада делается реже, зато снова слышны выстрелы из пистолетов, вопли, кажется, и дикий визг лошадей.

– Они в городе, – говорит Кору. – Или сейчас войдут. Драка в воротах.

– Нет, – говорит Элсу, кусая губы. – Может, ещё и нет. Ворота по-всякому легче оборонять, чем войти в них.

Мне становится нестерпимо сидеть здесь, когда там идёт бой. Там наверняка нужна моя помощь. Я не выдерживаю.

– Элсу, – говорю я, – Юу, ребята, простите меня. Там – раненые, а я с лекарствами – здесь. Всё равно тут от меня мало толку.

Ри-Ё и Кирри встают, но я качаю головой.

– Вам оставлю снадобья, убивающие боль. Вот и вот. Кирри умеет этим пользоваться. Вы тут – за меня. А мне нужен кто-нибудь, кто знает город и может идти. Есть такие?

– Я, – неожиданно говорит обожжённый волк. – Побежали смерть искать, а, язычник? – и смеётся той половиной лица, что целее.

– Я бы ему не верила, – говорит Кору.

– Ну а я верю, – улыбаюсь я и помогаю обожжённому подняться. – У него там тоже раненые братья, видишь ли. А ещё он боится умереть в компании диссидентов, а не в бою. Да?

– Да, – говорит обожжённый. – Меня звать Нухру ад Эра. Пойдём, Ник, поглядим – душа болит сильней, чем рожа, Творец мой оплот…

– Чангран – такой красивый город, – говорит Кирри дрожащими губами. – Посмотри на него, Ник…

Ри-Ё держит пакет с ампулами, кивает. Его глаза полны слёз.

Кирри подаёт Нухру меч, а Юу – заряженные пистолеты. Нухру затыкает пистолеты за пояс жестом мультипликационного разбойника.

– Хочешь сам себе естество отстрелить и в Синюю Цитадель уйти? – спрашивает Кору, но Нухру не обращает на неё внимания. Он слушает – и тянет меня за рукав.

И мы бежим с базарной площади по вымершим утренним улицам, мимо наглухо закрытых дверей и ворот, в сумраке вторых ярусов городских зданий – а по улицам постепенно расползается туман порохового дыма, и я слышу… людей слышу.

Не только оружие. Бой совсем рядом.

– Тебе не больно, Нухру? – спрашиваю я на бегу.

– От резких движений только, – выдыхает он. – Волшебство. Я в курсе, что ожоги обычно дико болят – гуо тебя поцелуй, Ник, как ты это делаешь…

– Рубцы останутся, – говорю я зачем-то.

Нухру неожиданно прыскает, как девушка.

– Вот и славно. Девкам не помешает, а парни не позарятся! – и останавливается.

– Что? – спрашиваю я.

– Площадь перед воротами, – Нухру машет рукой на поворот улицы. – Замедлись, подстрелят.

Мы осторожно заглядываем за угол дома.

На площади – свалка. Бойцы спотыкаются о трупы. Ворота разнесли ядрами в клочья, обломки чугунной решётки и тяжёлых створов валяются на разбитой мостовой. Пяток разбитых телег и какие-то бочки используются нашими, как прикрытие для стрелков – но как они разбирают в общей сутолоке рукопашной, по кому стрелять, не постигаю. Сверху, с городской стены, палят из пушек по наступающим – но выстрелы всё реже. Всё вокруг затянуто дымом – и я мало что могу разобрать. От едкой пороховой вони тяжело дышать.

И тут меня осеняет, что, в сущности, я не знаю, что делать. Я – сугубо штатский человек, и я – последний землянин, который обнажит оружие в чужом мире для чего-нибудь, кроме тренировки, игры или попытки достичь взаимопонимания. И сейчас – никого из них я не убью.

Я не могу, не имею права их убивать.

Следовательно, сейчас убьют меня. Я спокойно, как-то отстранённо, это понимаю – и обвожу площадь внимательным взглядом, следя за качеством передачи изображения. Для далёкой Родины – напоследок.

На брусчатке, в метре от моей ступни – тонкая рука в медном браслете, воскового цвета, заканчивающаяся у локтя лохмотьями красного мяса и белой торчащей костью; и почему для меня в этой бойне должны быть какие-то исключения? Потому что я тут наблюдатель?

Нухру вдруг резко толкает меня в плечо – пуля обдирает мне щёку и выбивает фонтанчик каменной крошки из стены дома.

– Дурак ты, – шипит Нухру и тянет меня за руку по какой-то сложной траектории. – Не дёргайся, ты, я твою шкуру спасаю, чтоб не подстрелили тебя, дурака…

Мы пробираемся вдоль стен, по периметру площади. Нухру дёргает меня то и дело, останавливает или заставляет двигаться быстрее – и я, убей меня Бог, не понимаю, какая ему в этом корысть.

– Куда ты меня тащишь, друг дорогой, а? – спрашиваю я, когда мы оба вжимаемся в нишу у разбитого фонтана, а в ворота влетает ядро, врезавшись в стену метрах в десяти от нас. Брызжет щебень, какие-то осколки… вытираю лицо – больно…

Нухру стоит так, что у меня закрадываются подозрения: он намерен закрывать меня собой.

– На стену я тебя тащу, – говорит он. – Куда же ещё? К Анну твоему. И я тебя туда дотащу живым, чтоб ты сдох, – и снова дёргает за руку. – Пригнись, дылда… нет, наши – идиоты всё-таки… по кому они сейчас-то садят из пушек, отцов их пообрезать…

Этого парня я совершенно перестал понимать. Он лупит меня плечом о каменный выступ, который раньше был, наверное, какой-то архитектурной деталью, он стреляет из пистолета куда-то в пороховой дым и белый свет – в кого-то, я всё-таки думаю, он заставляет меня прижаться к стене – и тут нас замечает волчица с растрёпанными кудрями и окровавленным мечом.

– Ник! – кричит она радостно и перепуганно, и они вдвоём с Нухру начинают меня защищать изо всех сил – отбиться уже невозможно.

В их глазах я – штатский недотёпа, и они совершенно правы. Они – наша волчица и волк из Дворца – действуют заодно, слаженно и чётко; Нухру что ж, теперь на нашей стороне?!

А я, как полагается недотёпе-этнографу, мешаю людям спокойно воевать.

Нухру и волчица парируют удары, предназначенные мне. А я прохожу полем битвы, не обнажив меча – и мне не дают остановиться, чтобы помочь юному волку, лежащему на мостовой, который кричит и хватает меня за ногу. Меня волокут волоком, пули свистят, кажется, у самого лица, я чувствую себя, как замороженный, но пытаюсь сопротивляться своим милым друзьям, которые рискуют собой из-за меня.

– Иди же, иди! – вопит Нухру и бьёт меня в спину кулаком, а волчица тянет меня за руку, а я пытаюсь вырываться и говорить, что вот там же раненый, и со стены бухает пушка, а на той стороне визжит лошадь, и кто-то стреляет из мушкета старого образца у меня под самым ухом так, что я чуть не подпрыгиваю, и передо мной кто-то распахивает дверь в темноту, а Нухру и волчица вталкивают меня во мрак, воняющий кошачьим аммиаком, и я чуть не падаю на ступеньки, а сверху – свет, и я бегу наверх.

И меня хватают за руки изо всех сил прежде, чем я успеваю что-то сообразить.

– Ник, миленький, жив! – выпаливает Ви-Э и тащит на солнечный свет, с лестницы, расположенной внутри стены, на смотровую площадку и дорожку для дозорных. – Хорошо, что ты пришёл. Мой Лев ранен, а у А-Рин кончилось лекарство.

Здесь воюют, как дело делают. Волки и волчицы с пистолетами и ружьями – у бойниц. Дин-Ли и волчица, с ног до головы в пороховой копоти, как черти, льют воду на пушки; это бесполезно, впрочем – ядер больше нет. И на смотровой площадке, прижавшись спинами к зубцам, защищающим бойцов – Анну, Эткуру и Марина. Три стратега, изучающие обстановку.

У Эткуру на плече – повязка из платка, вымокшего в крови. И я подхожу остановить кровотечение и наложить нормальный пластырь, тут же ощутив себя в своей тарелке. А Марина говорит:

– Вовремя, Ник. Взгляни туда.

Туда? А что там такого? Бой за город, я это видел снизу. Подробно. Я вкалываю Эткуру стимулятор, и он сжимает мою руку:

– Вряд ли понадобится, Ник, но спасибо всё равно, – и снова поворачивается туда, куда все они смотрят.

И я, в конце концов, смотрю.

Непонятно, на чьей стороне перевес. Пожалуй, скорее, на нашей. Во всяком случае, основные силы Дворца ещё не в городе. Но я тут же понимаю, что это – дело времени.

