Лев Васильевич Успенский

КУПИП

или необыкновенные, неправдоподобные, невероятные, невозможные, но поучительные приключения, профессора В. О. Бабера, капитана П. Ф. Койкина, Николая Андреевича Устрицына, мамы и многих других во время, их путешествия по земному шару

Часть первая

Глава I. Да здравствует мнемоника!

В редакции наконец стало тихо. Вечернее солнце косо заглядывало в окна. Стояла поздняя ленинградская осень.

— Уф! Дождались! — сказал редактор автору. — Все ушли… Вот теперь-то мы с вами и поработаем. Да-с, по-ра-ботаем, мой друг! Знаете что? Вы снимите трубку с телефона, чтобы не помешали. Пора, голубчик, пора! Надо сейчас же сесть и спешно придумать тему для романа. Для этакого… такого… Ну, вы сами понимаете. Чтобы были, знаете, приключения. Чтобы все одно за другое так и цеплялось. Чтобы никак нельзя было узнать, что случится на следующей странице. Понимаете? Садитесь… Я уже чувствую нечто такое… этакое… в голове… Какую-то идею, что ли. Мысль! Снимите, голубчик, я вас прошу, трубку, ведь если мне помешают — пиши пропало! Ребята останутся без романа. Это будет ужасно!

Автор встал, чтобы выполнить приказ, но не успел. Долгий, внушительный звонок рассыпался по комнате.

— Семьдесят тысяч проклятий! Все кончено! — закричал редактор, с отчаянием падая в кресло. — Кончено! Романа уже нет! Роман погиб! Опросите, кто там?

— Алло! — сказал сердито автор телефонному аппарату. — Я вас слушаю.

— Очень хорошо, дорогой мой! — вдруг совершенно неожиданно ответил ему из трубки приятный басистый голос. — Очень хорошо… Отлично! Превосходно!! Замечательно!!! Однако я не советую вам начинать разговоры по телефону с «алло». Что значит «алло»? «Алло» — слово английское. Оно означает — «ату его! куси! усь-усь! хватай!» Вот что оно значит. Так английские охотники науськивали некогда своих собак на зверя. Почему же вы кричите мне «куси»? Мне это непонятно! Да, непонятно. Что?

Автор растерялся.

— Простите… Я не знал… — забормотал он.

— Пожалуйста, пожалуйста, — добродушно пророкотала трубка… — Я только так, попутно… Всегда лучше, если понимаешь то, что говоришь… Но это так, к слову. Я очень занят. Очень! Я тороплюсь. Ваш номер — шесть шесть сорок четыре шесть восемь? Прекрасно! Тогда скажите мне, пожалуйста, и ваш адрес. Я крайне спешу. Заеду к вам через пять минут. Надо навести одну весьма важную справку. Сугубо важную. Глубоко важную. Предельно важную. До свиданья!

Испуганный автор торопливо пробормотал адрес.

— Какой-то… чудак! — прикрыв трубку ладонью, шепнул он редактору. — Ни с того ни с сего ругается. Говорит — «ату его!» Приедет через пять минут!

— Да кто он, кто? — крикнул редактор, делая несчастные глаза. — Спросите — кто?

— Позвольте! Эй, алло, алло, простите!.. А кто это говорит? — заторопился автор.

— Это говорит Бабер. Да, Ба-бер! Профессор Бабер. Я выезжаю!

— Говорит Бабер! — с благоговением вымолвил автор. — Профессор Бабер. И он — выезжает.

— Говорит Бабер?.. — повторил невыразительным голосом редактор. — И выезжает? Сюда? Очень приятно! Хотел бы я только знать — кто это такой: Бабер?

* * *

Редактор сидел убитый и сердито пил чай с лимоном.

— Кончено, — бормотал он. — Все погибло. Не могу собрать мыслей! Была какая-то гениальная идея и исчезла. В голове — каша. Ребята будут сидеть без романа. А все из-за этого вашего Бабера… Хотел бы я знать, кто он такой.

— Представления не имею. Накричал, нашумел. Запрещает говорить «алло». Такой… бородатый. Я испугался, — виновато ответил автор.

— Бородатый? Почему вы думаете, что он бородатый? Вы его видели? Знаете? Может быть, вы нарочно сговорились с ним?

— Нет, что вы, что вы! — замахал руками автор. — Никогда не видел! Но по голосу кажется, что непременно бородатый… Он меня напугал. Заорал на меня. Говорит: «алло» значит по-английски «усь-усь!» Как глупо!

Редактор пытливо посмотрел на автора. Но в этот миг в дверь постучали.

— А! Профессор Бабер! — вскричали два голоса сразу, потому что в дверях показалась добродушная, но и внушительная, бобрового цвета, профессорская борода.

Профессор Бабер (и автор и редактор сразу почувствовали, что это был не кто иной, как он) вошел в комнату. Несколько секунд он щурился и всматривался в сидящих. Косой луч солнца, падавший из окна, слепил его. «Гм… Небольшого роста! — подумал редактор. — Небольшого роста, но плотный».

«Палка в руке, — подумал автор. — Приятное лицо! Какой широкий лоб. Шляпа мягкая. Настоящий ученый… Добряк, я думаю».

Профессор Бабер поднял руки к глазам и снял очки. Но под этими очками сейчас же блеснула другая пара стекол. Сунув первую в карман, профессор снова поднял руку и порывисто закинул вторые очки на лоб. Однако под ними оказались третьи. Тогда он с досадой опустил эти третьи на кончик носа, пронзительно взглянул поверх них и прямо подошел к редактору.

— Привет! — очень добродушно, но и строго произнес приятный рокочущий бас. — Привет. По-русски — добрый вечер. По-немецки — гутен абенд. По-французски — бон суар. По-английски — гуд ивнинг. Но это все равно… Я тороплюсь. Спешу. Мне некогда. Я говорил с вами пять минут назад. Незамедлительно нужна справка: в какой день какого месяца здесь в Ленинградской области длина тени, падающей от предметов в полдень, абсолютно равна длине самого предмета. Точная справка. Я могу подождать (он взглянул на часы) минут семь. Но не больше. Да, не больше. Иначе — все погибло!

И он сел в кресло так энергично, что пружины издали нежный мелодический звон.

— Я умираю… — жалобно сказал редактор. — Что это?.. За что? Почему именно меня…

— Простите… п… п… ростите… п… п… рофессор… — испуганно залепетал автор. — Но почему вы думаете, что мы… Вы, вероятно, просто не туда попали.

— Не туда? Как это не туда? Что значит: не туда? Я же у вас спрашивал ваш номер. Мне нужен телефон шесть шесть сорок четыре шесть восемь. Это — астрономическое общество…

— Нет, нет, нет! Тысячу раз нет! — облегченно вздохнул редактор. — Вы ошиблись! Это наш телефон. Это — редакция детских журналов… «Костер», «Чиж»… Никакой астрономии. Вы все перепутали, все!

Но тут профессор Бабер вдруг выпрямился и выставил бороду вперед.

— Я не мог перепутать номера телефонов, юноши! Слышите? — строго отчеканил он. — Не-мо-гу. По-французски — же не пе па. По-немецки — их кая нихт. По-ораветлански… Да, не могу. Ибо я запоминаю эти номера, руководствуясь правилами безошибочной науки. Она носит название «мнемоника», молодой человек. От греческого слова «мнема», молодой человек. Это значит — «память», молодой человек. Возьмите ваши легкомысленные слова обратно.

— Мне… моника? — ужаснулся редактор. — Это еще что такое?

— Он не знает, что такое мнемоника, — вдруг окончательно возмутился Бабер. — Не знает, а говорит? Да где же вы учились молодой человек? Стыдитесь! Мнемоника — это наука о запоминании. Мне приходится иметь дело с миллионами телефонов. Да, с телефонами миллионов. И я должен их запоминать. А чтоб запомнить цифры, мнемоника учит нас подбирать к ним слова. Стихи. Фразы. Поговорки. И я подобрал фразу к вашему номеру и номеру телефона астрономического общества. Прекрасную фразу. Отличную. Превосходную!

Шесть-шесть-сорок-четыре-шесть-восемь! Два шеста — две сороки — шест и осень! Некрасов!

Запомните эту фразу, молодые люди, а потом попробуйте забыть номер вашего телефона. Ну-ка, попробуйте! А? Что же вы не забываете? Что же вы не путаете? Видите? Разве я мог забыть ваш телефон?

Редактор вдруг встрепенулся.

— Как, как? — хлопотливо привскочил он. — Как? Шест? Почему — шест? Ах, постойте, я понимаю: «шест» это — «шесть»! А две сороки? Сорока — сорок? 44 — две сороки? Скажите на милость! А ведь это действительно удобно. Т-с-с! Постойте. Как же это будет? Например, сто-семьдесят-семь-пять-девять… А? Что же выходит? Ага!.. Стоп, Семен Семеныч! Пятнистая девочка? Так, что ли? Вот это здорово! Действительно никак не опутаешь. Вот только одно — зачем вы прибавили «Некрасов», профессор? Разве эти стишки — из Некрасова?

Не успел он выговорить этих слов, как в комнате раздался громкий щелчок. Профессор Бабер что было силы ударил себя ладонью по лбу.

— Старая шляпа, — проговорил он и добродушно, по-стариковски засмеялся. — Старый глупец. По-немецки — дер альте нарр. По-французски — ле вье фу. По-турецки — бир эски ве акылсыз адам. Мнемоника! Она тут ни при чем. Это я сам спутал. Без всякой мнемоники. Я все запомнил. Но я забыл главное, забыл, зачем придумал Некрасова. А это страшно важно. Ведь надо было звонить на Некрасовскую станцию. А я звонил просто на букву Б.

Так состоялось знакомство редакции и профессора многих довольно трудных наук — Владимира Оскаровича Бабера.

Владимира Оскаровича не сразу выпустили из редакции.

— Простите, профессор, — так и ходил вокруг него редактор. — Одну секунду. Мы позвоним по телефону куда надо и выясним все, что вам нужно… Ну, там насчет этих теней от предметов и всякой тому подобной че… чертовски интересной материи, хочу я сказать. Да, да! Но зачем вам нужна эта тень? Что за поиски тени?

Профессор Бабер глубоко задумался. Наконец он поднял голову.

— Гм… Ха-хм! Видите ли, дорогие и достопочтенные мои друзья… Да — друзья! По-французски — ме камрад. По-немецки — майне фрейнде. По-турецки — аркадашларым! Видите ли, я являюсь председателем Купипа. Да — Купипа. Ребячьего Комитета Удивительных Путешествий и Приключений. О! Купип!.. И вот у нас в Купипе наклевывается новая экспедиция. Очень интересная. Сугубо. Крайне. Весьма.

Группа лиц, в возрасте от семи до семидесяти семи лет обнаружила документ… странный документ… удивительный документ! Таинственную бумагу. Ее тайна должна быть разгадана. Непременно. Обязательно. Во что бы то ни стало. Я не сомневаюсь — эта тайна увлечет нас очень далеко. Крайне далеко. Но куда?

Чтобы решить куда, надо разгадать непонятные письмена. Чтобы разгадать их, необходимо выяснить, откуда взялся документ. А выяснить это немыслимо, если не принять в расчет числа, когда он был найден…

— Ну-ну, — сказали в голос и редактор и автор.

Профессор поднял очки номер два на лоб, а на нос спустил очки номер три. Затем он вздохнул.

— Лица, обнаружившие бумагу, как это ни грустно, забыли, когда это случилось… Они молоды и легкомысленны… Летом, говорят они, летом! А? Какова точность?! Летом! Но когда? Первого июля или седьмого августа? Двадцать девятого мая или пятнадцатого июня? По счастью, одно из этих лиц, достопочтенный Николай Андреевич Устрицын, мой друг, мой добрый друг, наш секретарь, запомнил важнейший факт. В тот день, когда великое открытие было сделано, он случайно измерил сантиметром свою тень, точно в полдень. В ней оказалось ровно столько сантиметров, как и в нем самом. Это страшно важно. Это дает ключ в руки. Я могу узнать, когда это было, потому что я знаю, где это было. Вы понимаете меня? — обратился он к автору.

Автор робко покачал головой.

— Не совсем, — проговорил он. — Нет, не совсем. Простите, профессор, а что же это за документ?

— А! — повторил профессор Бабер. — Я все понял. Все. Наука интересует вас мало. Но зато вы упрямо хотите знать, что это за документ. Гм… гм?.. Видите ли… Если бы ваш журнал был журналом взрослым, я бы прямо сказал «не могу — это тайна». Но ваш журнал, насколько я понимаю, — ребячий журнал. Это меняет дело. Купип также ребячье общество. Гм? Пожалуй, я могу…

Профессор Бабер открыл толстый коричневой кожи портфель, вынул оттуда старый бумажник и извлек из него маленькую, затрепанную и замусленную бумажонку. Затем он опустил со лба очки номер один, покрыл их очками номер два, поднял на лоб очки номер три и, аккуратно разгладив складочки, развернул бумажонку на столе. Редактор и автор нагнулись к ней, и громкие восклицания сейчас же огласили комнату.

Глава II. Таинственная бутылка

Николай Андреевич Устрицын визжал.

Он визжал так громко, что большие темносиние стрекозы, дрожа крыльями, останавливались над ним в горячем воздухе. Видимо, они сомневались, стоит ли им лететь дальше. Сидя на корточках посреди песчаной отмели, Николай Андреевич выгнул спину, прикрыл глаза, заткнул уши пальцами, чтобы самому было уж не так противно, и — визжал, насколько хватало сил.

Ручей в этом месте впадал в реку. Река, большая и ленивая, разлившись среди темнозеленых кустов, делала спокойный изгиб вправо, и там, в дымчатой жаркой дали, переходила в мерцающий как плавленое олово простор моря.

По морю бродили и перебегали ослепительные острые искорки. Совсем далеко тянулся, расплываясь, коричневый дымовой хвост. Хвост был, а самого парохода не было, — совсем как в учебнике географии 4 класса.

Ближе во мгле маячил небольшой светлый парус. А в реке, в тихой бухточке, под ветками прибрежных лоз, покачиваясь и подняв вверх узкое горлышко рыльцем, плыла небольшая темнозеленая бутылка.

Поэтому-то Устрицын и визжал.

— Ай! — взывал он. — Скорее! Сюда! Робинзон! Пятница! Бутылка в виду! Бутылка под ве-е-е-тром! Я ее упущу-у-у! Ай-ай! И чудовище уполза-а-ет!

Чудовище действительно уползало. Оно медленно перебирало лапами, выволакивая тяжелое тело на песок. Зелено-черный панцырь его обсыхал пятнами. Выпуклые глаза смотрели тусклым и зловещим взглядом. Сердце Устрицына разрывалось.

— Самый страшный гавиал уползает! — чуть не плача кричал он. — Идите скорее! Тут плавает таинственная бутылка… Аллигатор уползает! Вы слышите?

— Хватай его и кидай обратно! — донесся из-за кустов мужественный голос «Робинзона».

— Ну да… У него — клешни… я боюсь!

— У аллигаторов не бывает клешней, это — во-первых! У них челюсти, способные перекусить годовалого козленка. Толкни его сандалией, во-вторых!

Кусты зашатались, раздвинулись. «Робинзон» и «Пятница» мощными скачками ринулись на отмель. В руках у «Робинзона» была драга, круглая драга, ячейки которой были залеплены чем-то белым; утром сквозь нее протирали дома творог на сырники. «Пятница» размахивала мушкетом. Перевитые зеленой ленточкой белые косицы ее подпрыгивали на каждом шагу.

— Эх, ты! — загремел «Робинзон», одним ударом ноги сбрасывая гавиала в окруженную песчаным валом заводь. — Полюбуйся, «Пятница»! Этот несчастный попугай не способен даже сторожить дичь, когда мы уходим. Его придется застрелить, я думаю…

— Я всегда говорить то же самое, хозяин… — покорно сказала «Пятница» и тряхнула косичками.

Но «Попугай Поль» негодующе запищал:

— Я вам дам — застрелить! — возмутился он. — Меня комары ели-ели! Пока вы там ничего не поймали, вон смотрите, какую я таинственную бутылку нашел. Вон плывет!..

Тут глаза «Робинзона» вспыхнули мрачным огнем торжества. Он тоже увидел бутылку.

— Ура! — рявкнул он, — Люська!.. Вернее: «Пятница»! Смотри: бутылка за бортом, настоящая бутылка. Вот так Устрицын! Чур! — я тогда не Робинзон! Чур! — я тогда Джон Мангльс! А ты — леди Елена, ладно?..

— А я — Роберт, я Роберт, да? — взвизгнул Устрицын. — Лева, слышишь? Я тогда — Роберт. Чур! Чур! Я больше ни за что не буду попугаем! Вот что!

Так в погожий летний день 19… года экипаж шхуны «Дуглас», находясь под 60° сев. широты и 28° 15′ восточной долготы вторично обнаружил в море плавающую бутылку.

* * *

Несколько минут спустя мускулистые руки «капитана» и его спутников извлекли бутылку из воды.

«Леди Елена» вытаращила свои большие глаза, того самого прекрасного цвета, какими бывают глаза совсем молодых галчат.

— Стеклянная! — благоговейным шопотом сказала она. — Это — от уксуса. Я знаю. Смотри, Лева: она запечатана чем-то.

— Миледи, — ответствовал «Джон Мангльс», с шотландской вежливостью наклоняя голову, — вы сегодня менее проницательны, чем обычно. Это, конечно, бутылка от крепкого ямайского рома. Разве вы не узнаете зеленоватого вест-индского стекла? Почем мы знаем, откуда принесли ее в наш тихий залив морские течения? Может быть, в ней заключена великая тайна…

— Может быть, — пискнул Устрицын, — она прошла желудки десяти акул?..

— Глупости, «Роберт», это невероятно, этого не может быть!

— А я говорю — вероятно! Может быть, сначала ее съел маленький акуленочек, потом этого акуленочка, может быть, съела акула побольше, потом еще больше, потом вот этакая, потом…

— Устрицын, замолчи немедленно! — грозно окликнул «капитан». — Интересно, что там в бутылке?

Устрицын прижал к бутылке нос, постучал по ней пальцем.

— Вижу! — закричал он. — Там какая-то бумажка лежит. Такая грязная… Надо ее достать!

«Капитан Мангльс» вздрогнул. — Бумажка? — прошептал он. — Открывать бутылку? Да ты с ума сошел, Устрицын! Тогда документ немедленно рассыплется впрах…

— Впух и впрах, — подтвердила «леди Елена».

— Не впух и впрах, а просто впрах, — рассердился «Мангльс». Я никогда нигде не читал, чтобы документы рассыпались в впух и впрах. Ее надо открывать умело. Как же быть-то, Люсилья, а?

Воцарилось долгое молчанье. Лева держал бутылку в руках так, точно это был лучший из брильянтов короля сиамского Чула-лонг-кори-кута. Солнце слепило глаза. Устрицын и Люся, разинув рты от жары и любопытства, смотрели на находку. Внезапно с лесопильного завода прилетел звонкий удар колокола.

— Уже час, — задумчиво сказал «Джон Мангльс». — «Роберт», измерь величину тени шагами. Эти хронометры вечно врут. Гм! Что же нам делать?

Устрицын вышел из воды на отмель. Его вихрастая коротышка-тень легла прямо на юг.

— Лева! — закричал он через минуту. — Смотри, как смешно-то. Тень как раз с меня ростом. Как раз! Вот я лег на нее. Тень — до щепки и моя голова — до щепки. Лева, знаешь, я придумал, что делать! Побежимте лучше к этому дяденьке, который живет около пруда… Ну, у которого такой свисток… Который все время на лодке… У которого на одной руке пять якорей, а на другой два туза, чья-то морда и по-китайски написано… Уж он-то наверное умеет бутылки открывать…

Люся Тузова взглянула на Леву: «Ай да Устрицын!»

— А ведь верно, — сказала она. — Еще ребята его зовут — капитан Койкин. Его все боятся. Его один раз даже наш петух, — тут Люся сделала большие глаза, — испугался, а уж он — ну решительно никого не боится… Наверное, он все умеет! Бежим к нему.

Быстрее быстрого они запихали в ведерко добычу — пять аллигаторов, одного гавиала и двух скользких усатых дельфинов — и помчались по берегу. Впереди, подпрыгивая, мчался Устрицын, за ним поспешала Люся, а сзади всех бежал Лева Гельман с бутылкой. Ему вчера воткнулась вот этакая заноза в пятку, он побоялся иода, все прикладывая к пятке подорожник, и теперь изрядно хромал.

* * *

Около той дачи, где жил капитан Койкин, тянулся желтый дощатый забор. Забравшись на камни (— У, крапива какая противная! — заворчала сейчас же «леди Елена»), все трое старались заглянуть во дворик.

— Там собака ворчит… кажется, — опасливо проговорила Люся, прислушиваясь.

— По-моему, храпит кто-то… или хрюкает, — сказал Устрицын.

И он был прав. За забором они увидели чисто морскую и величественную картину. По всему двору тянулись веревки. На них пестрело развешенное белье. Оно весело хлопало и парусило на ветру. В углу, на земле, стоял брезентовый шезлонг. Над ним на веревках был натянут какой-то странный тент из простыни, а под тентом, развалившись в кресле, покоился капитан Койкин. На обложке толстой книги, которую он держал в левой руке, виднелся черный силуэт парохода. Правой рукой капитан то сердито почесывал загорелую и волосатую грудь свою, то что есть духу хлестал себя по плечам березовой веткой — на ней осталось уже очень мало листьев. Удивительнее всего были его брюки: они спускались на босые капитанские ноги таким привольным клешем, каких ребята не видывали еще никогда.

В каждый из двух этих раструбов могли свободно поместиться по меньшей мере три Устрицына. Неподалеку от капитана, у его ног, на земле стояла бутылка с надписью «лимонад», подальше другая, еще дальше третья. Усы капитана двигались как у кота, но глаза были закрыты.

— Смотрите… он усами читает, — в страхе прошептала Люся.

— Проклятые москиты! — в тот же миг хрипло сказал сонный морской голос. — Вот я вас… У!

Капитан протянул босую ноту, охватил пальцами горлышко ближней бутылки, поднял бутылку ногой высоко над землей, перехватил ее в руку, отпил глотка два и, попрежнему орудуя ногой, не глядя, поставил ее на песок.

— Уф-ф!

— Ай! — в восхищении взвизгнул Устрицын, — Люся! Смотри!..

В тот же миг книга упала налево, ветка направо. Капитан сел в своем кресле и обеими рутами прижал к глазам бинокль.

— Три физиономии! — рявкнул он. — Одна другой чище! Девица! Юнги! Эй, там под ветром, слушать мою команду! Отвечать, кто такие? Откуда? Куда? С заходом в какие порты? Груз? Назначение?

Все трое ребят наполовину опустились за забор от страха.

— Мы — ребята… пискнула Люся. — Нам нужен капитан Койкин.

— Ребята? — грозно переспросил капитан, позволяя биноклю свободно упасть на ремне и страшно наморщив лоб. — Гм! Ребята? Ребята — ребятам рознь. Без седла верхом ездить умеете? Гм! Из рогаток в бутылки умеете стрелять? Ну, это еще проверим! Тонули хоть раз? Босиком-то ходите? Эй, ты, крайний… Вон тот… Подними-ка ногу над забором! Гм! Сандалии… рваные… Ну, ладно, это все равно, что босиком. Хорошо. Давайте сюда. Будем разговаривать, если — босиком. Не люблю белоножек! Лезьте сюда. В чем дело-то?

— В бутылке… В зеленой… — ответили Устрицын и Лева, торопливо перелезая через забор. Люся смотрела туда и сюда, ища калитки.

— Девица! — загремел капитан, выпрямляясь. Прекратить поиски калиток! Никаких калиток! Капитан Койкин не любит калиток! Зачем калитки, если всякий может через забор! Как так — дело в бутылке? Что значит — дело в бутылке? Какое дело? В какой бутылке? Немедленно объяснить!

Трепеща от множества различных чувств. Лева и Устрицын приблизились к капитану.

— Вот в этой… — пробормотал Лева. — Мы ее выловили из реки… ловили аллигаторов (Люся вытащила из ведерка рака) и дельфинов (Люся вытащила пискаря)… Вдруг плывет бутылка…

— От уксуса. Я знаю… — пискнула Люся.

Капитан Койкин сурово взял бутылку в руку..

— Гм? Да, это — бутылка, — проницательно сказал он. — Водоизмещение — ноль пять десятых литра. Говоришь: от уксуса? Гм, гм… Как сказать… Я полагаю… Впрочем это — безразлично. А что в бутылке?

— Там — документ… — начал Лева.

— Документ? Там — документ?! Клянусь десятибалльным шквалистым норд-остом. Ты говоришь — там документ? Так что же вы молчите?

— Мы не молчим… — тявкнул Устрицын.

— Молчать! — загрохотал капитан. — Стоять неподвижно! Документ в бутылке! Бутылка в реке! Река впадает в море! Все понял. Необходимо вскрыть немедленно. Вскрыть с чрезвычайной осторожностью. Дай-ка мне тот кирпич…

Не успели ребята ахнуть, как капитан ударил камнем по горлышку, и оно со звоном разлетелось на множество осколков. Маленькая бумажка выпала на широкую капитанскую ладонь.

Маленькая свернутая бумажка.

— Вот… — задыхаясь от почтительности, прошептала Люся. — Я же говорила, что он умеет… бутылки! Вон он как осторожно: трах кирпичом!

Капитан снова уже сидел в кресле. На колене он разглаживал бумажонку, ворча над ней, как бульдог над костью. Глаза его горели…

— Документ! — бормотал он. — Ей-ей документ… Весь подмок… Только некоторые слова… Дырка!.. Клянусь утренней побудкой и национальным флагом Уругвая! Чорт возьми! Весь подмок!

— Как у Жюль-Верна, — задыхаясь от восторга ахнул Лева… Как в «Детях капитана…» Вы читали?

— Молчать! — тихо ответил Койкин. — Стоять смирно! Не дышать. Я все читал… что нужно! Гм… Что же тут написано?

Действительно, бумажка сильно подмокла. На ней было что-то написано химическим карандашом, видимо, второпях. Наверху стояло жирно: «Крайне важно. Сегодня 26-го июня… нашел пять жемчужин довольно крупных…», дальше шел длинный ряд клякс. Потом виднелись слова: «…Ондатра шмыгнула в пещеру… В этой пещере… ради… 0,5 кило… чрезвычайную ценность…» Дальше опять пестрели разнообразные строчки расплывшихся, совершенно непонятных слов. Наконец в самом низу снова повторялось: «0,5 кило… ради… завтра, 26-го июня…» Сбоку справа было наспех начерчено нечто вроде плана пещеры. Выше стояла точка, похожая на звездочку, и около нее с трудом можно было заметить почти смытые водой бледные буквы: «С. Пол…».

Капитан Койкин наконец отвел глаза от бумажонки. Эти глаза горели торжественным пламенем.

— Ребята! — раздельно и внятно произнес он. — Ребята! Мы с вами сделали великое открытие. Ценнейшую находку, разрази тайфун того, кто плохо закупоривает бутылки! Вы чувствуете это? Приказываю немедленно почувствовать. Но вы бы пропали, как пена на волне, если бы не капитан Койкин. Я уже все понял: тут решительно ничего нельзя понять. Как быть? Что делать? Откуда приплыла бутылка? Как это выяснить? Капитан Койкин все знает. Надо ехать в КУПИП. Надо ехать к Баберу. В Ленинград. Бабер все знает. Далее больше, чем я. Он скажет, что это значит. Далее если бы на этой бумажке не было ни единственного слова, он все объяснил бы. Даже если бы в бутылке не было бумажки, он сообразил бы все. Даже если бы бутылки не было, он и тогда не задумался бы. Едем к Баберу.

— Милый капитан Койкин! — пропищала тут Люся. — А кто это — Бабер?

Койкин бросил на нее убийственный взгляд.

— Стыдись, девушка! — загремел он, размахивая пальцем перед ее носом. — Тщательно скрывай свое грубое невежество. Бабер — это самый ученый, самый премудрый, самый замечательный человек на земле. Он везде был. Он все знает. Он пробовал все кушанья на свете…

— Все кушанья? — ахнул Устрицын, — и заячью кислицу пробовал?

— Все, кроме овсяного киселя, — важно сказал Койкин. — Он вас так не отпустит. Он сразу же заберет вас с собой в экспедицию. Мы поедем разыскивать несчастного, который не умеет закупоривать бутылки.

— Ка… капитан Койкин… а вдруг нам мамы не позволят!

— Мамы?! — рявкнул Койкин, хватая с веревки первую попавшуюся рубашку и ныряя, в нее головой. — Ма-мы? Это еще что за научный термин? Кто выше — мама или капитан? Кто знаменитее — мама или профессор? Никаких мам! Никаких пап! Ведите меня к вашим мамам и папам: посмотрим, что они скажут после беседы с капитаном Койкиным!

* * *

Все это случилось летом 1937 года, когда профессор Бабер был в очередной экспедиции. А спустя несколько месяцев, вечером солнечного и теплого осеннего дня, капитан Койкин, нарядный, красивый, начищенный, как только что выпущенный из дока корабль, и трое ребят, все с чемоданчиками, остановились у двери на полутемной лестнице.

Наверху на двери висела медная табличка: «Профессор некоторых наук Владимир Оскарович Бабер».

Пониже был пришпилен длинный белый лист бумаги. На нем можно было прочитать:

«Звонкологическая таблица.

Просят звонить:

Почтальонов — два раза громко и продолжительно, один раз тихо и коротко.

Ученых — семь раз громко.

Милиционеров — три раза коротко.

Ребят — непрерывно, пока не откроют.

Гостей — один раз неуверенно.

Членов КУПИПА — стучать в дверь коленом.

Профессор Бабер».

Разинув рты, ребята изучали таблицу. Но капитан Койкин небрежно взялся за ручку, и дверь открылась сама собой без всяких звонков.

— Никогда не закрывается… — равнодушно сказал капитан. — Замок сломали, когда Бабер потерял ключ. В 1926 году. Не наступите на спрута, ребята. Лево руля! А ну, Устрицын, взвизгни-ка!

Но взвизгнула Люся. Она как раз наступила на что-то мягкое и взвизгнула очень громко. Сейчас же на потолке загорелась лампочка.

— Фотоэлемент, — пояснил Койкин. — Стоит взвизгнуть, и лампочка сама зажигается. Мне не зажечь. Голос груб. Визга не получается. Идите!

Озираясь, ребята увидели, что прихожая как бы сделана из книг. Книги огромными пыльными колоннами лежали справа и слева, до потолка. Около наружной двери в них было нечто вроде пещерки, и оттуда падали на пол, точно шланги пожарной машины, длинные коричневые щупальцы осьминога.

— Чучело! — с некоторым опасением сказал Лева.

— Чучело! — подтвердил Койкин. — Держитесь в кильватере за мной. Полный ход… курс ост-норд-ост.

Пройдя по заваленному книгами коридору, они остановились у двери, из-за которой раздавалось приятное покашливание. Очень осторожно капитан Койкин постучал и, не дожидаясь ответа, открыл дверь настежь. Ребята ахнули. Комната была похожа на музей. Под потолком всюду висели на проволочных тяжах, в необыкновенной смеси, рыбы, глобусы, птицы, самолеты… Посреди комнаты стоял большой круглый стол под абажуром, огромным, как палатка; у окна другой стол, сплошь уставленный блестящими медными приборами и тонкой, слабо сияющей в лучах лампы, химической посудой. И от этого стола шел к нам навстречу, профессор Бабер. Лицо его было взволновано. Он простирал руки навстречу прибывшим.

