Алексей Синицын

Искусство скуки

www.napisanoperom.ru

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.

© А. Синицын, 2014

© ООО «Написано пером», 2014

«Скука – это время, отведённое нам, для примирения со временем».

(Вольтер. Из неопубликованных размышлений на унитазе).

Для сравнения, та же самая мысль:

Ре – Ля – Фа – До# – (ре-ми) –

Фа – (фа-соль-фа-ми) – [Ре]…

И.-С. Бах. «Искусство фуги».

«С какой бы скоростью ни ехал поезд, от скуки не убежать. Наоборот, чем выше скорость, тем глубже вязнет душа, как в болоте, в бездонной скукотище. Собственно, в этом и заключается главный принцип Скуки Как Она Есть».

(Если внимательно вчитаться в эти слова Мураками, то становится очевидно – явная чушь. Ни о каком «принципе» или сущности Скуки здесь речи не идёт. Он, просто, одновременно, любит и ненавидит систему японских железных дорог).

«Магнит ищет железо, так же как железо магнит. Но вскоре магнит пропитывает железо свой силой и мало-помалу железо становиться магнитом, и тогда они начинают отталкиваться»

(Вот это, о скуке! Из раннего Ремарка. Хотя, формально, данного слова здесь нет).

О певчих птицах:

«…Я несколько лет тому назад имел честь лично познакомиться с Вашим высокоблагородием в доме моего [господина] кузена, господина капельмейстера Баха, а ныне мне представилась желанная возможность письменно обратиться к Вашему высокоблагородию. Дело в том, что названный господин капельмейстер по возвращении прошедшим постом из Галле среди многих добрых вестей доложил своей драгоценной супруге и о том, что у Вашего высокоблагородия имеется коноплянка, каковая благодаря умелому обучению очень искусна в пении; а так как моя госпожа тётушка большая любительница этих птиц, я хотел бы сим осведомиться, не согласились бы Ваше высокоблагородие уступить ей эту певунью за небольшое вознаграждение и каким-нибудь надёжным способом переправить [сюда] оную…»

И. Э. Бах – И. Г. Хилле. – Лейпциг, июнь 1740 г.

О гордых и красивых птицах на букву «л»:

«Лебеди не едят марципана!»

Э. Т. А. Гофман. Щелкунчик и мышиный король.

О дидактической роли птиц в музыкальном воспитании:

«Алхимия музыки – такая же тайна, как математика, вино и любовь.

Возможно, мы научились ей у птиц…»

(С.Ружди. «Земля под её ногами»).

«Ни один нормальный человек не захочет умереть здесь и сейчас – страшно. Но, разве нормальный человек может всерьёз хотеть жить вечно? Рано или поздно его неизбежно настигнет скука. Поэтому, оставался единственный вариант – создать высокотехнологичный мир нестареющих вундеркиндов с перспективой всеобщей последующей отцифровки».

(Из «Стенограмм судебного процесса по делу технологов бессмертия»)

«Все люди разные, а все старики одинаковые»

(Интересная, но спорная мысль, внезапно пришедшая в голову моей маме в процессе тушения курицы).

«Очень тяжело быть лёгким, зато, как легко быть тяжёлым!»

(Аристотель. Трактат «О камнях»).

«Скука – это пространство, в котором нет места ни смеху, ни слезам. И то, и другое туда привносится по ошибке».

(Из записок Анри Ландаля).

И, наконец:

«Стремление человека к счастью также естественно, как желание полакомиться шоколадной конфетой. В смысле, наоборот».

(Из неопубликованных писем Джонатана Свифта к самому себе).

Contrapunkt № 1

Ковыряться в земле он никогда не любил, это ему ещё с детства надоело, а точнее сказать претило, ведь он родился и вырос в сельской провинции. А в сельской провинции ведь как? Если у тебя нет виноградников, то должны быть поля засеянные кукурузой, или коровы с овцами. Если нет коров и овец, то ты должен иметь, хотя бы птицу. Но, если ты не имеешь, ни виноградников, ни кукурузных полей, ни какой-нибудь маломальской живности, не занимаешься сыроварением или виноделием, то, по крайней мере, соблаговоли разводить орхидеи и лилии в своём собственном небольшом садике, иначе ты совсем уж маргинальный тип, и с тобой недоверчиво здороваются соседи…

«Что, и даже мельницы нет?! Как, зачем! Что значит, зачем? Ты, что же, бездельник, думаешь, булки и круасаны сами собой на деревьях родятся, только успевай срывать? Мельницы нужны, чтобы молоть зерно в муку, потом из этой муки… Не перебивай! Потом из этой муки делают тесто. А уж потом, из этого теста выпекают мягкий и вкусный крестьянский хлеб. Слышишь ты, дармоед? Хлеб! Чем же ты тогда занимаешься? Девок от скуки и безделья совращаешь что ли? Ну, что за человек такой, даже простую сельскую девку нормально совратить не может! На звёзды он любит смотреть в отцовскую подзорную трубу, видите ли, книжки читать! Стихи пишет… Стихами и мечтами сыт не будешь. И от звёзд, что проку, смотри на них не смотри…».

Короче, не любил он ковыряться в земле и всё. Но тут же совсем другое дело! Это не сорняки тебе полоть или землю в саду рыхлить, а настоящие археологические раскопки! Да, ещё где, в Древнем Китае! («Пассажиры, вылетающие рейсом в Древний Китай, просьба пройти на посадку. Повторяю…»).

Обычно археологические экспедиции брали подсобных рабочих на месте, из аборигенов, так намного дешевле выходило. Своих таскать – на одних авиабилетах разоришься. А тут друг Феликс расстарался, можно сказать, сам себя превзошёл: уговорил профессора Абенакра взять в археологическую экспедицию студента-филолога. Слыханное ли дело? Но Феликс был любимым аспирантом профессора, и к тому же обладал почти магическим даром убеждения. Уж, он к своим 25 годам девок насовращал на целое небольшое аббатство!

«Вы его не знаете, он ещё Вам Трою откопает!» – уверенно без тени сомнения на лице заявил Феликс своему патрону. «Теперь в Китае? – Язвительно отозвался профессор. – Один такой вот дилетант уже откопал, довольно, больше не надо!». Профессор не любил Шлимана, испытывал к нему даже некоторое чувство профессиональной брезгливости, но филолога взять всё-таки согласился (не знаю, что уж там ещё наговорил ему Феликс). С тем условием, что он, Феликс, лично ручается за то, что «этот человек никуда самостоятельно шагу не ступит, а, главное, не откроет ничего наподобие Трои!». На том и порешили: шагу не ступать, ничего не открывать – археология!

– Девчонки, конечно, так себе, «перекусить», – характеризовал Феликс своему другу, участниц будущей экспедиции, представлявших собой, главным образом, студенток-археологинь, а вот мадам Де’Кергье – тут он поджал губы и мечтательно закатил глаза в поднебесье.

– Кто такая мадам Де’Кергье? – Осведомился филолог, просто потому, что Феликс оставил ему место для вопроса своими взметнувшимися бровями и закатившимися глазами. Да, и не может человек вечно ходить с закатившимися под лоб глазами, это очень неудобно. – И потом, она же замужем.