Примерно в километре от стены, за месивом из убитых людей и лошадей, за опрокинутыми и просто брошенными пушками, за разбитыми повозками, за воронками от разрывов – правильным каре, неподвижным до ужаса, выстроены всадники. Сотни три, наверное, всадников – а с флангов их окружают так же неподвижно стоящие пешие солдаты. Все в синем, с лицами, прикрытыми капюшонами. И боевые кони под синими чепраками.

Просто – люди Синего Дракона стоят и ждут, что будет. Ждут момента или приказа вступить в бой – свежие силы Льва Львов, и, как говорят, лучшие бойцы Лянчина. И самые беспощадные.

И где-то среди них – хирург Инту, с его умными девичьими глазами и тенью улыбки. «Скоро мы все узнаем истину». Зачем же Дракон тебя посылал, Инту? Ведь вы всё равно дорежете тех, кто уцелеет – даже тех, кого ты лично перевязывал…

Анну с чёрными синяками под ввалившимися глазами, облизывает губы, искусанные в кровь.

– Всё, Ник. Я думал, мы отбились – но пришли синие. Я надеялся – они не придут. Нет. Всё было зря.

– А Творец, Анну? – вдруг говорит Марина.

– Что? – он удивляется, поворачивается к ней всем телом. – Что ты говоришь, сестра?

– Творец, Анну. Господь. Небеса. Молись, – говорит она тихо и страстно. – Разве не это – последняя надежда правоверного? Ты ведь веруешь, Анну? Молись.

Анну смотрит на неё расширившимися глазами. Он поражён. А Марина рявкает на нас с Эткуру:

– Ну! Зовите силы небесные! Мы же правы, братья! Молитесь! – и обращается к разгорающимся утренним небесам по-русски, страстным, почти фанатичным тоном, с огнём в горящих очах. – Дядя Ваня, говорит резидент Санина, основание экстренной связи – операция «Знамение». Не обошлось. Свяжи меня с Юйти. Каскад готов? Ориентируйтесь на мой сигнал, объект – в полутора метрах от меня. Даю отсчёт. Десять, девять, восемь…

Наши вышвыривают верных за ворота – и останавливаются: теперь и они видят. Уцелевшие канониры Дворца заряжают пушки последними ядрами. Строй синих вздрагивает – и кони делают шаг.

Львята и волки смотрят на Марину – а Марина кричит в небо:

– Четыре! Три! Два! Давай! – и воздевает руки.

И в прозрачной, ещё не выгоревшей небесной лазури вдруг ослепительно вспыхивает алое и золотое пламя, и восходящее солнце раскалывается радужным порталом – и из него собирается огромный и осиянный огненный лик лянчинского Творца, тонкий, мудрый и строгий, как на классическом храмовом барельефе, только живой. И все живые поворачивают головы, смотрят, щурясь, не в силах выдержать нестерпимого света – и падает тишина.

А Творец, голограмма, мираж, знамение, наше рукотворное чудо, простирает длань над Чанграном, над нашей крепостной стеной, над нашими головами, длань – размером с космический крейсер, и легчайший блик от её сияния скользит по нашим лицам – и белые цветы миндаля, или белый снег Кша-На, или манна небесная, сыплются с солнечных пальцев и тают, не долетая до земли. Цветочная метель над Чанграном, над городом без проклятия, над головой Анну, вставшего в рост, когда все остальные рухнули на колени или попадали ниц – цветы Анну, цветы Лянчина, цветы – общий для всех нги символ мира, любви и детства, цветы – древний и забытый сто лет назад, но снова принесённый на эту землю выстрадавшими его смысл бойцами с севера символ любящей женщины, будущего плода, материнства.

Видение, закончившее войну, держится минуты четыре-пять – и медленно растворяется в небесах. И солнце снова – только солнце, но всем понятно, что сам Творец смотрит из сияющего диска его, и все, наши, тамошние, синие, сломав свой совершенный боевой порядок – подходят к крепостной стене, задрав головы, чтобы попытаться увидеть Анну и высшую справедливость… а Анну стоит, опираясь руками на край бойницы, слизывает кровь с губы и смотрит, как эскорт синих стражей сопровождает к въезду в крепость двух всадников.

Высокого седого бойца, сидящего в седле, как мог бы сидеть пожилой эльф, и маленького светловолосого юношу в синем плаще…

* * *

Анну бы сбежал по лестнице вниз, и схватил бы коня за повод, и придержал бы стремя – но на него напал какой-то странный столбняк. Он только пожирал подъезжающих глазами и пытался уместить в голове то, что произошло.

Он чувствовал на себе взгляд Эткуру – почти благоговейный – и слышал, как волки под стеной выкрикивают его имя, но именно сейчас, когда вера получила абсолютное подтверждение, Анну веровал в высшие силы меньше, чем когда бы то ни было.

Если бы кто-нибудь рассказал Анну, что он своими глазами узрит лик Творца в сиянии славы – и, созерцая сей лик, будет прикидывать, каким механическим фокусом это сделано – ох, не поверил бы Львёнок ещё полгода назад. Скептиком его сделал Ар-Нель. Скептиком его сделала и лекарская наука Ника.

Ведьмаки, подумал он о Нике и А-Рин без малейшей неприязни, просто принимая очевидный факт, разве что – с некоторой иррациональной усмешкой. Убивать им вера запрещает, а колдовать – нет, помогли, чем могли. Кощунство? А Святой Совет – не кощунство?

Аргумент для синих. И вернули Ар-Неля.

Считать ли это краденой победой? Или – хороши все средства?

Внизу вопят: «Творец – за тебя, Анну!» – что ответить?

А если эти двое – или трое? может, и Ар-Неля надо считать? – так уверовали в справедливость, что ИХ, а не Анну, истовая вера нарисовала этот лик на солнечном диске? Тогда – почему же ведьмаки?

Я ведь тоже веровал в справедливость. Я имел веры побольше, чем с семечко т-чень, так почему бы и моей вере не осыпаться лепестками с небес в тот момент, когда всё кажется конченным, подумал Анну, чувствуя, как каменный панцирь постепенно исчезает с сердца. А если – это мы все, а не только трое? Если – все мои женщины, если все преданные братьями и отцами волки, если все чангранские рабыни, если все обрезанные мальчишки, у которых не было детства и не будет юности, если все тени всех убитых – ТОГДА это настоящий лик?

Как я вообще могу сомневаться, вдруг чётко и ясно высветилось в сознании Анну. Как бы не было создано это знамение, чьими бы молитвами, чьими бы заклятиями или проклятиями – выразило оно именно то, о чём, так или иначе, думали все.

Ар-Нель говорил, что верит в истину. И я верю в истину. А наша попытка исправить зло – это и есть истина. Точка.

Анну улыбнулся Эткуру и сказал:

– Пойдём вниз, брат. Нас ждут там.

И они спустились на площадь у дворцовых ворот, где ждали и синие, и мирские, и северяне, и южане, и целые, и раненые, и мужчины, и женщины – в одной толпе, а мёртвых покрыл освящённый самим Творцом миндальный цвет. Анну шёл – и бойцы касались его одежды, потерявшей цвет от копоти и крови, даже синие братья, которым устав не велит никаких праздных прикосновений. И в это самое время у городских ворот, отпирающихся на чойгурский тракт, стояла армия из Данхорета, успевшая к знамению, но опоздавшая в бой – и Нуллу-Львёнок не знал, что ему теперь делать: то ли уводить бойцов назад, попытавшись что-нибудь соврать, пока никто не опомнился, то ли сбежать прямо сейчас, дёрнув верблюда за кольцо в ноздрях – потому что вряд ли станут догонять.

Наимудрейшему Бэру придержали стремя его братья. А Ар-Нель смотрел на Анну с седла странным, отрешённым каким-то взглядом. И спрыгнул с коня, когда Анну подошёл.

Он выглядел очень усталым, и синий плащ Цитадели прикрывал жалкие затрёпанные лохмотья. Церемониальный меч Вассала Двора Тай-Е, меч Барсёнка сиял на его бедре – но вместо ожерелий из топазов и золотых фигурок его шею украшал замызганный шнурок с теми самыми Стрелами Небесными, дарёными, наидешевейшими, наивным деревенским талисманом. И он смотрел без всякого, кажется, ожидания, напряжения и надежды. Даже без радости.

И Анну с невероятным трудом погасил в себе дикое желание заорать на толпу глазеющих и вопящих приветствия и клятвы: «Да ради какой грязной гуо вы тут торчите-то все?!! Пошли вон! дайте сказать… два слова… брату…» – но в действительности он не мог не только орать, но и говорить.