— Глубокоуважаемые ребята! Достопочтенные ребята! — заговорил он. — Мой добрый бравый капитан! Вы сделали изумительную находку. Необычную! Превосходную! Великолепную!! Капитан Койкин! Я внимательно вчитывался в твою телеграмму. Да, все ясно. «Полкило…» и дальше все размыто… Это — замечательно! «Ради…» и дальше все размыто. Это превосходно! Все ясно. Записка сообщает о невероятно важной и драгоценной вещи. Некто нашел, очевидно, радий. Радий! Вы слышите это? Радий! Редчайший из минералов. Драгоценнейшее из веществ. Где же он его нашел? Сомнений нет. Он нашел его в таком месте, где есть пещеры, жемчужные раковины и ондатры. Вы знаете, что такое ондатра?

— Я знаю! Можно мне? — запищал Устрицын. — У меня в лото есть ондатра. Там сказано: «мускусная крыса, или ондатра».

— Совершенно верно, достопочтенный товарищ… товарищ…

— Устрицын, — подсказал капитан Койкин.

— Николай Андреевич, — добавил сам Устрицын.

— Совершенно верно, глубокоуважаемый товарищ Устрицын, Николай Андреевич Устрицын! Некто нашел радий. А? Понимаете? Каково? До сих пор на всем свете его добывали миллиграммы. Он ценится дороже золота, дороже всего. А тут его — полкило. Полкило! Пятьсот граммов! Фунт и девяносто граммов! Это неслыханно! Очевидно, радий зарыт в пещере. Я полагаю — нашедший его потерпел катастрофу. Аварию. Крушение. Он бросил бутылку. Мы должны спешить на выручку его и радия. Но куда? В ту страну, где есть жемчуг и ондатры!..

— Жемчуг — в тропиках! — неуверенно произнес Лева.

— Ондатры в Канаде! У меня в лото сказано: «канадская мускусная крыса!» — пискнул Устрицын. — А повыше — «безоаровый козел». А пониже — «бантенг» — индийский скот. А справа — «гусь-гуменник». А слева — ничего нет. Там — край. Лото кончается.

— Совершенно верно, уважаемые ребята. Вы правы. Жемчуг — в тропиках. Ондатры — на севере. Где же тогда лежит страна, которую нам нужно отыскать. Все погибло бы, если бы не было одного указания. В этой стране бывает сегодня 26-е число и завтра тоже 26-е число. Ты понимаешь, Койкин, что это значит?

— Гм! — Койкин снял свою фуражку и бросил ее на стол. — То есть как это — понимаю ли я? Я все понимаю. Как только ты объяснишь, я и пойму. Очень хорошо. Сегодня 26-е, завтра 26-е, послезавтра 26-е… Отлично! Плывем туда.

— Капитан Койкин! — строго остановил его Бабер. — Ты торопишься. Послезавтра — не 26-е. Ни в коем случае. Отнюдь. Это невозможно! Только сегодня и завтра. Только! Но такие страны есть. Такие места есть. Это каждый знает. Как по-твоему?

— Гм… Понятно, есть. Это каждый знает… Еще бы я не знал.

— А где? — заинтересовался Бабер. — Где, бравый капитан? Где? Но во всяком случае именно туда мы и направимся. Таких стран может быть две. Только две. Их мы и посетим. Их мы и обследуем. КУПИП спасет несчастного путешественника.

— Койкин, закрой плотнее дверь! Нельзя, чтобы нас слышали. Все должно быть строгой тайной. Садитесь за стол, глубокоуважаемые товарищи ребята. Вот карта. Установим маршрут.

Ребята сели за стол. Койкин прикрыл дверь и забаррикадировал ее тремя стульями. Все затихло снаружи. Ни одного звука не доносилось более из рабочей комнаты профессора Бабера.

Глава III. Куда он полетел?

Прошло много времени после совещания на квартире у профессора Владимира Оскаровича Бабера. И Люсю Тузову, и Леву Гельмана, и даже самого Николая Андреевича Устрицына била лихорадка.

Ребят тревожили два вопроса: во-первых, возьмет ли их профессор Бабер с собой в экспедицию и, во-вторых, отпустят ли их в эту экспедицию свои, домашние?

— Да! — сказал на совещании профессор. — Да! Конечно. Несомненно. Безусловно. Надо выяснить, как посмотрят на это ваши глубокоуважаемые родители. Ваши достопочтенные родители. Да! Так и сделаем. А, капитан?

— Ясно! — хмуро кивнул головой капитан Койкин. — Раз уж вы, ребята, по неопытности завели себе этих… ну, как их… пап да мам… или, может быть, чего доброго, даже бабушек… Значит — ничего не попишешь, тю-тю!..

Ежедневно Люся начинала с утра аккуратно выводить палочкой на песке эти пункты:

1) Возьмет ли профессор?..

2) Отпустит ли папа без мамы?..

Она пискнула было на заседании: — А что, если бы и маму мою тоже взять?.. — но капитан Койкин сразу же подскочил на метр и семь сантиметров в воздух, и руки его задрожали мелкой дрожью.

— Ма… маму? — с ужасом выговорил он. — Ты что хочешь этим словом сказать, девица? Бабер! Она меня убивает. Маму! Нет, уж, Бабер… Видел я некоторых этих мам… издали! Да я лучше с тигром в одной клетке поеду, чем с мамами. Да я…

Но тут Бабер остановил его.

Неделю спустя все папы и мамы все же получили по письму с сургучными печатями. Капитан Койкин постарался. На толстой белой бумаге жирными лиловыми буквами было напечатано вежливое, но строгое приглашение: «немедленно допустить вверенных вам детей к участию в первой ребячьей купипской экспедиции, ввиду особой важности сделанных ими чрезвычайных открытий». Под этим стояли подписи профессора фитопатологии и еще десяти-двенадцати наук профессора доктора Бабера, а также главного администратора и зам. председателя Купипа П. Ф. Койкина.

Все родители были, конечно, польщены. В какие-нибудь два-три дня сборы были кончены, и ребята перебрались в первое купипское общежитие для путешественников в Ленинграде, по Друскеникскому переулку, дом 82.

Одна только мама Люси Тузовой все как-то недоверчиво щурилась и покачивала головой.

— Все бы хорошо, — говорила она. — Но одного не пойму: какой это Койкин? Неужели тот, что у нас на Приморской улице, у Малининых на даче каждый год живет? Верно, отчаянный он лодочник и вообще водянистый какой-то человек: только бы и бултыхался в море. Но разве нее он капитан? Гм! Что-то не видала я таких капитанов…

Тем не менее все, наконец, устроилось. Даже в школе педагоги не стали возражать, как только услыхали, что в дело вмешался Купип.

— О, если Купип, — сказал директор Сигизмунд Карлович, — тогда все хорошо! Можно. Пусть едут. Купип — это нечто вроде больших практических занятий. И, главное, — с Бабером! О, Бабер, это — ученый! Это — человек!

Учитель же географии Гавайский только рукой махнул и запел:

«Ах, зачем я не птица, не ворон степной,

Пролетевший сейчас надо мной…»

И Люсе стало его сразу очень жалко.

* * *

Так или иначе, 22-го числа утром Владимир Оскарович Бабер снова собрал всех членов предыдущего совещания и сообщил им вот что:

— Достопочтенные товарищи ребята! — говорил Бабер. — Хитроумные и смелые товарищи ребята! На прошлом нашем совете вы уполномочили меня уточнить… Да, вот именно: уточнить наш маршрут. Я сделал это. Я наметил пока что два пункта, которые мы должны незамедлительно посетить. Два. Только два. Именно два. А почему два? Потому что некоторые упомянутые в документе события возможны лишь в двух местах земного шара. Только в двух. Вы согласны со мною?

Никто не выразил сомнения.

— Однако, — важно продолжал профессор Бабер, разглаживая бороду, — однако я не могу сейчас сообщить вам точно всего нашего маршрута. Более того, я не могу вам даже указать и места первой нашей остановки. Почему? Очень просто почему. Потому что мы ищем радий. Полкило радия. А вы знаете, как дорог радий? Нет, вы этого не знаете! Один грамм радия стоит сотни тысяч рублей. Сотни тысяч!

— Сотни тысяч! — ахнул Койкин. — Клянусь килем и клотиком! Вот так порошочек! Это вам не фунт изюму!

— Радий не порошок, а металл, — строго заметил Бабер. — Надеюсь, ты запомнишь это, бравый капитан? Металл! Но не в этом дело. Дело в том, что эти пятьсот граммов радия должны добыть мы, Купип! Вообразите себе, достопочтенные ребята (тут профессор взял стакан и отхлебнул глоток-два воды; он волновался), вообразите себе, что сможет предпринять Купип, если в его руках будет такое огромное богатство? Мы организуем тогда сотни экспедиций. Тысячи экспедиций! Наши ребята полетят на Марс и на Венеру! Мы спустимся глубже, чем Бийб, в бездны океана. Мы проберемся к центру земли. Мы посетим высочайшие вершины. Мы — ребята! По-французски — ле занфан. По-немецки — ди киндер. По-испански — лос ниньос. По-турецки — чэжуклар! Впрочем, простите, я оговорился. Я уже не ребенок. Но — все равно! А чтобы этот радий добыли мы, надо соблюдать тайну. Строгую тайну. И вот я решил (а наш бравый капитан одобрил этот план) сделать так: неделю спустя, в качестве разведчика, отправлюсь в экспедицию я. Да, я. Один из всех нас. Я полечу на дирижабле. На цельнометаллическом дирижабле «Купип-01». А затем, по получении от меня радиограммы о прибытии, вы направитесь вслед за мной.

— Тоже на дирижабле? — спросил Устрицын, который, сильно скосив в сторону глаза и высунув довольно длинный язык лопаточкой, записывал речь профессора печатными буквами.

— Отнюдь, дорогой Николай Андреевич Устрицын! — возразил сейчас же Бабер. — Ни под каким видом. Ни в коем случае. Вы поплывете за мной на нашем судне. На купипском судне. Оно носит гордое имя — «Рикки-Тикки»…

— Мы поплывем! — вскричал с радостью капитан Койкин. — Ага, поплывем! На лодке! Кому охота болтаться на всяких там воздушных пузырях. Если плыть, так уж по воде. Как полагается. Как все капитаны всегда плавали. Поплывем на нашей под…

Но Бабер вдруг застучал ребром ладони по столу.

— Мой добрый капитан! — сказал он. — Лишаю тебя слова. Ты умен и находчив, но легкомыслен. Если ты скажешь: «лод-ка-кая» это лодка, наша тайна уже будет открыта. Призываю тебя к молчанию. На нашей лодке «Рикки-Тикки» вы поплывете туда вслед за мной…

— А… а куда же это туда, профессор? — пробормотал слегка растерявшийся капитан. — Мы же не знаем, куда ты летишь. Как же мы тебя найдем? Я что-то ничего не понимаю.

Тогда Бабер нахмурился. Он закашлялся и стал пить воду. Да, он волновался. Устрицын тоже начал волноваться. Он сунул в рот сначала карандаш, потом поискал вокруг, нет ли еще чего-нибудь подходящего, и принялся тревожно сосать свой галстук.

— Устрицын! — сейчас же зашипела Люся. — Опять ты за галстук… Срам какой!

— Ой, прости, мама… Фу, что я! Прости, Люсенька. Я забыл, — заторопился Устрицын, поспешно вытаскивая галстук и карандаш изо рта, а капитан Койкин, услыхав его слова, вздрогнул и подозрительно оглядел Люсю.

— Нет! — сказал наконец профессор. — Нет, друзья мои. Я не могу даже вам, даже вам, — да, даже тебе, доблестный капитан, открыть преждевременно эту тайну! Я могу сказать только очень немногое, дабы вы, подумав хорошенько, могли, каждый про себя, догадываться, куда я лечу. Вы хитроумны. Вы догадаетесь. Несомненно. Бесспорно. Безусловно! Но вы будете соблюдать строгое молчание.

— Милый, милый профессор Бабер! — ахнула Люся, — мы будем так молчать, так молчать… Безумно молчать будем. Я и Устрицыну ничего сказать не позволю!

— Вот еще! — возмутился Устрицын. — Она не позволит! Ишь, какая нашлась! А кто еще тебе позволит мне не позволить.

Люся широко открыла глаза, и ее косички запрыгали.

— Мне твоя мама, — тут Койкин громко засопел, — твоя мама сама сказала: — Люсяночка, следи за Устрицыным, он маленький, как микроорганизм…

Койкин снова вздрогнул, но профессор оставался погруженным в глубокую задумчивость.

— Внимание! — возгласил он наконец. — Я направляюсь в такое место, которое лежит ближе к центру земного шара, чем мы сейчас находимся. Ближе, чем когда-либо человек приближался к центру земли. Ближе, чем он когда-нибудь к нему приблизится… В ближайшее время, понятно. Я говорю — в ближайшее время… Я полагаю, это место на десять или даже на пятнадцать километров ближе к центру, чем мы.

— Бабер! — ахнул Койкин. — Да как же ты туда попадешь? В такую глубь? К центру земли? На дирижабле? Это невозможно!

— Это возможно, мой добрый капитан, — задумчиво произнес профессор Бабер. — Вполне возможно. Это абсолютно просто. Вот первый признак, по которому вы меня разыщете. Уважаемый товарищ Устрицын, ты записал первый пункт?

— Угу, записал! — промычал Николай Андреевич.

— Так, — сказал Бабер, распутывая свою бороду. — Теперь второе. Гм… Да!.. Я думаю так… Вот что, капитан Койкин: вообрази, что ты прибыл на Землю Пири. На крайний север Гренландии. Вообразил? Ты вынул компас и повернулся лицом туда, куда показывает своим вороненым концом его стрелка. Представил?

— На север? Представил! — отозвался капитан, набивая трубку и с видимым усилием морща лоб.

— Стрелка компаса, — торжественно возгласил профессор, — эта вечная путеводительница капитанов, смотрит, допустим, в эту сторону, вон туда, — махнул он рукой на шкаф. — И ты, мой славный капитан Койкин, ты тоже смотришь туда. И все купипские достопочтенные и хитроумные ребята стоят сзади за тобой на Земле Пири, на севере Гренландии, и смотрят туда, куда показывает синий конец магнитной стрелки. Так вот, если ты вообразил себе ясно все это, тогда знай: надо повернуться под прямым углом вправо и лететь в эту сторону все прямо, все прямо и пролететь так много сотен километров и опуститься в некоторой точке Земли. Да-с! В некотором пункте. Около этого места я и буду ждать вас. Дорогой Устрицын, ты записал мое второе определение?

Ребята зашевелились. Устрицын стал писать быстрее. Люся Тузова во все глаза смотрела на Бабера, и ее губы что-то шептали. Лева Гельман поднял было палец ко лбу, да так и остался сидеть.

Наконец Койкин сердито запыхтел своей трубкой. Синие клубы дыма поднялись под потолок к развешанным там чучелам диких зверей и моделям удивительных летательных приборов.

— Профессор! — вскричал капитан. — У меня уже ум за разум заходит! Стрелка показывает на север? Вправо будет восток? Пролетев много сотен километров от Земли Пири к востоку, куда же я попаду? В открытое море? Где же ты будешь там меня ждать? Среди моря на камушке, — так, что ли? И почему там такая яма, на 10 километров глубиной? Ты не шутишь, Бабер?

Профессор Бабер вздохнул:

— Нет, я не шучу, мужественный капитан. Там я и буду вас ждать. Ты подумай немножко.

— Подумай! — закричал вдруг Койкин. — Подумай! Что за «подумай»! Я, брат Бабер, старых правил капитан — с 1903 года. Меня, брат, особенно думать-то не учили. Не так, как нынче. Мое дело было не думать, а командовать: «Эй, там, на баке!» И все тут. Ты меня тоже курам на смех думать не заставляй — и все тут! Я без думанья: прикажешь прибыть в эту чортову яму и прибуду, хотя бы она в тартарарах была…

Он задохнулся.

— Бабер! А, Бабер! — начал он вдруг совсем другим, нежным и жалобным голосом. — Ну что тебе стоит? Брось ты нам загадки-то загадывать. Скажи, где это место? Ну хоть одну долготу скажи…

Профессор Бабер поднял голову и, спустив с носа две пары очков, посмотрел сквозь третью пару на капитана добрыми, участливыми глазами.

— Ах, капитан, капитан! — с мягким укором сказал он. — Горе мне с тобой. Нет. Никак. Не могу тебя отнести к самым хитроумным ребятам. Никак! Ни в коем случае! Не могу я тебе сообщить долготы этого места. Не то, что не хочу, а не могу. У этого места нет никакой долготы.

— Нет долготы! — так и подскочил капитан Койкин. У этого места нет долготы? Славное местечко, клянусь утлегарем. Ха-ха-ха! Хо-хо-хо! Ребята! Вы слышали? Молчать! Приказываю вдуматься! У места — нет долготы. А широта-то у него есть? Хоть какая-нибудь завалящая? Устрицын, ты вдумался? Место без долготы! Девица! Как с твоей просвещенной точки зрения? Нет долготы! А? Ну, Бабер, уморил!

— Широта у этого места есть, Койкин! — кротко ответил Бабер. — А долготы нет. И это совсем не смешно.

— Долгота равна нулю? — вдруг живо спросил Лева Гельман.

— Нет, глубокочтимый товарищ Лева. Долгота этого места не то, чтобы была равна нулю. У него просто нет долготы. И нулевой тоже нет. А если нулевая есть, то тогда есть и любая другая, какая угодно… Ну-с, товарищ Устрицын, Николай Андреевич! Вы, я полагаю, записали и этот, важнейший, третий пункт моего определения? Я советую тебе, Койкин, после того, как «Купип-01» покинет ангар, посовещаться с самыми хитроумными членами Купипа. А если они не догадаются, запроси у других ребят со всего СССР. Запроси через журнал «Костер», что это за место? Тогда можно будет обсуждать этот вопрос, потому что я уже улечу. Тайна перестанет быть тайной. И, наконец, — ба! — да как мне это раньше не пришло в голову?! Наконец ты можешь в момент моего отлета очень ясно установить, куда именно я направился.

— Ты полетишь из Ленинграда?

— Конечно, мой старый капитан, конечно. Я взлечу с нашего купипского аэродрома, в 14 километрах от Ленинграда, возле села Пулкова.

— Я знаю Пулково! — пискнула Люся. — Туда автобус № 3 ходит. Мы там весной пили клюквенный квас…

— Вот, вот!.. — подтвердил Бабер. — Именно: клюквенный. Я взлечу оттуда и направлюсь к Ленинграду. Здесь, над одним из его зданий, я пущу зеленую ракету. От этого пункта дирижабль полетит все прямо. Совершенно прямо. Абсолютно прямо. Не сворачивая ни вправо ни влево. Он пролетит ровно 3330 километров. Не более, не менее. И он опустится. Там я и буду ждать вас. Вам достаточно только проследить направление моего пути над городом, перенести его на план Ленинграда, потом на карту СССР, потом на глобус… И все выяснится… Считаю заседание закрытым!

Заседание, действительно, закрылось. Правда, капитан Койкин еще долго не мог успокоиться. Он то разжигал, то гасил большим пальцем свою старую, изгрызанную трубку, то расстегивал, то застегивал воротник. Вытащив из кармана газету, он начал писать на ней что-то огрызком карандаша, потом остановился, нахмурился, решительно засучил рукав и снова пустился писать, взглядывая то на бумагу, то на свою мускулистую, волосатую руку.

Устрицын выпучил на него глаза.

— Что это он со своего локтя какие-то буквы списывает? — с великим недоумением толкнул он Люсю. — Посмотри!

Люся изогнулась и заглянула на капитанский локоть.

— Милый капитан Койкин! — вскрикнула она с ужасом. — Что это у вас такое?

— Где? — невнимательно отозвался капитан. — Это-то? Шпаргалка. У меня тут таблица умножения нататуирована. Смотрю и считаю. Нельзя же человеку всю жизнь эту ерунду наизусть помнить.

Ребята переглянулись.

— А я… без шпаргалки как-то все… — неуверенно и стесняясь сказал Устрицын. — Например, шестью семь — сорок два…

— Ничего, Устрицын! — шепнула ему Люся… Я думаю — это ничего… Я думаю, так и лучше!

Несколько минут спустя ребята вышли на улицу, и купипский автомобиль М-1 № 12-372 повез их в Друскеникский переулок. Лева Гельман всю дорогу думал. — Погодите, — зажимая уши, говорил он. — Я уже почти догадался. Что вы тарантите там, точно сороки!.. На десять километров ближе… 3330 и все прямо…

Но Устрицын прямо заявил, что не может думать по пятиклассному, раз он в первом классе. Он ехал рядом с шофером очень довольный и громко пел:

Испекли каравай

Вот такой широты,

Никакой долготы!

По дороге они обогнали троллейбус, два автобуса, шесть грузовиков-трехтонок и даже один линкольн. И Устрицын всякий раз ужасно этому радовался.

* * *

Прошла неделя. Стоял солнечный, но ветреный день. На главном купипском аэродроме, недалеко от Авиагорода, откуда ленинградские самолеты уходят на Москву, было заметно большое движение.

Посреди поля, подобный блестящей металлической сигаре, виднелся еще привязанный к земле цельнометаллический дирижабль. На его хвостовом оперении было можно прочесть четкие надписи «Купип-01». Винты вращались на малом газу. Моторы издавали булькающий забавный звук — точно одну за другой откупоривали бутылки. У кормы дирижабля, прицепленный к огромному рулю направления, вился по ветру маленький флажок нежного цвета остуженного киселя. Золотая мангуста с хвостом, распушенным, как щетка для ламповых стекол, так и прыгала вместе с флажком в порывах ветра.

Ровно в час дня на аэродром с Пулковского шоссе торопливо въехал черный красивый автомобиль. На пробке его радиатора, там, где у линкольнов скачет борзая собака, была укреплена маленькая серебряная мангуста. Дверца растворилась. Профессор Бабер, капитан Койкин, Люся, Лева и Устрицын вышли из машины. Профессор был одет в теплую доху, в высокие фетровые лётные валенки, в теплую шапку с наушниками. За ним несли тяжелые чемоданы. Множество корреспондентов советских и иностранных газет окружили Бабера и остальных членов Купипа. Они наперебой спрашивали со всех сторон, куда летит «Купип-01», и какие цели преследует своей экспедицией всеми уважаемый, вызывающий общее почтение разносторонностью своих знаний, профессор?

Но Владимир Оскарович Бабер остался непреклонным. На шестидесяти трех языках он шестьдесят три раза подряд вежливо произнес: — Не знаю.

Он сказал «не знаю» по-русски, «их вайе нихт» — по-немецки, «же не сэ па» — по-французски, «нэсцио» — по-латыни, еще как-то — на одном из тюркских языков и повторил это на 58 других диалектах. Потрясенные корреспонденты отошли в сторону и сбились взволнованной кучкой. За всю их практику это был первый случай, когда профессор Бабер на заданный ему вопрос ответил: «не знаю». Это было удивительно. Это заслуживало особого внимания. На следующий день во всех охранах мира главнейшие газеты вышли со статьями под заголовком: «Бабер не знает».

Профессор Бабер обнялся со всеми членами Купипа по очереди и поднялся в кабину дирижабля. Койкин проводил его до самой двери.

— Бабер! — уговаривал он. — Ну что тебе теперь стоит? Скажи, а?

Но профессор Бабер только развел руками и скрылся в каюте. Через минуту его борода и очки выглянули из круглого окошечка. Он замахал рукой. Послышалась команда:

— Отдать поясные!

Люди стали мало-помалу отпускать веревки. Винты завертелись сильнее. Моторы взревели.

— Профессор! Скажи! Чего уж тут!! — в последний раз гаркнул сквозь их рев капитан Койкин.

Дирижабль отделился от земли и, плавно набирая высоту, описывая огромную дугу, поплыл в сторону Пулковских холмов к знаменитой обсерваторий, к городу Пушкину. Потом к Ленинграду.

— Бабер! Хоть широту бы сказал! — кричал Койкин, размахивая шапкой, но его уже нельзя было услышать оттуда, сверху, с четырехсотметровой высоты…

* * *

Автомобиль с ребятами и Койкиным неистово мчался по ленинградским улицам. Дирижабль неторопливо плыл как раз над ними. Сначала он летел вдоль Пулковского шоссе и Международного проспекта. Потом его путь стал отклоняться понемногу вправо. Как раз над Витебским вокзалом рассыпалась дождем зеленая ракета. Отсюда начинался прямой путь воздушного судна.

Маленький, серебристый, похожий на челнок швейной машины, «Купип-01» плыл теперь в голубой дымке все выше и выше над городом. Тысячи ленинградцев провожали его добродушными улыбками.

— Ага! — говорили они. — Вон купипский дирижабль куда-то полетел. Ну, значит, будет дело.

Дирижабль прошел точно над углом улицы Дзержинского и Фонтанки, пересек проспект 25 Октября как раз у Дома книги с тем глобусом, который был изображен в 5-м номере «Костра», пролетел над серединой бывшего Троицкого моста, самого длинного в городе, как бы разрезал своим путем на две части Ботанический сад на Аптекарском острове… Последним пунктом, с которого за ним еще удалось проследить, был угол захолустных улиц Выборгской стороны у самой станции Ланской — Перфильевой улицы и Железнодорожной.

Миновав это важное место, воздушное судно резко набрало высоту и скоро исчезло где-то там, в стороне Токсова.

Ребята и капитан Койкин вернулись домой. Они развернули план Ленинграда и принялись решать свою задачу. С тех пор прошло уже немало дней, а они все еще не могут решить, куда улетел профессор Бабер. Куда надо плыть на лодке «Рикки-Тикки»? Где назначена встреча обеих частей экспедиции? Просьба к читателям «Костра» — помочь разрешить эту задачу.

Глава IV. „Мама“

Как только «Купип-01» с профессором Бабером на борту скрылся в направлении на Перфильеву и Железнодорожную улицы, капитан Койкин принялся готовиться к отплытию.

— Ну, вы, хитропочтенные… или как он вас там зовет… достоумные, что ли, ребята! Вы думайте! — мрачно подгонял он купиповцев. — Все время думайте, куда он полетел. Приказываю напряженно думать. Но покладая мозгов! Пока чего-нибудь не выдумаете!

В то же время через радио, через детские журналы и газеты достойный капитан обратился ко всем ребятам Советского Союза с просьбой ломать голову над этим сложным вопросом.

В магазинах Ленинграда и Москвы вдруг образовались: очереди за глобусами. То там, то здесь, на улицах и в скверах, можно было видеть ожесточенно спорящих граждан, вертящих так и этак небольшой голубоватый шарик. Случалось, что шоферы резко останавливали машины на полном ходу, впадая во внезапный столбняк. «Куда же, все-таки, он полетел?» шептали они.

Письма с ответами на этот раз поступали в Купип туго.

Правда, пришло их довольно много. Однако в девяти случаях из десяти небрежные и скоропалительные ребята опрометчиво утверждали, будто, пролетев 3330 километров от Ленинграда, Бабер неминуемо опустится на острове Крите. Только там. Нигде иначе. Должно признать — они правильно измерили расстояние. Но Койкин очень сердился:

— На Крит! На Крит! Что, они меня уморить хотят, эти ребята? — кричал он. — На какой там Крит? Я же сам видел, как профессор пихал в чемодан валенки! Валенки, а не тапочки! Какой это, спрашивается, франт будет по Криту разгуливать в валенках? Он на север полетел! Клянусь кнехтом, камбузом и клотиком — на север! Но куда?

Одна милая девочка, Наташа Штамбок из 27-й школы, написала еще проще: «По-моему, Бабер сел на Сенной площади!»

— Гм! — сказал Койкин. — Быть этого не может. Хотя пятнадцать копеек — не расчет. Надо съездить, посмотреть. Кто его знает, Бабера?

Сев на 14-й номер трамвая, он поехал на Сенную, но скоро вернулся и только плюнул.

— Ничего подобного! — зарычал он. — Милиционер говорит — никто там уже года два не садился. Никто! Молчать!

Наконец на секретном совещании наиболее опытных членов Купипа было решено: «Судну «Рикки-Тикки» выйти немедленно в море и, крейсируя в различных направлениях, но в общем придерживаясь северных румбов, дожидаться в открытом море решения вопроса».

Отплытие было назначено на последние числа месяца.

* * *

Дымный осенний рассвет брезжил над мокрыми сваями и серым, как спина бегемота, бетоном Купипской пристани в порту. Клубы тумана, поднимаясь, шевелились у поверхности холодной невской воды. Небольшие волны мягко всхлипывали между сваями. Люся Тузова тоже мягко всхлипывала, но в каюте: капитан Койкин категорически потребовал, чтобы всякие прощания с этими самыми… как их?.. мамами и папами были произведены накануне вечером в общежитии Купипа. Так и было сделано.

Допустив мам и пап в стены общежития, капитан, громко сморкаясь, ушел на добрых три часа из дома.

— Приказываю выплакаться тут! — сурово сказал он. — Чтобы завтра никакого мяуканья у меня на борту не было. Моряк должен быть мужественным! Это кто там идет? Чья-нибудь мама? Ну, я удаляюсь!

Теперь радостный, как белка в колесе, он носился с пристани на лодку «Рикки-Тикки» и обратно. Тут и там он свистел в забавного вида металлическую свистульку.

— Девица, девица! — говорил он, пробегая мимо заплаканной Люси. — Приказываю прекратить! Закрой кингстоны! Сейчас отчаливаем!

Устрицын и Лева Гельман, понятное дело, не хныкали. Какое там! Они то бросались внутрь лодки, как бы проваливаясь в ее многочисленные люки, то выскакивали на низенькую палубу, всюду совали носы, все разглядывали.

— Товарищ Койкин! А вы сами будете командовать лодкой? — спросил Лева, когда капитан появился наверху. — Сами? Как капитан Немо?

Капитан Койкин промычал что-то неразборчивое.

— Нет, дорогой товарищ; Лева, — сказал высокий плечистый человек, выглянувший из люка. — Лодку поведу я. Капитан Койкин у нас будет на это время… прямо адмиралом Койкиным. А, ведь, у каждого адмирала всегда есть свой флаг-капитан… командир адмиральскою судна.

— А он умеет сам править лодкой? — невежливо и опрометчиво спросил Николай Андреевич. Но тут капитан Койкин страшно засвистал в свою дудку.

— Приказываю молчать! — рявкнул он. — Приказываю прекратить бессмысленные вопросы. Умеет! Умеет! Я, может быть, такими лодчонками малого тоннажа вовсе и не желаю править! Может быть, это даже ниже моего достоинства! Умеет! Я все умею, что мне нужно! Иди-ка лучше вниз, Устрицын. Сейчас отплываем! Эй, больше никого на судно не принимать!

Он очень разгорячился. Фуражка его была сдвинута на самый затылок, грудь расстегнута, рукава засучены. Холодный осенний ветер яростно свистал вокруг, но старому морскому и речному волку все было нипочем. Устрицын и Лева с восхищением смотрели на него.

В эту минуту там, на берегу, на пристани, раздался какой-то невнятный шум — гул голосов, топот. Слышно было, как кто-то пробирается к трапу, кого-то не пускают, кто-то спорит.

Капитан Койкин прислушался и тревожно посмотрел на командира купипской лодки.

— Что это еще там?.. — с недоверием спросил он. — Как будто какой-то тетке что-то здесь нужно?.. Гм! Дорогой мой, сходи-ка, выясни.