– Замужем, провинция! – Снисходительно пожурил его Феликс. – Мадам Де’Кергье – это новоиспеченный доктор археологии, гордячка, красавица, Снежная Королева, скрывающая за своей внешней ледяной холодностью, – уж поверь моему намётанному глазу, – подмигнул Феликс, – бешеный темперамент! Да, помимо всего прочего, она ещё и баронесса, по мужу! Я давно к ней присматриваюсь, только всё как-то случая подходящего не было… – тараторил археолог, почти захлёбываясь собственной слюной, – а тут, представляешь! Преподаёт на соседней кафедре «Методологии обработки артефактов» – «белые воротнички». – Он язвительно скривил губы, как его учил делать это правильно перед зеркалом профессор Абенакр. – Точнее, белая блузочка, почти прозрачная, а под ней… В принципе, на этапе первичных раскопок ей и делать-то нечего. Но, похоже, сама судьба постучала в мою дверь: «Та-да-да-да!» – Археолог пропел из пятой Бетховена.

– А, что барон?

– Нет, я ему говорю про недосягаемые вершины, сверкающие ослепительной белизной, а он мне про какого-то мужа-барона! – Всплеснул руками Феликс. – Ты, что не понимаешь, что барон только придаёт всей этой заворачивающейся истории дополнительную пикантность?

– Так тебе надо было в альпинисты, а не в археологи. – Равнодушно сострил филолог.

– Скучнейшее ты существо, и зачем я беру тебя с собой, сам не понимаю? – Феликса распирало от собственных фантазий на тему мадам Де’Кергье, и он теперь артистически паясничал. – Но, ничего, за пару-тройку месяцев я сделаю из тебя человека! Население Китая составляет около одного миллиарда. Я тебе лично выберу из, примерно, пятисот миллионов китайских женщин, какую-нибудь экзотическую подружку. – При этом Феликс изобразил кроличьи зубы и раскосил пальцами глаза, желая, по всей видимости, показать, что каждому в этом мире своё.

– Баронесса даже не посмотрит в твою сторону, когда познакомится со мной. – То ли в запальчивости, толи просто так брякнул филолог.

Феликс, аж поперхнулся слюной, в достаточном количестве выделившейся, благодаря полёту его разыгравшейся фантазии.

– Ты это серьёзно? – Он смотрел на друга, как на пустынного варана, заявившего о своей готовности немедленно покорить Эверест.

– Хочешь, на спор? – В Феликсе проснулся леопард со страстью к карточной игре.

– Из двух спорящих, один всегда подлец, другой – дурак. Не хочу чувствовать себя подлецом, но, как отказать себе в удовольствии увидеть тебя в дураках? – Филолог старался быть, как можно более саркастичным. – Одну глупость ты уже совершил. Если бы ты не заикнулся о пари, я бы никогда не позволил себе перейти дорогу своему доброму другу, даже, если бы баронесса показалась мне чрезвычайно милой и привлекательной, но ты сам толкнул меня на этот путь, не сулящий тебе ничего, кроме позора и падения в собственных глазах. Увы, мне остаётся только принять этот безумный вызов.

– Меньше слов, девственник! – Феликс был убеждён, что безумные речи слышит сейчас именно он. – Я-то уверен, что ты до сих пор путаешь petting с пудингом. На что спорим? – Археолог небрежно протянул руку, всем своим видом давая понять, что размер ставки его абсолютно не интересует, в виду абсолютной невозможности проигрыша.

– А, если ничья? – Сморщил лицо филолог.

– Ничья? – Криво усмехнулся Феликс, продолжая стоять с протянутой рукой, другой, в тоже время, почёсывая затылок. – Ничья, значит ничья! Значит, никто не проиграл. Только это тебя и может спасти, сосунок, хотя и чисто теоретически. Решайся! – Он нетерпеливо встряхнул своей правой рукой.

– Желание! Проигравший, исполняет желание. – Филолог сделал свой выбор.

– Да, понял я, понял. – Они крепко, как два гаучо сцепились руками и взглядами. – Ты даже не представляешь, хлюпик, что я для тебя придумаю. – Зловеще улыбаясь, выдавил Феликс.

– Ты лучше придумай что-нибудь оригинальное для баронессы, а то, от твоих стандартных приёмчиков её стошнит в первый же день!

– Не учи, учёного! – Огрызнулся аспирант. – Совет новичкам, чтобы не так скучно было играть: никогда не делай ставку на первый день!

– Новичкам, всегда везёт!

– В картах, но не в любви!

Настоящие гаучо давно бы просто достали ножи и изрезали друг друга в лохмотья, впрочем, о настоящих гаучо все знают только по книжкам.

Баронессу филолог увидел только в аэропорту, когда регистрация рейса на Пекин уже шла полным ходом. С девочками-бутербродами, впрочем, довольно милыми, он успел познакомиться раньше на научном собрании экспедиции, которое устроил профессор Абенакр.

– Ну, наконец-то, Франсуаза! Я уже начал волноваться. – Профессор последние полчаса, каждые 5 минут нервно поглядывал на часы.

– Простите, что заставила нервничать Вас, дорогой профессор! Машина, представьте себе, заглохла буквально за пару километров до аэропорта. Люк, наверное, до сих пор возится с ней, а мне пришлось ловить попутку, чтобы не опоздать. Бонжур. – Она быстрым и лёгким рукопожатием поздоровалась со всеми членами экспедиции.

При упоминании мужа, Феликс бросил на своего друга многозначительный и насмешливый взгляд обнаглевшего от собственной ловкости и безнаказанности Кота в сапогах.

Филолог, в свою очередь, не заметил в ней той ледяной холодности, которую Феликс, должно быть, просто выдумал или, которую, как минимум, преувеличил, с целью придать, как можно большее значение своему будущему триумфу. Так, побеждённые драконы в рыцарских историях всегда оказывались, по меньшей мере, раз в 5 крупнее, чем они были на самом деле. «Но, ведь наши замыслы совсем не рыцарские, скорее, совсем даже наоборот» – думал филолог, когда смотрел ей в глаза и пожимал её руку. Рука её была нежной и энергичной, одновременно, а взгляд её серых глаз излучал ясное и умное, но слегка ядовитое спокойствие.

– Ну, что теперь ты убедился, что этот орешек тебе не по зубам? – Насмешливо спросил Феликс, ставя свой багаж на роллерную ленту.

– Орехи только дураки колют зубами, для этого есть иные средства.

Обмен колкостями периодически вспыхивал вплоть до самого приземления в международном аэропорту Пекина.

Поскольку сумасшедшего профессора Абенакра (а в том, что профессор, мягко говоря, немного не в себе, филолог смог убедиться уже в первые дни экспедиции) интересовал исключительно поздний сунский, то есть, непосредственно, домонгольский период на территории северных провинций, сказочный «Древний Китай» оказался скучной голой полупустыней, с постоянно дующим в одном направлении нудным, песчаным ветром. К тому же, профессор окончательно рассеял все его романтические грёзы, унизительным назначением на кухню, в качестве бессменного помощника, периодически сменяющих друг друга археологинь. Девчонки, по два дня должны были готовить на всех членов экспедиции нехитрую пищу, а потом снова погружались в раскопки. А его археология теперь сводилась к снятию сажистого слоя с изрядно закопчённых котелков и к отдраиванию сковородок эпохи первых альбомов «Rolling Stones». А ещё нужно было растапливать кизяком, сложенную одним ловким китайцем в течение всего одного дня глиняную печь, и таскать привезённые фляги с водой.