– Благие Небеса, как ты невероятно велик, Лев, – сказал Ар-Нель с той самой ледяной иронией, которая бесила и очаровывала Анну с первого момента их знакомства. – Я не уверен, что смею обращаться с жалкими речами к такой блистательной особе, как Лев, избранный не только людьми, но и Небом. Целую твои руки и прошу позволения говорить в твоём присутствии.

Но не шелохнулся. Но Анну понял всё и даже больше, чем всё. И – силу и ярость боя, который выдержал и в котором победил Ар-Нель, там, в Цитадели, где в его распоряжении были только слова и разум. И – силу его преданности. И – северную гордость, не позволяющую потерю лица даже на несколько секунд.

– А руки целовать, Ар-Нель? – сказал он, усмехаясь. – Ты, Ар-Нель, ты опять хочешь обойтись одними словами. Не получится.

– Почему? – спросил Ар-Нель насмешливо.

– Потому что я вызываю тебя на бой, – сказал Анну, сам поражаясь, что говорит это ввиду толпы, рядом с внимательно слушающим Синим Драконом, после безумной и бессонной ночи – ещё не решив, что делать дальше. – Потому что ты, Ар-Нель, ты, наверное, последний человек на свете, который считает меня трусом – и пора бы разубедить тебя и вообще северян.

В серых глазах Ар-Неля вспыхнул солнечный свет.

– Ты хочешь доказать всему Лянчину, что не боишься поединка за любовь, который твои соотечественники запретили сугубо из страха – или у тебя есть ещё какие-нибудь резоны, Анну?

– Признаний перед всем Лянчином хочешь? – Анну невольно – и который раз уже – перенял тон северянина. – Будто не знаешь… что я с самого Тай-Е таскаю с собой твою тряпичную игрушку… и как я тебя…

– Твоё бесстрашие заходит так далеко, что ты не боишься осиротить свой народ? – спросил Ар-Нель безжалостно. – Был обожаемый воинами Львёнок – и Небесами данный Лев – а в случае неудачи станешь моей подругой? Оэ…

Анну вздохнул и поднял голову.

– Моим сёстрам метаморфоза не помешала пойти умирать за истину, – сказал он. – И мне не помешает. Ты полагаешься на свои Небеса, а я вручаю себя Творцу. Пусть он решит. И пусть сожжёт меня в прах на этом месте, если я считаю путь женщины низким, недостойным или стыдным.

– Львица? – спросил Ар-Нель, улыбаясь.

– Там видно будет, Ча. Я не боюсь поражения, но верю в победу.

– Хорошо, – Ар-Нель улыбнулся почти кротко. – Не сейчас. Обычай не велит сражаться за любовь, не умывшись и не выпив чок… или сяшми. Вечером – или завтрашним утром. Когда прикажешь, Лев – я в твоём полном распоряжении, – и поклонился, как северный посол. – И нам не годится тратить слишком много времени на выяснение отношений, когда Глубокоуважаемый и Почтенный Учитель Бэру желал бы сказать тебе несколько слов.

Ах, да. Бэру.

Синий Дракон в окружении своих бойцов, высоченный и седой, как пепел походного костра, стоял, скрестив руки на груди, и внимательно слушал. Чересчур даже внимательно.

– С тобой я тоже хотел поговорить, Бэру, – сказал Анну менее мрачно, чем собирался.

Губы Дракона, тонкие, как шрам, тронула тень усмешки.

– Лев вспомнил обо мне… Благодарю.

– Лев? Ты меня так зовёшь?!

– Лев Львов, если бы у меня осталась хоть тень сомнения, в том, как к тебе обращаться, я не беседовал бы с тобой, – Бэру усмехнулся откровеннее. – Ты – одно из двух: или Лев, или враг Льва, а, значит, и мой враг. Но если ты – Лев, значит, во Дворце Прайда – никто. Как говорит твой северный друг, мертвец.

– А я? – спросил Эткуру из-за плеча.

– И ты, Львёнок. Мёртвый Львёнок мёртвого Льва, – констатировал Бэру. – Маленький северянин, твой северянин, Лев, убеждал меня, что я должен стать мечом в деснице Творца; Творец изъявил волю. Я вынужден согласиться с язычником – и я стану мечом. С Льва Львов, владыки Анну ад Джарата начнётся новый Прайд.

Толпа расступилась, пропуская синих братьев, сопровождающих Элсу. Маленькому Львёнку было тяжело идти, и он опирался на плечо Кору. Синие всадники, подъехав с другой стороны, сбросили с седла Нуллу. Третий сел, подтянув колени к груди, и уставился на Анну снизу вверх с тем беспредельным ужасом, какой должен бы сопровождать созерцание выходца из ада.

– Так я и думал… – пробормотал Эткуру в тоске, пытаясь соорудить презрительную мину. – Ну не говорил ли я, Анну…

Ви-Э, изменившись в лице, дёрнулась вперёд, но синие удержали её осторожно и крепко – за плечи и руки. А Ника и А-Рин нигде рядом не видно; Анну подумал, что они, наверняка, исцеляют тяжелораненных.

– Ты – сам Владыка Ада! – выдохнул Нуллу. – Я не знаю, как ты это сделал – но ты это сделал, именно ТЫ это сделал, Анну – нечистыми чарами, ты душу продал…

– Приколи ты эту тварь, Лев, – сказал Хенту, гадливо морщась. – Трус, палач, подонок… Вели людям Дракона заткнуть его и закопать где-нибудь… погань.

– Приказываешь, Хенту? – улыбнулся Анну – и его сотник тут же стушевался, но волки из Данхорета смотрели зло и напряжённо.

– Вот – те, что были в городе, – сказал Бэру. – А те, что во Дворце, ждут тебя во Дворце. И Престол ждёт. Ты можешь принять его из моих рук, как Линору-Завоеватель. Ты же знаешь: Синяя Цитадель принимает решение, сообразуясь с Отцом Небесным – и всё. Дело за тобой, верши правосудие… или расправу. Что хочешь.

– Отпусти братьев, Бэру, – сказал Анну негромко. – Брата Эткуру и Маленького Львёнка. Я их люблю, они мои советники и друзья, их место – в Прайде. И их женщинам – место в Прайде. Это будет называться – Львицы. Так вот, я не хочу слышать о них слова «мёртвые Львята».

– Не боишься, что кто-нибудь из них ударит тебя в спину? – спросил Бэру с неуловимой интонацией то ли сожаления, то ли насмешки. – Нож им в руки вкладываешь, Лев Львов.

Анну ощутил, как каменеет его лицо.

– А зачем им бить в спину, которую они прикрывали полгода? – спросил он, снижая голос, чтобы не наорать. – Если, паче чаяния, я буду побеждён в поединке, то Маленький Львёнок, брат Элсу, станет Львом Львов…

– А я? – вырвалось у Эткуру.

– А ты – нет, – невозмутимо ответил Анну, и над растерянной миной Пятого Львёнка расхохотались бойцы, улыбнулись даже синие стражи, а Ви-Э обняла, наконец, своего друга сзади, положив голову на его плечо. – Мы с Эткуру в том случае останемся в Совете Прайда, – продолжал Анну. – Но это – если меня победят, а для этого новое чудо понадобится…

Бойцы веселились, Бэру рассматривал лицо Анну, будто не мог поверить собственным глазам, Эткуру сконфуженно улыбался, а Элсу сиял, забыв о боли и ранах, используя мгновения триумфа полностью… Анну встретился взглядом с Ар-Нелем – и Ар-Нель еле заметно кивнул.

– Про Львёнка Нуллу ты ничего не сказал, – напомнил Бэру.

Анну снова быстро переглянулся с Ар-Нелем, оценил собственную шальную мысль – и обратился к своим волкам:

– Среди вас есть кто-нибудь, кто его НЕ ненавидит?

Бойцы как-то замялись – и Анну не понял, что означает эта заминка: либо Нуллу вызывал отвращение у всех поголовно, либо волки опасались, что симпатии к мёртвому Львёнку могут принять за предательство.

– Нуллу не умрёт, – сказал Анну, – но Львёнком не останется. Его учили убивать, его учили делать подлости, его плохо учили, в общем, но он ещё молод, и… В общем, я отдам его тому, кто захочет взять. В качестве подруги – если метаморфоза его исправит, и рабыни – если ничего не получится.

– Нет! – вскрикнул Нуллу, стискивая кулаки – и чуть не на четвереньках подобрался к ногам Анну. – Лев, нет, я умоляю, убей меня, только не это, я верую в Творца, я прошу прощения, я присягну тебе, только не надо…

– Вот он – страх, которому я объявил войну, – сказал Анну. – Смотрите, люди: вот Нуллу меньше боится умереть, чем дать жизнь детям. Разве любая женщина из моей армии не стоит вдесятеро больше, чем такой мужчина? Сила остаётся силой, душа остаётся душой, а человек остаётся человеком. Я хочу, чтобы Нуллу это понял. Кто его возьмёт?