Но выяснять ничего не пришлось.

Сначала из пристанского помещения выскочил взволнованный служащий.

— Капитан Койкин! — кричал он. — Павел Филиппович! Эй, опустите снова трап!

— За-зачем? — изумился Койкин.

— Тут одна гражданка вас требует. Говорит, что она тоже с вами пойдет в море…

— Гражданка? — охнул Койкин. — Товарищ командир лодки! Ты слышал? Гражданка! С нами в море! Она что, хитроумный ребенок, что ли?

— Никак нет, товарищ Койкин. Она — взрослая. С удостоверением…

— Взрослая? — взревел капитан. — Отдать концы! Эй, там на буксире! Отчаливай!

Дверь на пристани широко отворилась. На пристань выбежала небольшая, но полная женщина, одетая в теплое демисезонное пальто, в маленькую шляпку, в теплые ботики. В одной руке у нее был легкий чемоданчик, в другой — такой мешок, с каким хозяйки ходят на рынок.

— Эй, капитан, не отчаливай! — грозно закричала она высоким голосом. — Ты смотри у меня! Ты вот отчаль, отчаль только, попробуй! Ты знаешь ли еще, кто я такая? Я — мама! Я по предписанию профессора…

Бравый капитан побледнел, как юнга во время первой бури.

— Ма-ма?.. — пролепетал он. — Как, мама? Зачем? Чья мама?

— Чья! — возмущалась маленькая женщина. — А тебе не все ли равно, чья? Мама — и все тут. Не понимаешь, что ли, что это значит? Тебя не касается — чья. Вон у тебя дети без фуфаек на ветру бегают. Чья! Да ты и сам тоже хорош… Ворот расстегнут! Три градуса тепла! Вот я тебе покажу чья! Застегнись, бесстыдные твои глаза! Надень сейчас же кашне на шею.

— Каш..? Каш-не?! — поперхнулся Койкин, и голос его сдал. — Товарищ командир «Рикки-Тикки»… Что же это? — Вдруг взгляд его упал на воду за бортом лодки. Узкое пространство между судном и пристанью с каждой секундой расширялось: концы были отданы, трапы сняты, лодка отчаливала. Глаза капитана Койкина сверкнули.

— Каюк! — рявкнул он во всю силу своих легких. — Кончено! Не могу принять никого. Судно отходит! Вы опоздали, мамочка!

— У меня приказ есть, приказ Бабера! — кричала мама на берегу. — Не смей уплывать, капитан! У вас, небось, там и зубного порошка нет… Иод наверное забыли! Рыбий жир!

— Опоздала, опоздала, опоздала! — торжествовал Койкин. — Давайте, давайте, ребята! Давайте ходу!

Лодка пошла вперед быстрее.

— Мама! Мамочка! — взвизгнули вдруг разом Люся и Устрицын… — Капитан Койкин! Милый капитан! Возьмите ее!

— Не могу! Нет! Не могу! Этого никто не делает. Никаких мам! Она сама виновата! Зачем опоздала. Да что вы-то из себя выходите? Разве это ваша… мама?

— Дядя Койкин… да не все ли равно-о-о! — вдруг взревела Люся… — Зачем вы ее бросили… Она же мама… чья-то… Вон она какая бедненькая… какая миленькая… Вон у нее чемоданы какие… Ма-а-мочка!

Но внизу заработали дизеля, и лодка пошла.

* * *

Прошло часов шесть. Остались сзади вехи морского канала. Мимо проплыл Кронштадт, огромный, низкий, серый и грозный, точно величайший в мире линкор, ставший на глухие якоря на стражу перед замечательным городом Ленина, на подступах к Советской стране.

Койкин успокоился. Потирая руки, ворча что-то себе под нос, он ходил взад и вперед по палубе и курил трубку.

— А ловко-таки я от нее удрал, — доносилось до ребят. — Еще бы! Не на таковского напала! Кто хитрее-то — мама или капитан?

Ребята тоже успокоились. Они мерзли, но с восторгом смотрели с палубы вперед. Носы у них покраснели, руки посинели, однако они держались храбро: экспедиция Купипа! Только Люся все еще вздыхала и рюмила тихонечко там внизу.

— Девица, девица! — мрачно говорил ей от времени до времени Койкин. — Милое ты созданье. Приказываю прекратить!

Было около половины третьего, когда Устрицын оглянулся назад, за корму. Там, далеко в осенней мгле, под неверным, изредка проглядывающим из-за туч солнцем, тянулась белая пенистая полоса — струя от винта лодки «Рикки-Тикки». Над ней, как белые тряпочки, мотались по ветру чайки. Оправа и слева синели низкие берега. А совсем далеко, почти на горизонте, виднелось движущееся белое пятнышко.

— Дядя Койкин! — запищал Устрицын. — Смотрите-ка, что это там такое плывет? — Он схватил огромный купиповский призматический бинокль (всем ребятам было выдано по такому восьмикратному морскому биноклю) и, еле подняв его, вгляделся в даль. — Дядя Койкин, это — катер! Быстроходный торпедный катер!

Койкин тоже поднес к глазам огромную старомодную подзорную трубу. На минуту он застыл неподвижно.

— Смотри, Устрицын! — с восхищением шепнул Лева Гельман, — точь в точь как у Жюля Верна: «труба не могла быть неподвижней и в мраморной руке!»

— Гм, гм! — пробормотал капитан. — Да, это — катер! Значит, там получили какие-нибудь сведения о Бабере… Или хитропочтенные купипские ребята что-нибудь такое написали в «Костер»… Что-нибудь достоумное! Это наш катер, купипский. Скорость хода — 55 узлов… Видишь, как догоняет… Это хорошо!

И на самом деле, маленький катер несся за лодкой полным ходом. Пенные усы, выбиваясь из-под его форштевня, белыми столбами ложились на свинцовую воду. Слышно было, как два сильных мотора с неистовым ревом вращают винт… Даже заплаканная Люся, услыхав этот мощный рев, высунула нос из люка.

Ближе… ближе… Вдруг подзорная труба выпала из ослабевших рук капитана Койкина. Черты его подвижного лица выразили сразу множество пылких чувств: «К… к… клянусь кабестаном, кабельтовым и коком!» только и мог пробормотать он, пятясь к люку. «Вот тебе и на… Что ж это будет-то?»

Катер несся уже совсем недалеко за кормой «Рикки-Тикки». Он умерил ход, и на нем можно было легко разглядеть двух человек. Один, в кожаном комбинезоне, очевидно показывая рулевому направление, водил по горизонту рукой. Второй размахивал в воздухе какой-то длинной узкой тряпочкой, похожей на корабельный вымпел. Ветер широко развевал его демисезонное пальто.

— Мама! Это мама приехала! — в один голос завизжали Устрицын и Люся. Капитан Койкин затрепетал…

Не дожидаясь, чтобы катер окончательно остановился у борта лодки, мама спрыгнула на ее палубу. Длинное серое теплое кашне извивалось по ветру в ее руке.

— Сейчас же надень кашне, противный капитан! — закричала она, направляясь решительными шагами к Койкину. — Ты что же это делаешь, бесстыдник? С открытым воротом на ветру! Простудиться хочешь? Надевай, надевай без всяких разговоров. А ребята-то! Вон, посмотри — Устрицын, ненаглядный ребенок, застыл как сосулька… Вы простудитесь все, а я потом возись с вами… Ничуть вам меня не жалко…

Капитан Койкин не успел даже возразить, как ворот его оказался уже плотно застегнутым, и теплое кашне обвило его бронзово-красное просоленное солью всех морей горло. Можно было подумать, что эта мама только и делает, что завязывает всем кашне — так ловко это у нее вышло.

Растерянно опустив руки, несчастный капитан стоял перед нею как манекен.

— Гм… гм… товарищ мама… — испуганно бормотал он… — Милое ты создание… Гражданка мама… Гм… Ну зачем же мне кашне? Я же капитан… Да я его никогда в жизни не носил!

— Вот оно и видно! — строго ответила мама, завязывая кашне бантом на широкой капитанской груди. — Вон голос-то у тебя какой… Точно дверь скрипит… Ну, ничего… Я у вас тут наведу порядок. Долго-то нам рассусоливать некогда. Пора дальше плыть. Забирайте чемоданы… Осторожнее, осторожнее! Там рыбий жир, иод, манная крупа, зубной порошок, зеленое мыло… Осторожнее!

Устрицын и Лева Гельман переглянулись. Все это было им, ох, как знакомо! Капитан Койкин тоже взглянул на них несчастными глазами. Украдкой он попробовал было распустить хоть немножко давивший ему шею бант, но тотчас же махнул рукой.

— Ну, брат Николай Андреевич, влипли мы с собой на этот раз! — пробормотал он и с отчаянием передвинул свою яхтклубку с затылка совсем на нос.

Люся ухватила маму за палец и повела ее внутрь судна. Катер отплыл в обратный путь.

* * *

Да, для капитана Койкина настали теперь трудные дни.

В первый же час мама облазила всю лодку.

— Это кто — кок? — спросила она, увидев человека, возившегося с кастрюлями возле электрической плитки. — Это что же значит — кухарка? Вот что, милый товарищ, ступай-ка ты отсюда прочь… Там тебе наверное какие-нибудь другие морские дела найдутся… А это уж — я сама!

Заглянула она и в каюту самого Койкина, и когда он, выждав минут двадцать, тоже просунул туда нос, — он ахнул. Все было расставлено по ранжиру — книги на столике сложены аккуратными стопочками, к стенке булавками пришпилены две открытки (на одной кошка с голубым бантом, на другой собачка с умильным выражением лица). Даже койка, койка капитана Койкина приняла совсем особый вид, и у подушки все четыре уголка были симметрично заткнуты внутрь. Бедняга поник головою.

— Ну и ну… — прошептал он. — Клянусь Купипом!..

Но несчастья его только начинались.

На следующее утро мама спозаранку явилась в кают-компанию, где Койкин, только что отпив какао, дремал, не снимая кашне, в кресле. Ребята сидели тут же.

— Ну вот, Койкин, то ли дело! — поощрительно сказала мама. — Хоть на человека стал похож. Зубы-то чистил? Ты мне вот что скажи, милый, человек, куда мы плывем на этой твоей подводной лодке?..

Дух протеста проснулся в старом капитане.

— Мама, милое ты мое созданье! — сказал он. — Куда мы плывем, это медицине неизвестно. А лодка наша совсем не подводная. Это — подлёдная лодка. Понимаешь ты это слово? Подлёдная, клянусь румбом, бимсом и шпангоутом! Построенная для плаванья подо льдом!

— Ну, это-то мне все равно, — равнодушно сказала мама. — Хоть под землей. Если ребят с тобой отпустили, значит, ты их и подо льдом должен благополучно прокатить. А вот, как же это — медицине неизвестно? Причем тут медицина? Ты должен! сам знать, куда плывешь.

— Ой, мама, восхитительное ты существо! — возопил Койкин. — Да спроси ты у хитропочтенных баберовских ребят, и они тебе скажут то же самое: неизвестно! Читала? Во всех газетах было напечатано: Бабер не знает! И мы не знаем. Вот будем туда-сюда ходить… Недлинными курсами… Туда-сюда…

— Слоняться? — перебила мама.

— Нет — крейсировать! — с сердцем ответил Койкин. — Крейсировать, дорогой товарищ мама! Пока нам Бабер не сообщит что-нибудь более ясное. А если хочешь — посмотри по плану, куда он полетел. Это — тайна, потому что мы ищем радий. Понимаешь? Радий, а не рыбий жир!

Не без труда, но все же в конце концов удалось растолковать маме, как обстояло дело с целью плавания. Она долго рассматривала план Ленинграда. Почти про каждый отмеченный кружком пункт она сказала что-нибудь существенное.

— Витебский вокзал? Знаю, — говорила она. — Там поезда приходят на второй этаж. Я оттуда племянницу в Одессу отправляла!.. Угол Дзержинского и Фонтанки? Знаю! Там отличный щеточный магазин открывается… Перфильева улица? Ну как же! Там моя одна знакомая живет. Угол Железнодорожной? Гм! Да это же нивесть где. За городом. Почти в Удельной. Там такой маленький скверишко. 3000 километров? Гм! Она и вся-то километра не будет, эта Перфильева…

Но все эти сведения, к сожалению, тоже не могли прояснить положения. Койкин торжествовал. А подлёдная лодка «Рикки-Тикки», постукивая своими дизелями, направилась в северные моря.

— Почему в северные? — удивлялась мама.

— А валенки-то? — говорил Койкин. — Зачем бы иначе профессор стал валенки с собой на дирижабль брать?! Дуем на север, ребята! Капитан Койкин знает, что делает.

Шестеро суток прошли в полной неясности. Всем начинало уже наскучивать болтаться так, без видимой цели, в тесной подводной лодке, хотя мама, взяв себе в помощницы Люсю, завела на ней удивительный порядок и уют. Экипаж, состоявший из опытных старых купиповцев, благословлял мамино присутствие. Устрицын по утрам мужественно пил перед завтраком рыбий жир и закусывал мятными пряниками. Однако капитана Койкина нельзя было соблазнить ничем.

— Вот зато ты такой тощий и болезненный! — сказала мама. — Все трубку свою сосешь!

Но Койкин уже осмелел и освоился.

— Мама, мама! — строго свистал он в свою дудку. — Не простирайся на морской устав! Приказываю замолчать! Капитан без трубки! Разве это мыслимо?

На седьмые сутки, когда все сели обедать, радист «Рикки-Тикки» связался по радиотелефону с Ленинградом, с Купипом. Все население лодки, выскочив из-за стола, помчалось в радиорубку. Сначала шли обычные деловые телеграммы, приказы по Купипу.

«В журнал «Костер», — сообщал ученый секретарь Купипа, — поступило такое множество писем с верными ответами на задачу, предложенную нашим глубокочтимым председателем в № 4 «Костра», что президиум Купипского совета постановляет:

1. Признать всех ребят Советского Союза особо хитроумными и прекрасно знающими географическую карту.

2. Продолжив конкурс, зачислить всех, кто прислал ответы, в кандидаты в Купип, а членами Купипа считать лишь тех, кто к концу года даст самое большое количество самых лучших ответов на все помещаемые в «Костре» задачи.

3. Пока что списки ответивших верно не публиковать, так как они заняли бы весь номер «Костра», а это представило бы крайне унылое зрелище. Ни картинок, ни рассказов, ни задач — одни списки!»

— Молодцы ребята! — сказал Койкин. — Здорово отвечают!

— Клянусь Купипом, кашне и Койкиным! — пискнул Устрицын.

— Молчать! — взревел капитан. — Приказываю молчать! Смиррно!

В эту минуту лицо радиста вдруг расплылось в радостную улыбку.

— Бабер! — неуверенно произнес он. — Кажется, «Купип-01» говорит. Поймал Бабера!

— Бабера? — прошептал Койкин. — Давай его сюда скорее! Давай, давай! Эй! Бабер! Говори гроше! Бабер, где ты? Хоть широту-то скажи, чудак!

— Он, повидимому, уже давно передает что-то… — вслушиваясь, сказал радист. — Получается как-то из середины… Но что поделаешь? Включаю микрофон.

И вот в радиорубке лодки «Рикки-Тикки» зазвучал приятный, рокочущий баберовский басок. Всем показалось далее, что пушистая, с изрядной проседью, добродушная и строгая профессорская борода, просунувшись сквозь дверную щель, появилась среди них.

…— Увы, досточтимые ребята! — рокотал Бабер. — Увы! В этой стране, невзирая на все ее достоинства, мне не удалось заметить ни жемчуга ни ондатр. Повидимому, здесь нет и радия. Зато и без них страна весьма богата. Чрезвычайно обильна. Крайне плодоносна. В морях, окружающих нас, добываются и могут добываться иод и рыбий жир, — из водорослей и бесчисленных косяков трески…

— Иод! — вскричала мама. — Рыбий жир? Койкин! Скорее плывем туда.!

— Смирно! Молчать, мама! Что за страсть к иоду! Ты же мешаешь слушать Бабера! — затопал на нее ногами капитан, и железный пол рубки загудел, как колокол под его башмаками.

— Да… страна эта замечательна! Удивительна! Необычайна! — снова донесся голос профессора. — Каждый из нас стал здесь тяжелее… Хоть не на много, но тяжелее…

— В весе прибавились! — мечтательно прошептала мама. — Скорей бы ребят туда! Устрицын-то, ненаглядное дитя, в теле, а вон Левушка Гельман какой худышка, бедненький! Да и ты, капитан, тоже хорош…

— Это зависит… — говорил Бабер. — как вы сами понимаете, от нашей сравнительной близости к центру земного шара. Да, да, да! Это понятно каждому. Всякому. Любому.

Не успели отзвучать эти его слова, как в рубке раздался торжествующий голос Левы Гельмана:

— Ну вот! — кричал он. — Ну вот! Мы так и знали. Мы так и думали с Устрицыным. А помните на той бумажке, которая была в бутылке, там тоже были буквы… Так оно и есть!

— Да, да, да! — визжал и Устрицын. — Так оно и есть. Я тоже сразу же догадался.

— Смирно! Молчать! — гаркнул Койкин. — Если вы сразу догадались, так извольте сейчас же сказать мне таинственным голосом на ухо, где, по вашему мнению, он нас ждет. Приказываю догадаться правильно. Лева, говори ты!

Лева пригнул к себе капитанское ухо. Минуту спустя Койкин громко хлопнул себя ладонью по лбу. — Клянусь крюйт-камерой, клюзом и кливером! — вскричал он. — Ей-ей, это так! Ай да хитропочтенные ребята.

Прошло еще десять минут, и лодка «Рикки-Тикки», определив свой точный курсу двинулась полным ходом… Но… куда?

Глава V. „Шары-попрыгунчики“

Девять суток, не останавливаясь ни на минуту, вращались до этого счастливого момента винты знаменитой лодки «Рикки-Тикки».

Девять суток, то уходя в глубину (потому что, но мнению мамы и ребят, это все-таки была подводная лодка в самом прямом и буквальном смысле слова), то всплывая на поверхность, «Рикки-Тикки» двигалась в «неизвестном направлении».

Она шла со скоростью четырнадцати узлов. Она не заходила ни в какие порты. Она, насколько можно было судить, и вообще не приближалась к земле.

Каждый день дважды, утром и вечером, лодка останавливалась. Ее командир и его помощник, вместе с капитаном Койкиным, поднимались тогда на мокрую палубу.

Командир производил какие-то наблюдения. Закончив их, он докладывал о результате Койкину. Бравый капитан вынимал трубку изо рта, затем клал ее обратно в рот.

— Ага, — говорил он важно. — Ага! Отлично. Приказываю идти дальше!

И лодка снова погружалась.

Девять дней на досуге Лева и Устрицын вдвоем играли в поддавки. Правда, они попробовали один раз принять в игру и капитана, но старый морской и речной волк сразу же начал так плутовать, что играть с ним оказалось прямо немыслимо.

— Молчать! — кричал он в ответ на всякие протесты. — Приказываю плутовать тоже. Кто вам запрещает? И — разве это плутовство? Вот у нас в 1908 году на баркасе «Святой Фома Кемпийский», вот там так было плутовство! Сядут играть, играют-играют, а понять, кто выиграл — невозможно. До того наплутовано.

Девять дней мама приставала к Койкину с вопросом, куда плывет и где находится лодка «Рикки-Тикки»? Но Койкин мрачно молчал.

Наконец она пошла к командиру лодки, высокому молчаливому латышу. Командир засмеялся.

— О, мама! — сказал он. — Это — проще простого. Смотри. Вот наш путь.

И он протянул ей такую бумажку с таким рисунком:

Разумеется, каждый из хитроумных купипских ребят легко может, взглянув на этот чертеж, узнать, где плыла лодка «Рикки-Тикки». Но ни маме, ни Койкину решить эту задачу оказалось не по силам.

Понятно поэтому, как обрадовались они теперь, когда все разъяснилось.

С того самого момента, как, по приказу профессора Бабера, лодка тронулась в дальнейший путь, на ней царило оживление и веселье. Капитан Койкин достал из чемодана гармонику и лихо играл на ней целыми вечерами, а ребята дружным хором распевали куплеты купипского купального гимна:

Кто записан в Купип,

Не хандри, не глупи,

Путешествуй по миру без устали.

Не скучай, не зевай,

Изучай, узнавай,

Чтоб на деле сравняться с мангустами!

Рикки-Тикки-Тикки-Тикки.

Рикки-Тикки-Тикки-Чк!

Ведь, на свете везде —

На земле и в воде,

От созвездий до леса окрестного

Жизнь повсюду идет,

И повсюду нас ждет

Столько нового и интересного!

Рикки-Тикки-Тикки-Тикки.

Рикки-Тикки-Тикки-Чк!..

Наконец, повинуясь приказу председателя Купипа, знаменитого профессора Владимира Оскаровича Бабера, подлёдная лодка «Рикки-Тикки» погрузилась в холодные волны полярного моря у кромки льдов и направилась прямо к полюсу.

* * *

Было время, когда людям представлялось спорным — на воде или на суше расположена эта любопытнейшая точка земного шара. Жюль Верн помещал ее в кратере фантастического вулкана. Многие исследователи полагали, что она лежит на острове или среди архипелага неведомых островов. Но работы наших советских полярников развеяли все сказки и все недоумения. Наши ученые побывали в непосредственной близости от полюса. Наши самолеты во всех направлениях исчертили небо над ним. И мы теперь знаем — полюс лежит среди скованных льдами просторов глубокого океана. Морской путь к нему закрыт только льдом.

Вот почему командир лодки «Рикки-Тикки» смело вел ее вперед под полярными льдами, не боясь наткнуться на какую-либо подводную скалу или опасную отмель. Но другое препятствие встало на его пути.

Особыми приборами экипаж то и дело определял толщину ледового покрова над головой. Эта толщина имела особое значение, так как ледовые буры, которыми подводная лодка могла в нужный миг просверлить льдину над собой и высадить своих пассажиров на поверхность, были способны преодолевать лед не свыше, чем двухметровой толщины. Первые несколько дней пути мощность льда возрастала очень медленно. Командир лодки надеялся уже доставить экспедицию Купипа точно до того пункта, где находился профессор Бабер. Однако этого не случилось.

Вскоре «ледовые толстомеры» системы Бабера предупредили путешественников о том, что ледяная крыша над ними достигает предельной толщины и, очевидно, ближе к полюсу обещает оказаться еще более мощной. Командир лодки доложил капитану Койкину о своих соображениях. Бравый капитан думал не долго. Он приказал всплывать и сверлить лед точно на том месте, где в этот миг находилась «Рикки-Тикки». Так и сделали, и, сутки спустя, тепло одетые ребята, а за ними и другие обитатели «подлёдного судна» высыпали с шумом на лед.

Над безбрежными белыми просторами Арктики стояла многомесячная зимняя ночь. На небе, ясном и звездном, то вспыхивали, то угасали легкие переливы неяркого полярного сияния. Мама, как только выползла из узкой трубы ледового бура, села на первый же попавшийся торос и замерла от восторга.

— Ах, какая красота! — повторяла она. — И не так, чтобы уж очень холодно. Не многим холоднее, чем у нас в Ленинграде в январский мороз да на ветру…

Но долго восторгаться не приходилось. То место, где почти месяц тому назад опустился цельнометаллический дирижабль «Купип-01», где теперь поджидал остальных членов экспедиции профессор Бабер, это место, быть может, отстояло на добрую сотню километров от подлёдной лодки. Надо было решить, каким способом лучше достигнуть этого пункта.

В трюмах «Рикки-Тикки» хранилось богатое оборудование. Там были сложены в разобранном виде и снежные мотоциклы с полозьями, и аэросани, и автомобили-вездеходы, приспособленные как для проползания через торосы и между ними, так и для переплывания разводий.

Однако Койкин протестовал против применения всех этих средств передвижения.

— Какое расстояние отсюда до полюса? — важно спросил он у командира лодки. — Около семидесяти пяти километров? Клянусь трапом, тросом и тендером! Ветер дует куда? Прямо на полюс? Я так и знал. Скорость ветра? Сорок километров в час? Ха, ха! Все в порядке! Какая настоящая купипская экспедиция поползет по льду на этих несчастных «драндулетах»? Отнюдь! Мы полетим туда на шариках-прыгунчиках. Вот как! Два часа, и мы будем там!

— На прыгунчиках? — ахнула мама. — Что это еще за прыгунчики такие?

— На прыгунчиках! На прыгунчиках! Ура! Ура! — закричали ребята.

— Мама! Ну мама же! — выходил из себя Устрицын. — Да ты послушай же меня! Это же такие воздушные шары… Такие не очень большие. Мне папа говорил… Вот ты весишь сколько кило?

— Ну шестьдесят пять кило и триста граммов… — скромно отвечала мама. — Ну и что же?

— Ну вот!. А шарик может поднять шестьдесят четыре кило. Если бы в тебе было шестьдесят четыре, — ты взяла бы и потихонечку совсем улетела. А в тебе шестьдесят пять кило («и триста граммов!» напомнила Люся).

— Все равно! — сказал Устрицын. — Вот ты уже и не можешь совсем улететь. Зато можешь страшно высоко прыгать. Выше всех деревьев. Выше домов. Выше Исаакиевского собора. («Выше облака ходячего, выше леса стоячего», пробормотала Люся таким голосом, точно она бредила во сне.)

— Ну еще, — разозлился Устрицын. — Люська вечно со своими стишками да сказочками… Ничуть не выше облака! Некоторые облака уже в стратосфере летают. Мне папа говорил. Ну, мама, слушай же! Ты прыгнешь, а ветер тебя понесет, понесет. Можешь одним прыжком на пять километров прыгнуть…

Мама недоверчиво покачала головой.

— Койкин, да может ли это быть? — спросила она. — А ребята у нас не простудятся при этих прыжочках? А друг от друга они не отобьются? Может быть, им веревочки в руки дать… Чтобы все за одну веревочку держались?

— Да ну тебя, мама! — пренебрежительно ответил озабоченный сборами капитан. — Ну, что ты во всем этом понимаешь? Веревочки! Разве Купип допустит употребление каких-то веревочек? Для этого есть удивительное изобретение профессора разнообразных наук Владимира Оскаровича Бабера. Каждому купипскому хитроумному младенцу на спину — стальную нашлепочку. Такую пластинку. А мне на грудь — мощный электрорадиомагнит системы Бабера. Отлетел кто-нибудь в сторону — трах! — Койкин нажал кнопку и — пожалуйста: тут как тут младенец.

— А! — сказала мама. — Ну, это — дело другое. Только этот магнит, мой миленький, не у тебя будет, а у меня…

Койкин чуть не сел на ближайший торос.

— Ка… как это у тебя, мама? Да разве ты тоже с нами полетишь? Да что ты, мама, милое ты мое созданье! Разве это твое, мамье, дело на прыгунчиках скакать? Полно, полно, оставайся тут.

И вот тут-то мама и высунула довольно длинный язык прямо капитану Койкину в глаза.

— А это ты видел? — ядовито спросила она. — Мое, мамино, дело там быть, где ребята путешествуют. И уж ты, Койкин, крути не крути, от меня не отвертишься. А вот капитанам — не знаю, полагается ли им с ребятами возиться?..

Но теперь Койкин гордо выпятил грудь вперед и окинул маму пренебрежительным взором.

— Эх, мама! — укоризненно заметил он. — В твоих словах звучат пережитки далекого прошлого. Это в других странах капитаны стыдятся дружить с ребятами. А в нашей стране каждый капитан, каждый летчик, каждый ученый за честь считает возиться с ними, а не только что… Ребята, брат мама, это самый замечательный народ! (Если, конечно, настоящие ребята, купипской системы, а не кисляи какие-нибудь.) А ты — возиться!

— Ну и чудесно! — мирно ответила мама. — Это верно. Ты прав. Значит, вместе и полетим. И ты и я.

* * *

Спустя несколько часов пять красивых шариков-прыгунчиков были наполнены водородом и прикреплены особыми стропами к наплечным лямкам за плечами у мамы, Койкина и ребят. Между лопаток у каждого была укреплена гладко отполированная стальная пластинка, на груди пристегнута яркая маленькая фара как у автомобиля. Подлёдная лодка «Рикки-Тикки» зажгла свой прожектор, и в его свете закутанные в полярные одежды, похожие на плюшевых медвежат, фигурки путешественников начали тренироваться к полету.

Первым для образца и примера разбежался и прыгнул капитан Койкин:

— Раз-два! Ух-ты! — отчаянно и с удовольствием завопил он, взлетая высоко вверх. — Ух-ты! Ха-ха-ха! Го-го-го! Эй, прощайте, ребята! Прощай, мама! Улетаю! Держите меня!

Однако он не успел улететь слишком далеко. Мама подскочила, как мячик, и понеслась вслед за ним, сверкнув на лету ярким нагрудным фонариком.

— Мама! Мамочка! — взвизгнула Люся. — Куда же ты? И я с тобой!

И неистово болтая ногами, она устремилась вслед за мамой. Лева Гельман тотчас же присоединился к ним.

— Вот чудесно-то! — восхищался он. — Даже у Жюля Верна нет ничего подобного. Даже у Уэллса нет…

Но все рекорды побил Николай Андреевич Устрицын. Он был легче всех, а шарик ему попался порядочный. Поэтому он взвился вверх стрелой, ракетой, к самым облакам, и ледовые пустыни Арктики огласились пронзительным устрицынским визгом.

Мама всплеснула руками:

— Смотрите, смотрите! Устрицын-то, ненаглядное дитя, как наверх возносится. Ах ты, моя крошечка драгоценная! Эй, Устрицын, Коленька, куда же, куда же это ты? Ай, улетит! Улетит!..

В следующий миг она, испугавшись, привела в действие баберовский электромагнит, и почти тотчас же все четверо членов Купипа, притянутые мощным аппаратом, оказались возле нее.

Только самый тяжелый и рослый из всех, Койкин, словно бы упирался. Он медленно подвигался спиной вперед, барахтался, пытался повернуться и громко ворчал.

— Ну, мамочка… Если ты по каждому пустяку будешь магнит включать, далеко мы не улетим.

— Да, — оправдывалась мама, — а ты не слышишь, что ли, как Устрицын, милый ребенок, на высоте в полкилометра визжал?

— Ну мама же, — с досадой ответил Устрицын. — Я же это не от испуга визжал. Это я, наоборот, от неиспуга визжал. Мне очень понравилось на прыгунчике!

Прошло еще несколько часов, и стало ясно, что экспедиция может трогаться в путь. Все члены ее оказались очень способными пилотами на прыгунах.

Прожектор лодки погас. В темноте, под звездным небом крайнего севера, во всех направлениях, подобно громадным летающим светлякам Кавказа, носились фонарики путешественников.

Командир лодки предложил отрядить на помощь экспедиции своего помощника-штурмана для точного определения пути, но Койкин встал, как говорится, на дыбы.

— Еще нехватало! — шумно негодовал он. — Что я, дороги не найду? Семьдесят километров-то? Да у нас на «Фоме Кемпийском» в девятьсот восьмом… Чего тут не найти-то? Компас у меня отличный. Дуй прямо на север, только и всего. Прямым курсом до полюса. Категорически протестую. Приказываю лодке дежурить здесь до получения директив от Бабера. Мы долетим и одни.

— Есть, товарищ капитан Койкин! — послушно ответил командир «Рикки-Тикки», и разговоры на этот счет прекратились.

Ровно в 12 часов 07 мин. 31½ секунды экспедиция тронулась в путь.