– У тебя каждые два дня новенькая! Лучшего себе и представить невозможно. – Подтрунивал над ним Феликс, начиная уже как коршун, заходить сужающимися кругами над баронессой.

Положение студента показалось ему сначала отчаянным, если не сказать безнадёжным, не смотря на то, что некоторые девочки археологини проявляли к нему нескрываемый женский интерес. Но, постепенно он стал осознавать, что всё не так плохо, как выглядело на первый взгляд. Франсуаза не принимала никакого непосредственного участия в подготовительных работах, в отличие от Феликса, пропадавшего в «яме» с рассвета до захода Солнца. Студент недоумевал, что она здесь делает? Баронесса легко могла прилететь на место раскопок гораздо позже остальных, так как её функция заключалась в регистрации и обработке данных экспедиции. Она была также специалистом по датировке. А эти данные, то есть археологические находки нужного периода, должны были, как он понял из разговора с ней профессора, появиться никак не раньше, чем через месяц. Нужно было по всем правилам археологической науки (а не так, как Шлиман!) докопаться до нужного культурного слоя. Что касалось находок в поверхностных слоях, относящихся, таким образом, к более поздним эпохам, то они, по договору, просто передавались китайским коллегам. «Неужели проныра Феликс был прав, – думал студент, – а она просто скучает и жаждет любовных приключений?».

Да, Франсуаза явно скучала днями в своей полевой куртке с капюшоном на однообразном ветру, и постоянно что-то записывала в кожаный блокнот. Порою, она, о чём-то подолгу разговаривала с профессором на окраине размеченного для археологических изысканий, всё углублявшегося прямоугольного раскопа. И тогда в разговор умело встревал, появлявшийся внезапно из глубины, как из метафорической Преисподней, Феликс. А иногда, баронесса в одиночку уходила куда-то почти за горизонт, к виднеющимся вдали бурым песчаникам, и тогда студент долго смотрел ей вслед, продолжая чистить котелки или отмывать грязную посуду.

Вечерами все собирались у костра. Это было хорошее время! Даже нудный, однообразный ветер, казалось, немного стихал, чтобы послушать, как вдохновенно Элеонора поёт баллады Joan Baez. Филолог мог отдохнуть от своих однообразных дневных трудов, сидя на раскладной походной табуретке, и, поглядывая на свои любимые звёзды, коих в пустыне всегда больше, чем где бы то ни было. Когда Элеонора замолкала, чтобы немного передохнуть, на смену ей приходил неутомимый Феликс, пытающийся заполнить собой в эти минуты не только музыкальные паузы, но и, если получится, всё межзвёздное пространство. Он, с молчаливого согласия, всех членов экспедиции, сразу же, с первых дней, возложил на себя обязанности «души компании». Поэтому, считал возможным импровизировать в стиле развязного городского конферанса, трещать без умолку и травить какие-то двусмысленные анекдоты, чем вгонял в лёгкое смущение не только дам, но и самого профессора Абенакра. Но, в итоге, всё ему сходило с рук.

По глазам и улыбке баронессы студент понял, что она присоединяется к общему мнению: Феликс остроумный и невероятно притягательный молодой человек. Гнедой вырвался вперёд на добрые полкорпуса! Нужно было что-то срочно предпринимать. А ещё, Боливар не вынесет двоих! Филолог прокашлялся в кулак, и попросил у Элеоноры в один из вечеров гитару. Когда он начал, нудный ветер вдруг совсем стих, а звёзды опустились внезапно так низко, что искорки от костра, взлетавшие вверх, легко могли присоединяться к ним, тоже становясь звёздами…

– Неплохой ход, судомойка. – На ухо шепнул ему Феликс, сдавая для мытья на следующий день после завтрака свою грязную миску, и кружку с остатками кофейной гущи. – Но не думай, что крепости берутся кавалерийским наскоком! Для этого нужно владеть искусством длительной осады. А ты, как все, утончённые натуры нетерпелив. – Феликс постучал по его плечу указательным пальцем.

– Некоторым, действительно, приходиться подолгу осаждать крепости – это правда. Но, история знает случаи, когда иным крепостные ворота довольно скоро открывались изнутри! – Тайное состязание в уничижительном остроумии продолжалось.

– Ну, ну. – Феликс похлопал друга и соперника по плечу, и побрёл в сторону раскопа.

Филолог остался наедине со своими немытыми кружками, мисками, и с метафорическими размышлениями о пустынности человеческого бытия, поэтому даже не заметил того, что Франсуаза сегодня вышла из-за стола последней, обычно она приносила свою посуду где-то в середине общего потока (быстрее всех ели китайцы).

– Вы ведь немного маг, не так ли? – Спросила она из-за спины, когда он готовил свой обычный «мыльный раствор» в подогретой воде.

Он узнал её по голосу, и понял, что оборачиваться ни в коем случае сейчас не нужно.

– Скорее, алхимик. – Показал он через плечо одну из заляпанных говяжьим жиром мисок.

Баронесса сама обошла его и встала напротив.

– Вы ведь пели свои песни? Они чудные. – Она помолчала, – И Вы чудный.

Филолог решил, что дальше разговаривать с ней не поднимая глаз, будет уже совсем неприличным. Баронесса смотрела на него как тогда в Ля Бурже, при первой встрече – просто и ясно, только сегодня в её взгляде не было, подмеченного им лёгкого привкуса яда, теперь в нём он заметил живой интерес, какой испытывают друг к другу только теплокровные существа.

– И, вот результат. – Усмехнулся он, кивнув на гору грязной посуды.

– Я поговорю с профессором. – Немного озабоченно сказала она.

– О чём? – Студент решил твёрдо держаться легкой иронии в разговоре с ней.

– О звёздах, падающих в костёр, и об искорках, вырывающихся из костра и становящихся звёздами.

Она шутит? Но баронесса говорила абсолютно серьёзно. «Всё начинается с жалости» – с жалостью к себе подумал филолог.

– Стоит ли беспокоить профессора по таким пустякам?

– Вы напрасно думаете, что Абенакр самовлюблённый полусумасшедший идиот. Вы его просто совсем не знаете.

Она была права вдвойне. Это нужно было признать. У него действительно сложилось о профессоре приблизительно такое мнение, притом на основании самого поверхностного знания о нём. Но лучше, видит Бог, он профессора знать не мог.

Через пару дней, филолог, благодаря замолвленному за него баронессой словечку, уже вовсю орудовал в периметре киркой и штыковой лопатой, под чутким руководством Феликса, и под неусыпным наблюдением профессора Абенакра.