Винору ухмыльнулся и на треть вытащил из ножен кинжал, но Анну покачал головой.

– Нет. Вызови его на поединок. Зачем тебе подранок, Винору? Это – львиная кровь, пусть у неё родятся хорошие дети. Освободите место и верните Нуллу оружие. Новый Прайд – новый закон: если боец не трус, он не возьмёт женщину без поединка. Кто боится – пусть живёт один или покупает рабынь – но называть его волком не за что. Воин вверяет себя Творцу и не пасует при виде чужого меча.

Синий страж протянул Нуллу меч со знаками Прайда. Волки и синие братья расступились широким кругом, освобождая место для поединка; на их лицах было то нервное оживление, какое Анну обычно видел только перед боем за чужой город. Нуллу взглянул на Анну отчаянными глазами, полными слёз:

– Брат, пожалуйста… Анну, не делай из меня посмешище… я не могу.

– Тебе придётся, – сказал Анну. – Чем лучше ты будешь защищаться, тем красивее станет твоё тело после метаморфозы. И легче роды, говорят. Северяне говорят – они знают, язычники.

Нуллу взял меч и отшвырнул в сторону ножны. Его заметно трясло, даже руки дрожали; Винору гладил ладонью лезвие своего меча, улыбался, то ли кровожадно, то ли похотливо, и ждал, когда Львёнок встанет в настоящую боевую стойку.

Нуллу встал. Анну со странным удовольствием увидел в его глазах зарождающуюся решимость, огонёк настоящей отваги. Львёнка увидел. Сколько Анну ни встречался раньше с Нуллу во Дворце Прайда – ни малейшей тени бойца, ни одной живой чёрточки не мелькало в смазливом и надменном лице Третьего – а вот тут, на площади перед разбитыми воротами, в толпе, перед такой жестокой игрой, какая Третьему Львёнку и не снилась…

Язычники давали своим преступникам, искупающим грехи метаморфозой, палки против мечей – но Анну решил, что это будет слишком низко, да и ни к чему, в сущности. Нуллу не мог равняться с Винору – как спесивый Львёнок, слишком любивший всяческие телесные радости мог противостоять старому бойцу, ветерану нескольких тяжёлых кампаний? Винору гонял Львёнка, как щенка, не торопясь кончать с ним, заставляя отступать и уклоняться – Нуллу держался исключительно на остатках самолюбия… тем удивительнее, что чистый огонёк в его взгляде не погас, а разгорелся ярче.

Волки, окружавшие место поединка, молчали недолго: видимо, молчать, наблюдая такое зрелище – выше человеческих сил. Азарт действа был куда сильнее любых скачек и собачьих боёв:

– Да, Винору, да! Обрежь его!

– У Львицы красивые глаза!

– Винору, у тебя родовые знаки есть? Ты ей личико раскрасишь или как?! – и кто бы мог подумать, что в присутствие Львят у волка повернётся язык такое ляпнуть?

– Тише вы, псы! – огрызнулся Винору, довольно, впрочем, беззлобно. – Не пугайте мою подружку, гуо хвостатые!

И тут Нуллу, как северный плебей, дерущийся на палках со своим приятелем, вдруг выдал:

– Ещё неизвестно, кто тут чья подружка, Винору!

Хохот и свист придали Львёнку храбрости и сил, он атаковал, столь же отчаянно, сколь и неумело – и Винору выбил меч из его руки, даже не царапнув.

В тот момент, когда меч с львиной головой отлетел в сторону, Нуллу шарахнулся – и волки толкнули его к Винору совершенно так же, как сделали бы северяне, Анну понял, что остановить это действо ему не удастся. Он беспомощно оглянулся на Ар-Неля – и с удивлением увидел, что Ар-Нель наблюдает без малейшего смущения или неловкости. Прочтя тихое одобрение на его лице, Анну повернулся, чтобы увидеть, как Винору срезает своим мечом застёжки с шикарного кафтана Нуллу.

А во взгляде Нуллу уже не было ни страха, ни стыда – только честный спокойный вызов. И Третий, и Винору, похоже, не видели и не слышали сейчас никого вокруг; происходящее перестало походить на публичную казнь.

Анну понял, что затеяв это языческое представление, поступил совершенно правильно.

Нуллу не закричал.

Означал ли этот судорожный вздох запредельную боль или что-то больше боли – Анну не взялся бы объяснять. Но когда Винору брал женщину львиной крови, как военный трофей, под взглядами солдат, на разбитой мостовой – кажется, всем, кто это видел, открылась ещё одна новая истина.

И никто не хохотал, не свистел и не комментировал – будто осознание происходящего таинства прошило всех до костей. Винору опомнился только, когда поднял глаза от лица львицы – и увидел своего командира.

– Дай ей чем-нибудь прикрыться, – сказал Анну – и поймал на себе взгляд Нуллу, которая так и не разжала рук, продолжая держать Винору изо всех сил. – Ты всё ещё хочешь умереть? – спросил её Анну.

– Нет, – выдохнула Нуллу, не отводя взгляда. – Если твой волк останется со мной.

– Она уже не девочка, – сказал Винору. – Ей будет тяжело пережить метаморфозу и роды. Но я останусь. Прости её, командир… то есть, владыка.

– Помоги ей Творец, – сказал Анну. – Я не держу зла. Пережив всё, она будет лучшей женщиной, чем была мужчиной. Коня мне.

Подвели коня под синим чепраком, со сбруей в восьмиугольных звёздочках. Анну только усмехнулся про себя забавному положению: Бэру, видимо, действительно вообразил себя Святым Хоулу, открывающим Линору-Завоевателю врата в Царство Небесное – но возражать не стал.

– Позаботьтесь о мёртвых братьях, – сказал Анну Зухру и данхоретским командирам, оглаживая жеребца. – Обо всех моих мёртвых братьях и сёстрах. Мёртвый Лев станет окончательно мёртв не позднее заката – и его кровь успокоит святые души бойцов, которыми он заслонил от меня свой страх. Лев – не Нуллу, его уже не переделаешь и не простишь.

Хенту придержал стремя – и Анну вскочил в седло. Синий эскорт и верные волки пропустили к нему Львят с их Львицами, Ар-Неля и Бэру – и кавалькада направилась к Дворцу, через разбитые ворота, по тракту, залитому кровью – к опущенному мосту через канал, на котором братья Бэру подняли штандарты Синей Цитадели.

Бэру не удержался на полпути к Дворцу – Анну просто молчал и ждал, когда он, наконец, рискнёт высказаться.

– Лев Львов, – сказал Дракон, – ты, конечно, волен в решениях и действиях, но я в жизни не видал, чтобы так тешили гуо, как ты нынче на площади… Твоё решение раздать мёртвых Львят солдатам милосерднее, правильная казнь для них – но синим ангелам не годится видеть такие вещи…

– Простите, что снова встреваю не в своё дело, Глубокоуважаемый Учитель Бэру, – сказал Ар-Нель, – но мне кажется, что зрелище не лишнее. Вы, синие стражи, слишком много знаете о духовной любви, вы, полагаю, больше всех на свете знаете о ней – но вам вовсе неизвестна любовь мирская. Вы её не учитываете. Лев продемонстрировал её созидающую силу – вот и всё.

Бэру взглянул на него, скользнул взглядом по бледному, вымазанному копотью лицу Ви-Э, по до сих пор настороженной физиономии Кору – и вздохнул.

– Новое время создало новых женщин, – сказал он. – Летописи Линору не хранят воспоминаний о его боевых подругах… которых могло и не быть в его довольно-таки варварской вольнице…

– Это означает, что моя армия сильнее, – заметил Анну, не сумев скрыть самодовольства, и порадовался про себя, что решительно никто не думает возражать очевидному факту.

А конь Ар-Неля шёл бок о бок с конём Анну, не пытаясь затеять грызню – и Анну мучительно хотелось дотронуться до локтя или колена Ар-Неля, не дожидаясь завтрашнего дня. Но Ча, очевидно, ничего не желал замечать, а его лицо было так безмятежно, будто он не мог думать ни о чём, кроме архитектурных достоинств встающего перед всадниками Дворца Прайда…

Запись №149-01; Нги-Унг-Лян, Лянчин, Чангран, Дворец Прайда

Мы с Мариной сидим на широких тёплых ступенях, ведущих в Логово Львят. Здесь теперь – территория посольства Кши-На.