Свежий ветер с юга подхватил шарики и понес их в морозную темень.

Внизу простирались мрачные ледяные поля, остроугольные торосы, заглаженные и зализанные ветром снежные заструги. Но это не смущало путников.

Приближаясь к ледяным буграм, они приподнимали ноги, точно садясь на корточки, затем, едва коснувшись снега, сильно отталкивались ими и, точно подкинутые пружиной, взвивались вперед и вверх. Выше всех и дальше всех прыгал Николай Андреевич, и мама то и дело нажимала рычажок баберовского электромагнита, притягивая его поближе к себе.

Капитан Койкин поминутно хватался за подвешенный у пояса рупор. Приложив его к губам, он командовал на всю Арктику:

— Два румба вправо! Строй кильватера! Пять румбов влево! Клянусь гротом, гаком и гитовым! Эй, мама! Лево руля. Куда ты все забираешь в сторону? Следи за мной! Я, брат мама, луплю вперед по всем правилам штурманской науки. Прямо по компасу. Точно на север. Сейчас будем на месте. Баберище-то ждет нас, небось. Застрял там один без Койкина…

Первое время, оглядываясь назад, капитан видел вдали, на темном арктическом горизонте, медленно движущийся луч: это напутственно сиял им прожектор купипской подлёдной лодки. Он подбадривал Койкина.

Но с каждым новым километром свет этот тускнел, слабел, уменьшался. В сердце храброго моряка начала закрадываться тревога:

— Гм! — бормотал он себе под нос. — Гм! Что-то ничего не видать впереди. Гм!! Куда же этот Баберище задевался?

Когда время приблизилось к двум часам, забеспокоилась и мама.

— Эй, Койкин! — закричала она. — Уже два часа летим. По сорок километров в час, сам говорил. А никакого Бабера я не вижу. Куда мы летим?

«Куда ты ведешь нас? Не видно ни зги!!» пискнула издали Люся.

— Молчать, мама, молчать! — не слишком уверенно сказал Койкин в свой мегафон. — Что я не довоенного времени капитан, что ли? Туда веду, куда надо. Я говорил тебе — оставайся на лодке…

Мама замолкла. Но десять минут спустя капитан вдруг скомандовал: «Стой! Бросай концы. Причаливай!» И все опустились в мягкий снег посреди небольшого ровного ледяного поля.

— Ну что? — спросила мама.

— Что? Что? — обиженно ворчал Койкин. — Уж не знаю — что. Не люблю я этих их компасов: считай, смотри. Вот, бывало, у нас в девятьсот восьмом на «Святом Фоме Кемпийском» — никаких компасов не надо! Выйдешь из Севастополя, смотришь, а Балаклава и так видна. Выйдешь из Балаклавы — ан вон она Ялта. А эти компасы… Может быть, он не туда показывает? Видите — нет Бабера.

— Компас не может не туда показывать. Он всегда показывает в одну сторону, — заметил Лева, придерживая рукой стропы своего шарика и заглядывая на приборчик, который Койкин держал в своей огромной ладони.

— В одну! В одну! — вознегодовал Койкин. — Я сам знаю, что в одну. Компас показывает на полюс. Эй, девица, ты там что какие-то нечленораздельные звуки издаешь? Отверни башлык и говори яснее!

Люся подергала себя за край башлыка.

— Магнитный компас, — пропищала она таким голосом, точно отвечала урок в школе, — магнитный компас всегда обращен одним из концов своей стрелки в сторону северного магнитного полюса Земли.

В ту же секунду громкий треск разбудил отголоски в пустынях северного полярного бассейна.

— Кто это выстрелил? — вздрогнула мама.

— Ах, я старый гнилой баркас! — закричал Койкин, вторично шлепая себя что было силы по лбу. — Ах, я разбитый волнами затонувший проржавевший буй! В сторону магнитного! Маг-нит-но-го! А Бабер-то на обыкновенном полюсе. Эй! Слушать мою команду! Смирно! Напра-гоп! Восемь румбов направо! Строем пеленга! Отдай концы!

Он сделал мощный прыжок стараясь, повидимому, как можно сильнее отдалиться от мамы. Но мама, наддав ходу, мгновенно взлетела и, приведя в действие баберовский магнит, притянула Койкина к себе.

— Нет-с, дружочек мой, — начала она голосом, преисполненным зловещей нежности. — Ну-с, нет-с! Никуда ты от меня не улизнешь! Так как же было у вас в девятьсот восьмом? На «Святом Ереме»-то? Ты куда же это нас по морозу гоняешь? Отдай мне твою трубу! Я сама не хуже тебя скомандую. Отдай компас! Вот велю всем ребятам сесть на снег, и пусть сидят. Лучше уж пусть Люсенька или Устрицын, милое дитя, нас ведут, чем ты…

— Ой, мама, мама! Превосходное ты создание, — измученным голосом взмолился капитан. — Да говори хоть ты потише. Ведь, слышат же все! Ну и что случилось-то, подумаешь? Ну, решил я по пути вам показать второй полюс, магнитный. Потом передумал. Если бы ты за нами не увязалась, мы бы туда мигом доскакали… А тебя мне жалко…

— Ой, Койкин, не финти, — сердито сказала мама. — Не выкручивайся ты, пожалуйста! А где этот второй полюс находится?

— Где, где! — начал было Койкин. — Да вот там (он махнул непринужденно рукой). Обыкновенный — поправее, а этот — полевее…

— Он лежит в море Мельвиля, около Земли Бутия! — крикнула, издали Люся. — Я знаю. Мы проходили… От географического полюса до магнитного ровно две тысячи километров!..

Мама оглянула Койкина с головы до ног.

— Ну, мама, что же ты на меня так смотришь-то? — с ужасом произнес он. — Я-то чем виноват? Ну, ошибся! Все великие моряки всегда ошибались. И Колумб ошибся: думал, что в Индию плывет, взял да и открыл Америку. А, ведь, я довоенного времени капитан, нас на «Святом Фоме» никаким таким особенным наукам не учили. Дадут линьком по спине или щелкнут пальцем по носу, вот тебе и вся наука. А теперь я и сам вижу, что мне наука — вот как нужна. — Он вдруг замолчал и почти тотчас же ахнул:

— Э! Мама! Смотри-ка вперед. Вон, вон! Правее! Видишь — свет? Это — Бабер! Это — баберовский лагерь. Эй! Молчать! Слушать мою команду. Идти на снижение в направлении видного справа по носу света. Петь гимн!

И над снегами Арктики снова грянул бодрый гимн хитроумных купипских ребят:

Нам наука нужна,

Крепкий парус она,

Лодка легкая с длинными веслами!

Мы не можем забыть,

Что придется нам быть

В новом мире советскими взрослыми!

Рикки-Тикки-Тикки-Тикки.

Рикки-Тикки-Тикки-Чк!

Нет на свете нигде,

Ни в земле, ни в воде,

Справедливей обычая нашего:

Не скучать, не ворчать,

Узнавать, изучать,

Обо всем непонятном расспрашивать.

Рикки-Тикки-Тикки-Тикки.

Рикки-Тикки-Тикки-Чк!

Шарики быстро шли на посадку, а внизу уже светили прожекторы. Там бегали люди, и впереди всех, широко расставив ноги, стоял на льдине профессор Бабер. Он махал руками. Он что-то кричал.

— Милый, милый профессор! — завизжала Люся. — Вот и мы! И Устрицын! И мама тут!

В ту же минуту ноги Койкина коснулись льда.

— Ну что, мамочка? — самодовольно обернулся он к спустившейся вслед за ним маме. — Вот и довел, клянусь мелью, мачтой и марсовым мостиком! А ты еще говорила!..

ПРИКАЗ ПО КУПИПУ № 2

Находясь в районе северного полюса и готовясь к продолжению экспедиции, приказываю:

§ 1

Опубликовать в журнале „Костер“ следующее письмо:

„Профессор! В „Костре“ № 7 был объявлен приказ № 1.

В приказе было объявлено, что таких-то и таких-то ребят и Васю Морозова считать остроумными ребятами и членами КУПИПА. А меня почему нет? Меня, Маки Красногорского? Когда в журнале была помещена карта Земли Паганеля, тогда я и Вася с рвением принялись разбирать ее. Разобрав, мы послали вам ответ. Послали от Васи и меня. Но меня в приказе № 1 не оказалось. Может быть, наборщик в типографии пропустил мою фамилию? Или вы, профессор Бабер, забыли ее написать в приказе по своей рассеянности? Тогда прошу написать второй приказ и поместить ее в нем.

Очень прошу, незабудте!

Написано в 20 часов 40 минут,

13 сентября 1937 года.

Красногорский Максим

Что все это верно, подтверждаю

В. Морозов“

§ 2

Считать Маку в высшей степени хитроумным ребенком. Совершенно! Весьма! Вполне. Зачислить его в кандидаты Купипа, запросив, однако, почему в слове „не/забуд/ь/те“ он сделал две хитроумных ошибки. Почему? Pourquoi? Warum?

§ 3

Всем ребятам незамедлительно приступить к сочинению дальнейших стихов Купипского купального гимна. Таковые присылать мне.

§ 4

Всем ребятам рисовать хитроумные проекты нового купипского нагрудного значка. Чем красивее, тем лучше. Их прислать капитану Койкину. Самые великолепные — печатать.

Дано в сорока тысячах километрах от центра Земли, а также в 3330 километрах от угла Перфильевой и Железнодорожной улиц.

Точно! Punctum! Precisement!

В. Бабер

Глава VI. Снова в путь

— Уф! — произнесла, отдуваясь, мама примерно через десять минут после приземления шариков. — Ну, что? Все теперь? Больше обниматься-то не с кем?

— Мамочка! — пискнула сейчас же Люся Тузова, — а медвежоночек… Вон тут еще медвежонок есть. Беленький… Ой, какой он миленький… носик черненький!

— А ну его! — сурово заметила мама. — С медвежонками завтра будем… Теперь марш мыться, зубы чистить и спать… Профессор, который сейчас час? Небось, восемь уже давно пробило?

Но в этот миг профессор Бабер разгладил впервые перед мамой свою широкую, шоколадного цвета, бороду.

— Как сказать, многоуважаемая гражданка мама! — снисходительно заговорил он. — Да-с, достопочтенная товарищ мама, как сказать!! Вы прибыли сюда в весьма благоприятный момент. В данный миг мы с вами, глубокочтимая мама, в некотором смысле попираем пятами как раз самую точку северного географического полюса Земли. Не следует ли из этого, что ваш вопрос является по меньшей мере праздным?

Мамины глаза округлились и расширились. Ничего подобного она наверное не ожидала.

— Как так — праздным? — удивилась она. — Почему праздным? Пятами там или не пятами, а детям-то всегда надо в один и тот же час спать ложиться. Про это нам и в консультации мильон двести тысяч раз говорили. Вы, может быть, профессор, каждый день на какой-нибудь полюс опускаться будете, так что же ребята — все не спи? Ну уж, извините. Есть сейчас восемь часов или нет?

Профессор приподнял со своего носа очки на лоб и с удовольствием оглядел маленькую толстенькую фигурку, стоявшую перед ним.

— Гм! — произнес он, видимо стараясь продлить наслаждение. — Гм! А любопытно было бы узнать, дорогая мама, для кого из здесь присутствующих членов Купипа (он с торжеством окинул глазами тесный кружок столпившихся возле него людей) хотите вы установить координату времени на данный момент?

— Эх! — прищелкнул языком Койкин, слушавший его во все уши. — Ну и говорит же профессор! Что, мамочка, скушала? А ну-ка — для кого?

— Как для кого! Как это для кого?.. — возмутилась мама. Понятно, для кого. Вон Устрицын, милое дитя, рот до ушей разорвал зевая. Для Устрицына всего прежде, а там и для других.

Профессор улыбнулся, все более и более довольный.

— Наш уважаемый Николай Андреевич, дорогая мама, сейчас стоит… Да, да! Урса Майор[1] там… Малая Медведица — вот… Совершенно ясно. В том положении, в каком находится Николай Андреевич, в настоящий момент время по солнцу равняется восьми часам тридцати минутам утра…

— Ура! — взвизгнул Устрицын. — Вставать надо! Вставать пора, мамусенька! А ты веки вечные спать да спать!..

— Вот так фунт! — не теряя присутствия духа, сказана мама. — Это что же? И у вас, профессор, тоже половина девятого утра?

— Отнюдь, высокочтимая мама! — строго нахмурил брови Бабер. — Ни под каким видом. Ни в каком случае. Отнюдь! Это легко сообразить. Разве я не стою к Николаю Андреевичу боком? Так? Следовательно, у меня сейчас половина третьего дня. Да, дня, и ничего другого, ибо я расположился несколько восточнее, чем он…

Бабер поднял очки и важно выставил вперед бороду. Он был очень доволен. Но еще более доволен был капитан Койкин.

— Следовательно! — восторгался капитан, подняв кверху палец. — Следовательно! А? Мама, ненаглядное мое создание! Ты слышала это? Следовательно!.. Клянусь ураганом, утлегарем и Устрицыным! Интересуюсь, как ты из этого выкрутишься?

Несколько секунд царило полное молчание. Члены Купипа, затаив дыхание, следили за мамой. Она стояла, наморщив лоб, и размышляла. Потом решительный огонек вспыхнул в ее глазах. Схватив воткнутую неподалеку в снег лыжную палку, она провела ее острием длинную и глубокую черту перед носом у профессора, от Устрицына прямо на Леву Гельмана.

— Ага! — зловеще сказала она Леве. — Там половина девятого утра? Значит, под тобой-то, мой голубчик, полдевятого вечера? Понимаю! Марш зубы чистить. Я еще тоже географию не совсем забыла…

В следующий миг она сделала еще одну многометровую отметку, перпендикулярную первой.

— У вас, профессор, три часа дня? Чудесно, чудесно! Значит, здесь уже ночь глубокая. А тут шесть часов. А тут — восемь вечера. Так, так…

Ни Койкин, ни ребята, ни даже сам профессор не успели опомниться, как она уже бросилась к тому месту, где намечалась линия восьми часов, стала на ней, попирая ее пятами, и в последний раз пустила в ход свой электрорадиопритягиватель системы Бабера. В тот же момент и ребята и капитан, притянутые мощным аппаратом, уже барахтались на снегу возле нее.

— Ага! — уничтожающе повторила еще раз мама. — Ага! Который тут у меня час, профессор? Восемь? Ну, голубчики, спать! Спать, без единого слова. Интересуюсь, как вы вывернетесь?

— Мама! — негодующе барахтался в снегу Койкин… — Мама, да превосходная же ты личность… Да ты хоть меня-то отпусти! Что же это, и мне, что ли, с ними спать ложиться?

— А ты что еще за особенный? — холодно ответствовала мама. — Конечно, и тебе спать. Нечего, друг мой, нечего. Я тебя научу, как на свете жить…

Удрученные ребята отправились в палатку.

— Бабер, — жалобно начал было Койкин, но вдруг махнул рукой и поплелся вслед за ними.

— Смотри ты, капитан! — ядовито произнесла вслед ему мама. — Смотри ты у меня. А то я про все твои штучки расскажу. Вот что, профессор: пускай-ка они тут этих моих заметок на полу ножищами не стирают. Мне так будет удобнее: все-таки — часы. А завтра я им везде половички чистенькие постелю…

Профессор Бабер стоял задумавшись и держал свою бороду зажатой в меховую перчатку. Потом он внезапно снял перчатку и протянул руку маме.

— Глубокоуважаемая мама! — сказал он взволнованным голосом. — Это превосходно. Прекрасно. Чок эйи. Трэ бьем. Вэри бьютифулл. Зер гут.

* * *

Тихая и ясная зимняя погода стояла на следующий день над полюсом. Красивые яркие звезды с некоторым недоумением взирали на раскинутый среди белых пустынь купипский лагерь; смотрели они и на темное веретенообразное тело цельнометаллического дирижабля «Купип-01», привязанного к угловатым торосам. Вдоль дирижабля, поскрипывая сухим снегом, ходил дежурный часовой с винтовкой, а возле самого полюса во все стороны тянулись проведенные лыжными палками глубокие снежные борозды: по приказанию профессора Бабера экипаж дирижабля о сто роялю обходил мамины отметки. Мамины часы, самые большие в мире, в горделивом молчании шли вперед. Неизмеримо-огромный земной шар, бешено крутясь, увлекал за собой их пушистые снежные стрелки.

В большой, прочно укрепленной на снегу палатке было тепло и уютно. Члены Купипа лежали под легкими стенками спальных мешков. Некоторые из них хитроумно бредили. Другие достопочтенно храпели. Устрицын со вкусом сосал во сне собственный кулак: должно, быть, ему снилось, что кулак — пирожное; а может быть, что он сам — медведь в берлоге.

Люся Тузова проснулась раньше других. Высунув нос из мешка, она долго не понимала, что с ней и куда юна попала. Вдали, за путаницей каких-то столбиков, подпорок и веревок, горела большая керосиновая лампа-молния. Под ней, около легкого столика, укрепленного на стойках, тихо разговаривая, сидели профессор Бабер и мама. Пушистые волосы мамы золотились в ламповом луче. Заботливо оттопырив губы, она большущей иглой штопала сначала устрицынские рукавицы, прогрызенные на концах пальцев, потом прожженное табаком кашне капитана. Она работала и слушала, и вид у нее был теплый, деловитый, уютный. «Вот уж настоящая мама!» разнежась, подумала Люся. В следующий момент, однако, она навострила уши.

— Так вас интересует, глубокоуважаемая гражданка мама, — гудел баберовский басок, — вас интересует, причем там были Перфильева и Железнодорожная улицы? Очень хорошо. Отлично. Великолепно. Сейчас я вам это объясню.

Это замечательные улицы… Еще бы! И с точки зрения географа тоже. Ведь, Ленинград стоит как раз на пересечении нулевого Пулковского меридиана и шестидесятой параллели. Меридиан тянется сначала от Пулкова прямо по шоссе. Потом шоссе чуть-чуть уклоняется влево, к западу.

— Я знаю, это у Средней Рогатки… Там у нас подшефный огород был — чудная капуста, — сказала мама.

— Совершенно верно. Абсолютно точно. Меридиан же тянется прямо вдоль тротуаров пустынной Цветной улицы.

— Знаю, — заметила снова мама, — я там один кооператив обследовала. Ничего себе кооператив. Навела я им порядки.

— Так, так… Дальше он проходит через Витебский вокзал, пересекает мост через Фонтанку на улице Дзержинского, потом Кировский мост…

— А! — мама положила койкинское кашне на стол и подняла голову. — Так это мы, значит, все время по меридиану ехали, когда вы улетали? Все понятно.

— Не совсем, дорогая мама, не совсем! Есть еще параллель. Она лежит чуть-чуть севернее нашего города. Она пересекает его окраины, она скрещивается с меридианом как раз на углу Перфильевой улицы и Железнодорожной… Вот через точку этого пересечения я и провел в тот достопамятный день «Купип-01». Как раз через эту точку. Без малейших отклонений. Красиво, не правда ли?

— Ничего себе… — задумчиво произнесла мама, снова принимаясь за штопку. — Скажи на милость — меридианы, параллели… Жила, жила и не думала никогда, что меридианы у нас по улицам протянуты… Я считала — они только в пустынях. Пустыни желтые, а меридианчнки — такие черноватенькие…

— Хо-хо-хо-хо! — с добродушной укоризной засмеялся профессор Бабер. — Хо-хо-хо-хо! Что вы, почтеннейшая мама! Вот видите, какое прискорбное недоразумение. Ну-с, а если так, тогда все ясно. Перфильева улица на 60-й параллели, а полюс…

— Вот здесь, — уверенно заметила мама.

— Да, вот здесь… На девяностой. Девяносто минус шестьдесят — тридцать градусов. Каждый градус — 111 километров. Тридцать градусов — 3330 километров. Тут я и условился вас ждать…

Мама хотела произнести какое-то слово, но в этот миг что-то зашевелилось за их спинами, и капитан Койкин с шумом выпростался из спального мешка.

— Стой, стой, Баберище! — закричал он, хватаясь за свою боцманскую дудку. — Стоп! Задний ход! Не понимаю! Решительно не понимаю одной вещи. Двух вещей. Или шести. Нет, двенадцати! Требую, чтобы объяснили. Где яма? Я спрашиваю, где яма? Это раз. Второе: почему я должен был тогда, с Земли Пири — помнишь? — идти-то к тебе не прямо по компасу, а куда-то вправо от твоего шкафа, вбок? Ну как же! Ты же сам так говорил; это далее в восьмом номере «Костра» напечатано…

— Яма? — изумился Бабер. — Какая яма?

— Та самая, в которой ты сидишь! — кричал Койкин. — Опять-таки ты же сам говорил — на десять километров ближе к центру Земли! Где же эта яма? Покажи мне яму! Клянусь пассатом, парусом и полюсом, я ее не вижу!

Профессор Бабер накрепко захватил бороду в руку и пытливо глянул в лицо капитана.

— Капитан! — мягко сказал он. — Ты — мужественный старый морской и речной волк. Я помню многие твои смелые подвиги и предприятия. Но этого (он покрутил пальцем у себя передо лбом), этого у тебя всегда было несколько меньше нормы. Увы, это так! Причем тут яма? Возьми себя в руки, бравый капитан. Запомни раз навсегда. Земля похожа на шар; но на сплюснутый с полюсов шар. Поперек она чуть короче, чем вдоль. На пустячную величину. На какие-то жалкие 44 километра. И все же из этого следует, что каждый, кто станет на полюс, окажется ближе к центру Земли, чем стоящий на экваторе. На сколько ближе? На двадцать два километра. На двадцать два, отважный капитан! Да, да, на двадцать два. Как ты мог не понять этого. Ведь, именно по этой причине каждый из нас стал сейчас немного тяжелее, чем был в Ленинграде. Центр Земли здесь ближе к нам; она притягивает нас сильнее.

— Фу! — мама сделала недовольную гримаску. — Вот в чем дело! А я-то надеялась, что ребята тут по-настоящему потолстеют… От воздуха, думала, от климата… тяжелее станут.

— Мама! Восхитительное ты созданье! Не перебивай! — рявкнул Койкин. — Тут меня наука терзает, а ты с каким-то своим домашним хозяйством… Да тощие ребята, ей-ей, в тысячу раз красивее… Такие поджарые, легонькие, — прямо прелесть! Бабер, не слушай ее! Объясняй дальше: почему с Земли Пири надо идти направо от компасной стрелки? А? Это же чушь?

— Это чушь?! — вдруг выпрямился Бабер. — Ты мне говоришь, что это — чушь? Ты, с которым я столько времени был в самых добрых отношениях? Ужасно! По-русски — ужасно. По-английски — хоррибл! По-немецки — шреклих! По-французски — аффрё. Капитан! Одумайся! Я тебе даю время одуматься. Нет, я не дам тебе никакого времени. Отвечай немедленно же: на что показывает синий конец стрелки магнитного компаса?..

При этих профессорских словах бравый капитан вдруг сложился вдвое, точно его схватили страшные желудочные колики.

— Понятно! Все понятно!! — глухо забормотал он, со страхом косясь на маму. — Мамочка, дорогая, чудный ты человек!.. Что ты на меня так смотришь?.. Положи, положи иголку… Ну, ошибся раз — только и всего… Что это у тебя? Кашне? Оставь ты его, терпеть я не могу всякого этого бегучего такелажа… Не надо больше ничего объяснять, Баберище… Мне уже все понятно…

— Да и мне понятно! — многозначительно выговорила мама. — Значит-таки тебя, голубчика, заранее предупреждали? Учили тебя? А ты? Ну, хорошо же! Ладно, профессор. Мы с ним потом поговорим. Вы мне другое скажите: радий тут есть?

Воцарилось минутное молчание. Профессор поутюжил ребром ладони свою мягкую пушистую бороду, потом снял сразу все очки. Близорукие и добродушные глаза его с умилением глядели на маму.

— Нет, мама… — наконец проговорил он. — Нет! Здесь мы не нашли того, что искали. Нам придется лететь за ним в другое место. Не знаю, достоуважаемая гражданка мама… Я не ручаюсь даже, существует ли на земле такая сказочно богатая страна, где есть сразу и жемчуг, и ондатры, и север, и юг, где хранится наше полкило радия?..

— Полкило… и дальше все размыто! — томным голосом отозвался во сне Николай Андреевич. — Р-р-ради… И дальше все размыто…

— Да, да, размыто… — задумчиво подтвердил Бабер. — Не знаю. Не уверен. Не приходилось встречать указаний. Но мы попробуем. Может быть, вы… не довольны путешествием, высокопочтенная мама? Может статься, по-вашему, не стоило лететь?

Мама немного подумала.

— Нет, почему же? — мирно сказала она. — Радий, радий… Обойдемся и без радия… Конечно, он бы нам в Купипе по хозяйству пригодился — вещь дорогая! Но, ведь, в нашей стране, профессор, ребят, если нужно будет, и без всякого нашего радия в любую экспедицию отправят; верно я говорю? Не пожалеют трудов-то, а? А летать, по-моему, или там на подлёдных лодках плавать — это детям полезно. Я не возражаю. Если бы я еще не мама была, а тетя или бабушка… А то, ведь, я же — мама! Давайте, летимте дальше. Вот только — куда?

Как только профессор Бабер услыхал это слово «куда?», все три пары очков мигом оказались на его носу, и ученые глаза снова приняли свой таинственный суровый оттенок.

— Достопочтенная мама! — важно заметил он. — Сейчас я с надлежащей точностью укажу вам, куда мы полетим. Совершению строго. Без всяких погрешностей. Я думаю прежде всего пролететься вдоль всей той линии, которая отделяет понедельники от вторников, пятницы от четвергов. Сегодня от вчера. Вчера от завтра…

— Вот-вот. И третьеводня от позавчера! — с той же важностью добавил, кивая головой, Койкин. — Это — в моем вкусе дело!

Но Бабер лишь слегка покосился в его сторону.

— Мы пройдем всю эту линию, если понадобится, от начала до конца…

— А она длинная? — спросила мама, мимоходом примеряя на себе койкинское кашне и озабоченно двигая бровями. — Где она начинается? Мы опустимся где-нибудь?

— О да, достойная уважения мама! О да! Длина этой линии достигает нескольких десятков тысяч километров. Завтрашний день — довольно длинная штука…

— Зато узкая, — небрежно проронил Койкин.

— Как когда, мой лихой капитан, как когда. В пять минут третьего по ленинградскому времени завтрашний день действительно узковат. Да, узковат, бесспорно. Каких-нибудь несчастных сто сорок километров в самом широком месте. Но зато в два часа ночи… О! Это день! Его площадь равна тогда двумстам пятидесяти пяти миллионам квадратных километров!..

— Чья площадь? — испуганно перебил Койкин.

— Как чья? Завтрашнего для… — спокойно ответил профессор.

Но тут мама возмутилась. Отбросив на стол кашне, она провела руками по лицу.

— Ф-фу! Совсем запутали. Пошли какие-то узкие дни, короткие, длинные… Погодите, это потом! И так ничего понять нельзя. Профессор, скажите точно: где мы опустимся?

— Вы правы, дорогая мама, — любезно согласился профессор Бабер. — Мы увлеклись. Да, увлеклись. Мы опустимся, я полагаю, около двадцатого декабря, ровно в полдень, на таком острове, где наша тень будет в этот миг лежать точно у нас под ногами. Вот и все.

— И больше ничего сказать нельзя?

— Решительно ничего. Ни одного слова, — ответил Бабер. — По причинам, не подлежащим никакому оглашению, я, дорогая мама, вынужден об этом умолчать.

Мама вздохнула и не сказала ни слова. Но капитан Койкин сначала выпятил грудь, потом надул щеки, лотом выставил нижнюю челюсть вперед и, хитро прищурив один глаз, ехидно воззрился на маму.

— Ага, мамочка? — с торжеством выговорил он. — Что? Влипла? Да, брат мама, это тебе не кашле вязать. Это, брат мама, чистая навигация. Ее только капитаны и знают… Ну, вот профессора некоторые еще…

* * *

С раннего утра (впрочем, утро здесь было таким же темным и звездным, как и самая ночь) стало известно, что днем будет какое-то важное купипское собрание. А на вечер был назначен отлет дирижабля в неведомый путь. Налившись какао, ребята уселись на полу в главной палатке и помогали распутывать сбившиеся в полете части веревочного оборудования «Купип-01». Вскоре затем началось собрание.

Оно прошло очень хорошо. Устрицын, выспавшись, отлично секретарствовал, хотя мама все-таки поминутно ужасалась: толстый белый медвежонок то и дело взбирался на стоявший рядом с Николаем Андреевичем стул и приноравливался лизнуть его в нос. В самую что называется фуфорку. Люся была слегка обескуражена: Бабер взял да и рассказал всему Купипу то, что она таинственно подслушивала ночью. Какой же после этого интерес?

Тем не менее в самом конце собрания вдруг произошли два необыкновенных случая. Во-первых, хотя и неизвестно, кто послал председателю записку, но, во всяком случае, в ней стояло вот что:

«Потому что мама знает куда больше, чем капитан Койкин, предлагаю маму назначить капитаном и помощником профессора Бабера; а капитан пусть себе будет просто хитроумным ребенком. А то он нас куда-нибудь заведет. Мы все его очень любим, но уж пускай он лучше еще немного подучится».

Подписи Бабер не прочитал.

Нельзя изобразить человеческими словами, что произошло с неукротимым морским волком, когда текст записки был оглашен. Он подпрыгнул так, что чуть не пробил годовой брезентовый потолок палатки. Он схватился рукой за горло и хотел было разодрать ворот рубашки, однако тотчас же отдернул пальцы: вокруг шеи было повязано плотное шерстяное кашне.

— Я!.. Меня!.. Эту обыкновеннейшую маму та мое капитанское место?! — вопил он. — Дайте мне сюда нашего небольшого белого медвежонка, я его разорву на клочки! Дайте мне скорее что-нибудь острое!.. Бабер! Мама! Устрицын!.. Неужели и ты против меня? Опомнись! Ведь, она тебя зальет рыбьим жиром. Она на всех по сто кашне повяжет! Возражаю! Долой!

Но его никто не слушал.

Профессор смотрел на записку. Подумал несколько долгих-долгих секунд.

— Капитан, — строго сказал он наконец, — отвечай мне по честности: правда ли, что ты упорно не пускал маму, нашу глубокоуважаемую маму, на борт купипской подлёдной лодки «Рикки-Тикки»?

— Бабер! — возопил несчастный Койкин. — Да, ведь, я же… Я же все заранее знал!.. Ты посмотри только, каких она мне кошечек там по степам развесила. Ведь, смотреть же страшно…

— Ты нарушил мой приказ, капитан, — не слушая его, сурово заметил Бабер. — Отвечай дальше: правильно ли ты провел хитроумных ребят от подлёдной лодки до моего лагеря?

— Н-ну… Ничего себе провел… Ну, там, с маленьким крючком… Но долетели же… — бормотал капитан. — Клянусь… Клянусь ярдом, Ярмутом и якорем! Долетели!

— Ты обнаружил глубокое невежество, мой старый капитан. Невежество в самых основных вопросах ребятовождения и прыгунчикоплавания. Теперь последнее: у кого на поясе был во время этого вашего рейда укреплен мой электрорадиопритягиватель?