«Спину не гнуть! Если неудобно, лучше сядь». – Покровительственно наставлял его Феликс. (Кирка с непривычки давалась тяжело). С лопатой дело обстояло несколько лучше, поэтому Феликс, большей частью, молчал, но тогда в его образование в области практической археологии включался сам профессор, стремясь добиться от филолога идеальной биомеханики: «Дай покажу, как нужно выбрасывать породу на поверхность. – Абенакр выхватывал из его рук лопату, отодвигал в сторону девушку перетиравшую землю, и энергично, по-молодецки врезался в грунт, не доводя 2–3 сантиметра до верхней кромки «штыка», давал перетереть землю, и затем делал длинное церемонное движение лопатой вверх, как будто вздымал государственный флаг. – Понял? Не хватало, чтобы у меня здесь кто-нибудь надорвал спину! Феликс, научишь его правильно затачивать инструмент. Это не лопата, а чёрт знает что!». Профессор отходил, вытирая руки своим носовым платком. «Не забываем после каждого штыка, чистить и ровнять грунт в квадрате! Работаем в одном темпе. Ориентируемся по соседу слева» – Абенакр больше голосил для порядку, все и так неплохо представляли, что нужно делать. Расчисткой занимались исключительно женские руки археологинь.

Она тоже по нескольку раз в день заглядывала внутрь периметра, лишний раз убедиться, что её протеже делает успехи. Феликса явно раздражало такое внимание с её стороны к достаточно случайной здесь, по его мнению, персоне филолога. И потом, всё благодаря кому?! А иногда, она сама лихо спрыгивала на дно раскопа, чтобы осмотреть и ощупать почву, и что-то обсудить с профессором, или перекинуться несколькими словами со студентками. Ни с ним, ни с Феликсом баронесса в часы работы не заговаривала. Единственное о, чём он жалел, так это о том, что не имел теперь возможности подолгу наблюдать за её одинокими прогулками на горизонт.

Метр за метром, слой за слоем дни шли своей довольно скучной и однообразной чредой, если не считать вечерних посиделок, в программу которых он был теперь включён, с общего единодушного согласия, наряду с Элеонорой, Феликсом, и ещё парочкой китайцев. Китайцы играли на каких-то нехитрых трёхструнных музыкальных инструментах, и гнусаво пели свои протяжные песни, звучащие в незнакомом европейскому уху третьем ладе. Однозначно отнести их к мажорным или минорным музыкальным творениям не представлялось никакой возможности.

Наконец, баронесса додумалась уговорить Абенакра, настроить свой транзисторный приёмник, который тот приволок с собой из Парижа, на британскую музыкальную волну, вещающую из Гонконга, и, таким образом, в программе вечернего отдыха к немалой всеобщей радости появились танцы.

– Ну, теперь держись, песенки закончились! – Ехидно предупредил друга Феликс.

– Моя главная песня, ещё не спета! – Невозмутимо парировал филолог.

Дальше, все за исключением Абенакра энергично пустились в пляс, даже китайцы, которым за это местные партийные власти могли хорошенько дать по шапке – года четыре трудовых лагерей, без суда и следствия. Но, вроде всё обошлось.

– Поёте вы лучше, чем танцуете. – У баронессы слегка сбилось дыхание, и от неё веяло тёплым хлебом, вперемешку с тонким амбре дорогого парфюма.

– Вы всегда и всем говорите правду, мадам? – Филолог был намного моложе, но и его голос после быстрого рок-н-ролла звучал несколько нетвёрдо.

– Нет, своему мужу я часто лгала, а ещё раньше своей матери, а вот отцу, представьте себе, никогда. – Она легко щебетала и обмахивалась «батистовым платочком».

«Похоже, дело сдвинулось с мёртвой точки» – подумал он и поискал глазами Феликса. Тот рассказывал что-то смешное двум студенткам, держа их по обе стороны от себя и приобнимая за плечи.

– Значит, у вас нет принципов, одни только обстоятельства? – Он и сам не понимал, зачем дерзит ей, его сознание раздваивалось между откровенностью баронессы и странным поведением Феликса. Что он ещё такое задумал?

– Феликс Ваш друг, так ведь? – Баронесса не удостоила его ответом, она ведь была баронессой, хоть и по мужу, да и просто взрослой и умной женщиной.

– Да, это благодаря ему я здесь, и имею счастье видеть Вас. – («Боже, что за старомодную высокопарную чушь я несу?»).

Баронесса могла бы просто от души рассмеяться, но она только слегка улыбнулась и посмотрела на него, как на милого чудящего ребёнка.

– Вы такие разные. – Думая о чём-то своём сказала она. – У меня тоже была в студенческие годы одна подруга. Никто не понимал нашего союза. Так, часто бывает… Но, мы с ней никогда не соперничали. – Баронесса слишком резко вскинула голову, чтобы её последние слова могли оказаться случайными и имеющими проходное значение.

Неужели она о чём-то догадывается? Теперь коршуном филолог представил не Феликса, а её. А они, просто два мелких грызуна, не видящие ничего дальше нескольких метров в округе, но, однако же, уверенно, строящие планы на долгую и счастливую жизнь на своей уютной полянке, в то время, как…

– Наверное, всем молодым людям в этом возрасте свойственно соперничество. – Он решил, что лучше немного отступить, не давая противнику зайти к себе в тыл.

– Но ведь, ты сам понимаешь, что это глупо. – Она впервые сказала ему «ты».

– Что глупо, природа? Ведь соперничество заложила в нас природа. Если она глупа, то мне не стыдно быть глупым.

– Я ничего не сказала о стыде, а только о глупости. – Уточнила баронесса, поправляя свои густые пшеничные волосы. – Скоро мы опустимся на нужную глубину, и у меня будет много работы.

Она вдруг сменила тему, или нет, тема оставалась прежней, гадал он.

– Да, а я вновь буду мыть посуду, или томиться от безделья в этой пустыне. – С грустью вздохнул филолог, озираясь вокруг.

– Вряд ли ты здесь оказался случайно, и дело здесь вовсе не в Феликсе.

– А в ком, или в чём дело? – Филолог почувствовал, что сейчас что-то должно произойти, и поэтому, немного напрягся и выпрямился всем телом.

– Посвети ка мне лучше своим фонариком, я забыла у себя одну нужную вещь.

Он прекрасно знал, что в своём голубом «шамаханском» Шатре баронесса жила одна…

Через двадцать минут они вернулись на разгорячённую «танцплощадку», но Феликс, конечно же, заметил их отсутствие. Вид у него был озабоченный, если не сказать растерянный. Теперь, наоборот, две студентки щебетали ему что-то в оба уха и смеялись, а он только рассеяно кивал головой.

– А я тебя недооценил, дорогой друг. – Мрачно процедил Феликс, когда профессор выключил свой транзисторный приёмник, и объявил об окончании сегодняшнего всеобщего веселья (дисциплина в полевых условиях, прежде всего!).

– Ты недооценил её. – В голосе филолога не слышалось прежней колкости и полемического задора, а только умиротворение и усталость.

– Что, я был прав, хороша? – Феликсу ничего теперь не оставалось, кроме, как спрашивать о таких вещах.