Лестница из какого-то мягкого минерала, похожего на песчаник, почти сплошь, как широкой ковровой дорожкой, заросла ярко-зелёным и пушистым растеньицем, здорово напоминающим земной мох. Кое-где он даже цветёт мелкими красными и розовыми цветами – и бесконечное хождение туда-сюда ему нипочём. Устойчивый «мох» – английский газон позавидует. Подозреваю, его разводят специально и ухаживают тщательно – он придаёт лестнице особый вид, фантастический, и таким же фантастическим образом поднимается по стенам приблизительно на ладонь в высоту. Но мрамор стен мху, похоже, «не по зубам» – и выше по специальным решёткам, расположенным прихотливым орнаментом, поднимаются вьющиеся розы, растущие справа и слева от входа в Логово, в больших и круглых мраморных вазонах.

Дворец – сотканная из цветов обитель эльфов, дворцовый сад – великолепен. Он напоминает сплошь цветущие джунгли; любимый лянчинцами миндаль – всего лишь рама, живая изгородь, а сама картина состоит из мальв всех оттенков розового цвета, серебряных кустов, похожих на олеандры, сплошь усыпанных крупными молочно-белыми и молочно-лиловыми цветами, из роз и пионов всех форм и расцветок – и высоких раскидистых деревьев, с широко разбросанных ветвей которых струящимися занавесами свисают соцветия, белые, жёлтые и розовые шарики на ниточках. Небывалый сад. Можно понять эстета Эткуру, которому казалось в Тай-Е тускло, грубо и холодно.

Волшебное местечко – этот Дворец. Такая тут обнажённая, раскрытая рукотворная красота – вот, смотрите, что может Лянчин, что могут Шаоя, Кри-Йа-На, Дальний Юг – кроме того, чтоб резать друг другу глотки. Ткать ковры. Ковать металлы и резать камень. Тянуть стекло, нежное, как текущая вода. Выращивать удивительные цветы. Книги писать. А кто бы мог подумать…

А мы – первые земляне и первые кшинассцы, допущенные лицезреть. Сидим на лестнице, смотрим на этот эдемский сад, залитый вечерним светом и тихо радуемся, что до разрушения Карфагена не дошло.

Так тихо, будто сегодняшний безумный день – чья-то дурная галлюцинация. Война – злая ложь. Ладно, в прошлом, в прошлом. Поединок Анну и «мёртвого Льва» – тоже в прошлом: не рискнул Анну запятнать себя казнью, предложил противнику честную смерть.

Подарок оценили. Он не такой трус был, как можно подумать, и далеко не дурак, бывший Лев Львов. Он, наверное, очень хорош внешне был в молодости – вроде Эткуру, с такими длинными раскосыми глазами и фараонскими скулами – и очень несчастен был, сам себя загнавший в те рамки, где нги-унг-лянец не может существовать и быть счастливым. И поймал клинок грудью, умер достойно, Сонну-Лев, очень и очень тяжёлый человек, политик, подлец и злодей. Элсу плакал о нём – но слова не сказал Анну поперёк, прекрасно помнил, во что ему обошлась отцовская любовь. Эткуру никак не проявился – Сонну-Лев успел бросить на Ви-Э ненавидящий взгляд напоследок.

Старшие Львята оказались пожиже отца. Не терпел Сонну противодействия даже в мелочах – уцелевшие дети выглядели форменной слякотью. Может, Анну отдал бы своим солдатам и наследных принцев, но время их метаморфозы миновало, а обрезать их, оставляя шанс на озлобление и мелкие подлости, он не решился. По ужасному древнему обычаю, принцев, лишённых прав, полагалось бы заколотить в деревянные ящики, обмотать их цепью и сжечь – но Анну и тут всё нарушил, ограничившись парой пуль и выслушав нотацию от Бэру.

Синий Дракон – теперь личный духовник Анну; Святой Совет формально объявлен вне закона. Впрочем, дело Бэру – проводить чистку в рядах святых отцов; у него, похоже, давно руки чесались – и реформы Анну дали ему возможность свести старые счёты. Святой Совет дискредитирован полностью – зато Синяя Цитадель, похоже, вернула себе былое величие и право первого, после львиного рыка, голоса. Анну и Бэру смотрят друг на друга с взаимным опасливым почтением – может, ещё не притёрлись и не сработались?

С Ар-Нелем Бэру общается вовсе не так, как полагалось бы столпу истинной веры общаться с необращённым язычником… дорого бы я дал, чтобы узнать, что между ними произошло в Синей Цитадели, когда Бэру выбирал, к кому примкнуть… Надеюсь, мне удастся это выпытать у милого-дорогого Ча хотя бы в общих чертах.

Впрочем, на завтрашнее утро назначен эпохальный поединок милого-дорогого и нового Льва Львов. Анну демонстративно ломает каноны… не слишком ли смело? Ар-Нель, чистенький, увешанный побрякушками, как в старые добрые времена, в длинном кафтане из своих, сохранённых Юу, вещей, о чём-то болтает с синими стражами у фонтана – как в Тай-Е. Вид у него надменный, небрежный и легкомысленный. Что-то он завтра запоёт…

Мы с Мариной истощили запас чудес на целый год вперёд – и наши целительские способности теперь ограничиваются навыками по оказанию первой помощи. При нетяжёлых травмах и начале метаморфозы – у нас большой опыт. Мы выскребли аптечку Ильи досуха, чтобы помочь всем, раненым в драке за Дворцовые Ворота… всё равно убитых много.

С другой стороны, при других обстоятельствах их могло быть гораздо больше.

У Кирри – лёгкая рука. Он намерен учиться у хирургов Синей Цитадели, лучших целителей на территории Лянчина. Ри-Ё собирается остаться с ним и тоже переквалифицироваться в лекари из стеклодува и солдата; они болтают по-лянчински на террасе – и Ри-Ё учит Кирри северной игре в буквы на ладони. Я же, как правильный знахарь, официально приглашён в библиотеку Цитадели – на предмет делёжки опытом. Я считаюсь лекарем при северном посольстве.

При создавшемся, вернее, созданном Юу положении вещей – хорошо, если ещё и не повивальной бабкой… Но, надеюсь, это не надолго: наступает время длительного перемирия, через границу открыт проезд учёным, южане и северяне наверняка побеседуют не только о политике…

Не думаю, что всё будет совершенно гладко. Не уверен, что не случится никаких неожиданностей. Но катастрофы, похоже, мы избежали.

Марина пребывает в задумчивости.

Она – военный консультант Кши-На. Ей с Дин-Ли необходимо вернуться в Тай-Е, чтобы отчитаться перед Государем о законченной миссии. Мне же придётся на неопределённое время остаться при лянчинском дворе.

Я замечаю, что обнимаю её, будто хочу удержать около себя. Она не сопротивляется.

– Гора с горой не сходится, – говорит чуть грустно, но улыбаясь. – Мы с тобой скоро увидимся, Дуров. Мы же налаживаем международные связи… глядишь, грядёт либо поход, либо посольство в Шаоя… не пройдёт и полгода – и я появлюсь…

– Угу. Чтобы снова уйти на полгода…

– Тебя звали в КомКон.

– Спасибо. С вашими методами… Скажи, Мариша, а если бы ты знала в тот момент, что Бэру уже выбрал себе в Львы нашего Анну и собирается прийти на помощь его людям, а не дворцовой страже – ты стала бы вызывать лик Господень?

Марина задумывается.

– Не знаю… Это было красиво… Когда-нибудь их потомки узнают о том, кто был автором знамения… и может быть, простят нам это богохульство за спасённые жизни и спасённые государства… А может, сочтут, что мы не имели права лезть не в свои дела… Но нет, не жалею. Земляне не везде оставляют память в виде метели из цветов, я бы сказала.

– Ага, – отзываюсь я. – Не худшее воздействие, госпожа агент влияния. И если бы цветы везде действовали эффективнее, чем атомная бомбардировка, мы, наверное, заслужили бы доброе слово от потомков, и наших, и чужих.

Ви-Э идёт по аллейке, приподнимая подол шёлковой юбки, прекрасная, как средневековая кшинасская гравюра:

– Господин Вассал Ник, Уважаемая Госпожа А-Рин, Львята ждут вас к ужину, вы будете?

Мы переглядываемся и киваем. Мы идём за Ви-Э в Логово Льва, главный дворцовый корпус, и я слышу, как проигравший в слова Кирри напевает по-русски высоким чистым голоском юного нги, не подходящим этому тексту:

…Проложите, проложите хоть тоннель по дну реки –

И без страха приходите на вино и шашлыки,

И гитару приносите, подтянув на ней колки,

Но не забудьте, затупите ваши острые клыки…

От автора:

нечто вроде послесловия

О людях, нелюдях и антропоморфизме

С японским акцентом: «Я не читар Ре Гуин и не смотрю аниме. Простите».