— Бабер, — голос Койкина задрожал как вымпел на свежем ветру, — так она же сама отняла у меня эту штуку… Я же ее боюсь досмерти…

— Отлично! Отлично, мой старый друг! Мне все ясно. Нет, я не лишу тебя твоего звания. Нет, ты останешься попрежнему капитаном. Но отныне моим прямым помощником и правой рукой на самом деле будет наша достоуважаемая мама.

Раздался общий радостный шум.

— Да я… — начал было Койкин, — да она… — но в эту-то минуту и случилось кое-что второе, тоже совсем неожиданное. Сначала кто-то неведомый заскрежетал когтями по двойной полотняной двери палатки. Почти тотчас же она открылась, и огромный белый зверь, весьма арктического вида, одним толчкам ворвался в помещение. Кое-кто из ребят взвизгнул. Все сбились в кучу в противоположном углу палаточного зальца. Только медвежонок вдруг заверещал неестественным голосом и кувырком, через голову, пустился, не разбирая дороги, к неожиданному пришельцу…

Все последующее произошло в несколько секунд. Надо прямо сказать — ребята струсили. Устрицын прижался к Баберу, Лева вскочил на стол, а Люся исчезла, точно ее и вовсе не было. Бабер непонятно долго возился со своими очками. Вот тут-то капитан Койкин чуть-чуть было и не проявил себя. Вскочив с табурета, он, не задумываясь ни минуты, ринулся к тому месту стены, где висел девятизарядный купипский карабин. Он сорвал его с крючка, щелкнул затвором и, смело выступив вперед, хотел было уже вскинуть оружие к плечу… Но как раз в этот момент раздался дрожащий и все же звонкий голос. Голос мамы.

— Не надо! — крикнула мама. — Не надо стрелять, Койкин!.. Не надо, ну пожалуйста!

Она тоже поднялась со своего места. Рука ее потянулась к висевшей над столом и жарко, с легким свистом горевшей керосиновой пятидесятилинейной лампе.

— Не надо… не надо стрелять, миленькие! Боюсь я этого! — еще раз пробормотала она, выхватывая лампу из подвески и решительно двигаясь к медведице. — Пошла! Пошла прочь, дура! Забирай этого своего беспризорника… Ступай, ступай! А то еще выстрелят! — очень убедительно покрикивала она и помахивала на зверя горящей лампой.

Медведица принюхалась к запаху керосина, двинула головой вправо и влево, точно собираясь встать на дыбы, но вдруг струсила, круто повернулась на месте, толкнула медвежонка мордой в открытую дверь и исчезла. Тогда мама в свою очередь повернулась назад, быстро поставила лампу на стол, в один миг вытащила из-под него Люсю, схватила в охапку Устрицына, привлекла к себе Леву и громко заплакала. Она прямо зарыдала. Но еще громче засвистал в свой боцманский свисток капитан Койкин. А когда со всех сторон сбежались люди, они увидели, что старый речной и морской волк, сорвав с себя свою знаменитую дудку, усердно сует ее рыдающей маме.

— Мама! Знаменитая ты женщина! — задыхаясь от полноты чувств, умолял он ее. — На! Бери! Бери эту дудку, мама! На совсем бери! Капитанствуй себе на здоровье! Куда мне до тебя мама, а? Лампой-то, лампой медведицу-то, а? Бери, бери дудку, мама! Ты не мама! Ты прямо флагман неизвестного ранта!

Профессор Бабер не успел испугаться. Второпях он перепутал порядок, в котором следовало надевать очки. Он растерянно стоял теперь посреди палатки и спрашивал в полном недоумении:

— Кто это был, товарищи! Что это было? Мне показалось, как-будто белая мышь! Проклятые очки! Как неприятно!

* * *

К вечеру, однако, все треволнения окончились. Экипаж дирижабля «Купип-01» скатал палатку, собрал все необходимые мелочи и погрузил их внутрь вместительных корабельных хранилищ. Могучее судно было теперь закреплено только на одном автоматическом ледовом якоре. Погрузились ребята, вошел в гондолу все еще взволнованный капитан. Профессор и мама поднялись по лесенке последними.

— Ах, многоуважаемая мама! Достопочтенная гражданка мама! — укорял ее Владимир Оскарович. — Ну как же можно так? Это легкомысленно… С лампой на медведицу! Где это видано? И, главное, ведь у нее — медвежонок!

— Простите, профессор, я не знала, что так нельзя… — робко отвечала мама. — И то верно. Как еще пожара не наделала, сумасшедшая… Ну что ж, что у нее медвежонок? А у меня вон их — целых трое!

Алюминиевая дверь захлопнулась за ними. Полюс опустел. Ледовый якорь, щелкнув, отцепился. Заработали моторы, и «Купип-01», тускло поблескивая в полярной ночной темноте серебристыми боками, неторопливо поплыл к югу. Но куда?

Он уносился, а сквозь закрытые окна гондолы слышалось дружное пение купипского купального гимна:

Мы умеем лететь

На любой широте,

Над полярной страной и над южною;

И следить с корабля,

Не богата ль земля

В сонных водах ракушкой жемчужною.

Рикки-тикки-тикки-тикки,

Рикки-тикки-тикки-чк!

Но еще веселей

Меж лесов и полей,

В теплом море, близ озера пресного,

Не зевать, не скучать,

Узнавать, изучать

Все, что есть на земле интересного.

Рикки-тикки-тикки-тикки,

Рикки-тикки-тикки-чк!

Читатели «Костра»! А ну-ка? Куда они полетели?

ПРИКАЗ ПО КУПИПУ № 3

Сего числа отбыл с полюса на дирижабле „Купип-01“ в неизвестном направлении. Приказываю:

§ 1

Маме с первого января 1938 г. и впредь быть моим заместителем и помощником. Капитану П. Ф. Койкину — подтянуться.

§ 2

Утвердить музыку Купипского гимна и напечатать в этом номере „Костра“. Всем членам Купипа разучить гимн в трехдневный срок. В третьем такте ребята, обладающие хитроумными голосами, пусть поют высокую нотку. Те, у кого голоса достопочтенные, могут петь другую, более низкую ноту — она подписана рядом.

§ 3

Полагать зачисленными в члены Купипа следующих ребят, проявивших и хитроумие и достопочтенность, а также давших экспедиции ряд ценных советов и догадок:

Абрамович В., Андреев Ваня, Бажанова Таня, Барановский, Бесправная Надежда, Бобров Рэм, Богданов Николай, Борисов Владимир, Букарева Галина, Буркин Сергей, Варлас Юра, Веллер Маруся, Виглин С., Вайнос Ю., Гиркин Анатолий, Гольдберг Александр, Гольдштейн Ар., Григоренко В., Довбор Алла, Домбровский Александр, Егоров Владимир, Зайцевский Михаил, Зак М., Зверев, Каган Людвиг, Кандауров Сергей, Койкин Юра, Колбанов Митя, Колесников Борис, Колобродов Н., Коняхина Нина, Королев В., Красногорский Максим, Кропотин Андрей, Литвиненко Юра, Мамет Вова, Морозов Вася, Натрусов Сергей, Никитин Борис, Орбинский Саша, Павлов В., Петрунькина К., Пиченник Изабелла, Поволоцкий В., Потоманова. А., Прусаков Феликс, Рабкин Нема, Раков В., Реутов Николай, Родионов Шурик, Розин Воля, Смирнов Валя, Соколова Валя, Стельмох Михаил, Суворов Юрий, Сычева Вера, Тихонова Зоя, Ткачев Ваня, Ткачев, Толокунский Толя, Третьяков Миша, Туболкин С., Уточкин Борис, Утетников Слава, Фикель Б., Фурман Ноля, Чистяков Олег, Шайкайц Витя, Шаповалова Лиля, Шарко Владимир, Шлеков Слава, Щеглов Л., Яхонтов Сергей.

§ 4

Надеяться, что в будущем, 1938 году, число членов Купипа возрастет в 1938 раз, что мне будет приятно, а им полезно.

§ 5

Ребятам, не сумевшим, либо же не пожелавшим принять доныне участие в трудах нашего всеми уважаемого общества, выразить мое крайнее неудовольствие. О сорока тысячах километров — в следующий раз.

На борту дирижабля „Купип-01“

В. О. Бабер.

Верно и кроме того:

§ 6

Всем чистить зубы два раза в день.

§ 7

Поздравляем с Новым годом!

Мама.

Часть вторая

Трое ребят — Лева Гельман, Люся Тузова и Устрицын, которого все зовут Николаем Андреевичем, хотя ему только восемь лет, — летом, на даче в Усть-Луге, случайно нашли в ручье, возле его владенья в дельту реки Луги, плавающую бутылку с запиской. Лева, знаток Жюля Верна и Купера, сразу же сообразил, что бумага должна содержать важное и таинственное сообщение. Не рискуя распорядиться с ней собственными силами, ребята обратились к самому „водянистому“ человеку в Усть-Луге, отставному моряку, которого все жители местечка звали „капитаном Койкиным“. Бравый капитан отвез бутылку и ребят в Ленинград к своему старому другу и учителю, профессору весьма разнообразных наук, Владимиру Оскаровичу Баберу. В лаборатории профессора, где, как оказалось, помещалась дирекция Комитета Удивительных Путешествий и Приключений (сокращенно — КУПИП), документ был прочтен. Два слова привлекли особое внимание профессора: „полкило…“ и „ради…“. Так как морские волны, совсем как в лучших романах, сильно потрепали рукопись, то председатель Купипа высказал догадку, что в ней говорится о находке необыкновенного сокровища — целой половины килограмма радия. Решено было немедленно отправить купипскую экспедицию на поиски этого клада. Ревниво охраняя от всего мира тайну своего маршрута, профессор Бабер вылетел в неизвестном направлении на цельнометаллическом дирижабле „Купип-01“, а капитан Койкин и трое ребят двинулись вслед за ним на подледной лодке „Рикки-Тикки“. По приметам, оставленным осторожным профессором, хитроумнейшие ребята Ленинграда и всего СССР определили, куда надлежало плыть лодке: первую остановку Бабер сделал на северном полюсе.

Лодка вышла в море и достигла своей цели. Но в экспедицию, к непередаваемому ужасу бравого капитана, замешалась против его воли неизвестно чья мама, которая немедленно взяла всю власть в свои руки, как это мамам и свойственно. По пути экспедиция, благодаря тому, что географические познания „капитана“ Койкина оказались не слишком блестящими, испытала ряд приключений. Однако полюс был ею достигнут, и Бабер найден.

Через несколько дней после встречи выяснилось, что никакого кило радия в этом районе нет. Тогда в декабре месяце прошлого года „Купип-01“ снова отправился в путь. На общем собрании членов экспедиции перед отлетом Бабер сообщил, что вторая остановка будет „на границе между вчера и сегодня и как раз в том месте, где 22 декабря тень человека ляжет ему прямо под ноги.“ На том же собрании капитан Койкин был по ряду причин снят с должности заместителя председателя Купипа, а на его место назначена мама.

В страну двойного дня

Итак, в середине декабря 1937 года, цельнометаллический, дюралюминиевый, трехмоторный дирижабль «Купип-01» отбыл из района полюса в неизвестном направлении. Со скоростью в 130 километров в час стремился он к югу; да, к югу, ибо куда еще мог бы он полететь?

Прошло немного времени с момента отлета, а маме уже успело показаться, что за последние дни Устрицын что-то несколько ослаб в русском языке и арифметике. С удивительной быстротой она достала из тайников своего чемодана две книжки подозрительного вида. Спустя несколько минут Николай Андреевич, сидя за откидным столиком в самой большой каюте, высунув набок довольно длинный язык, скосив глаза, закрючивая ноги, — носки вместе, пятки врозь, — уже выводил шатким воздухоплавательным почерком фразы, преисполненные таинственного смысла:

«Манная каша вкусна»…

«Анна, затопи ванну»…

Маленькая эмалированная табличка поблескивала и качалась над ним на стенке.

КУПИП

Комитет удивительных путешествий и приключений.

Дирижабль „Купип-01“

значилось на ней.

Тут же, в этой каюте, собрались вскоре после отлета и другие члены экспедиции. Капитан Койкин неведомо откуда раздобыл огромные очки в черепаховой оправе и, кое-как напялив их на нос, но глядя то под них, то через них, с трудом читал вместе с Левой Гельманом «Остров сокровищ» Стивенсона. Время от времени он цокал языком, хлопал себя рукой по колену и вскрикивал с досадой:

— Эх, чудак! Ну и шляпа! Клянусь Купипом!..

Мама, сидя в легком парусиновом шезлонге, на первый взгляд как будто дремала в углу каюты. Но стоило Устрицыну завести глаза куда-нибудь в сторону, как она сразу же произносила очень нежным и очень бодрым голосом: «Устрицын, детка?!..» И Устрицын снова начинал скрипеть пером.

Люся восседала у маминых ног на низенькой скамеечке. Перед отлетом всем выдали по плитке шоколада и по три мятных пряника. Все немедленно съели свои плитки, но Люся не съела. Теперь она разломала шоколад на самые маленькие кусочки, разложила их узором по разостланной на коленях бумажке и независимо обдумывала, с какого куска начать.

Устрицына это волновало. Он сопел.

Под полом знаменитого купипского дирижабля вихрем уносились назад пустынные, полные холодного тумана пространства. Стенки гондолы чуть-чуть дрожали, отзываясь на работу мотора. И справа, и слева, и сверху, и снизу, отовсюду сквозь корпус воздушного корабля, сквозь газовые баллоны, сквозь тела путешественников проносились вездесущие радиоволны…

Мама внезапно вздрогнула, потому что репродуктор вдруг заговорил и очень громко.

«Английская газета «Таймс», — сказал его скрипучий голос, — пишет: «Таинственная экспедиция КУПИП’а, возглавляемая профессором Н. А. Устрицыным, покинув полюс, двинулась по неизвестному пути. Как установили наши осведомленные корреспонденты, слово Купип означает по-латыни: «Квис уби потест, иби пробуэрит» — «кто где сможет, тот там и попытается». Экспедиция, бесспорно, начала межпланетное путешествие… Уже довольно давно она находилась в сорока тысячах километров от центра земли…»

Капитан Койкин выронил книжку из рук и поднял очки на лоб.

— Мама, восхитительное ты создание! — изумленно сказал он. — Ты слышала новости? Устрицын, друг милый, да разве ты — профессор?

— Нет еще… — скромно ответил Устрицын. Он не мог сосредоточиться: как раз в этот миг Люся принялась хищно истреблять самую большую шоколадину. Тогда Николай Андреевич догадливо порылся левой рукой у себя в кармане, нашел там что-то, сунул в рот и, жуя, принялся грустно списывать дальше. Но радио заговорило вновь.

«Париж. Франция. Газета «Фигаро» сообщает: «Из самых авторитетных источников известно: экспедиция Купипа задалась целью повернуть земную ось и заморозить цивилизованный мир. Общество Купип возглавляет некто Мама, в прошлом свирепый бандит».

Люся ахнула. Койкин тоже разинул было рот, чтобы сказать что-то, но только плюнул. Отложив в сторону «Остров сокровищ», он с недоумением уставился на громкоговоритель.

— Ну и врут же на Западе!

«Герцог Ричмонд, — разглагольствовало радио, — внес в парламент запрос: «известно ли высокочтимому лорду и премьер-министру, что значит слово Купип?» Секретарь премьера, однако, дал незамедлительный ответ: «Нет, достопочтенному лорду и премьер-министру это не известно».

«Губернатор Кентукки (США), получив сведения о вылете некоего дирижабля с некоего полюса, прекратил поездку по стране и вернулся в свой штат. На вопрос корреспондентов прессы, чем вызван этот его поступок, губернатор ответил: «А вам какое дело, джентльмены?»

«На берегах Уругвая, Коста-Рики и Сиама цена на бананы внезапно упала на семь пунктов».

— Красота! — бормотал, все сильнее тараща глаза на радио, Койкин. — Красота!

Неизвестно, как отнеслись бы остальные члены Купипа к дальнейшим сообщениям из эфира, потому что в это время произошло непредвиденное событие.

Устрицын с разгона налетел на очень каверзную фразу:

(В,место) пр-бывания комиссии автомобиль пр-бывает (в, место) семи часов в пять. Напишите эту фразу полностью.

Именно так было напечатано в учебнике.

Устрицын смутился. Он сразу почуял, какие мудреные ловушки расставлены на его пути. Сначала он покосился в мамину сторону, потом вздохнул, наклонил голову и, забыв про все на свете, высунул в припадке усердия язык вдвое сильнее, чем обычно. Перо его громко скрипнуло.

Но тотчас же мама ахнула еще громче.

— Устрицын, детка! — вскричала она. — Что это с тобой? Койкин, посмотри, какой у него язык! Ах, батюшки! Совсем белый! Он наверное болен… Дай-ка я пощупаю тебе голову Устрицын!

Одним прыжком она очутилась возле столика и тревожно, но властно положила руку на устрицынский лоб.

— Ну да, так и есть — определенный жар! — произнесла она роковым голосом, оглядывая всех присутствовавших. — Этого еще недоставало! Скверный ребенок, я тебе говорила — не высовывайся из окна! Койкин, сейчас же сходи в мою каюту, принеси градусник!.. Или нет, веди его туда… Ты знаешь, где моя каюта? В конце коридора, направо. Налево — метеоролог, а направо — я. Поставь ему градусник — он там на столике лежит. А я пойду скажу Баберу. Да ты термометры-то умеешь ставить?

Капитан Койкин взглянул на маму не без презрения.

— Забываешься, мамочка! — сухо ответил он. — Термометр! Капитан Койкин, если нужно, так и барометр поставить сумеет. А ну, Устрицын! Право на борт! Так держать! Следуй за мной. Покажи флаг… то есть что я — язык!.. Верно, брат, язык у тебя тово… точно наштукатуренный… А насчет жара — это все, по-моему, чушь. Ну ничего, идем уж, идем…

* * *

Встревоженная до невозможности мама заметалась по дирижаблю в поисках Бабера.

— Профессор! — взывала она. — Владимир Оскарович! Скорее! Устрицын, ненаглядный ребенок, заболел… В неизвестном направлении! Профессор, да где же вы?

Однако найти профессора Бабера в недрах купипского дирижабля было не так-то просто. Он обнаружился наконец за белой дверцей дирижабельной лаборатории. Но на все мамины просьбы — немедленно бежать к Устрицыну, он ответил уклончиво:

— Что? Устрицын? Николай Андреевич? Заболел? Он болен? По-немецки — эр ист кранк! По-французски — иль э маляд! Жар? Язык белый? Отлично! Превосходно! Великолепно, глубокоуважаемая мама. Поставили градусник? Восхитительно! Замечательно! Через пятнадцать минут я приду…

— Владимир Оскарович, как через пятнадцать? — ужаснулась мама. — Да вы бы видели, какой у него язык!.. Этот ребенок меня погубит. Заболел! На дирижабле! В неизвестном направлении!..

Бабер остался непреклонным.

— Уважаемая мама! По-французски — нотр трэ-з эстимэ мэр! По-немецки — унзере зеер геэрте муттер! За пятнадцать минут с ним ничего не случится. Ровно ничего. Ничего решительно. По-латыни — нигиль! Я не могу идти. У меня протекает важнейшая реакция.

Мама бросилась прочь от лабораторной двери, но не надолго. В коридоре с ней столкнулся несколько растерянный Койкин.

— Эй, мама, драгоценное мое создание! Мужайся, брат мама! — уже издали закричал он… — Делишки-то — плохишки. Полный шторм!..

— Что? Что? Да не мучь ты меня… Говори прямо, сколько градусов! — взмолилась мама. — Сорок?

— Вот то-то и есть, что не сорок… — в недоумении пробормотал бравый капитан. — Какое там сорок! Девяносто семь, брат мама! Девяносто семь и два.

Мама, как стояла, так и села на бухту тонкого гайдропного троса.

— Девяносто?.. Семь? Да ты что, шутишь Койкин?..

Но взглянув в огорченное и испуганное лицо старого моряка, она, как истребитель, ринулась к лабораторной двери.

— Профессор! Профессор! Да плюньте вы на эту вашу реакцию. Ну, заткните ее чем-нибудь, если она протекает… Устрицын… крошка-то моя золотая! Устрицын сейчас… сейчас закипит! У него уже девяносто семь и два! — И она зарыдала.

Дверь растворилась незамедлительно. Взъерошенная во время химических опытов борода показалась на ее пороге.

— Что вы, что вы, почтеннейшая мама! — торопливо проговорил профессор. — Что вы, не волнуйтесь… До кипения еще далеко… Целых три градуса! Но, как хотите, я что-то не понимаю… Как? Почему? Странно! Не понимаю! По-французски — же не компран па. По-испански — но компрэно. По-итальянски — нон каписко. Вот именно: чего-то я не компрэнэ! А впрочем, идемте, идемте же скорее…

Оба они устремились, толкая друг друга, по коридору и вскоре увидели Устрицына. Он благодушно лежал, одетый, на собственной своей койке в собственной своей ребяческой каюте и, видимо, отдыхал от грамматических трудов. Пара от него не валило, он не пузырился, почти не клокотал и ничем не обнаруживал своей близости к точке кипения.

— Устрицын! Уважаемый товарищ Устрицын! — вскричал, протискиваясь в маленькую комнату, взволнованный профессор. — Что с тобой? В чем дело? Почему ты так непозволительно нагрелся? Где градусник? Капитан! Это ты ставил ему термометр? Дай мне его сюда!

Бравый моряк исполнил приказание не без некоторого, впрочем, неудовольствия.

— Что, градусник? Вот градусник! — заворчал он. — Что я, до ста считать, что ли, не умею? Сказано девяносто семь — значит девяносто семь и есть. Была бы точка замерзания, я бы так и сказал: ровно нуль. Чего там проверять? Вот, смотри! Ровно девяносто семь.

При этом слове профессор Бабер вдруг поднял голову.

— Как? Девяносто семь? — сказал он. — И две десятых? Гм! Странно, как я об этом раньше не подумал. Девяносто семь? Гм, гм! Девяносто семь минус тридцать два будет, будет…

— Шестьдесят пять! — крикнул из-за двери встревоженный Лева Гельман.

— Да, да! Да, да! Шестьдесят пять умножить на пять — триста двадцать пять. Разделить на девять… О, наша уважаемая, наша глубокочтимая мама! Вы можете быть спокойны. Блестяще! Восхитительно! Триста двадцать пять разделить на девять!.. Идеально! Да у него самая нормальная температура…

— Да как же нормальная? — ахнула мама. — Ребенок пылает, как примус, а вы — нормальная. Девяносто семь градусов — это нормальная температура?

Но тут Бабер выпрямился и широко, веером расправил бороду.

— Капитан! — сказал он торжественно. — Капитан! Ты умеешь читать по-латыни? Так читай же. Что тут написано?..

Капитан снял очки и уставился на градусник.

— Фа… фа… фарен… гейт, — прочитал он. — Ну, Фаренгейт. Ну и что же?..

Громкий хохот покрыл его слова. И Бабер, и Люся, и Лева смеялись так, что мама с ужасом смотрела на них, прижав руку к сердцу.

— Фаренгейт! — тряслась от смеха баберовская борода. — Фаренгейта! Поставить больному градусник Фаренгейта! У которого точка замерзания на 32 градуса выше нуля! У которого каждый градус на четыре девятых меньше, чем градус обычного докторского Цельсия… Фаренгейта! А-ха-ха-ха! Да ведь это же уличный градусник!

Мама повернулась к Койкину и посмотрела на него испепеляющим взором.

— Где ты его взял, шелопай ты, а не капитан? — с негодованием опросила она.

— Как где взял? Где ты сказала, там и взял. Вон в той каюте на столике…

Мама только махнула рукой.

— Ворона ты, ворона! Да ведь я же тебе говорила: моя каюта направо. Налево же — метеоролог! Это ты у него уличный градусник и стянул. А еще капитан!

Койкин схватился за голову.

Но Бабер уже склонился к ложу больного.

— Ну так что же, почтенный товарищ Устрицын? — вытирая платком глаза, заботливо заговорил он. — Что же это ты нас тревожишь? Это нехорошо. Плохо. Дурно! Жара у тебя, правда, нет, но почему тогда язык белый? Какова этому причина?

При этих профессорских словах Устрицын вдруг сконфузился и уткнулся носом в подушку.

— Дядя Бабер… — пробормотал он чуть слышно… — Это я, думаю, потому, что я… я мятный пряник доедал…

Тут новый и не в пример более мощный взрыв хохота потряс судно. Правда, смеялся Койкин один, но зато смеялся так, что жужжания моторов стало неслышно. Стрингера и шпангоуты дирижабля задрожали. По коридору пробежал испуганный вахтенный.

— Хо-хо-хо! — гремел капитан. — Ха-ха-ха-ха.! Клянусь мысом, марсом и мамою! Белый язык, а? Устрицын, алмазный ребенок! Подросток красного дерева! Ах, ложись! Ах, у тебя чума, холера, тиф и аппендицит! Ах, ты умрешь сейчас! Эх, мама, мама! А еще мама! Ну уж ежели я ворона, так кто же ты тогда, неоцененное ты мое создание? О-хо-хо-хо! А-ха-ха-ха! Мятные пряники!

Он схватился за бока и выбежал в коридор, но еще долго компас дирижабля плясал и рули вздрагивали, сотрясаемые шквалами морского капитанского смеха. Таково было первое происшествие.

* * *

Второе произошло два дня спустя.

Все изменилось за эти два, полные непрерывного движения вперед, дня. Теперь с утра до вечера округлое серебристое тело «Купипа-01» висело как будто в центре неслыханно огромного синего шара. Снизу этот шар был темнее и гуще — вода. Сверху прозрачнее и легче — небо.

Горячее солнце пекло так, что до сияющей алюминиевой поверхности бортов нельзя было дотронуться. Половину времени ребята бегали в трусах, и у Устрицына (он все время глядел в окно) одна щека, левая, загорела сильней, чем другая.

Время от времени внизу, в глубокой сверкающей бездне, проползал крошечный пароходик, самый настоящий игрушечный. Иногда в синем море показывались странные круглые островки колечком — розовые, желтые, беловатые. Увидев первые такие острова, Лева Гельман точно взбесился.

— Атолл! — кричал он. — Профессор Бабер, атолл! Товарищ капитан Койкин, атолл! Устрицын, Устрицын, атолл!

На исходе пятых суток непрерывного полета «Купип-01» приблизился к намеченной профессором Бабером цели. Целью этой был как раз такой же атолл, полупустынный коралловый риф, в бескрайной пустыне моря, какие попадались на пути и раньше.

Согласно лучшим купипским обычаям, перед окончанием пути Бабер созвал всех членов экспедиции в самую большую каюту и сделал им не большой и не маленький доклад о работе ближайших дней.

Все шло отлично. Мама уже вытащила из чемоданов самые нарядные белые костюмчики для ребят, разгладила галстуки, приготовилась к высадке. В каюте целой грудой лежали прочно и изящно запакованные научные инструменты — секстанты, компасы, хронометры, отвесы. Капитан Койкин не выпускал из-под мышки складной резиновой лодки.

— Это же прямо целый фрегат! Целый дредноут! Целая «Нормандия»! — с восторгом говорил он.

Да, все шло как не надо лучше. Внезапно, среди общей радости, раздался шум шагов во внутреннем коридоре. Командир корабля вошел в каюту, видимо, чем-то сильно встревоженный. Вытянувшись в струнку перед председателем Купипа, он озабоченно отрапортовал:

— Товарищ председатель Купипа! На борту обнаружена авария. В бензиновом баке была незамеченная нами доныне течь. Часть бензина вытекла в пути. Горючего остается только на полчаса работы моторов. Что прикажете предпринять?

Койкин широко открыл рот. Профессор Бабер нахмурился.

— До намеченного пункта не дотянуть? — спросил он. — Ваши предложения?

— Имею в виду два необитаемых коралловых островка вправо по носу, на расстоянии 15 миль. В случае посадки можно затребовать горючее с ближайших населенных островов…

Профессор Бабер задумчиво разгладил бороду.

— Ну что же, — сказал он. — Придется садиться… Это грустно. Да, грустно. Очень грустно. По-французски — трэ трист. По-немецки — зеер траурих! Но что поделать?..

Командир «Купипа-01» слегка прищурился.

— Товарищ председатель… — нерешительно произнес он. — Я не знаю, как мы можем произвести посадку, не имея ни одного человека на земле… Надо принять гайдроп, закрепить его за что-либо… Хотя бы за пальму.

— Ну, в чем же дело? — вскинулся капитан Койкин. — Баберище, прикажи, пусть кто-либо спрыгнет с парашютом и примет дирижабль… Давайте я сейчас!.. — и он встал. Но Бабер и командир переглянулись.

— Сядьте, мой бравый капитан! — сказал профессор. — Да, да, сядьте! Зетцен зи зих! Сит даун! Ассейе ву! На борту «Купипа» нет парашютов. Да, нет. Увы! Грубая ошибка. Ужасно! Непростительный промах. Но их нет. Я был слишком уверен в нашем корабле…

В эту минуту раздался голос Люси.

— Милый профессор Бабер! — пискнула она сзади. — Как нет парашютов? А там, за кухней… Я видела. Такие белые с красным, с синим… Такие хорошенькие…

Командир и Бабер переглянулись вторично.

— Это вещевые парашюты, товарищ Люся, — серьезно сказал пилот. — Вещевые и балластные. Они поднимают не свыше двадцати восьми кило. Никого из нас они не выдержат…

Воцарилось смущенное молчание. Но оно продолжалось только несколько секунд. Устрицын внезапно соскочил со стула, на котором стоял на коленях, глядя в окошко.

— Дядя Бабер! — сказал он. — А я — двадцать четыре кило. Я вешался. В коньковых сапогах. И шапка с наушниками. И двадцать четыре кило…

Не успел он выговорить эти слова, как мама с одной стороны, Люся — с другой вцепились в устрицынскую белую матроску.

— Нет, нет, нет, нет! — кричала мама, загораживая Николая Андреевича от остальных. — Нет, ни за что! Я не позволю ребенку с такой высоты прыгать! Что он, пузырь какой-нибудь, чтобы так скакать…

— Устрицын, не прыгай! Милый Устрицын, не скачи. Разве ты пузырь? — заливалась и Люся.

Бабер и командир смотрели на всю эту возню внимательно и серьезно.

— Гм! — произнес наконец профессор. — Вот именно: гм! Это я и хотел сказать. Глупости! Нельзя ребенку прыгать. Смешно. Как может он прыгнуть?

Но Устрицын вошел в раж.

— А почему же я с парашютной вышки прыгал? — кричал он. — А почему я на прыгунчике выше всех взлетал? Вот, мама, ты всегда так! Вот, когда рыбий жир — так, «Устрицын, ты уже большой, ты уже секретарь», а когда прыгать — тогда, «Устрицын, ты маленький!» А все равно, — в тебе, может быть, миллион кило, а во мне — двадцать четыре. И с наушниками…

— Гм! — сказал снова профессор Бабер. — Гм! Глубокоуважаемый Николай Андреевич Устрицын! Ну, допустим, ты прыгнешь. Но ведь нужно еще привязать канат. Морским узлом. Разве ты сумеешь завязать морской узел?

— А какой? — Устрицын сразу повернулся к Койкину. — Ну, какой? Беседочный двойной? Могу! Выбленочный? Могу! Рифовый? Могу! Шкотовый?.. Я все узлы могу. Верно, дядя Койкин?

— Устрицын! Честное слово, ты — золотой ребенок! — взревел капитан. — Ты не только узел можешь. Ты все можешь!

И, ослабев от полноты чувств, он только махнул рукой.