– Для меня, даже слишком. – Ответил филолог, старательно обходя звёзды, снова спустившиеся очень низко. А со стороны можно было подумать, что его немного покачивает.

– Вас не поймёшь, то недостаточно, то даже слишком. – Проворчал Феликс, не став уточнять, кого он имел в виду под «ними». А студент спрашивать не стал, ему просто хотелось спать.

– Ну, так каково же будет твоё желание? – Археолог внезапно остановился.

В случае своей победы он, несомненно, придумал бы что-нибудь довольно унизительное, но не слишком обременяющее своего друга. Чего ждать от этого чудака, которому, странным образом повезло с баронессой, Феликс не представлял, но втайне надеялся на его снисходительность. А точнее, даже на простодушие.

– Я ещё не решил, – усмехнулся филолог, – дай немного подумать.

– Вот подозревал я, что «тихоня» – это только твоя маска, за которой скрывается, алчущее утончённой жестокости коварное чудовище. О, как я был слеп, наивный! – Феликса немного отпустило, он смирился с поражением, и теперь делал размашистые театральные жесты.

– Ты был ослеплён сиянием собственных былых побед над провинциальными пастушками, но решил, что смог окончательно разгадать тайну Женщины! Именно эта самонадеянность тебя и подвела. А я тут вовсе не причём.

– О, да, конечно, ты здесь не причём, и умываешь руки. – Феликс изобразил, как филолог с брезгливым выражением лица моет грязную посуду.

– Вот, я же говорю, ты заносчив и высокомерен, и снова допускаешь одну и ту же ошибку!

Этот полушутливый спор двух друзей мог продолжаться до бесконечности, не смотря на очевидную усталость обоих, если бы они просто не оказались возле своей армейской палатки, трепещущей на ветру, которую они делили ещё с четырьмя студентами-археологами. А их в суть препирательств никто, разумеется, посвящать не собирался.

Ещё через два дня кирка одного из китайцев стукнулась в останки черепичной многоступенчатой крыши на расчётной глубине.

– Стоп машина! – Скомандовал профессор Абенакр, сложив ладони рупором, так, чтобы его было слышно всем на раскопе. – Приехали!

Теперь ни единого следующего «штыка» делать не полагалось. Копка закончилась, наступало время тонкой скрупулёзной расчистки.

Баронесса прервала свои записи в кожаном блокноте, и пошла к тому месту, в котором произошла первая долгожданная встреча с разыскиваемой эпохой Сун. Накануне филолог узнал, что помимо специальных заметок она рисовала там забавные карикатуры, в том числе на профессора Абенакра. А помимо всего прочего, он нашёл там и себя – египетского раба, стонущего под гнётом, указующего чиновника или жреца Феликса.

– Можешь возвращаться на кухню, или лететь в Париж, профессор к расчистке всё равно тебя не допустит. – Феликс не то, что бы злобничал, просто устало констатировал факт, вытирая пот со лба.

– Я ещё ничего не пожелал. – Напомнил филолог, уже собираясь с силой воткнуть лопату в землю, но вовремя спохватился.

– Ты просишь невозможного. – Феликсу давно хотелось курить, но в раскопе это категорически запрещалось, нужно было подниматься на поверхность. – Пойдём. – Он направился к лестнице.

Китаец попал своей киркой в какую-то сунскую черепицу, аккурат, к обеденному перерыву, будто выцеливал.

– Ты знаешь, я вот, что решил, – сказал вдруг филолог, пережёвывая овощное рагу с бараниной, – если ты не хочешь учить меня расчистке, я напрошусь в ассистенты к Франсуазе, а желание останется за мной. – Он с преспокойным и невозмутимым видом отхлебнул компота.

– Ну, ты жук! – Изумился Феликс негромко, так, чтобы не слышали остальные.

– А ты думал, ты один такой, ха! – Резко выдохнул студент, так, чтобы некоторые остальные тоже могли его слышать.

– Ты не понимаешь, это правда, невозможно! – Приглушённо шипел Феликс.

– Говорю тебе, я и не настаиваю, а просто прибегну к помощи Франсуазы. – Он допил одним глотком компот, и демонстративно встал из-за стола.

Филолог был в шатре баронессы, пока всего только один раз. На следующий день, точнее вечер, после того, что между ними произошло, он рассчитывал на естественное продолжение, и молился, чтобы, не дай Бог, с транзисторным приёмником Абенакра не случилось каких-нибудь неприятностей. Молитвами многих, профессорский приёмник, как и вчера, чувствовал себя превосходно, выжимая из себя, всё, на что был способен – метров на 200 звука. Но Франсуаза, как и накануне, охотно танцевавшая вместе со всеми на гребне гонконгской волны, ограничилась на прощание поцелуем и пожеланием спокойной ночи. Правда, нужно сказать, что этот поцелуй она дарила ему долго и страстно, сопровождая его тихим и жадным стоном.

– Никогда не торопи женщину – сказала она, когда их губы разлепились.

Он, вроде, и так, не смел ни на чём настаивать, и торопился разве только в своих мыслях и чувствах. Но, видимо, Франсуазе граница между внешним и внутренним казалась весьма условной, а может быть, для неё этой границы никогда не существовало. Она провела по его щеке своей мягкой ладонью, а он даже успел её наспех поцеловать. Но Франсуаза тут же упорхнула к себе, оставив его одного посреди распростёртой китайской ночи. «Никогда не торопи женщину» – эхом напоминали ему звёзды, когда он неторопливо брёл в пропахший табаком и потом брезентовый мир шестерых, опьянённых животным голодом и свободой бескрайнего пространства мужчин.

– Хорошо, – сказала она, – выслушав его тревожные предчувствия по поводу своей дальнейшей участи, – я беру тебя под своё крылышко. – При этом она показала ему крылышко и весело засмеялась. – Я, похоже, окончательно поссорю тебя с Феликсом, да? – Франсуаза негромко журчала, как единственный в округе, выбивающийся на поверхность подземный источник, давая этим немолчным звуком ему надежду на продолжение жизни в суровой и равнодушной пустыне. Филологу захотелось подхватить её на руки, но сейчас это было совершенно невозможно.

– Потерпи немного, – сказала она, едва заметно дотронувшись до его руки, и обласкав взглядом. А потом решительно зашагала в сторону раскопа.

Терпеть и вправду пришлось не много. Во-первых, Франсуаза за пять минут решила вопрос его дальнейшей судьбы. (Абенакр, похоже, ей абсолютно доверял). А, во-вторых, он в тот же вечер снова оказался в её роскошном царственном шатре, и довольно надолго…

– Ты видел?! В тринадцатом квадрате, ваза! – Феликс, как хорошая охотничья собака, которая забывает себя, когда выходит на след, радостно тряс студента, казалось, позабыв о его «чёрной неблагодарности» и о своём досадном поражении.

– Нет, я с Франсуазой занимался расчисткой монет. А потом её куда-то позвали. – Студент, как будто ещё не совсем проснулся. Видимо процедура расчистки действовала на него, как сильнодействующее умиротворительное.

– «Куда-то позвали», – передразнил его Феликс, – плохо смотришь за своей птичкой. Смотри, я ведь могу и реванш взять! Шучу, шучу. – Он добродушно хлопнул друга по плечу.