У меня появилось отчаянное желание это написать, когда добрые люди увели «Лестницу из терновника» в пару пиратских библиотек и принялись пихать то в фэнтези, то в боевую, Господи, прости, фантастику, то ещё в какую-нибудь малоподходящую для неё жанровую нишу. А когда другие добрые люди занялись поисками в ней «пропаганды гомосексуализма» с упорством, достойным лучшего применения, я перестал бороться с собой. Пусть будет послесловие. Так вот.

Время нынче такое… неблагоприятное для научной фантастики. Издавать не хотят, писать не хотят, читать не хотят… Чтобы хотелось читать НФ, интерес к науке в обществе должен быть, желание постигать закономерности и природы, и общества, чувство ответственности должно быть, а главное – взрослое, не инфантильное сознание у читателей. Причём этот уровень «взрослости» никакого отношения к их реальному возрасту не имеет.

Не то, чтобы в шестидесятые-семидесятые НФ была в таком уж пышном расцвете и к ней относились так уж по-настоящему серьёзно – но всё-таки находились люди, готовые воспринимать фантазии, основанные на трезвом и реальном познании мира. Даже больше – этих людей было немало. Они читали, чтобы думать – а не «чтобы голова отдохнула». А если надо думать, тогда очень хороши Лем, Хайнлайн, Кристофер, Стругацкие…

Читателям порой было лет по двенадцать-пятнадцать. И эти ребята ухитрялись худо-бедно понимать сложные вещи и делать из них выводы. Время было такое, видите ли. Гагарин, Армстронг, океанские глубины, борьба с туберкулёзом и чумой, попытки проломиться в геном, пересадки сердца, мирный и немирный атом, всё правильно. Интересовал людей окружающий мир. Даже детей. И не только то, что можно будет сунуть в рот или поставить на полку. Люди чувствовали себя хозяевами жизни и собственной судьбы – и устраиваясь в жизни по-хозяйски, исследовали свой дом.

Я вот подумал сейчас… Может, для такого отношения к НФ нужно лучше относиться к себе? Иметь чувства собственного достоинства с горчичное зерно, верить в человеческий разум, в волю, в силу духа. Считать, что человек – это звучит гордо, и что хозяином жизни он быть достоин…

Времена изменились.

В наш благословенный текущий момент реакции и разброда, всеобщей безграмотности, безответственности и безверия – думать, а тем паче делать из чьих-то посылок выводы «средним людям» совершенно не хочется. Хочется умственного отдыха – любимого занятия инвалидов якобы умственного труда. Как писал Шаов, «все ждут метафизической халявы» – исключительной точности, ёмкости и меткости слова. Ага. Её, родимой ждут, щуки, которую Вовка – попаданец в Тридесятое Царство выловит из некоего пруда без всякого труда и по чистой случайности, и которая даст, наконец, всё. Чесалку для самолюбия, ласкалку для либидо и палку с гвоздями для подавленных агрессивных импульсов. А для того, чтобы создать такой продукт, рациональное сознание не просто не подмога – оно помеха.

Дешёвое фэнтези следует из сказанного, как неизбежный вывод. Для конвейерной работы в жанре поточной фэнтезятины самое главное – не заморачиваться на всякого рода обоснованиях и внутренних связях. «А почему?» – спрашивает читатель, уже догадываясь, что автор ответит: «А потому что МАГИЯ!» Магией можно объяснить всё. Магия – это уже не литературный инструмент, а ко всякой сюжетной и мотивационной дырке затычка. У магии нет и не может быть ограничений. Магия – оружие Марти Сью точно в той же мере, в какой булыжник – оружие пролетариата.

Ну и всё. Я – пас.

Я, оказывается, больше не могу. Мне хочется базы, обоснований, логики – и уменьшить невероятность фантдопущений до минимума. Мир велик и прекрасен – в нём столько тем и идей для литературной работы, что измышлять всякую ерунду потехи ради, во-первых, скучно, а во-вторых, реальность зачастую оказывается многообразнее и интереснее фантазий.

Надоело маскировать НФ под фэнтези. Захотелось чистоты и честности. Убрать рояли из кустов и сюжетные подпорки в виде магии к кузькиной матери – и посмотреть, сколько пороха в пороховницах и на что способен тот самый реализм, который, в сущности, и создаёт НФ.

И вот. Памятуя о том, что НФ далеко не ограничивается космооперами, хронопарадоксами и альтернативной историей – к которым её свели за последнее время, я выбрал для работы в качестве научной базы этнографию и биологию. Мне казалось, что именно эти науки особенно страдают в нынешней фантастической литературе – и я сделал отчаянную попытку реабилитации.

Ну сколько же можно, в самом деле, думал я, клепать на коленке жукоглазых инопланетян для всякого рода вторжений, одинаковых, как штамповка из пластмассы, и ожидаемо противных и безмозглых – надо ведь сделать их такими, чтобы земляне посимпатичнее смотрелись на их фоне! Неужели народ не тошнит от «мутантов» всех сортов, которые неизбежно превращаются из простых менеджеров в страшных чудовищ через месяц после атомного взрыва, в эпицентре которого они ухитрились выжить? Не грустно ли? Именно сейчас, когда биология и генетика развиваются теми самыми семимильными шагами, какие двигали космонавтику в шестидесятые – наши читатели не знают школьных основ или прочно их забыли, не знают, что такое мутация, вид, половой отбор, эволюция…

Умолчим об этнографических фантазиях. Изобретая очередную «новую расу» или, как сейчас, почему-то, модно писать, «рассу», автор часто придаёт ей, не мудрствуя лукаво, черты какого-нибудь известного земного народа, не меняя даже имён и названий – но это ещё не худший случай. Худший – это когда «национальные черты» присобачиваются просто наобум святых, а автор, понятия не имеющий, как существует социум, как возникает мифология, какой глубинный смысл существует в обрядах и традициях, сваливает в кучу массу фантазий разной степени нелепости.

Ещё Каганов изрядно похихикал, отказывая описанным инопланетянам в разуме и сравнивая почти любой инопланетный социум с ульем, где живут запрограммированные и штампованные существа. Я принял эту его чудесную статью как вызов – и решил описать мир, населённый, как и Земля, многими народами и расами… и уточнив условия задачи, сделал его граждан нелюдями.

Вот чего душа просила. Нечеловеческой психики. Нечеловеческой физиологии. И чуждых землянам социальных норм.

И, как вскоре выяснилось, не только моя. Весьма уважаемый мною писатель Вадим Проскурин работал в том же направлении. Его повесть «Дары ледяного неба» (тут: http://samlib.ru/p/proskurin_w_g/mimir2.shtml) как раз и описывала негуманоидных разумных созданий, мыслящих осьминогов. Я оценил беспрецедентную отвагу автора – но решил, что пойду другим путём.

Проскурина интересовали осьминоги с их эросом, который не существует без танатоса. Меня – планарии и банановые слизни, с их двуполостью и поединками за право размножаться, не вынашивая потомство. Мы оба опирались на новейшую эволюционную теорию и работы современных биологов. Проскурин решил оставить осьминогов в собственном облике и среде обитания, а я, прочтя «Дары ледяного неба», подумал, что ход это очень любопытный, но не самый выигрышный.

Идеально описанные нелюди в истории мировой литературы уже случались – взять хоть Лема. Но ещё никто не решался описывать их фокально, погружая человека в сознание нелюдя. Лучший из описанных инопланетян-негуманоидов – океан Солярис, но я не могу представить себе читателя, отождествившего себя не с попавшими в ловушку океана и собственного прошлого людьми, а с самим океаном. «Вам нужно зеркало!» – вопит пьяный Снаут и оказывается-таки прав: большинство читателей ждёт от фантаста, описывающего жителей другой планеты, зеркального отражения землян.

Отвага Проскурина заслуживает восхищения. Но.

Дело даже не в том, что осьминогам сопереживать тяжело. Не то, чтобы. Сопереживаем же мы собакам, лошадям, кошкам… даже муравьишке Бианки, которому «домой и у него ноги». Мыслящие и живущие вполне цивилизованно осьминоги в качестве героев литературного произведения мне уже попадались. Помните: «Жил осьминог со своей осьминожкой…» – и, будучи воспитанниками детского садика, мы им сопереживали вполне. Но Проскудину, как и мне, мало казалось создать обаятельный образ разумного нелюдя: он хотел населить разумными осьминогами функционирующий социум, раскрыть психику, устроенную принципиально иначе, и описать взаимоотношения в мире, где любовь и размножение впритык связаны со смертью. Для достоверного описания сказочные декорации в духе Успенского не подойдут. А какие?