Тогда Бабер еще раз внимательно посмотрел сначала в окно, за которым уже совсем близко, почти под гондолой, виднелись острова, потом на командира дирижабля.

— Ну так как же, товарищ командир? — медленно спросил он. — А раскроется ваш парашют? Наверняка?

Командир стоял, закусив губу.

— Товарищ председатель, — сказал он через миг. — Разрешите, лучше я как-нибудь сам прыгну.

— Бессмысленно! — сказал Бабер. — Да, бессмысленно, безумно. По-турецки — акылсыз! Вы разобьетесь…

— Профессор! Профессор! — горячо заговорила мама. — Дайте я! Позвольте, лучше я… ринусь. Вон у меня пальто, юбка… Может быть, как-нибудь… Не надо ему…

Но Бабер решительно провел рукой по лбу и по глазам.

— Это ужасно! — пробормотал он. — Да, ужасно! По-латыни: «хоррибиле визу эт дикту» — «ужасно с виду и по рассказам!» Но ничего не поделаешь. Устрицын! Я разрешаю тебе прыгнуть. Да. Товарищ командир, а откуда ему… Ах, достопочтенный Устрицын, глубокоуважаемый Устрицын!.. Но когда же ты успел одеть парашют?

Последние мгновения промелькнули как во сне. Мама с плачем бросилась обнимать Николая Андреевича. Люся, но словам капитана Койкина, завизжала, как ржавый брашпиль в сырую погоду. Лева с завистью негодовал на свои тридцать два кило…

Потом командир дирижабля внимательно осмотрел парашютные лямки, выглянул в окно, открыл механический запор двери… В дверь ударило яркое солнце. Маленькая фигурка бесстрашно разбежалась и исчезла в голубом сиянии. Раздался торжествующий устрицынский визг. Все бросились к окнам.

Парашют раскрылся тотчас же. Ветер упруго наполнил его белый с алыми полосами купол. Устрицын спускался ровно и точно, как опытный парашютист. Близко вокруг него вились большие серебристо-белые чайки… Внизу был розовый песок атолла и снежная пена рифов.

Все ниже и ниже. Вот парашют закрыл на миг крошечную фигурку Николая Андреевича, вот он вдруг обмяк и лег пестрой тряпочкой на прибрежном песке. Загудел, развертываясь, длинный канат гайдропа. Видно было, как Устрицын бежит за ним, точно быстрая белая блоха, внизу по земле, как он падает, вскакивает, ловит… Схватил! Побежал к пальмовой роще… Привязывает…

«Купип-01» вздрогнул и остановился. Мощная рука Николая Андреевича Устрицына задержала его стремительный бег. Неведомая точка земли, лежащая в неизвестном направлении, была достигнута. Грянуло радостное «ура».

На островах Устрицына

Спустя несколько часов после посадки дирижабля «Купип-01» на неведомом островке, лежащем в неизвестном направлении, на одном из самых прямых меридианов земного шара, все в экспедиции пришло в полный порядок.

Низкий кольцеобразный атолл погрузился во тьму тропической ночи. На темном, как котиковый воротничок, небе зажглось недопустимое множество звезд: их было столько, что все они точно не стояли на месте, а шевелились, двигались и даже шуршали. Кое-где, на них рисовались тонкие кокосовые пальмы, а в одном месте черный силуэт «Купипа-01» казался рыбой, вырезанной на этом огненном поле. Поперек неба тянулся яркий, как никогда, Млечный путь. Но и этого было мало: с той стороны, куда опустилось за море солнце, высоко наверх поднималось теперь, затмевая звезды, вытянутое светлое дугообразное пятно.

— Вот тебе на… — сказала мама, расставив на костре, пылавшем над лагуной, целую батарею котелков и кастрюлек. — Вот так штука! Летели-летели на юг, а тут опять северное сияние? Здравствуйте!

Услышав это, Лева Гельман так и подпрыгнул.

— Ай, мама, что это вы говорите? — ужаснулся он. — Где северное сияние? Где?

— Да вон… — невозмутимо отвечала мама, размешивая кипящее какао. — Вон, за твоей спиной…

И она показала туда локтем руки, державшей шумовку.

— Да какое же это сияние? — Лева в ужасе чуть не опрокинул кастрюльки. — Ведь это же зодиакальный свет!

— Зо-ди-а-кальный? — удивилась мама. — А что это такое? Почему он бывает? Зачем? Профессор, а профессор! Правда Левушка говорит, что это какой-то зодиакальный свет? Вон он, вон! Вон, который в какао отражается…

Оторвавшись от своих записей, Бабер пытливо заглянул через очки в кастрюльку.

— Совершенно верно, совершенно верно, дорогая товарищ мама. Абсолютно точно. Это и есть самый настоящий зодиакальный свет, — с большим удовольствием подтвердил он. — Что это такое? Увы, не могу ответить вам с исчерпывающей точностью, дорогая гражданка мама. Не могу. Не в состоянии. Наука еще не решила этого вопроса. Да. Увы! Нет. Увы! Пока еще — не решила. Впрочем многие — ваш покорный слуга в том числе — думают, что это светится внешняя часть солнечной короны. Такое легкое облако газа. Окружает Солнце. Простирается за пределы орбиты Земли. Светится. Отражается в вашей кастрюльке. Кстати, какао как будто уже кипит? А где капитан? Где Люся? Где уважаемый Николай Андреевич?

Никто не знал, где в данный миг находится капитан Койкин.

Едва только дирижабль приземлился на острове, едва мама, обливаясь слезами восторга, накинулась на пляшущего по горячему песку Устрицына, едва успел Бабер взволнованно растеребить во все стороны бороду и возгласить: «Дорогой Николай Андреевич! Ты — герой! Объявляю, что этот затерянный в морях архипелаг отныне должен называться «Островами Устрицына», — тотчас же после того как все это произошло, из гондолы «Купипа-01» выпрыгнул на песок старый пенитель соленых и пресных вод земли. На нем были трусы и белый пробковый тропический шлем. Под мышкой он держал надувную купипскую лодку, а на капитанской шее болталась боцманская дудка. Испуская дикое рычание, капитан вихрем промчался мимо всех, на ходу надул лодку, швырнул ее на спокойную воду лагуны и, вздыбив вверх целую Ниагару брызг, рухнул в теплые волны океана.

— О-го-го! — гоготал, фыркал, гремел он. — Уф! Ох! Га-га! Пф-ф! Ай-ай-ай! Вот где благодать-то… Вот-то где купанусь… Хо-ха! Мама! Бабер! Устрицын! Лева! Люся! Плюйте на все! Ха-ха! Лезьте в воду! О-го-го-го!

Он кувыркался в лазоревой пенистой влаге, нырял, выскакивал, погружался опять, обивал пену ногами, чуть не плакал от восторга.

— Батюшки! — кричал он. — Обалдею! Матушки! Уй-уй-уй-уй!.. Клянусь — пф-ф! Клянусь кабестаном, коком и кашалотом! Уф! Клянусь гаком, гитовым и гафелем! Вот где здорово-то!..

Испуганная мама даже отпустила на минуту облитого ее радостными слезами Устрицына.

— Койкин! — взволновалась она. — Койкин! Вылезай сейчас же, скверный капитан… Бабер, велите ему… А вдруг тут акулы…

Но капитан Койкин почувствовал себя, должно быть, в родной стихии.

— Акулы? — неистовствовал он, прыгая в волнах, как в рыхлом сене. — Акулы, мамочка? Интересно, какие акулы усидят там, где капитан Койкин купается? Хотел бы я видеть таких акул! Давай их сюда. И сама иди сюда. Иди сюда, мама!

Но мама оказалась не храбрее акулы. Она только с берега увидела, как Койкин, вдосталь набезобразив в воде, прыгнул в надувную купипскую лодку, налег на весла и стрелой понесся вдоль розоватого кораллового берега, загребая воду «ласточкой», с прискользом. Мама махнула рукой.

— Ну погоди ты, погоди, миленький, — пробормотала тогда она пророческим тоном. — Вернись только! Увидишь, что получится.

Предсказав таким образом печальную капитанскую судьбу, она занялась хозяйством.

Между тем Люся и Устрицын, забравшись неподалеку в тесный проход между угловатыми глыбами розового кораллового известняка, обсуждали неожиданно возникший перед ними вопрос. Дело в том, что Люся, на все устрицынские предложения — или побежать к морю, или влезть на пальму и «осмотреть» местность, или даже сделать на ноге печку из влажного прибрежного песка, — отвечала почтительными и робкими отказами. Большими глазами она с восторженной грустью взирала на вихры Николая Андреевича и не соглашалась.

— Ах нет… Устрицын, — печально говорила она. — Разве можно печку? Ах, что вы, Устрицын!.. Как же, вам уж теперь нельзя на пальмы лазить…

Наконец Устрицыну стало непереносно.

— Да что ты, Люсилья? — сердито закричал он. — Что это ты расскучнилась-то? Пальмы нельзя, печки нельзя… Почему это нельзя печечку?..

Люсины глаза стали еще больше и круглее.

— Как же можно нам теперь печки?.. — дрожащим голосом чуть слышно промолвила она. — Как же можно теперь нам в глупые игры играть, когда вы теперь уже — герой…

Несколько мгновений Устрицын, открыв рот, с недоумением разглядывал девочку. Потом, круто повернувшись на месте, он без единого слова понесся сквозь быстро сгущающийся тропический мрак туда, где, полыхая красным светом, горел костер и где двигались вокруг него силуэты мамы, Левы и профессора Бабера.

— Мама! Ну, да мама же! — с негодованием взывал он. — Ну, мамочка же! Ты послушай только, что эта твоя Люська противная говорит…

Мама не сразу ответила на его вопли. Мама пребывала в разнеженном и довольном состоянии.

— Удивляюсь, профессор, — рассуждала мама, помешивая ложкой в кастрюльке, — как это на таком архипелаге — и ни одного дома отдыха? Ведь экая же красота! А запах-то какой! Сразу видно, ужасно здоровый климат. Пахнет-то как?! Морем, песком. Прелесть! Неужели эти острова и всегда были такими необитаемыми?.. Или тут нечем жить?

— Что вы, что вы, дорогая мама! — отвечал ей рокочущий баберовский басок. — Что вы! Отнюдь! Острова Устрицына принадлежат, полагаю я, к тем самым островным группам, которые издавна называют страной золотого века, земным раем. Превосходный климат! Богатейшая растительность! Видели вы большой лесистый островок по соседству? Я уверен — там мы найдем бананы, кокосы, саговые пальмы, хлебное дерево… Море изобилует рыбами, ракообразными… Да, ракообразными, достопочтенная мама! Было время, — все острова в этих морях были плотно заселены… Первые европейцы уверяли даже, что их население занимается только пением и плясками. Ничем больше…

— Как так плясками и пением, профессор? — удивилась мама. — А еще что-нибудь надо же делать?.. Работать-то?..

— Зачем же, дорогая мама, зачем же? В лесу росли готовые плоды. Море оставляло на отмели рыб, моллюсков — вкусную и сытную пищу… Вы представляете себе хлебное дерево, мама? Отличное дерево, прекрасное дерево, превосходное! На нем растут… м-м-да… Как бы это определить точнее? М-м-да, м-м… Да — булки, дорогая мама… Готовые булки… На днях я вам это покажу.

— Ой, что вы, профессор? — ахала мама. — Да не может же быть! Это — прямо как в сказке. Почему же теперь я тут никого не вижу? Куда же они делись все… обитатели-то?.. Неужели куда-нибудь уехали?

— Вымерли, достопочтенная гражданка мама… — отвечал профессор, озабоченно вглядываясь в показания какого-то необыкновенного инструмента. — Вымерли. Как, уехали, куда? Зачем? Отнюдь! Они — вымерли…

— Вымерли? — ужаснулась мама. — Почему вымерли? Отчего?

— От голода, дорогая мама. От голода. Да, да. Так, несомненно. Причиной был голод. По-немецки — «хувгер». По-французски — «фэн». По-болгарски — «глад». На всех языках — плохо. Противно. Отвратительно!

— Как от голода, профессор? Да что вы говорите? А хлебное дерево как же? А рыбы? А эти… булкообразные-то?.. Ведь это же земной рай…

Тут профессор Бабер поднял на лоб очки и пытливо оглядел маму.

— Ах, дорогая гражданка мама, дорогая мама! — сказал он. — Какая наивность! Как вы не понимаете? Все это было тут, было когда-то! И рыбы, и кокосы, и ракообразные. Все было, да, может быть, и сейчас есть. Но пришли белые люди, белые, да, бледнолицые. Ты слышишь. Устрицын? — Бледнолицые! Купцы, солдаты, монахи… Они захватили и землю, и воду, и лес, и отмель. Они стали торговать той рыбой, которая сотни лет ловилась бесплатно. Они огородили заборами старые хлебные деревья… Здешние коричневые люди были некультурны… Да, некультурны. Они не умели воевать, не умели бороться. Они не умели и лгать, мама…. Да, не умели лгать. Странно, поразительно: совсем не умели… Умели петь прекрасные песни в честь чужеземцев, умели украшать гостей цветами. И вот они вымерли, мама. Вымерли. От голода под густолиственными хлебными деревьями… Старики и дети, мужчины и женщины. Все. А потом… потом на многих островах завоеватели выловили всю рыбу, вырубили драгоценные деревья в лесах, обломали лучшие кораллы рифов и ушли. Да, — ушли. Остался пустой песок да заброшенные старые могилы. Да, дорогая мама, это так. Вы правы, — это ужасно!

Пока профессор говорил, мама так и порывалась вскочить с места. Маленькие крепкие кулаки ее сжимались, глаза загорелись.

— Профессор! — опять вскричала она. — Так что же мы? Да я бы… Да я бы этих негодных… купчишек-то этих… Да попадись они мне! Да кто же им позволил это?.. Почему не следили? Их выгнать надо было отсюда!..

— Погодите, погодите, дорогая мама! — перебил ее профессор Бабер. — Погодите. Терпение! Это и случится… Рано или поздно. Наука уверена в этом, мама. Да, наука. Настоящая, точная наука в этом убеждена. Но — терпение! По-французски — «пасьянс». По-немецки — «гедульд». Терпение и выдержка. Выдержка и борьба. На всех языках есть и эти слова. На всех! Имейте это в виду, дорогая товарищ мама!

Мама хотела сказать еще что-то, но как раз в это время Устрицын, изловчившись наконец, со всех сил дернул ее за локоть.

— Мама! Ну, мама же! Ты только послушай! — кипятился он. — Ты смотри, что мне Люська говорит. Какие гадости! Говорит, что со мной теперь нельзя никак играть. Что печки нельзя из песку строить, говорит. Говорит, что я — герой. Да разве с героями играть-то нельзя? Разве герои такие скучные? Разве они все время сидят и так — пыжатся, пыжатся? Я так не хочу!

— Герой? Какой ты еще там герой? — вдруг возмутилась мама. — Ну и что же из этого, что он герой? Да что ты, Люсенька, выдумала? Что ты к нему привязалась? Подумаешь: герой! Ха-ха! Да он самый обыкновенный герой. Вон он какой — ребенок, как ребенок… Двадцать четыре кило и с наушниками. Почему же это с ним играть нельзя? И нечего ему голову забивать: герой, герой! У нас дома все ребята такие герои. Сегодня ты — девочка, а завтра поезд спасешь и станешь героем. Я сегодня — мама, а завтра, надо будет, возьму винтовку и лучше всякого героя пойду… Очень просто!

— Мама! — не унимался Устрицын. — Да нет же, мама! А играть-то с героями можно? Возиться-то можно с героями? Ты ей скажи, а то она на меня глаза выпучила, точно я какая-то ондатра! Можно героям по песку валяться?..

— Валяться? По песку? В воде? Необходимо! — вдруг загремел из мрака бодрый голос капитана Койкина. — Гельман! Лева! Э-эй! Держи конец! Причаливай лодку! Что ты там на берегу, как Паганель, зря бодрствуешь? Герои все должны делать, Устрицын! Все! Возиться, кататься, играть, бегать… Я героев на своем веку десятки перевидел. Сотни! Самый милый народ, ей-ей! Уж я-то их знаю… Я и сам-то в случае чего…

Он откашлялся и вдруг без всяких предупреждений грянул громовым голосом:

Настоящий герой

Не хандрит за игрой

И над книгой никак не соскучится.

Он в пустынях живет.

Он на полюс плывет,

Но и дома играет и учится.

Рикки-тикки-тикки-тикки.

Рикки-тикки-тикки-чк!

Чтоб рекорды держать,

Чтоб врага отражать.

Чтоб машиной владеть и винтовкою,

Будь героем везде —

В облаках и в воде,

И в игре, и за школьной диктовкою.

Рикки-тикки-тикки-тикки

Рикки-тикки-тикки-чк!

Аплодисменты и крики «ура», которыми было встречено это неожиданное выступление, разбудили птиц, задремавших во мраке на пальмах. С тревожными криками закружились они в розоватом свете костра.

— Ну, Баберище! — говорил между тем старый моряк, закручивая усы, снимая шлем и удобно садясь к костру. — А ну, профессор… Уверял я тебя: со мной не пропадешь! Гляди-ка, что я нашел? — И он небрежно швырнул на песок перед профессором с полдюжины пустых жемчужных раковин.

— Как! Жемчужные раковины?! Пластинчатожаберные моллюски! Семейство Lambellibranchiata? Род Meleagrina? Жемчуг! Да где ты их взял, капитан, где ты взял эти створки? — так и метнулся к нему профессор Бабер.

— Там их пропасть, — равнодушно ответил Койкин. — Целые кучи. Наверное, раньше их там сотнями ловили. А ну-ка, Люся, дай мне бутербродика… Да нет, зачем один? Дай штук восемь… Я посмотрел: там в воде и живых много… ням, ням, ням! Только глубоко… Пустяки: завтра слазаю, погляжу… тям, тям, тям! Вот видишь, Бабер, ты еще про меня: то, се, пятое, десятое… А я жемчуг уже — хлоп, и нашел… Хотел тебе заодно и ондатру поймать, да стемнело. Не стоило возиться. А их там сколько угодно. Ползают по пальмам… Значит, и радий ваш где-нибудь поблизости валяется. Дело в шляпе, Баберище. Ну-ка, мама, дай мне еще штучки четыре… Да нет, с икрой, с икрой…

— Ондатры? По пальмам? Здесь? — испуганно и смущенно отшатнулся от него профессор. — Не может быть! Ты уверен, что это были ондатры?

— Ну вот! — махнул рукой капитан. — Да что я, ондатр твоих не видал? Ты меня, может быть, с Устрицыным спутал или с мамой? Вот завтра пойдем, я нырну за жемчугом и поищу там, где этот ваш несчастный радий лежит… Только мне смешно: стоило за каким-то полкило такую даль лететь… Меня, например, жемчуг почему-то больше интересует… чем ящерицы эти…

— Гм, гм! Дорогой капитан Койкин… — уже не слушая его, бормотал Бабер, то снимая, то надевая очки и внимательно изучая раковины. — Гм! Да… но нет… Ничего не поделаешь… Это — Meleagrina. Ты прав, мой бравый капитан! Ты прав. Но ведь там глубоко? Метров пять? Как же ты нырнешь? У нас нет водолазного костюма. Я не предвидел этого… Да, не предвидел. Не предусмотрел…

— Подумаешь! — не задумавшись ни на миг, ответил Койкин. — Очень мне нужен твой костюм. Я, брат Бабер, по способу Койкина нырять буду. Возьму с собой дирижабельный баллон с кислородом — раз. Надену высотный воздухоплавательный скафандр — два. И плюх в воду — три. Баллон чертовски тяжелый; значит, я — камнем на дно. Наберу ракушек, захвачу уже и радий этот ваш, если попадется. Схватил, и марш назад.

— Да как же ты выплывешь, Койкин, с таким грузом? Или тебе позволят баллоны внизу бросать? Ведь они, небось, дорогие! — усомнилась мама.

Но капитан Койкин взял какую-то сухую травинку и начал небрежно чистить ею зубы.

— Эх, мама, мама! — высокомерно произнес он. — Сколько раз я тебя учил: не суйся ты, восхитительное создание, в наши морские дела. Ничего ты в них не понимаешь. Баллоны! Ну зачем я буду баллоны на дне бросать? Сделал свое дело, открыл кран, напустил полный костюм кислорода и — марш наверх. Раздует меня, я и всплыву… И с баллоном… Сообразила?

Вдоль маминого лба пробежали морщинки.

— Н-нет, ничего я еще не сообразила, капитан ты недопустимый. Как же это так? Если бы тебе газ сверху накачивали, я бы поняла. А то ведь ты и в воду хочешь с газом лезть, с баллоном-то. И из воды вылезать опять с тем же газом? Так ведь ты его из того же баллона напустишь. Почему же ты вдруг легче станешь? То тебя с газом вместе ко дну тянуло, то вдруг — всплывешь? Профессор, он, по-моему, что-то выдумывает.

Но, как на беду, профессор в этот миг весь ушел в изучение раковин. Он скреб их, ломал, растирал, нюхал. Ему было не до маминых вопросов. Он проворчал что-то невразумительное, не то: «закон Архитрава!», не то: «закон Магомета!».

Капитан же Койкин преисполнился вдруг необычайной важности.

— Ну, мама, — без всякого снисхождения процедил он наилучшим профессорским баберическим тоном. — Познания твои в объеме шестого класса средней школы довольно неудовлетворительны. Пиши лучше в «Костер», мама; запроси хитроумных ленинградских ребят. Пусть они разрешат наш спор: поднимусь я или не поднимусь? Да, пусть они разрешат — иначе где же их хитроумие? А теперь — спать! Спать мама! Бабер! Спать. Шляфен. Дормир.

И все пошли спать.

* * *

Наступил день, следующий за посадкой дирижабля. Утро вспыхнуло сразу горячей красивой зарей. Как ни торопилась мама, солнце в этих широтах поднималось быстрее, чем она. Какао еще не закипело, печенья «Мария» и «Альберт» еще не были раскупорены, а огромное тропическое светило уже взлетело над горизонтом, как великолепный ослепительный стратостат.

Капитан Койкин первым после мамы выбрался из своей палатки: Не сказав ни здравствуй ни прощай, он незамедлительно поднял такую волну в зеленых, ласковых водах внутренней лагуны, что разбудил весь экипаж дирижабля. Испуганные воздухоплаватели заметались по каютам, уверенные, что приближается тайфун.

Однако, искупавшись, добрый моряк смирнехонько сел на песок возле костра. Выражение его глаз тотчас стало столь умильным, что мама подумала-подумала, да и поставила на огонь еще одну, самую большую кастрюлю.

— Вот-вот, мама! — одобрительно пробормотал капитан. — Вот-вот! Правильно! Бункеровка, так бункеровка. Грузиться, так грузиться. Да и пора, брат ты мой мама! Скоро мы пойдем с тобой за жемчугом! Нырять буду для твоего удовольствия. Считаю своевременным разбудить членов Купип. А? Зарядочку-то сделать? Потом ты с ними — чистописание или что у вас там… Потом Баберище чем-нибудь этаким хитроумным с ними подзаймется… Потом…

Но мама отрицательно закачала головой.

— Не надо! Не надо! Не буди! Пусть их спят, глупые, достопочтенные. На сегодня не будет занятий. Сегодня день-то какой? Забыл? 31 декабря! Новый год ведь встречать будем. Сегодня я им позволю до самой полуночи не спать. Так пусть хоть с утра высыпаются.

— Ну что ж, и то дело! — согласился покладистый Койкин. — Это отлично. А я, и верно, — забыл, что сегодня Новый год. Да что — новый! У нас теперь, мама, каждый месяц новый. Неделя каждая — опять новая. День! Клянусь швартовом, штирбортом и шлюпкою! А впрочем — я пошел…

Он и впрямь пошел готовиться к предстоящим водолазным работам. Несколько минут можно было наблюдать, как он хлопотливо таскает какие-то предметы из купипских палаток в свою лодку, не упуская, однако, при каждом таком походе случая хоть на миг окунуться в воду. Но после второго или третьего оборота он вдруг поднял из лодки голову и прислушался: «Что это? Мама зашумела!»

— Койкин! — взволнованно звала мама. — Койкин! Иди скорей сюда!.. Да скорее же, тихоход ты несчастный!.. Смотри, смотри! Это что еще за новости?.. Я скоро с ума тут сойду!..

Быстро подоспев на выручку, славный капитан проницательно, как подобает моряку, осмотрелся вокруг, но не увидел нигде ничего подозрительного. Тем не менее мама, стоя над дымным костерком, широко открытыми глазами вглядывалась в розовый песок возле собственных сандалий.

— Ну что? Что случилось-то? А? — окликнул ее Койкин.

— Тень! — трагическим шопотом прошипела мама. — Смотри: тень! Ты видишь тень, капитан?

— Тень? Вижу тень! Обыкновенная тень. От дирижабля… Да что это с тобой, мама?

— Обыкновенная? Ну, нет! Хороша обыкновенная! Обыкновенная тень… Койкин, а мне это не мерещится? Обыкновенной-то тени как, по-твоему, полагается итти? Простой, солнечной тени? А? Разве не справа налево? Вон оттуда сюда. Я нарочно тут и костер развела. Вот, думаю, солнце будет подниматься, меня и накроет тенью. Все честь-честью. А она — смотри: уходит! Да нет, ты посмотри, посмотри, капитан! Ах, батюшки, что же это такое? Солнце-то, солнце шиворот навыворот идет… Ах, буди скорее профессора… Ух, ужас какой!

Капитан Койкин открыл было рот, хотел запротестовать, возмутиться, но вгляделся в движение тени и недоуменно передвинул свой пробковый шлем козырьком на глаза: да, сомнений не было! Солнце, вынырнув из моря правее пальмы, поднялось теперь уже довольно высоко и впрямь стояло гораздо левее ее стройного, чешуйчатого ствола.

— Вот тебе и на!.. — изумился видавший виды мореплаватель. — Действительно, мамочка, ничего себе штучки! Это называется — залетели! Клянусь!..

Он сделал шаг к баберовской палатке — большая черная мангуста была нашита на ее полотнищах, — но дверь палатки приоткрылась сама.

— Дорогая товарищ мама! — тотчас же торопливо сказал подернутый приятной утренней хрипотцой бархатный профессорский бас. — Всеми уважаемая гражданка мама! И ты, мой бравый капитан! Окюн пер! Кейн ангст! Ничего страшного! Перед вами обыкновеннейший географический феномен. Элементарный факт. Азы науки! Да, да! Просто я забыл предупредить вас. Но вы — наблюдательный человек, превосходная наша мама! Значит, вы заметили, что солнце доныне двигалось над вами всегда слева направо? Вот так?

— Ну еще бы, профессор! — все еще взволнованно и в некоторой растерянности оправдывалась мама. Как же не заметить? Само собой. Бывало утром как встану, сейчас оно у меня взойдет — где тебе? Почти над Октябрьским вокзалом. А потом, глядишь — вот оно, уже правее, над Обводным… Мне из окна все видно… вся астрономия…

— Ничего, ничего, мама! — профессорская рука успокоительно легла на мамино плечо. — Это ничего не значит. Ровно ничего. Па дю ту. Нихтс!

— Ни бум-бум! — убежденно произнес Койкин.

— Вот именно: ни бум-бум… — подхватил профессор. — То есть как это, впрочем, ни бум-бум? Это на каком же языке «ничего» значит — «ни бум-бум?» — вдруг запнулся он. — Я вовсе не говорил: ни бум-бум. Может быть, это ты — по-зулусски, Койкин? Объяснись! Что ты хотел выразить этими словами?

Но капитан столь небрежно махнул рукой — э, мол, пустое! — что Бабер, успокоившись, продолжал:

— Будьте уверены, дорогая мама: это тут так и должно быть. Мы напрасно (о, совсем напрасно!) думаем, что солнце всегда и всюду ходит слева направо по небу. Это не так! Да, не так! Это неверно! Это столь же неверно, как если бы я стал бессмысленно утверждать, будто солнце всегда встает на востоке! Или что оно садится только на западе. Это же чушь! Нет, не ахайте, не ахайте, дорогая мама! Не надо ахать! Я не сказал ничего странного! Подите сюда. Я вам все объясню на ухо. Я только не хочу, чтобы это слышали члены Купипа. Это — недопустимо! Невозможно! Отнюдь! Они должны дойти до этого сами. Лица старше 15 лет, к сожалению, часто бывают невеждами в области географии. С этим, увы, приходится мириться! Но члены Купипа обязаны знать эту науку назубок!..

Тут Бабер склонился к мамину уху. Капитан Койкин хотел было тоже прислушаться к объяснениям, но, повидимому, сообразил, что его возраст превышает указанную профессором цифру, и скромно удалился к своей лодке. Должно быть, объяснения оказались блестящими. Ибо несколько минут спустя совершенно успокоенная мама торопливо накрыла герметическими крышками одни свои кастрюли, слила в термосы содержимое других и вдруг тоже бегом припустилась туда же, к надувной капитанской лодке. Два или три мощных взмаха весел, окрик капитана… И вот они уже скрылись из глаз за излучиной берега…

В тот же миг из палатки снова вышел профессор Бабер с блокнотом и карандашом в руке и через очки с досадой оглядел берег.

— Уехали! — огорченно сказал он. — Жаль! Очень жаль! Ах, как жаль! Да! Прискорбно! А я хотел записать это странное выражение. Как, бишь, он сказал? «Ни дзынь-дзынь?» Нет, как-то иначе! Вероятно, это язык каффров. Или, может статься, древневерхненемецкий… Они близки между собой в некоторой степени, все эти первобытные языки!..

* * *

Мама и Койкин отсутствовали в тот день довольно долго; их всецело увлекло стремление добыть для экспедиции побольше жемчужных раковин. Они не видели, поэтому, как просто и легко растолковали хитроумные члены Купипа профессору Баберу кажущуюся странность в движении солнца. Дело, по их словам, объяснялось тем, что стоянка экспедиции лежала на этот раз в южном полушарии Земли. Только этим. Солнце в праве ходить тут шиворот навыворот. Оно и ходит. Койкин и мама не присутствовали и при торжественной церемонии называния островов, проливов, рифов и бухт архипелага Устрицына; только позднее капитан нанес их все на прилагаемую здесь карту. Без них профессор произвел и свои астрономические наблюдения; выяснилось при этом, что через пролив, отделяющий остров Мамы, тот, на который опустился дирижабль, от соседнего, более возвышенного, густо поросшего тропическим лесом острова Бабера, как раз и проходит один из самых замечательных меридианов земного шара. Но, главное, в их отсутствии знаменитый ученый, собрав вокруг себя всех членов Купипа, долго и заботливо сговаривался с ними о чем-то и наконец, повидимому, к общему восторгу, договорился.

Немедленно после этого весь Купип был вооружен сачками, банками, губчатыми мореходными туфлями. Вот почему, когда мама и Койкин, плывя на тяжело нагруженной надувной лодке, добрались наконец до места стоянки дирижабля, все члены достославного ученого общества, во главе с его председателем, засучили штаны и брызгались выше голов теплой водою. Это они с наслаждением занимались научно-исследовательской работой по коллекционированию фауны внутренних лагун атоллов.

Мама правила лодкой свободно и уверенно. Легкое судно, скользя по тихой влаге, подплыло к самым ногам Бабера.