– Понимаешь, старина, я не первый год ковыряюсь в земле! – Не забыл напомнить Феликс, кто он такой, когда они двинулись в сторону раскопа. – Но, чтобы в таком виде сохранилась ваза из тонкого фарфора 12 века, вижу впервые! Такое ощущение, что она просто когда-то давным давно зависла в воздухе, а потом постепенно законсервировалась. Представь себе, горели и рушились жилища, погибали люди, скакали монголы. – Феликс даже изобразил для наглядности скачущего бешеного всадника. – А вазе, хоть бы хны, как заколдованная! Целая и невредимая. Да, что там говорить, я сам видел, как у Абенакра от возбуждения тряслись руки. На это, ей богу, стоит взглянуть! Тем более, твоя птичка уже там. – Феликс, всё-таки не удержался от привычной насмешки.

– Помнится, она ещё недавно была ослепительно сияющей недосягаемой горной вершиной! Снежной Королевой! – Замечание было вполне резонным. Как это недосягаемая вершина, или королева могут за несколько дней превратиться в обыкновенную птичку?

– Ладно, не пыли. Это я так… Ты желание придумал? Или ты надеешься, что я соглашусь оставаться твоим должником всю оставшуюся жизнь?

– Будет тебе желание. – Отмахнулся филолог (какие ещё желания могли быть у него рядом с Франсуазой?).

– Сегодня! – Настаивал Феликс.

– Не беспокойся, до полуночи император объявит свою волю. – Он тоже хлопнул Феликса по плечу.

– Ловлю тебя на слове.

– А вазу эту просто специально в землю зарыли, от монголов. Детективы хреновы! – Студентишка откровенно насмехался над ним.

– Вот, откуда ты взялся на мою голову такой умный, а? – Археолог готов был дать выскочке хорошую наставительную затрещину.

– О, а как я туда попал!

Увиденное заставило его, на какое-то время забыть даже о Франсуазе. Он никогда прежде в своей жизни не встречал ничего подобного. И дело было вовсе не в красоте. В особом войлочном тереме, служившим в качестве склада для найденных древностей, на покрытом суконной материей столике стояла… лучше сказать, стояло – нечто, всем своим непередаваемым одиночеством, изяществом и беззащитной хрупкостью, существовавшее, буквально, вопреки всему иному, всему, что он знал прежде. Профессор Абенакр собственноручно перенёс её в махровом полотенце, как малое дитя и с величайшей осторожностью водрузил на постамент для всеобщего обозрения. Приближаться к удивительному созданию ближе, чем на метр профессор категорически запретил, и лично строго следил за выполнением своего распоряжения, касающегося безопасности находки. Ведь она, – филолог заметил, что «существо» было, несомненно, женского пола, – могла разбиться даже от малейшего порыва ветра, перестать существовать от чьего-нибудь нечаянного чиха. Ему показалось, что ваза, не смотря на тридцатиградусную жару до сих пор, немного дрожит, то ли от страха, то ли от смущения, а может быть от ощущения собственной зыбкости в нашем грубом и жестоком мире. Феликс тоже глядел на неё, профессионально затаив дыхание.

Ни с чем подобным ему не приходилось ещё сталкиваться. О таком он читал только в книжках. Ваза будто захватила его целиком своей утончённой и невероятно притягательной беспомощностью, за которой, однако же, чувствовалась незримая сила её пробудившейся древней власти. И ничего с этим поделать было невозможно. Она не обольщала и не манила, не привлекала своим стыдливым смущением, и не кокетничала, она молчала, ничего не прося и не требуя. Безучастная к шумным восторгам, и к восхищённому молчанию, равнодушная к победам, она была просто не от мира сего, и этого было достаточно, чтобы он теперь думал только о ней.

Выйдя из палатки, студент, не помня себя, пошёл в сторону бурого песчаника на горизонте, туда, куда часто ходила Франсуаза.

– Ты куда? – Крикнул ему в спину Феликс.

Но тот ничего не ответил, только сосредоточенно смотрел на единственную природную возвышенность в обозримом пространстве и упрямо двигался в сторону горизонта против, пытающегося будто бы уберечь его от какого-то необдуманного поступка ветра. Феликс махнул рукой. А когда развернулся, то увидел, что Франсуаза тоже пристально наблюдает за удаляющейся фигурой его чудаковатого друга. Их взгляды встретились, на лице баронессы он прочёл явную озабоченность и тревогу.

Филолог вернулся только к ужину. Ел сдержанно, молча, как человек что-то про себя твёрдо решивший. Феликс косился то на него, то на баронессу. Она тоже выглядела так, словно на что-то решилась. Археолог удивился, найденной им этой, едва заметной, но существенной разнице в их лицах. «Заговорщики шизанутые» – подумал он, и даже не подозревал, насколько впоследствии оказался прав.

– Ты хотел, чтобы я объявил сегодня о своём желании? – Спросил студент, подойдя к Феликсу после ужина, и отведя его в сторонку.

– Ну? – Феликс насторожился, чувствуя, что сосредоточенная серьёзность его друга ничего хорошего в дальнейшем не предвещает.

– Я хочу её. – Упрямо выговорил филолог в свои запылённые, уже довольно поистрепавшиеся кроссовки.

– Кого? Баронессу? – Удивился Феликс. – Она и так твоя!

– Да не ори ты. – Процедил студент, и огляделся вокруг, пытаясь определить, не слышал ли кто их. – Не баронессу. Феликс, моё желание – ваза. Я хочу вазу.

С минуту археолог смотрел на своего друга, как на человека явно не в себе, определённо тронувшегося умом. Тот упрямо водил ногой по песку.

– Тебе, что солнцем голову напекло? Перегрелся? Пойди в душ, охладись немного. Соображаешь, что ты несёшь?

– Значит, ты отказываешься платить по счёту? – Он всё также смотрел вниз на свою, живущую отдельной жизнью правую ногу.

– Послушай, псих! – Феликс с силой встряхнул его. – Мы так не договаривались. Ты требуешь от меня пойти на абсолютно бессмысленное преступление! Разве ты не знаешь, что все артефакты, найденные в целости и сохранности, должны быть переданы китайской стороне? – Он опять встряхнул студента. – Не знаешь?! Полтора десятка китайцев видели её своими раскосыми глазами! Да, они нас в порошок сотрут. А больше всех достанется, знаешь кому? – Феликс поднял его голову за подбородок, чтобы заглянуть в глаза. – Больше всех достанется твоей подружке Франсуазе, потому, что именно она несёт персональную ответственность за сохранность найденных ценностей. Одно дело, наспор поиметь холёную бабёнку, другое – подставить её, да ещё так, что неизвестно, чем всё это для неё закончится! Ты просто не знаешь китайцев, мой юный друг. Они расстреливают за случайный переход их государственной границы. Здесь, кстати, совсем рядом Монголия, может, хочешь проверить, правду я тебе говорю или нет?

– Если вазу нельзя вывести целёхонькой, то её нужно разбить, как будто это произошло случайно! Ну, всякое же бывает. А потом, во Франции её можно снова склеить. – Студент ухватил Феликса за руку, и теперь сам искал его взгляда.