Как назвать разумного осьминога? А разумную планарию? А вот как осьминоги и планарии беседуют с себе подобными? Как они называют предметы окружающего мира? Как относятся друг к другу? Какие у них традиции, какая мифология – да ладно, как выглядят предметы их быта? Они ж, мерзавцы такие, живут на дне морском…

Тут дело, наверное, в том, что осьминоги лучше слизней подходят на роль разумных существ. Ну что с планарии или слизня возьмёшь? Ни рук, ни ног у них нет, да головы-то и той… А осьминоги – они пленительно чуждые, внешне очень симпатичные, у них физиология интересная и сложная, а всё, что связано с размножением, вообще запредельно прекрасно нечеловеческое. И щупальца вполне сходят за руки, а руками уже можно преобразовывать мир, как только пожелается.

Почему бы не назвать щупальца руками?

Вот на этом месте я и споткнулся.

Видимо, нельзя. Потому что щупальца – это щупальца. И руки тянут за собой всё остальное человеческое: имена, религию, одежду, акул в качестве верховых животных, оружие… и человеческая система координат, накладываясь на нечеловеческую, всё портит, подтачивает достоверность повествования, кажется натянутой. Другими словами, мы всё-таки приходим к Осьминогу со своей Осьминожкой, который полоскал авоську в ванной, позабыв, что дело-то происходит на дне морском…

Ни в коем случае, не в укор автору. Ведь, додумывая до логического конца, невольно приходишь к выводу, что рук нельзя, а значит, никаких аналогий с человеческим миром нельзя, а значит, человеческих слов нельзя – а значит, фигу добьёшься сопереживания, потому что будет нечто совершенно чуждое, да ещё и описанное выдуманными, то есть, тоже искусственными словами. Это непосильная для писателя задача.

И, мысленно поблагодарив предшественника за бесценный опыт, я решил пойти по пути наименьшего сопротивления, благо для меня лично это дорожка торная.

Мне уже случалось описывать очеловеченных животных. В «Зелёной Крови» я, стирая границы непонимания и бессловесности, дал животным возможность на некоторое время превращаться в людей. И это показалось мне дивным выходом из тупика: я превратил своих слизней в людей насовсем.

Целиком. С человеческими руками, ногами и головой. С религией, одеждой, оружием, зданиями, верховыми животными, с именами и даже с кое-какими историческими аналогиями. И решил тем самым проблему с выражением в словах нечеловеческих мыслей и деяний раз и навсегда.

Мне это казалось лучезарной находкой. Запредельной. В духе «ай да Пушкин, ай да сукин сын!»

Будучи людьми, слизни перестают выглядеть чуждо и отвратительно. Ну что, ей-Богу, в слизняке хорошего? Страданиями и сложным драматическим жизненным выбором слизняка большинство людей земных не проникнется, а нравственные коллизии планарии, я подозреваю, народу ещё более чужды. Зато, если всю эту радость перетолмачить на родной гуманоидный язык…

Планарий называют «фехтовальщиками на пенисах», «penis fencing»? Это очень забавно, но придётся заменить им фехтовальные девайсы на что-нибудь, более привычное человеческому восприятию. Банановые слизни откусывают пенис неудачливому партнёру, превращая его в «условную самку»? Очень хорошо, пусть откусывают… ну, с развитием цивилизации это, наверное, перестанет быть эстетично. Придумаем что-нибудь более гуманное, в рамках «человеческой культуры» нелюдей…

Ребята у нас – двуполы. Совмещают в одном организме признаки самки и самца? Хе, хорошо, пусть в человеческом облике будут женственными лапочками в духе японских картинок: ни мальчик, ни девочка, нечто среднее. Забавно же сделать банановых слизней (http://upload.wikimedia.org/wikipedia/en/4/47/Banana_slug_closeup.jpg) изящными милашками? Посмотрите, какое у него лицо симпатичное! Ещё интереснее – психика: гормональные бури, обуславливающие перемену организма, женская эмоциональность, очевидно, необходимая для общения с потомством, и мужская агрессия, не менее необходимая для участия в половом отборе… отличный коктейль для будущих сюжетных перипетий.

Праздник, а не приём. Собираюсь им ещё пользоваться и пользоваться. Такие наполеоновские планы, знаете ли, такие миры рисуются… хоть прелесть, хоть ужас. Принципиально необычные. На любой вкус. Для решения любых литературных проблем. Хоть аналогия, хоть контраст. Красота, в общем.

Эх! Недолго музыка играла, недолго фрайер танцевал…

Я совсем забыл, что слишком многие читатели читают не то, что написано, а то, что желают увидеть в тексте.

Среди множества моих персонажей есть ДВА гея и ОДИН бисексуал. Вампир Шурочка с его плейером в «Лунном Бархате», жестокий насильник и вообще крайне несимпатичная личность в повести, которую я сейчас редактирую и готовлю к публикации – и Дольф-Некромант с его переломанной душой. Если считать вещи опубликованные – все знакомы с ДВУМЯ моими персонажами, у которых не в порядке ориентация. На ШЕСТЬ романов плюс всякая мелочь. На этом основании определённая часть читающей публики считает меня слэшером и ищет гомосексуальные отношения везде, где только можно.

Нет, грех сказать, что мне не интересна тема. Интересна. Меня страшно интересует асоциальность и отверженность, чужаки в человеческом обществе, раненые души, одинокие бойцы, отщепенцы и прочие неприкаянные. Меня интересует физическое уродство, калеки, пришлые чужаки, люди с сексуальным вывихом и креном, социопаты. Меня интересует, может ли совмещаться абсолютная аморальность и высокая нравственность в одном и том же человеке – и КАК. Где граница между добром и злом в душе. Всегда ли право общество. Ну и так далее.

Среди моих героев есть садист и мазохистка, кастрат, разумная галлюцинация без пола и тела, орки-полузвери и просто звери. Есть много всякого-всего про культурный шок, про маргинальность, про безумие. Про отношения человека с обществом. Про удавшуюся и неудавшуюся любовь. Но, как и писал незабвенный Венечка Ерофеев, народ интересует «один только гомосексуализм».

Ну да, ну да. У меня вампиры ещё целуются, обмениваясь «Силой Танатоса». Поцелуй вампира, мистическое действо, то-сё – жесть, я забыл, в каком обществе мы живём. Целуются?! Мужчины?! Друг с другом?! Геи. У нас в Питере, в Парке Победы, стоит чудовищная по непристойности своей скульптурная композиция: юноша с букетом обнимает и целует немолодого солдата с внушительным «иконостасом» орденов-медалей. Страшно подумать, как мимо ходят люди – и невольно удивишься: почему до сих пор не демонтировали эту сталинскую пропаганду однополого секса. Я уж не говорю о кошмарном православном обычае христосоваться на Пасху.

Ага, ага. Брат не может сказать о брате: «Я его люблю». Сын об отце – тоже. О товарищах – вообще промолчим. Предательство воспринимается нынче легче, чем преданность.

Чему я удивляюсь?!

Я выкручиваюсь наизнанку, создавая нечеловеческую психику с одновременным акцентом на женском и мужском, переписываю каждую сцену по три раза, добиваясь достоверности «чужого», форсирую эмоциональный фон, заостряю контраст между земными мужчинами и «якобы мужчинами» из мира двуполых созданий – но всё равно находятся люди, ухитряющиеся увидеть в «Лестнице из терновника» гомосексуальную! порнографию!

Где?! Во имя Господа, где?!

Я вообще не порнограф. Не люблю, не умею описывать в подробностях физическую сторону любви – ну и не описываю. Ни гомосексуальную, ни гетеросексуальную, никакую. Так, намёком, тенями за занавеской, стоном в темноте. Мысли и чувства интересуют меня куда больше, чем тело. Спасибо, всегда найдётся читатель, который придёт и расскажет, чем именно – в красочных деталях – занимались мои герои между абзацами. Вот молодец, а я и не знал.

Да это – ладно, но гомосексуальность в «Лестнице из терновника»?! Да ёлки же палки, люди, я всё, конечно, понимаю, но задоставало объяснять всем и каждому очевидные вещи.

Ладно, изобразим Капитана Очевидность в последний раз.

Гомосексуальность – если вдруг кто не знает – ЭТО ВЛЕЧЕНИЕ К ЛИЦАМ СВОЕГО ПОЛА. А не характерная для гермафродитов с Нги-Унг-Лян страсть переделать тело партнёра под себя. Насколько я понимаю, любому гею глубоко неприятна мысль о том, что его партнёр может вдруг превратиться в женщину, а тем более – что он сам должен этому поспособствовать. Гуманоиды с Нги-Унг-Лян – не тождественны ни обычным земным мужчинам (в третьей части прямо говорится, что исходная база при формировании плода местного жителя – это женское тело, а мужские функции – лишь надстройка), ни земным гомосексуалистам. Ни физически, ни психически. Никак.