— Профессор! — возбужденно кричала уже издали мама. — Не понима-а-ю! Так-таки ничего я все-таки и не пойму! Объясните мне: как он выныривает? Всякий раз выныривает! Кто? Да он, Койкин! Кинется в воду и — вынырнет! Почему он тонет — это я понимаю: еще бы, вон кислородный баллон какой тяжелый! Ну, пусть в нем пятьдесят кило, пусть сто; все равно — груз. Понятно, что тонет. А почему выныривает? Что ж баллон над водой легче делается, что ли?

Капитан Койкин ударил себя ладонью по затылку.

— Тьфу, мама, недопустимое ты созданье! — возмущенно закричал он. — Да ведь я тебе сто раз говорил: я газом из баллона наполняю свой высотный скафандр…

— Ну и что же? Ну и что же? — не сдавалась мама. — Что же, что скафандр? Все равно ведь газ тот же самый? Больше-то его не стало? Почему же ты всплываешь? Ты мне прямо скажи, почему? По какому правилу? Кто тебе позволил? Ты мне объясни, объясни!

Койкин отчаянно закрутил носом и безнадежно махнул рукой. Но Бабер хитро раздернул в обе стороны свою вымокшую в соленой воде, покрытую водорослями и рыбьей чешуей бороду.

— Достопочтенные члены Купипа… — задумчиво сказал он. — Да! Глубокоуважаемые купипские ребята. А в самом деле, почему он всплывает? По какому правилу? По какому закону? А ну-ка? Объясните-ка маме… Ну!..

На минуту воцарилось молчание. Потом вдруг Лева вытаращил глаза, надул щеки и чуть не выскочил из воды.

— Да по закону же Архимеда! — выпалил он.

— Милая, милая мамуся! — подхватила сейчас, же Люся Тузова. — Ну, конечно же, по закону Архимеда. Разве ты не учила?

— По закону Архимеда, досточтимая товарищ мама! — подтвердил и Бабер. — Они совершенно правы. Это превосходный закон. Великолепный, замечательный закон. Сливки отстаиваются на молоке — закон Архимеда. Летит стратостат — закон Архимеда. Устрицын сел в ванну — закон Архимеда. Чтобы тело всплыло, — говорит между прочим этот закон, — достаточно иногда, чтобы вес его остался тем же самым, а объем вдруг увеличился. Допустим, вы бросили в воду этот баллон. Бросили, а к нему привязали резиновую трубку и пустой резиновый шарик. Сложенный шарик, смятый вроде прыгунчика. Эта система тел, конечно, потонет. Вес велик, объем мал. Теперь, допустим, — под водой открылся кран. Шар надулся. Объем? Резко возрос! Вес? Остался тем же. Что произойдет? Шар всплывет и вытащит баллон. Система тел всплывает. Понятно? Так, по-вашему?

Мама не успела ответить. Капитан Койкин вдруг впал в неожиданный восторг. Он схватил Устрицына за руку, Люсю за другую и ринулся с ними в воду.

— О-го-го! Мама! Дорогу! — ревел он. — Смотри! Вот бежит система тел. Будет купаться! Раз, два! Ныряй, система! Ого-го! Выныривай! Закон Архимеда, милая! Закон! Отдай Баберу этих жемчужных черепах. Го-го! Эй, вы, система! К берегу вали, к берегу!.. Уф-ф!

Вечером на острове Мамы в Архипелаге Устрицына состоялась торжественная встреча Нового года. Мама, конечно, терзалась, потому что ребята с полным правом не ложились спать до 12 часов. Но все же в полночь все члены Купипа расселись вокруг костра, довольные и радостные. Звезды светили, как и вчера; в темном воздухе вокруг, то зажигаясь, то потухая, носились красивыми голубоватыми огненными дугами какие-то насекомые, вроде огромных летучих светляков, а поодаль, в клетках, копошились во сне великолепные пестрые птицы, пойманные экипажем дирижабля.

Когда все новогодние угощения были выпиты и съедены, мама расчувствовалась.

— Эх, профессор, профессор! — сказала она, глядя на ясное звездное небо. — А много, все-таки, у нас в науке недостатков. Не все еще усовершенствовано!

— А именно, дорогая мама, а именно? — благодушно осведомился сквозь дым костра Бабер.

— Ну как же? Все-таки… — размышляла мама. — Вот мы тут сидим, Новый год встретили… Койкин вон сколько раковин нанырял. Как бы интересно было: взять да и позвонить домой, в Ленинград. Сказать: дорогие ленинградцы, с Новым годом! Что бы они ответили? Наверное, удивились бы?

— Что бы они ответили, дорогая мама? — также задумчиво произнес Бабер. — Я это знаю. Они сказали бы: в Купипе сошли с ума! Что вы, мама, что вы? Кто же это поздравляет с Новым годом в два часа дня тридцать первого декабря?

— В два часа! Тридцать первого! — Мама не сразу сообразила, в чем дело. — Батюшки мои! Да почему же? Да неужели там сейчас… А я-то думала — они там тоже сидят за столами, слушают радиосигналы. Два долгих, один короткий…

— Отнюдь, дорогая мама, отнюдь! — настойчиво возразил профессор. — Там сейчас два часа дни. Четырнадцать часов. Точно. Пресизман! Когда здесь полночь, там ровно два часа. Предыдущего дня, мама! Но, впрочем, оставим сейчас эти научные вопросы. У нас тут — самая настоящая новогодняя полночь. Прекрасная вещь — полночь тридцать первого декабря, мама. Не так ли?

Однако в этот миг маме вспомнились ее многочисленные тревоги.

— Хорошая-то она вещь, хорошая, — уклончиво отвечала она, — однако ребята вон не спят и не спят. Разве это дело? Ну, да уж ладно, только 31-го числа, только раз в году…

— А если бы два раза Новый год?… — пискнула было Люся, но Бабер тотчас перебил ее:

— Вы правы, почтеннейшая мама, вы совершенно правы. Это допустимо лишь 31 декабря. Только 31 декабря, конечно. Но зато каждое 31 декабря?.. Без отмены? Имеют право сидеть до 12 ночи. Ложиться в полночь. Вы согласны?

— Да что уж, профессор, пускай уж, так и быть. Ведь новые-то года не каждый день бывают…

— Конечно, конечно, дорогая мама. Само собой. Помилуйте, это немыслимо, каждый день, — согласился Бабер. — Кстати, товарищ командир дирижабля «Купип-01», как вы решили с дальнейшим? Остаемся здесь? Перелетаем туда?

Высокая фигура командира сейчас же легко поднялась в багровом свете костра на ноги.

— По данным разведки, товарищ председатель Купипа, — почтительно сказал он, — я считал бы полезным перелететь на восточное побережье острова Бабера. Там, повидимому, имеется бухта, очень благоприятная для стоянки. Вперед мы вышлем человека на шлюпке. Завтра к вечеру будем там…

Он смолк, а профессор вдруг очень хитроумно подмигнул Леве, Устрицыну и Люсе.

— Ну что же? — сказал он. — Отлично! Да, да, да, дорогая мама. Отлично. Бьен. Бэне. Гут. Так вы говорите — сидеть до полуночи ребятам полагается 31 декабря? Вы правы, мама. Это отличное правило. Будем его строго соблюдать.

* * *

Следующий день, первый день нового 1938 года, прошел быстро и незаметно за сборами к перелету на соседний остров. Великий позор постиг в этот день только злосчастного капитана. Профессор, пожимая плечами, самолично проследовал вместе с ним к тому месту, где бравый моряк, по его словам, видел многочисленных ондатр, и вернулся слегка возбужденный.

— Это непостижимо! Это возмутительно! — негодовал он. — Это же — ящерицы, любезнейший капитан. Обыкновенные ящерицы. Не более и не менее.

Никаких ондатр на острове Мамы не было. Не было на нем и радия. Капитан очень огорчился и до отлета так и не вылез из воды.

Ровно в 4 часа «Купип-01», рокоча одним пущенным в ход мотором, взлетел над пляжем, а 17 минут спустя его гайдроп уже был прочно привязан к толстому стволу дерева на берегу вулканического острова Бабера, в виду пика Хитроумия, коническая вершина которого высилась над темной зеленью тропического леса.

До вечера все шло спокойно. День выдался особенно жаркий. Солнце казалось затянутым легкой дымкой. Море блестело подобно расплавленному и остывающему металлу. Ветер стих.

К сумеркам мама приготовила в палатках все, что было нужно для ночлега. Но Устрицын, к которому она обратилась со своим суровым: «Устрицын, детка!.. 9 часов!» — этот самый Устрицын вдруг проявил совершенно неожиданную строптивость.

— Ну и что же, что девять? — небрежно ответил он, продолжая сидеть на корточках над ползущим по песку крабом. — Ты сама же нам сказала: под Новый год будем ложиться в 12 часов, а не в какие-то несчастные девять…

— Не в Новый год, а накануне Нового… — как порох вспыхнула мама. — И вообще, Устрицын, раз я говорю — спать, значит…

— Ну что ты мне чепуху несешь! — не на шутку рассердилась мама. — Терпеть не могу глупых шуток. Вчера было 31-е. Вчера мы и Новый год оправляли. Что ты, забыл, что ли?

— Вчера было 31-е, а сегодня другое 31-е! — взвизгнул Устрицын и в восторге перекувырнулся через голову. — Ну что ты споришь, мама? Ты спроси лучше у дяди Бабера…

Мама пошумела еще некоторое время. Но с Устрицыным никакого сладу не было.

— Ах, так? — грозно сказала она и пошла к палаткам.

По дороге ей встретился капитан Койкин. Он устанавливал силки на птиц в листьях бананов.

— Капитан, а капитан! — негромко окликнула она его. — Какое у нас сегодня число-то?

— Тридцать первое, мама, тридцать первое, — торопливо ответил моряк, спеша по своему экстренному делу. Мама остолбенела, но, заметив поодаль командира дирижабли, решительно направилась к нему.

— Товарищ командир, — твердо, но дипломатично начала она. — Вы случайно не знаете, какое у нас завтра число? Я что-то забыла.

— Есть установить завтрашнее число, товарищ мама! — бодро ответил командир, делая маме под козырек, но не смотря ей в глаза. — Завтра у нас первое января, товарищ мама. Новый год.

— По…погодите… А вчера-то?.. Вчера какое же было число?..

— Есть определить вчерашнее число! Вчера было тридцать первое декабря, товарищ мама.

— А сегодня утром?

— Сегодня утром было первое января, товарищ мама.

— А теперь опять тридцать первое?

— Так точно, товарищ мама. Опять тридцать первое! Готовьтесь встречать Новый год.

Мама хотела сказать что-то, но вдруг махнула рукой, как-то съежилась и, ни слова не говоря, начала таскать к костру вторичное новогоднее угощение.

Бабер, выйдя из палатки, некоторое время с удовольствием наблюдал за ее работой.

— Итак, дорогая мама… итак? В путешествиях встречаются неожиданности, не правда ли? — сказал он. — Что делать? Вас махен? Ке фер? Придется нашим достопочтенным ребятам сегодня опять предоставить возможность сидеть до полуночи. Да, да. Это — неизбежно. Сегодня опять 31 декабря. Второй раз подряд. Как вам это нравится, мама?

— Ничуть мне это не нравится, профессор, — сурово отвечала мама. — В чем тут дело? Почему это случилось-то у вас… такая волынка?

Профессор зажмурился и несколько раз пропустил в кулак свою темную с проседью бороду.

— Почему, дорогая мама? Вы хотите знать, почему? Я отвечу вам. Да, да, мама, я тотчас же дам научное объяснение этого случая. Он произошел потому только, что мы сегодня пересекли самый удивительный меридиан в мире. Тот самый, на котором начинаются дни. Он пролегает как раз между двумя островами. Между моим и вашим. Тут, в архипелаге достопочтенного Николая Андреевича. По ту его сторону Новый год начался почти сутки тому назад. Но как бы быстро ни бежал он к западу, нужно ровно сутки, чтобы он докатился до востока, до этих же мест. Согласны вы с этим, мама? Здесь у нас еще длится вчерашний день. Здесь еще не было Нового года… Но он будет. Через несколько часов. А? Вам непонятно?

Неизвестно, как реагировала на эти объяснения мама, но достоверно и бесспорно, и записано в бортовой книге «Купипа-01», что члены знаменитого научного общества встретили на этот раз два Новых года подряд. Это было необычайно приятно, это было бы еще прекраснее, если бы восхитительное торжество их не закончилось ужасным, грозным и трагическим образом, чуть было не приведшим к безвременной гибели весь состав купипской и баберовской экспедиции.

Что же случилось?

Жемчуг и ондатры

Веселый вторичный новогодний ужин членов Купипа был в самом разгаре. Вернее, он подходил к концу. Окончательно примирившаяся с таким неслыханным беспорядком мама, махнув на все рукой, наливала один стакан какао за другим. У костра горками лежали огромные зрелые апельсины, уложен был матовый дикий виноград. Все это было самое свежее, только что собранное в дремучем лесу, покрывшем богатую вулканическую почву необитаемого острова Бабера. Капитан Койкин большим кривым садовым ножом вскрывал мягкую скорлупу недозрелых кокосовых орехов и передавал их сидящим. Каждый орех превращался тогда в глубокую чашу, наполненную прозрачным освежающим напитком восхитительного вкуса и запаха. На углях, которые мама отгребла в сторону от костра, лежали какие-то продолговатые темные предметы. То пеклись, превращаясь во вкусные булки, плоды удивительного хлебного дерева, растущие прямо на морщинистой коре его, а не на ветвях.

Пламя костра, трепеща, отражалось в неподвижной воде бухты, вырывало из мрака могучие деревья опушки, взлетало языками высоко под нависшие под ветвями лианы. От костра по тропическому лесу расползался дым.

— Такой же дым, как у нас, под Лугой, — умиленно сказала мама.

— Такой, да не совсем, — с сомнением возразил Койкин. — Что-то как будто этот жженой пробкой больше отдает…

От времени до времени огромная летучая мышь врывалась на освещенную полянку и, резко изломив полет, снова уносилась в темноту. Однако мама и ухом не вела при этом. Койкин не мог упустить случая поддразнить ее.

— Мама, мама, что же ты не пугаешься? Почему не визжишь-то? Вон, смотри, мышь, мышь полетела. Визжи!

Но мама только пожимала плечами.

— Ну вот еще, буду я такой громадины бояться, — презрительно говорила она. — Какая это мышь? Сен-бернар целый. Вот маленьких мышей, тех я до-смерти боюсь. Таких пищащих, с хвостиками… Бррр!..

И капитан Койкин гоготал на весь архипелаг Устрицына:

— Ух, мама, золотое ты мое создание! Ну и чудачка же ты, а?

Словом, все шло превосходно примерно до 12 часов. А в 12 часов внезапно страшным звуком заныла тревожная сирена на борту «Купипа-01», покачивавшегося на якоре поодаль за деревьями. Тотчас команда дирижабля, вскочив с земли, бросилась туда на вызов дежурного: сирена тревоги должна была подаваться лишь в самых крайних случаях.

Минуту спустя командир возвратился. Лицо его даже в смутном свете костра казалось озабоченным и бледным.

— Товарищ председатель, — торопливо проговорил он. — Барометр резко упал. Неслыханно упал. Дежурный принял призыв о помощи с судна неподалеку к востоку. Оно терпит бедствие. Идет страшной силы тайфун. Через десяток-другой минут он может быть здесь… Надо немедленно грузиться и взлетать. Единственное спасение — в воздухе.

— Тайфун? — удивилась мама. — Да полноте. Смотрите, какая тишь кругом.

— Вот это-то и страшно, — сказал командир. — Профессор Бабер! медлить нельзя. Прикажите собирать все и спешить на дирижабль. Я не могу задерживать судно на причале.

Тотчас же поднялась неистовая суматоха. Все хватали вещи, свертывали палатки. Мама разволновалась.

— А виноград-то? — ахала она. — А бананы? Вот еще два пакетика… Еще три!

Люся помогала ей, как могла. Лева и Устрицын задыхались от страха и восторга! Тайфун! Настоящий! Тайфунище! Идет!

Как ни спешно делалось все это, однако последние тюки еще поднимались по лесенке в кабину дирижабля, когда звезды вдруг исчезли на половине неба. Сразу стало темно и жутко. Сделалось трудно дышать. Потом издалека с юга донеслось что-то вроде отдаленного гула бешено несущегося поезда. Этот гул становился все сильнее и сильнее. Он перешел в тяжелый грохот, в ни на минуту не прекращающийся раскат орудийной пальбы. Первые струи ветра зашелестели в ветках деревьев и улеглись. Дирижабль, отделясь от земли, медленно поднимался над лесом. Ребята внутри кабины прижались носами к темному окну.

Командир быстро захлопнул дверь и пошел в рубку.

— Да, мама, да! — резко ответил он на какой-то вопрос. — Да… Если только он выдержит первую минуту…

Он не успел договорить этих слов, как ужасающий, нестерпимый блеск залил все внутри кабинки. Удар грома, такой удар, какого никто из членов Купипа, кроме профессора Бабера, наверняка не слыхал никогда, заставил отшатнуться от окна даже смелого Устрицына…

И все же дирижабль «Купип-01» выдержал-таки первый страшный напор тайфуна, одного из самых чудовищных ураганов юга. Такие тайфуны то и дело рождаются в тропическом поясе, над волнами океана, неведомо за какие достоинства названного «Тихим».

Командир дирижабля был прав. В первый миг, когда гигантский поток закрученного циклоном воздуха обрушился на купипское судно, опасность была чрезвычайно велика. Она, пожалуй, была не намного меньше той, которую испытали бы вы, сидя на дрезине в момент, когда на нее налетает несущийся по тем же рельсам со скоростью ста миль в час экспресс. Скорость тайфуна не ниже, а даже выше скорости наших поездов, кроме, разве, самых быстроходных. Сила удара несущейся воздушной стены не поддается описанию.

Но командир «Купипа» не только высказывал верные идеи. Он совершал также и верные действия. В те несколько секунд, которые оставались до критического момента, он успел поставить свой дирижабль кормовым оперением к ветру и дал полный газ моторам. Тайфун поэтому не просто налетел на неподвижно висящий в воздухе корабль, — он догнал его сзади и, перегнав, в следующий миг охватил его со всех стороны. Теперь пассажирам «Купипа-01» не угрожала прямая гибель.

Все же толчок первого шквала был поистине ужасен. Цельнометаллический дирижабль сразу удвоил, если не утроил свою скорость. Устрицын кубарем покатился по полу каюты маме под ноги; Люся вцепилась с криком в какую-то алюминиевую планку, а Бабер и Койкин вдруг, к общему ужасу, стали рядышком на четвереньки и, взбрыкивая ногами, мотая головами, помчались друг за другом по главному коридору к его корме, точно соревнующиеся по беговой дорожке пони. Что-то зазвенело, что-то покатилось. Мама ахнула.

Почти тотчас же воцарилась полная тишина. Даже моторы «Купипа-01» как будто остановились. Только голубовато-зеленые молнии, ни на минуту не переставая, полыхали за окном, да за стенками гондолы гремел один бесконечный громовой раскат. Но ни толчка, ни ударов, ни качки больше уже не было.

— Бабер! — сейчас же встревоженно закричала мама. — Профессор Бабер! Койкин! Где вы? Куда вы понеслись? Идите назад! Почему так тихо? Что? Буря уже кончилась, что ли? Мы вылетели из нее?

— Отнюдь, дорогая гражданка мама, отнюдь, — послышалось из коридора. — Отнюдь! Ни в коем разе. Ничего подобного. Наоборот, мы в нее влетели. Койкин, я бы удержался, если бы ты меня не толкнул! Надо быть осторожнее…

— Ну вот, Баберище, — мгновенно взъерепенился капитан. — Опять я виноват! Да это наоборот, я за тобой вдогонку бросился. Я думал, ты бежишь к рулям, на корму…

— Зачем преувеличиваешь, Койкин? — ворчливо отозвался Бабер. — Или, если хочешь, для чего ты преуменьшаешь? Если ты бежал за мной, почему же ты бежал на четвереньках? Ты просто упал… раскатился… не удержался на ногах…

— Я? Я не удержался? Опять — двадцать пять! Койкин не удержался на ногах во время бури? Капитан Койкин? На этом несчастном пузыре? Да у нас на «Святом Фоме Кемпийском» мы вальс в такую погоду на палубе танцовали! Просто я увидел, как ты куда-то шмыгнул собачкой. Ну я и решил, что так и надо. Думаю, а может быть — это самый научный способ? Стал тоже на все четыре и побежал за тобой.

Маме, однако, надоели эти пререкания.

— Довольно спорить, капитан! — строго сказала она. — Прикуси язычок!

— Есть прикусить язычок, товарищ заместитель председателя! — четко ответил старый служака. — Что прикажешь, уважаемая товарищ мамочка?

— Я спрашиваю, прекратилась буря или нет? Детей можно спать укладывать? Что, они до утра сидеть будут? И ничего смешного тут нет.

Профессор Бабер в этот миг показался в салоне. Он шел, потирая бока и прочищая тряпочкой одну за другой все три пары очков. Войдя в кают-компанию, он сел на стул прямо под барометром.

— Неслыханно! — сказал он. — Давление 700 миллиметров. Нам необычно, удивительно, чрезмерно повезло! Тайфун исключительной силы! Что вы, досточтимая мама! Он, конечно, не прекратился. Разумеется, нет. Склонен думать — он усиливается. Полагаю, скорость наша сейчас равна примерно двумстам километрам в час. Это — редкая удача. Великолепный удел! Восхитительный жребий!

Мама, сделавшаяся на борту «Купипа-01» уже неплохим навигатором, подбежала к настенному указателю скорости. Тотчас лицо ее выразило крайнее недоумение: стрелка прибора стояла на минус 60 километрах.

— Бабер! — закричала мама в испуге. — Что это? Мы задним ходом летим? Почему? Куда?

Но Бабер уже разглаживал свою несколько всклокоченную в предыдущей суматохе бороду.

— Ничего подобного, дорогая мама! — совсем спокойно сказал он. — Ничего даже приблизительно похожего! Тоже — как раз наоборот! Я утверждаю, что мы несемся вперед, и притом с огромной быстротой. Несемся вперед, разумеется, относительно земли, превосходная наша мама! Это не значит, что относительно некоторых, особо быстрых струй воздуха, тех, которые обгоняют нас, мы не движемся назад. Да, да, не значит. Вполне возможно, что это именно так…

— Относительно земли! Относительно воздуха! Относительно воды! — рассвирепела мама. — Вы мне скажите прямо, профессор, относительно самих-то себя мы что делаем?

— Относительно самих себя, совершенно почтенная наша мама, — с полной невозмутимостью ответствовал профессор Бабер, забрав в кулак свою бороду и покусывая ее кончик, — относительно самих себя мы, несомненно, пребываем в полнейшей неподвижности. Заметьте, дорогая мама, что я отвечаю на ваш несколько ненаучно поставленный вопрос только по дружбе к вам. Да, только по дружбе.

Мама открыла рот, чтобы продолжить спор, но вдруг остановилась.

— В неподвижности? — радостно переспросила она. — Значит, ребят можно спать укладывать?

— Можно, дорогая мама. Можно! Допустимо! Вполне мыслимо! Законам физики, механики и метеорологии это отнюдь не противоречит. Пусть члены Купипа идут спать!

Прошло пять минут. Все члены Купипа, заняв горизонтальное положение на дирижабельных койках, но продолжая передвигаться в пространстве с несколькими различными скоростями сразу (смотря по тому, относительно чего эти скорости определялись), сопели и храпели, как говорится в художественной литературе, во все носовые завертки.

* * *

Через два часа начало светать. Потом наступил день. Он был мрачным, облачным и туманным. Профессор Бабер, расстегнув воротник своего костюма, дремал в кресле. Ребята спали в каютах. Мама и капитан Койкин не спали. Их интересовал важный вопрос: куда летит дирижабль? Что он летел, и очень быстро, в этом не было больше никаких сомнений: островки, рифы, какие-то суденышки так и мелькали под ним в прорывах облаков. Но вот куда он летел, оставалось неясным.

Койкин неистово метался от карты к окну, от окна к карте. Он озадаченно вглядывался в косматые, неимоверной величины хребты волн, бушевавших под ними.

— Вот заметь, мама! — многозначительно говорил он. — Вот суди сама, легко ли моряком быть? Легко ли по такому морю плавать? А ты еще говоришь?!

— Да брось ты, Койкин, — с сомнением отвечала мама, — ведь ты не по этому океану плавал!

— Вот именно, мамочка, не по этому плавал. Это какой океан? Тьфу! — вот что это за океан. Его недаром и называют-то «Тихим». Я по другим морям плавал. Меня в других водах держали. Вон, возьми для примера Ладожское озеро. Уж его, брат мама, никто «тихим» не назовет. Ни-ни! Ничего подобного. А я по нему плавал! Стой, мама! Смотри — солнце! Солнце по носу! Времени-то сейчас сколько? Ого, уже полдень. В полдень — солнце по носу судна. Значит, мама, летим мы с тобой прямо на юг. Прямо на южный полюс! Ну вот, так я и знал…

То, что маме и Койкину удалось произвести столь удачное наблюдение, было, конечно, простой случайностью. Почти тотчас же дирижабль снова окутали облака, стало опять темно, и земля надолго исчезла из глаз путешественников. Возможно, что в командирской рубке производились в это время какие-либо другие наблюдения, были получены иные результаты, но членам Купипа это осталось неизвестным. Вот почему в своих дальнейших домыслах относительно местонахождения дирижабля они основывались только на этом самом койкинском расчете. Поэтому, когда хитроумные и достопочтенные члены Купипа проснулись, они узнали только одно: дирижабль, увлекаемый тайфуном, несся опять-таки в неизвестном, но, в общем, в южном направлении.

* * *

Только по возвращении экспедиции Купипа в Ленинград и после опубликования подробных путевых записок, ведомых главным образом пером Николая Андреевича Устрицына, станет известным, что происходило на дирижабле, пока его уносил с островов Устрицына сверхмощный циклон 1–5 января 1938 года. Пока мы должны основываться только на отрывочных сведениях, переданных нам отважными путешественниками по радио.

Вот почему мы сейчас не можем ничего рассказать о том, как ветром поломало вертикальный руль цельноалюминиевого судна и как мама с Люсей, на двухкилометровой высоте, добравшись по стабилизатору до этого руля, обшили его временным чехлом из брезентовых палаток. Мама шила прямым стежком, а Люся через край. Капитану Койкину они по веревочке передавали иголки для вдевания ниток, и все вышло хорошо.

Вот почему мы умолчим пока и о замечательном подвиге Левы Гельман. Когда на дирижабле кончилась пресная вода, а опуститься для пополнения ее запасов он не мог из-за сильного ветра, экипаж «Купипа-01» спустил Леву на двухсотметровом канате вниз с ведерком, и, стремительно пролетая вдоль неизвестной реки в неведомой стране, Лева набрал два брезентовых ведерка великолепной чистой воды чуть-чуть желтоватого цвета. У нас нет данных, чтобы рассказать подробно об этом и о многом другом, еще более удивительном. Вот почему мы должны обратиться сразу к утру пятого дня.

Утром пятого дня, как только ребята встали, почистили зубы, умылись, сделали утреннюю зарядку и собирались пить какао, — дирижабль «Купип-01» вышел из облаков.

Все бросились к окнам. Внизу уносилась назад неведомая страна, лесистая, гористая, изобилующая реками и озерами.

— Летим над умеренным климатом! — сказал проницательный Койкин. — Придется одеться потеплей!

— А ты что же, капитанская твоя душа, сейчас только заметил, что стало прохладно? Хорош! Вон я ребят уже со вчерашнего утра одела. Устрицын, ненаглядный ребенок, застыл вчера как сосулечка! — нежно сказала мама.

Койкин напялил на себя свой добротный старый бушлат и, решительно подойдя к окну, взялся за ручку, чтобы открыть раму.

— Койкин, Койкин! — взвизгнула мама. — Ты что? С ума сошел? Ведь там же ураган! Буря! Циклон! Тайфун! Дети простудятся! Профессор! Профессор! Не позволяйте ему!

Но было уже поздно. Мощная койкинская рука настежь распахнула широкое окошко дирижабля. Ни малейшего дуновенья не донеслось оттуда. Мама с ужасом осторожно высунулась за раму. Абсолютная, недвижимая тишина поразила ее.

— Бабер! Профессор! Никакого циклона нет! Полная тишь! Смотрите сами. Не шелохнет. Можно спускаться.

Но профессор многих наук В. О. Бабер, подойдя к окну, покачал головой.

— Вы все еще глубоко ошибаетесь, дорогая мама. Вы страшно, вы роковым образом ошибаетесь. Нас попрежнему несет сильный ветер. Обратите внимание: моторы почти не работают, а страна под нами так и течет, так и течет к корме корабля… Мы неподвижны относительно воздуха! Позвольте! Погодите!.. — вдруг спохватился он и вцепился пальцами в раму окна. — Что такое? Койкин! Устрицын! Лева! Что за странность! Что это за местность? Куда нас принесло? Койкин! Передай командиру «Купипа-01» приказ — держаться как можно ближе к земле… Итти… как это у них называется?.. Ах, да, стригущим полетом! Необходимо узнать, что это за земля? Повидимому, мы прибываем в какую-то богатую и изобильную страну.

Койкин кинулся выполнить приказ, а все члены Купипа повисли в ряд на оконном бортике дирижабля. Почти тотчас же гондола дирижабля огласилась восторженными возгласами.

— Дядя Бабер! Дядя Бабер! — визжал Устрицын. — Смотри! Смотри!.. Вон озеро, озеро-то! Все просверлено какими-то дырками… весь лед… Вон озеро, а на озере остров, а на острове еще озеро, а на озере опять остров. Разве так бывает? И какие-то дяденьки что-то такое из него таскают… Вот еще!.. Еще!..

— Да, да, Устрицын! Ты прав… — ответил профессор, прижимая к глазам окуляры призматического морского бинокля. — Ты прав! Это замечательно! Рыбные ловли! Богатейшие рыбные ловли!

— Профессор! Профессор! — в тот же миг закричала мама. — Смотрите, на берегу какие здания! Это скотные дворы! Вот так дворы! Сколько же тут скота? Ай-ай-ай! Ой-ой-ой! Уй-уй-уй!

— Где, где, мама? Где? Да! Вы правы! Вы правы, достопочтенная товарищ мама. Здесь, повидимому, грандиозно и скотоводство.

— Лоси! Лоси! — вопил вне себя Лева Гельман. — Смотрите, сколько лосей! Они едят возле каких-то кормушек!

— Где лоси? — загремел, появляясь в каюте, капитан Койкин. — Батюшки! Бабер! Вели спускаться. Что за местность? Куда мы приехали? Это же рай для охотников. Целое охотничье хозяйство. Вон лисьи следы! Вижу лисьи следы справа по носу! Тетерки полетели! Охотник идет, стреляет! Бабер! Приказывай причаливать!..

Прошло пять, десять, двадцать минут полета, а неведомая страна развертывала под гондолой дирижабля «Купип-01» свои все новые и новые богатства. Местами на десятки и сотни километров тянулись необозримые леса. Широкие дороги были проложены по ним. Покрытые глубоким снегом, они спускались к берегам рек, а возле этих берегов громоздились бесконечные штабели досок, кряжей, бревен, окоренных гладеньких чурбанчиков. Казалось, тут заготовлено дров и дерева на весь мир, и Бабер, прижимая бинокль к слезящимся от напряженного вглядыванья глазам, шептал:

— Нет, нет, эта страна живет лесным хозяйством! Какое богатство! Какое неисчислимое богатство…

Потом перед глазами путников вдруг возникли горные уступы, изрытые щелями рудников, шахты с нагроможденными возле них грудами угля, другие шахты, от которых разбегались во все стороны узкоколейные дорожки, и вагонетки везли во все стороны тускло сияющие слитки какого-то белого, похожего на серебро вещества.