– А свидетели? Я же говорю, китайцы устроят по этому поводу настоящее полицейское расследование! Вся экспедиция пойдёт прахом. Нет, я отказываюсь в этом участвовать. – Феликс брезгливо отдёрнул свою руку. – Слышишь, отказываюсь! Придумай, что-нибудь другое, и выбрось эту безумную идею из головы. Иначе, я сам всё расскажу профессору. Так и скажу: «Дорогой профессор Абенакр, Вы как в воду глядели. Я ходатайствовал перед Вами за сумасшедшего, способного принести экспедиции одни неприятности. Да, что там, просто одним махом погубить всё дело!».

Феликс зашагал прочь, соображая, что, может быть, стоит обо всём рассказать профессору прямо сейчас. Но, если так разобраться, какие у него доказательства преступных намерений его друга? Ваза пока что, слава Богу, цела, а сам филолог находится под покровительством мадам Де’Кергре. В её лице Феликсу никак не хотелось наживать себе врага. «Может она, о чём-то догадывается, и сама вправит мозги этому идиоту» – с надеждой подумал он, вспоминая её встревоженный взгляд, виденный им сегодня днём.

«Когда о чём-то хочешь поговорить приватно в пустыне, всегда нужно учитывать направление ветра».

Филолог вздрогнул от неожиданности. Он стоял один на ветру ссутулясь, запустив руки в карманы, и не заметил, как к нему сзади, бесшумно, сумеречной тенью приблизилась она.

Неужели она всё слышала? – Он сжался ещё сильнее. – Теперь вообще всё пропало, всё! Студент ожидал неминуемой заслуженной пощёчины, и это только для начала. А потом будут слова, слова, целый камнепад слов, острых, тяжёлых, беспощадно серых, сыплющихся на его вихрастую голову, которую, как ни закрывай, всё равно. Он ощутил, как жгучая, раскалённая лава позора начала неотвратимо, выжигая все внутренности разливаться по всему телу.

– А теперь посмотри. – Франсуаза лизнула языком подушечку своего указательного пальца, подержала его над головой. А затем, гипнотически медленно опуская палец, указала им точно на свой Шатёр, полог которого периодически откидывался предательским ветром. Филолог похолодел, благо, что в направлении указанном Франсуазой, кроме её шатра, на сотню километров, ничего больше не было. Хотя, нет, теперь он понял, что это совсем не так. Везде, повсюду, вокруг была Пустыня, которая всё слышала и всё сохраняла в себе, как сохранила и эту необыкновенную, сводящую его теперь с ума вазу…

Contrapunkt № 2

…У Марты завтра День Рождения. Ты помнишь Марту? Она жила в нашем доме на первом этаже. Прямо перед их окнами росла липа, одна на весь двор, трогательная и очень глупая. Ты должен её помнить, в смысле, не липу, а Марту – маленькую белокурую девчушку, с худыми, как спички ногами. Она была такой бойкой, что её принимали в свою компанию даже мальчишки – чистильщики обуви, а грузчики из овощного магазина на углу Ферамо, заговаривали с ней первыми (это редкая с их стороны благосклонность, уж поверь мне). Видишь, я пишу в прошедшем времени. Это потому, что с тех пор, как ты уехал, время, и в, самом деле, остановилось. «Любимая, мы в глубоком антициклоне, и время теперь отсчитывается по вертикали, по дыму, исходящему из труб, по тишине пустой комнаты, возводящей в куб…». Помнишь? Ты, видимо, уже тогда был хорошим поэтом – всё верно, так оно и вышло.

И липа больше не растёт, росла-росла, а теперь нет. И старая бабка Марты совсем не изменилась, всё так же на дому из под полы торгует эхом, но её никак не могут поймать за руку. Нас всех это очень забавляет. Полицейские регулярно приходят к ним, во главе с вечно потеющим участковым инспектором Маликом, всё стараются застать её врасплох. Но не тут-то было, у старухи шестое чувство! Некоторые считают, что она ведьма, но, думаю, это не так. Меня даже однажды пригласили быть понятой. Соседям с её этажа инспектор Малик давно уже не доверяет, считая, и не без основания, что они покрывают преступницу…

Так вот, я стояла в дверях, в старом фланелевом халате, который мне совсем не к лицу, и молча наблюдала, за тем, как они сначала перевернули вверх дном весь её древний чулан, пахнущий плесенью вперемешку с валерьянкой и мандрагорой, а потом заглядывали в старые сундуки, рылись в выцветшем полуистлевшем тряпье. Инспектор Малик даже специально ухал словно филин в глубокие фарфоровые вазы, и в вентиляционное отверстие, а затем приказал никому не дышать и сам, затаив дыхание прикладывал ухо и ладони к шершавым стенам, похожими на причудливый ландшафт далёкого необитаемого мира. Но, ни малейшего намёка на присутствие эха в доме так и не обнаружил. Полицейским пришлось уйти в очередной раз ни с чем, пообещав рано или поздно «вывести «старую чертовку на чистую воду». (Интересно, что будет делать старая чертовка на чистой воде?) А эхо у неё действительно превосходное – удивительно мягкое и долгое, как лето на Тенерифе, такого ещё поискать. Я знаю, где она его прячет, но никогда им не скажу.

А знаешь, ничего у нас в доме не меняется. Всё, с тех пор как ты уехал, замерло. Не поверишь, но наша консьержка Берта спит в своей будке сладким сном, и не просыпается уже шестой год, даже когда, примерно, раз в месяц на её столе, покрытом матовым оргстеклом, звонит монументальный домовой телефон. По мне, так он похож на маленький семейный некрополь. Я один раз, проходя мимо, взяла трубку вместо неё, но со мной, видимо, не захотели разговаривать. Я положила аккуратно трубку на место, чтобы не разбудить Берту, и поднялась по лестнице к себе наверх.

Который год уж не меняется детская площадка во дворе, может быть это и правильно, ведь дети в нашем дворе тоже не меняются. Соседкины мальчики до сих пор не начали говорить, их мелькающее в песочнице синее ведёрко, кажется мне символом вечности. Представь себе, они погодки, младшему – 9, но они ещё не выросли из своих детсадовских курточек, и не умеют самостоятельно завязывать шнурки. Мы все перестали меняться, расти, стареть и умирать. Чучело маленького кенгуру, подаренного тобой, всё так же встречает меня в тёмной прихожей бессмысленным блеском своих стеклянных глаз. Я пытаюсь всегда как можно быстрее включить свет. А, иногда, мне вдруг хочется его покормить, и тогда я ставлю перед ним миску с кошачьим кормом, оставшимся от Матильды, и периодически меняю воду.