И меня уже совершенно одинаково замучили и те, кто ужасается тем, как я «любуюсь педиками», и те, кто восторгается тем, как «гомоэротичненько». Гомосексуальность на Нги-Унг-Лян – довольно тяжёлое и не принимаемое обществом психическое отклонение, вызванное, видимо, страхом перед изменением собственного тела или нежеланием изменить тело партнёра. А иногда – следствие обычного страха перед болью, которой неизбежно сопровождаются нормальные в этом мире брачные игры, или смертью, от которой во время брачных игр никто не застрахован. Всё это в тексте описано, кстати.

Мне было интересно, как чувствует себя «якобы мужчина», хорошо понимающий, что такое беременность и роды, потому что сам мог бы и выносить, и родить – и как чувствует себя «якобы женщина», которая имеет опыт мужских гормональных всплесков, адреналиновых и тестостероновых. Неизбежная агрессия – и неизбежная жертвенность; всё это есть и на Земле, в самых, что ни на есть, обычных парах – но фантдопущение даёт возможность заострить отношения до предела.

Нет, нги не имеют отношения к земным людям-гермафродитам!! Нет, чёрт подери, потому что на Земле гермафродизм у двуполых существ – это жестокая мутация, болезненное отклонение от нормы, причиняющее те ещё моральные травмы носителю. Припомните хоть одного великого человека, страдавшего гермафродизмом? Их нет, сбой самоидентефикации ломает душу, калечит интеллект, мешает личностному росту. Стоит взглянуть, как кончают жизнь эти бедолаги и сколько среди них самоубийц. Нет, я этим не любуюсь!

Ещё интереснее, когда кто-то из читателей пытается приписать смесь «влечение/агрессия» только гомосексуальным земным парам. Эта ядерная смесь, дорогие друзья – компонент ЛЮБОГО сексуального напряжения между ЛЮБЫМИ живыми существами, вплоть до тех же слизней и аквариумных рыбок!

Я уж не говорю о сравнении бедных нги с земными уголовниками и тюремными нравами. Вот уж воистину – у кого что болит…

Пропаганда, простите, чего? Нги-унг-лянского образа жизни? А кто-нибудь из нас, землян, это вообще может? Так, как описано?

Простите, милые друзья, но эти отзывы – хоть гомофобные, хоть гомофильские – следствие невнимательности и невежества. Дай Бог, чтобы «Лестница из терновника» хоть кого-нибудь побудила заинтересоваться биологией, разобраться в СОБСТВЕННОЙ, земной психике! Эх, скромные мечты…

И последнее слово. О пропаганде гомосексуальности.

Наверное, лишнее после вышеизложенного говорить, что я не только не пропагандирую чего-то в этом роде, но даже и не очень понимаю, как такая пропаганда вообще возможна.

Пропаганда леворукости. Косоглазия. Пропаганда сердца, расположенного с правой стороны грудной клетки. Звучит?

Кто бы мне объяснил, как можно пропагандировать психическую заточку, которая чаще всего является врождённой? Это – во-первых.

Во-вторых. Об этой самой пропаганде все орут на всех углах, но я её никогда не видал. Не считать же пропагандой порнографические рассказы! Всегда их было полно, разной степени талантливости на разные темы, всегда люди выплёскивали собственные фантазии на бумагу и находились желающие прочесть – да хоть даже в пушкинское время попадались забавные примеры – дело в том, что к пропаганде это не имеет никакого отношения.

Потому что не работает.

Ещё раз изображаю Капитана Очевидность. Пропаганда – это ДЕЙСТВЕННОЕ ПРИВЛЕЧЕНИЕ НАРОДНЫХ МАСС НА СТОРОНУ ПРОПАГАНДИРУЕМЫХ. Как фашистская пропаганда, коммунистическая пропаганда. Как пропаганда западного образа жизни. Согласны, дорогие друзья?

А теперь, друг-храбрец, прочти порнографический рассказ на гомосексуальную тему. Тошнит тебя? Так какая же это пропаганда? Очень и очень неумелая и неэффективная, в самом лучшем случает. А вообще – просто фенька, не имеющая к тебе отношения. Так тебя затошнит, если прочтёшь о любом неприемлемом для тебя виде секса. А может, и не затошнит – тогда это тебе подходит, возбуждает, но опять-таки, художественные достоинства и пропаганда тут не при чём.

Не стоит путать явления и понятия.

Размалёванные фрики по телевизору, гадкие анекдоты и омерзительные разговорчики на эту тему – это не пропаганда гомосексуализма. Они никого на ту сторону не привлекают и привлечь не могут. Это – создание образа врага.

Это мы уже проходили. Сейчас образ врага создаётся из геев и «понаехавших», его создание продвигается и оплачивается, стоит взглянуть хоть на новый, недавно вышедший сборник «апокалипсической фантастики» «Беспощадная толерантность». Вот это – пропаганда. Это – вызывает мощные эмоции, стоит хоть отзывы в сетевых библиотеках почитать. Любопытно подумать, кому это выгодно…

Пропаганда – это вещь, которая заставляет ПРИНЯТЬ пропагандируемую точку зрения, как ЕДИНСТВЕННО ПРИЕМЛЕМУЮ. И если уж я что и пропагандирую в меру скромных сил, так это терпимость и разум.

В любой случайно выбранной группе людей – будь то меньшинство или большинство, национальное или сексуальное, научное или религиозное – есть свои святые и свои подонки. Нельзя чесать всех под одну гребёнку. Свои соотечественники могут оказаться для кого-то врагами, а чужаки – примут. Свои единомышленники могут вызвать у кого-то отвращение, а оппоненты – уважение. Надо, надо, надо смотреть не на навязанную масс-медиа или общественным мнением маску – а на живое человеческое лицо.

Content

Максим Далин
Лестница из терновника

Книга первая Знакомство

Запись N24-01; Нги-Унг-Лян, Кши-На, горное плато Хен-Ер

Запись N24-08; Нги-Унг-Лян, Кши-На, пригород Тхо-Н

Запись N73-05; Нги-Унг-Лян, Кши-На, поместье А-Нор

Запись N73-06; Нги-Унг-Лян, Кши-На, поместье Эу-Рэ

Запись N80-02; Нги-Унг-Лян, Кши-На, особняк Л-Та

Запись N87-01; Нги-Унг-Лян, Кши-На, особняк Л-Та

Запись N87-03; Нги-Унг-Лян, Кши-На, особняк Л-Та

Запись N89-01; Нги-Унг-Лян, Кши-На, особняк Л-Та

Запись N91-04; Нги-Унг-Лян, Кши-На, особняк Л-Та

Запись N91-05; Нги-Унг-Лян, Кши-На, особняк Ча, дорога в столицу

Запись N91-06; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Государев Дворец

Запись N93-02; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Государев Дворец

Книга вторая Поиски путей

Запись N134-05; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Улица Придорожных Цветов

Запись N134-08; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Дворец Государев

Запись N134-09; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Дворец Государев

Запись N135-03; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Дворец Государев

Запись N135-05; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Дворец Государев

Запись N135-06; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Дворец Государев

Запись N136-01; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Дворец Государев, Башня Справедливости

Запись N136-03; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Дворец Государев

Запись N137-04; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Дворец Государев

Книга третья Прогрессоры

Запись №140-01; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Дворец Государев

Запись №143-02; Нги-Унг-Лян, Кши-На, приграничный городок Ок-Хи, постоялый двор

Запись №143-02; Нги-Унг-Лян, Лянчин, приграничные земли

Запись №143-02; Нги-Унг-Лян, Лянчин, местечко Радзок, усадьба Львёнка Хотуру ад Гариса

Запись №143-02; Нги-Унг-Лян, Лянчин, местечко Радзок, усадьба Львёнка Хотуру ад Гариса

Запись №145-01; Нги-Унг-Лян, Лянчин, местечко Радзок, приграничная деревня

Запись №145-01; Нги-Унг-Лян, Лянчин, Хундун

Запись №147-02; Нги-Унг-Лян, Лянчин, пустыня близ гор Лосми

Запись №147-03; Нги-Унг-Лян, Лянчин, пустыня и торговый тракт на Чангран

Запись №148-02; Нги-Унг-Лян, Лянчин, Чангран

Запись №148-03; Нги-Унг-Лян, Лянчин, Чангран

Запись №149-01; Нги-Унг-Лян, Лянчин, Чангран, Дворец Прайда

От автора: нечто вроде послесловия

О людях, нелюдях и антропоморфизме