— Алюминий! — шептал Бабер. — Редкие металлы! Фарфоровая глина! Электростанции на реках! Каменный уголь! Что за страна! Что за удивительная, неслыханно богатая промышленная страна!.. Товарищи члены Купипа! Я в восторге!

Дирижабль опустил нос и плавно пошел на снижение. Прекрасные лесистые дали развертывались под ним, такие широкие, такие мягко изрытые речными и озерными долинами, такие суровые и великолепные, каких члены Купипа не видели нигде — ни возле северного полюса, ни на знойном архипелаге Устрицына. Мама как прижала носовой платок ко рту, так и стояла недвижимо, не в силах оторваться от восхитительной картины. Капитан Койкин рычал, как лев: на огромном пространстве замерзшего озера он усмотрел у берега целую эскадру новеньких белых теплоходов.

Из озера этого вытекала река. И вот на одной из ее излучин Устрицын заметил ряд маленьких, аккуратных построек. Белые, с красными черепичатыми крышами, они стояли у самого берега. Возле них, вдоль забора, неторопливо прогуливался часовой с винтовкой, а на другой стороне реки возвышался другой домик — серый, с зеленой, тоже черепичной крышей. За ним, уходя из глаз, тянулось до горизонта огромное, заваленное снегом болото.

— Дядя Бабер! — взвизгнул Устрицын. — А тут что добывают?

Мгновенно, по приказу профессора Бабера, дирижабль «Купип-01» развернулся на 180° и, с некоторым трудом выгребая против ветра, повис неподвижно над таинственными домиками. Часовой, подняв лицо кверху, любопытно смотрел снизу на застывший в сотне метров над ним воздушный корабль. В моторы были включены глушители купипской системы. Шум моторов утих. Привели в действие усовершенствованный электромегафон и электрическое ухо профессора Бабера.

— Я спрошу, я! — топал ногами капитан Койкин. — У кого голос-то? У меня! Я и без мегафона крикну — услышат.

И действительно, когда, став у приемника, он гаркнул во всю мощь своих капитанских легких на четырех наиболее распространенных языках мира одну и ту же фразу:

— Что здесь добы-ва-а-ю-у-у-у-т? — отголоски ее, подобно грому, раскатились надо всей страной. Часовой подумал, поднял голову, приставил руки рупором к губам… В следующий миг точно молния ударила в гондоле дирижабля «Купип-01».

— Perlen! Les perles! Pearrls! Же-ем-чуг! — ясно донеслось снизу тоже на всех самых распространенных мировых языках.

— Жемчуг? — подскочил на полметра вверх профессор Бабер. — Жемчуг? Здесь? Быть не может. А на том берегу что?

— Эй! Там, на земле-е! А на том берегу что-о? — снова грянул на тех же языках Койкин.

И, секунду спустя, снизу прилетел спокойный четырехязычный ответ:

— На том берегу? Он-даа-ат-ру!

«Купип-01» спешно шел на посадку. Общее ликованье царило в его гондоле, но профессор Бабер метался по ней, как тигр по клетке.

— Жемчуг и ондатры? Жемчуг и ондатры! — вскрикивал он, то снимая, то надевая очки. Не может быть… Где же это бывает? Что же это за страна? Что за удивительная, сказочная страна? Дайте мне секстан и хронометр. Необходимо определить нашу широту и долготу. Удивительно! Неслыханно! Потрясающе! Неправдоподобно! Жемчуг же — в тропиках! Ондатры — в Канаде… Ничего не понимаю! Решительно ничего! Па дю ту! Нихтс!

Наконец якорный канат, сброшенный с дирижабля, подхватили на земле. Воздушное судно остановилось. В тот же миг члены Купипа грянули дорогой их сердцам Купипский гимн:

Есть на свете страна,

Всех прекрасней она,

Все земные в ней скрыты сокровища.

У речных берегов

Много там жемчугов;

Там ондатры бесчисленны ловища.

Рикки-тикки-тикки-тикки,

Рикки-тикки-тикки-чк!

За такую страну

Мы взлетим на луну,

Мы до Марса пойдем экспедицией.

Встанем все за нее,

Будем жить для нее,

Чтобы вечно по праву гордиться ей!

Рикки-тикки-тикки-тикки,

Рикки-тикки-тикки-чк!

Возвращение

Веселое оживление с утра царило на улицах Ленинграда. Люди останавливались на углах, скоплялись у громкоговорителей, размахивали руками, кричали.

— Прилетели! — слышалось повсюду. — Как же! Только я вышел из дому — слышу: шум. Поднял голову, — батюшки, совсем низко летит. И надпись видна: «Купип-01». Такой серебристый… Этакий цельноалюминиевый…

Действительно, в два часа дня экспедиция профессора Бабера вернулась в Ленинград, следуя тем же маршрутом, по какому она отбыла в свой дальний путь много дней назад. Дирижабль миновал Витебский вокзал и вдоль Цветочной улицы направился к своему Купипскому аэродрому. Еще час — и множество мам и пап уже выходили из себя при виде Люси Тузовой, Левы Гельмана и Николая Андреевича Устрицына, которые под громовые приветствия следовали между рядами публики в Главный зал Купипа.

Купипские лестницы, коридоры, вестибюли ломились от множества скопившихся в них членов знаменитого ученого общества. Телеграфисты то и дело врывались в здание с приветственными телеграммами-молниями. «От Паганелевского географического общества, Париж! — возглашали секретари. — От астрономической ассоциации имени Пальмирена, Розетта! От Арчер-Гордон-Пим-клуба, Вашингтон!»

На площадках лестниц, на эстраде зала там и здесь возвышались изящные клетки; в них кувыркались обезьяны, порхали и щебетали яркие птицы, вывезенные с островов Н. А. Устрицына. Несколько аквариумов поблескивали, мерцали, светились радугой в углах; странные рыбы с длинными хвостами, с разноцветными плавниками, с жабрами, покрытыми узором причудливых шипов, резвились в их прозрачной воде. Но самый главный аквариум и самая главная клетка стояли на столе посреди эстрады. На дне аквариума недвижно, изредка выпуская маленькие серебристые пузырики воздуха, лежало с полдюжины жемчужных раковин, добытых в одной из рек лучшей в мире страны — Страны Великих Сокровищ. Внутри высокой и длинной клетки то хлопотливо шныряли по ее дну, то, вставая на задние лапки, нюхали воздух, то, сидя на корточках, грызли какие-то корешки и стебли два пушистых серовато-коричневых зверька. Это были ондатры. Ондатры, пойманные на берегу той же самой реки. В той же самой стране.

Но далеко не все желающие смогли проникнуть внутрь купипского помещения и занять там места. У стен здания на улице собралась большая толпа, имевшая вид отчасти хитроумный, частично же достопочтенный. То и дело сюда подлетали двух- и трехколесные велосипеды самых последних марок, подвозя все новых и новых членов Купипа. Бесконечная вереница мощных роллеров неудобообтекаемой формы тянулась вдоль фасада и скрывалась далеко за углом. А внутри здания в огромном и высоком белом зале заканчивался увлекательный, неправдоподобный доклад профессора Бабера.

— Уважаемые ребята! — говорил Бабер, благожелательно двигая своей только что подстриженной и свеже надушенной бородой. — Глубокоуважаемые ребята! Досточтимые члены Купипа! С доверенной моему руководству экспедицией произошла поразительная вещь. Вещь — странная. Вещь, я бы сказал, труднообъяснимая. Позвольте в двух словах остановиться на этом выдающемся факте.

«Много времени назад — вы все это помните (дорогой товарищ Устрицын, ты записываешь мои слова?) — во второй половине прошлого лета трое ребят из числа самых хитроумных и максимально достопочтенных нашли плавающую в воде бутылку. Дело было в Усть-Луге, на запад от Ленинграда, при впадении реки Луги в Финский залив. Уважаемые исследователи, обратившиеся со своей находкой ко мне, не помнили точно дня, когда это случилось. Но я установил этот день, так как они заметили, что тень Николая Андреевича ровно в полдень равнялась ровно длине предмета…

(— Ровно равнялась ровной равнине! Ух-ты! — пробормотал Койкин, сидевший за столом президиума.)

«Да! Так! Совершенно точно. Абсолютно правильно! Но такой случай бывает на широте Ленинграда лишь дважды в году: первого мая и пятнадцатого августа. Только в эти дни солнце стоит на 45° над горизонтом. Значит, это было либо 1 мая, либо 15 августа. Раз это случилось не 1 мая, — значит, это произошло 15 августа…»

Потрясенная простотою и ясностью чисто научного довода, аудитория робко молчала.

— Итак, достопочтенные и любознательные товарищи-ребята! — продолжал профессор Бабер, поглаживая бороду и снимая первую пару очков, — оставалось разгадать содержание документа…

— А это сделал я! — рявкнул Койкин, вскакивая со своего места. — Я! Мы на «Святом Ереме Кемпийском» и не такие еще бумаги разгадывали…

— Успокойся, добрый капитан… Да, это сделал он. (Раздались шумные аплодисменты.) Он провел эту работу отлично. По его блестящей догадке следовало, что в некотором пункте земного шара нашими учеными обнаружено неописуемое сокровище: полкилограмма радия. Полкилограмма! Пятьсот граммов! Потрясающе! Неимоверно! Упоительно! Судя по тому, однако, что о сокровище сообщалось во вложенной в бутылку записке, стало очевидным: исследователи потерпели бедствие. Мы решили тотчас же, немедленно плыть им на выручку. Лететь им на помощь. Ехать, чтобы оказать им содействие. Немедленно. Но — куда? Записка не определяла места…

Аудитория зашевелилась. Раздалось несколько возгласов, выражавших тревогу и нетерпение.

— Мы преодолели и эту трудность! — важно сказал профессор многих наук Владимир Оскарович Бабер. — Да, да, да! Именно так! Документ был поврежден. Но все же он давал некие указания. Во-первых, пункт «а», — в нем! упоминался жемчуг. Там говорилось: «Ведь в нашей области есть даже жемчуг». Жемчуг! Продукт, добываемый в тропических морях. Из створок раковин Meleagrina и других близких. Жемчуг! По-немецки — ди перлен. По-французски — лэ перль. По-английски — пирлс! Это — раз! Во-вторых, там было сказано: «В ее пределах живут мускусные крысы, или ондатры». Мускусные крысы! Ондатры! Типичный зверек Северной Америки! Странно! Спрашивается: где же расположена страна, в которой бок-о-бок существуют жемчуг и ондатры? Я просмотрел шестнадцать энциклопедий на двенадцати различных языках. Капитан Койкин перечел все лоции и мореходные книги. Нигде — ничего. Среди известных стран такой страны не было. Да и быть не могло. Жемчуг и ондатры! Вода и камень! Лед и пламень! Как говорится, — немыслимо! Надо было искать страну новую, еще не описанную. Но где?

Профессор Бабер потянулся за водой и сделал минутную паузу, но Койкин, широко открыв глаза, стукнул кулаком по столу.

— Мы наплевали и на это! — нетерпеливо закричал он.

— Койкин, Койкин! — укоризненно сказал профессор. — Успокойся, капитан. Мама, накапайте ему немного валерьяны… Да, мы победили и это затруднение! В документе была одна замечательная подробность. Исключительно удачная подробность. Сущий клад в руках научно мыслящего человека. Записка начиналась так: «Вчера, 21-го…» А внизу рядом с неразборчивой подписью стояло: «Завтра, 22-го…» Что это могло означать? Это могло означать лишь одно, глубокочтимые товарищи ребята… Это могло означать, что место, где спрятано сокровище, великий купипский радиевый клад, расположено в пункте с перепутанным временем…

В этот миг глухой шум донесся из-за плотно закрытых дверей зала. Кто-то рвался в них. Кого-то не пускали.

— Э-э-э… — произнес профессор, крайне недовольный тем, что его прервали. — Что там случилось? В чем дело? Почему мне мешают…

— Профессор… — ответило тотчас же несколько голосов. — Тут какой-то гражданин вас спрашивает, профессор… Говорит — очень важно!

Бабер на миг задумался.

— Гражданин? А он что — принадлежит к числу достопочтенных купипских ребят?

— Нет, нет, постарше! — ответили от двери.

— Гм… Может быть, тогда он чей-нибудь папа или мама?

— Нет, что Вы? Он помоложе…

— Ну, тогда — пусть подождет! — рассердился профессор, нервно поднимая на лоб все свои очки сразу. — Может подождать. Аттандр! Вартен!

— Итак, многоуважаемые ребята, я остановился на чем? На пунктах с перепутанным временем! Таких пунктов на земле — три. Два полюса и линия смены дат. Знаменитый стовосьмидесятый антигриничский меридиан… Два из них мы посетили. Но вот тут-то и начинается самое поразительное. Там мы не нашли клада. Мы улетели далеко, но таинственная прекрасная страна сокровищ ускользала от нас. Мы нашли один из важных признаков — жемчуг. Мы обнаружили и вторую основную примету — перепутанное время. Но ондатр — ондатр нигде не было. Не было, естественно, и радия… Тогда…

— Тогда, — закричал кто-то в зале, — вам нужно было лететь на южный полюс! На девяносто южной широты!

— Вы правы, почтеннейший товарищ и несомненный член Купипа! — горячо вскричал Бабер. — Туда мы и намеревались лететь. Но, как вы знаете, нас подхватил ураган! Вихрь невероятной силы! Тайфун! Он увлек нас с собой…

— В неизвестном направлении… — испугавшись задним числом и бледнея, сказала мама, гладенько причесанная голова которой тоже виднелась за столом президиума.

— Ну и пёр же он нас, ребята! — с удовольствием подхватил Койкин. — Этто — да-а!

— Ужасно! — согласился Бабер. — И все же наконец — вот тут я прошу особого внимания — наконец он принес нас в совершенно замечательное место. В изумительную страну. В настоящую, подлинную страну сокровищ. Здесь, в этом необычайно богатом, обильном, сказочном краю мы нашли вот эти жемчужные раковины. Здесь мы поймали и этих ондатр…

Уверенным жестом естественника профессор Бабер сунул руку в клетку и, вытащив оттуда за хвост одного из пушистых зверьков, потряс им над взволнованным собранием…

— Жемчуг и ондатры! — прогремел он торжественным, проникновенным голосом, продолжая, однако, держать ондатру за хвост. — Ондатры и жемчуг. Рядом. Вместе. Бок-о-бок!

«Я поступил в приготовительный класс гимназии в 1878 году. Ондатры тогда жили только в Канаде, жемчуг добывался преимущественно в тропиках. Я поступил в университет в 1887 году. Жемчуг попрежнему был на юге, ондатры — на севере. Я стал профессором в 1896 году, но между жемчугом и ондатрами все еще лежали тысячи километров пути. Я преподавал, путешествовал, исследовал… Годы шли… Шли десятки лет. Но, как и раньше, нигде в мире не было такой замечательной страны, которая одновременно бы давала приют и жемчугу и ондатрам. А вот теперь, в 1938 году, я попал в эту страну. Я, сам. Она появилась. Она есть… Что же произошло в мире?..»

Он еще не успел закончить своей речи, как в зале начался шум. Он продолжался бы долго, если бы капитан Койкин вдруг изо всей силы не засвистал в свою боцманскую дудку.

— Приказываю соблюдать приличие! — взревел он штормовым, десятибалльным ревом. Мгновенно воцарилась тишина.

— Профессор Бабер!.. — донесся тогда из зала тоненький голос. — А где же лежит эта страна?..

— Эта страна, — горячо ответил Бабер, хватая со стола карту, разматывая ее и не глядя вешая на подставку, — эта страна — великолепная страна. Это — изумительная страна. Я утверждаю, что более богатых, более прекрасных, более счастливых, более любимых своим населением стран нет и не может быть на свете. Не может. Да, не может. Я сам убедился в этом. Вот она перед вами, карта этой страны. Но я, профессор Бабер, не понимаю многих вещей. Да, не понимаю. Одной, двух, трех… Да, трех! Может быть, даже пяти!

«Я не понимаю, почему, — если только в этой стране жили ондатры, — почему я не прочел про них ни в одной энциклопедии? А если они там не жили, так откуда же они взялись? Какая сила принесла их сюда, из дальних, очень дальних стран? Я спрашиваю: какая великая сила?

«Я не понимаю, почему мне до сих пор, с самого моего детства, не кричали, не говорили, не учили меня, что есть такая страна, такой неслыханно богатый край сокровищ?

«Наконец, я не понимаю и еще одного важного пункта. Причем в той записке было перепутанное время? При чем оно тут? Койкин, ты понимаешь это?..»

— Гм-м-м… Да как тебе сказать, Баберище?.. — уклончиво промычал капитан Койкин. — С одной стороны, как будто и нет…

— А с другой — понимаешь? Прекрасно! Во всяком случае, я — не способен этого объяснить себе. Профессор Бабер не знает этого. Значит, он не может больше быть председателем Купипа… Я наделал ошибок, я напутал… Я вынужден сложить с себя свои полномочия… Выбирайте другого!..

Атмосфера на торжественном собрании знаменитого общества вдруг стала трагической и мрачной. Снова поднялся шум. Мама, Устрицын, Люся, Лева с отчаянными жестами кричали что-то профессору. Но он, разведя руками бороду в обе стороны, грозно стоял на кафедре. Одна пара очков была поднята у него на лоб, другая спущена на нос. Полные стыда и негодования глаза гневно смотрели через третью.

Неизвестно, чем кончилась бы вся эта сцена. Но в этот жуткий момент от двери снова донесся гул голосов, какая-то приглушенная, сдавленная перебранка.

— Ну что еще там опять! — закричал, приподнимаясь, капитан Койкин.

— Да это опять тот гражданин… который ни мама, ни папа… Который хочет что-то важное сказать…

Койкин хотел рявкнуть еще свирепее, но Бабер остановил его.

— Важное? — переспросил он задумчиво и тихо… Ну что ж, сделайте ему щелку. Пусть он просунет в нее свою голову и скажет нам важное. Пусть.

Створки двери медленно распахнулись. В них показалась взъерошенная разгоряченная голова паренька лет семнадцати-восемнадцати. Он и сердился и смеялся сразу. Он что-то кричал.

— Что, что? Ничего не слышно. Нельзя ли потише! Что он говорит? — вслушиваясь, спросил Бабер.

— Он говорит, — передал распорядитель, — он говорит, что может ответить на все вопросы, которые Бабер не понимает. Он говорит — тут ошибка. Говорит — это он писал записку в бутылке! Ее неверно прочитали…

Раздался грохот. И существенный грохот. Это капитан Койкин. Он имел давнюю дурную привычку качаться на стуле, воображая, что плывет в мертвую зыбь. От неожиданности он грохнулся теперь со стулом на спину. В тот же миг, однако, он вскочил, как встрепанный.

— Он… писал… записку?.. Вот этот, ничуть не уважаемый? Писал мою записку? Которую я расшифровал? Я, капитан Койкин?.. И я — сделал ошибку? Бабер!.. Прикажи мне, я его в два счета… ликвидирую!.. Устрицын, держи меня за хлястик, иначе я за себя не ручаюсь!..

Бабер тоже очень взволновался.

— Постойте, погодите, товарищи!.. — засуетился он. — Погодите!.. Как же так? Пусть этот товарищ подойдет хоть немножко поближе… Что вы говорите, товарищ? Как так? Вы писали эту записку?

— Которую мы в бутылке нашли?… — взвизгнули Люся, Лева и Устрицын.

— В которой про жемчуг говорится? — всплеснула руками мама.

— Будьте добры, товарищи, — хлопотал Бабер. — Минуточку. Минуту внимания. Может быть, сейчас раскроется тайна. Великая тайна. Тайна нашей экспедиции. Тайна ошибок профессора Бабера…

Юноша, насколько позволило ему отчаянное переполнение зала, пробился вперед. Остановившись посредине прохода, он не без вызова поглядел на капитана и несколько смущенно — на профессора.

— Видите, молодой человек? По-турецки — бир йени адам? Видите? Перед вами здесь — Купип. Перед вами — самые хитроумные ребята Ленинграда… Обмануть вам их не удастся. Я призываю вас к серьезности и честности! Что вы скажете нам по поводу ваших полкило радия?

«Бир йени адам» виновато засмеялся.

— Да нет же, профессор Бабер… Там не было и речи о радии…

— Баберище, ты слышишь? — крякнул Койкин. — Там говорилось не про полкило радия. А про что, юный самозванец? Про что? Про фунт ячневой, что ли?

— Там же стояло: «полкило…» и все размыто, — пискнула Люся.

— Да, да… Потом: «ради…» и все размыто, — добавил Лева.

— Ребята, ну и что же из того, что все размыто? — вдруг, торопясь высказаться, закричал неведомый молодой человек. — Это же ничего не значит. Сейчас я вам все расскажу. Это мы с моим приятелем сделали. Мы построили в одном месте маленький радиопередатчик. В одной пещере, под землей. Мы изучаем, как радиоволны проходят сквозь землю. Мы по очереди туда приезжали. Один раз был дождь, я хотел оставить ему записку, побоялся сырости и сунул в бутылку. Наверное, ее снесло водой в речку, из речки в реку и донесло до вас. Но только там вовсе не говорилось про радий и полкилограмма. Там говорилось: «радиостанция» и «полкиловатта…» Вот честное слово…

— Допустим, допустим, почтеннейший товарищ! — взволнованно, но строго сказал профессор Бабер, жестом умеряя койкинский пыл. — Пусть так. Но почему же вы писали там про жемчуг и ондатр? Киловатт! Радиостанция! Пускай! Но жемчуг и ондатры? Откуда? — И он проницательно посмотрел на юношу из-под двух очков.

— Профессор! — взмолился тот. — Да в нашей области, в той, где мы работали, там же есть и жемчуг и ондатры… Ведь это же наша область. Уверяю вас…

Лицо Бабера приняло при этом вдруг очень лукавый оттенок. Усами он хитро поднял кверху нос. Бороду выставил на добрый метр вперед, горизонтально.

— Отлично! Очень хорошо! Превосходно! Допустим, — сладко сказал он. — Ну, а время? Время-то как? Почему у вас в начале письма стоит 22-е, а в конце 21-е… Или что-то в этом роде. Почему это так?

Тут крайняя растерянность и конфуз изобразились на оживленном лице неизвестного. Он смешно выпучил глаза, высунул язык, почесал затылок.

— Вот хоть убейте меня, профессор, этого не могу вам объяснить… Просто, не знаю… Я думаю… Я даже уверен… Это я так… По рассеянности…

Он не договорил своих слов. Никакой львиный рык не может сравняться с теми звуками, которые вырвались в этот миг из горла капитана Койкина. Он заревел так, что Люся Тузова, да и не она одна, задрожала мелкой дрожью.

— А-а-а! — рычал и скрежетал он зубами. — Ах, вот как! Так по твоей рассеянности мы на полюс летали! Это из-за твоей рассеянности Устрицын, бедный, — на что уж ненаглядный, по маминым словам, ребенок, — на парашюте вверх тормашками кидался? Нет, кончено, ко-он-че-но! Пустите меня! Дайте, я выну из него шпангоуты! Дайте, я сниму с него его бегучий такелаж! Дайте, я разберу его на отдельные мелкие детали! Устрицын, не держи меня! Это не поможет! Что? Что он говорит?

Шум, гам и грохот достигли небывалой силы и напряжения. Ничего не было слышно. Только кое-как до слуха сидящих на эстраде донесся один хитроумный голос:

— Дядя Койкин! А он говорит, что он тебя не боится!

Койкин снова засвистал в дудку.

— Почтеннейшие ребята! Уважаемые ребята! — взывал Бабер. — Успокойтесь! Один вопрос. Еще один вопрос к неизвестному товарищу. Последний вопрос. Скажите, товарищ, по какой же речной системе приплыла, по вашему мнению, эта бутылка к нам в Усть-Лугу? И как же зовут этот изумительный край, изображенный вот тут на карте? Эту сказочную, волшебную, неизмеримо богатую страну? Прекрасную страну?.. Страну сокровищ?

Неизвестный молодой человек с удивлением взирал то на профессора Бабера, то на бушующих вокруг него купипцев. Наконец, видимо, он решился.

— Профессор! Профессор! — закричал он. — Да ведь вы же эту карту вверх ногами повесили. Ну, наоборот! Переверните ее. Поглядите. Ведь это же — Ленинградская область.

В зале точно разорвалась бомба…

* * *

Да, это была карта Ленинградской области. Да, совершенно верно — та земля, над которой экспедиция Бабера, увлекаемая сильным ветром, проносилась в последний день своего пути, — она была нашей, советской, Ленинградской землей. Советской была река, где созревал и рос в перламутровых створках пресноводный северный жемчуг. Советскими были болота и тундры по ее берегам, те самые, среди которых, на удивление стариков-биологов, живет и теперь и размножается ничуть не хуже, чем в Канаде, дорогая мускусная болотная крыса ондатра, вывезенная советскими людьми из Америки. Советскими, нашими, родными были пологие, выглаженные ледниками прошлого холмы, и вырытые ими же озера, и бесценная шуба дремучих лесов, и серебряные потоки, вращающие роторы недавно построенных турбин. Богатые стада молочного скота, неисчислимые штабеля дров и леса, угольные копи и залежи алюминиевой красной глины, воды, переполненные рыбой, и спящие под снегом плодородные поля, на которых родится лучший в мире лен, — все это было в истинной стране чудес, в стране сокровищ, в нашей родной стране. Только лежала эта страна не за тридевять земель, не на девяностом градусе широты, не на стовосьмидесятом от Гринича меридиане. Она лежала тут же, рядом, под рукой, и все же хитроумнейшие купипские путешественники не узнали ее. Как ни стыдно им было, как ни горько, они не только не узнали ее — они даже и не предполагали, что она существует так близко. Иначе зачем полетели бы они искать жемчуг и ондатр невесть куда, на самый край света? Даже профессор Бабер… Впрочем, трудно с уверенностью сказать, что думал в эти минуты профессор Бабер. Во всяком случае, опустив на нос одну пару своих очков, держа вторую в левой и третью в правой руке, он стоял на кафедре и внимательно рассматривал очертания карты. Под его толстой, профессорской бородой играла тонкая академическая улыбка.

Зато Койкин — Койкин был буквально убит.

— Вот те и на! — растерянно твердил он. — Баберище, что же это такое? Да ведь нас теперь октябрята засмеют… Так сказать, находясь в докупипском возрасте… Бабер, прикажи считать, что это все вранье! Неужели мы зря летали? Неужели мы так и не нашли страны сокровищ-то…

Бабер думал. Потом, не торопясь, он повернулся к залу.

— А я склонен думать, — промолвил он, тщательно старым баберовским жестом разглаживая бороду, — а я, уважаемые товарищи ребята, склонен думать, что мы летали не зря. Вовсе не зря. Отнюдь! Мы не только нашли Страну Сокровищ, страну неисчерпаемых богатств, — мы нашли ее там, где искать порою не приходит и в голову, — у себя дома. О! Да, да! Как же! Теперь-то я знаю, почему я, профессор Бабер, ошибся, ломал себе голову над тем, где могут жемчуг и ондатры встретиться вместе. Это случилось потому, что я неверно думал. Я думал — в мире действуют, меняя его лицо, только все те же старые, неизменные, вечные стихийные силы. Я не учел самой новой из этих сил — той, которая сложилась, окрепла, выросла у нас на глазах. Она меняет нашу родину не меньше, чем ветер и вода, не менее плодотворно, чем солнце. Эта новая сила — большевистский разум, дружная воля всего нашего великого народа. Мы с вами летали долго и много. Но мы прилетели в конце концов в самое замечательное место мира — в Советский Союз. Не знаю, как вам, но мне кажется — мы летали не зря. Мы поняли теперь, как плохо мы знаем свою родину, как тщательно, как неустанно должны мы ее изучать… Нет, Койкин, мы не зря летали…

Койкин сидел, согнувшись, на стуле, уронив голову чуть ли не до колен. Но тут он сразу выпрямился.

— Не зря? — тотчас же громовым голосом громыхнул он. — Бабер! Верно? Не зря? Так и прекрасно! Так и великолепно! Вот, клянусь портом, пароходом и палубой! Здорово!.. А где же этот головорез? Тот, который нас так запутал? Дайте мне его сюда! Устрицын, да не держись ты за меня! Что вцепился-то? Дайте мне его сюда, — я его обниму и расцелую. Что? Что он там бормочет?

— Дядя Койкин! — сейчас же ответило из зала несколько человек. — Он не идет. Говорит — он тебя боится!

— Хо-хо-хо-хо! Ха-ха-ха-ха! — разразился жизнерадостный моряк. — Вот так чудак: когда я его испепелить хотел — он не боялся, а когда его целовать собираются — боится! Ну и оригинал! Ну, шут с ним! Ладно, Бабер. Кончай заседание. Скоро лето. Наверное, опять куда-нибудь полетим. Собираться надо.

* * *

На следующий день профессор Бабер подписал у себя в кабинете такой, самый, вероятно, длинный за все время

Приказ по Купипу № 2.

§ 1

Вернувшись из экспедиции, я приступил к подготовке следующей. Приказываю:

§ 2

Ввиду того, что экспедицией была найдена Страна Сокровищ, изобилующая жемчугом и ондатрами, но радий в ней нами еще не был обнаружен, всем истинным купипцам с наступающим летом заняться изучением и исследованием этой страны со всех интересных точек зрения. Там, где есть ондатры и жемчуг, найдется и радий и любые другие ценнейшие вещи. Надо только искать. И сообщать о найденном в „Костер“.

§ 3

Членам Купипа, а также и всем, желающим — высказать свои соображения по пунктам:

а) Хорошо ли и интересно ли была проведена первая Купипская экспедиция?

б) Стоит ли нам в будущем, 1939 году организовать другую такую же?

в) Куда нам в этом случае ехать, плыть или лететь? Возможности Купипа в этом отношении беспредельны.

§ 4

По дошедшим до меня сведениям, некие солидные десяти- и двенадцатилетние люди склонны считать Купип повестью для трехлеток, недостойной их чтения. Они пуще всего боятся, чтобы их не заподозрили в малолетии. Сообщаю: могут обратиться ко мне за удостоверением, дающим право числиться в преклонном возрасте. Непременное условие — ответить хотя бы на половину заданных в Купипе задач: ничего больше.

§ 5

Всем членам Купипа числиться с сего дня в отпуску и служебных командировках вплоть до вызова.

§ 6

Герб и значок Купипа изменить. Против мангусты нарисовать смотрящую ей в глаза ондатру. Усы ондатры, полагать в том роде, как у капитана П. Ф. Койкина.

Профессор В. О. Бабер. Ленинград.

Примечания

1

По-латыни — Большая Медведица.

Content

Лев Васильевич Успенский
КУПИП
или необыкновенные, неправдоподобные, невероятные, невозможные, но поучительные приключения, профессора В. О. Бабера, капитана П. Ф. Койкина, Николая Андреевича Устрицына, мамы и многих других во время, их путешествия по земному шару

Часть первая

Глава I. Да здравствует мнемоника!

Глава II. Таинственная бутылка

Глава III. Куда он полетел?

Глава IV. „Мама“

Глава V. „Шары-попрыгунчики“

Глава VI. Снова в путь

Часть вторая

В страну двойного дня

На островах Устрицына

Жемчуг и ондатры

Возвращение

Примечания