А всё это произошло с нами по причине твоего отъезда. Я знаю, ты вряд ли согласишься со мной и, наверное, будешь спорить. Это от того, что ты никогда не мог поверить в то, что от одного единственного человека в нашей жизни реально зависит всё. Понимаешь? Я говорю тебе не «может зависеть», а именно ЗАВИСИТ! От одного – всё. Однако факт остаётся фактом. Если бы ты увидел меня сейчас, то не нашёл бы во мне никаких изменений с того момента, когда мы расстались. У меня даже волосы ровно той же длины! Я каждый год в этот день фотографируюсь, хожу в фотоателье на площадь Увядших Роз, чтобы доказать себе ещё раз, что это так. Ты помнишь этот день? Мы лежали на животах, задрав кверху ноги, горстями поглощали черешню, и смотрели какой-то дурацкий фильм, название которого я никогда бы не запомнила, если бы не то, что случилось потом… Ладно, бессмысленно возвращаться к тому, что и так всегда с тобой (это я про себя).

Да! Так, я же начала про Марту, чуть не забыла! У Марты завтра очередной день рождения. Она единственный человек в нашем доме, и во всём нашем дворе, подверженный действию времени. Марта взрослеет! Время от времени ей становится всё больше лет. И поэтому, изменения, происходящие с ней, отчётливо заметны всем, должно быть, именно от этого она с годами утратила свою прежнюю бойкость и часто смущается, когда на неё кто-то, слишком пристально смотрит из окна. Теперь она высоченная, выше меня на пол головы, а ноги у неё уже не похожи на спички, скорее, на ватные палочки. Мальчишек-чистельщиков на улицах давно уже не встретишь, а вместо овощного магазина на углу Ферамо теперь букмекерская контора, и там всегда крутится много неприятных типов. Прошло детство, и в её взгляде появилась неуверенность и какая-то, что ли, избирательность по отношению к разным людям. Такого раньше не было.

Ну, и вот, вечером ко мне зашла Люсия и предложила сыграть в дамский маджонг. (Она частенько заходит ко мне скоротать время за этой безнадёжной игрой). Я отказалась, тогда она спросила меня, не хочу ли я сходить с ней за цветами для Марты? Я думала о чём-то своём, и даже не сообразила, что уже поздний вечер, и Люсия предлагает пойти в цветочный магазин завтра с утра. Я начала что-то виновато бормотать про отсутствие необходимого настроения, про осеннюю хандру, потом заплакала. Нет, не подумай, я плакала не от жалости к себе, а от того, что вдруг посмотрела на себя глазами Люсии. (Люсия живёт в соседнем квартале, и приходит к рано овдовевшему отцу Марты). Она будто бы обожглась, и было видно, что даже пожалела о том, что притронулась ко мне. Бедняжка Люсия сильно смутилась и поспешила уйти, а плакать я начала уже после её ухода, но, думаю, что она тоже плакала, потом, у себя. Неужели, со стороны это выглядит вот так, ужасно? При этом я совершенно точно знаю, что она завидует мне, завидует всем нам, и ей совсем не хочется стареть. А тебе? Тебе хочется стареть?

Ведь я даже совсем не знаю, стареешь ли ты, редеют ли у тебя волосы, выцветают ли твои глаза? А, может быть, у тебя появился мягкий пивной животик и пожелтели от бесконечного курения зубы. Может быть, ты стал храпеть по ночам, и вид твоей кожи навёл бы меня неизбежно на грустные размышления о жизни бульдогов… Или наоборот, ты бросил курить и теперь, отвратительно спортивен и подтянут, а твоё дыхание стало дыханием океана. Не знаю, пытаться вернуть молодость так же глупо, как замораживать клубнику. Впрочем, если ты не перестал стареть, тебе этого не понять.

Ладно, так и быть. Позвоню, завтра утром Люсии, и мы пойдём, как ни в чём не бывало за цветами для Марты, напевая под нос, что-нибудь отвязное. Мы часто ходим с ней по улице просто так, галсами, и поём, поём, пока не пойдёт дождь, или, пока на нас не обратят внимания сероглазые волки. Иногда нам хочется побыть легкомысленными красными шапочками. (Но, если ты помнишь, мне этого хотелось всегда). Я знаю, что это опасно и, что мне глупо рассчитывать на твою ревность, особенно теперь, возможно, я просто это делаю только для себя. Возможно, только для тебя…

Решено, мы пойдём завтра с Люсией за цветами для Марты, я радуюсь этому и, одновременно, грущу. Когда я представляю себе, что она через некоторое время станет старше, чем я, меня берёт оторопь. А ведь так оно когда-то произойдёт, время для неё летит очень быстро! Сегодня Марта выше меня на пол головы, завтра на целую голову, а потом, для того, чтобы поговорить с ней мне придётся забираться на лестницу-стремянку. И что я увижу? Её огромное, как подтаявшая Луна жёлтое старое лицо в тёмных пятнах, изборождённое морщинами – этими безжалостными рубцами времени? Её некогда замечательные светлые кудри превратятся в редкие, сиротливо торчащие белые перья. Как я подумаю… Это невыносимо!

Вот видишь, даже когда мы живём в своём неизменном настоящем, ужас перед будущим всё равно не отпускает нас. Я знаю, ты всегда считал меня не очень умной, и с усмешкой относился к моим рассуждениям о жизни, но я всё-таки позволю себе сделать одно философское заключение. Можешь, как раньше, посмеяться над ним, или надо мною. Я не возражаю, точнее, мне всё равно. Послушай, мне принадлежит моё прошлое и моё настоящее, они принадлежат мне так, что больше не могут быть ничьими. Но будущее не может быть моим, твоим, или чьим-то ещё, оно всегда «наше», общее. Ты рассказывал мне как-то про Мигеля де Унамуно, так вот, кажется он, говорил, что людей объединяет именно их совместное будущее. Я же пишу тебе о том, что только будущее и может быть совместным, причём с неизбежностью. У меня такое ощущение, что вы с Унамуно держите ту самую стремянку, с которой я смотрю в лицо Марте, и не должна отводить глаз…

На днях я гуляла по городу, просто так. Мне теперь почти не приходится тратить деньги на обувь – туфли и ботинки всё равно давно уже не изнашиваются, а к моде я и в прошлом была непростительно равнодушна, тем более теперь. И, знаешь, я поняла, почему обычным людям бывает неуютно в городах. Дело не в отсутствии достаточного жизненного пространства, не в сумасшедшем ритме движения, толчее и давке. Муравьи же не страдают от того, что живут в муравейниках! Дело в другом… Сейчас, подожди, молоко убегает! Ну, вот, опять не успела. Придётся снова оттирать плиту. Я теперь на ночь пью тёплое молоко, чтобы лучше спать, а по утрам завариваю крепкий горячий кофе, чтобы лучше не спать. А иногда меняю их местами, утром – тёплое молоко, а вечером – крепкий кофе. Это опять же, потому что тебя нет рядом, а сама я не могу придти к однозначному выводу, что лучше. Лучше спать, или лучше не спать? Так, я о городах.

Город живёт в обратную сторону, он со временем только молодеет. Что-то постоянно реставрируют, сносят старую рухлядь, переселяют людей в новые дома, перестилают мостовые. Люди стареют, – я не имею в виду, конечно, наш случай, связанный с твоим отъездом, – а город, напротив, становится только возмутительно моложе! Ты задумывался, почему новую архитектуру старики называют бездушной? Но ведь следующему поколению она таковой не кажется. Они назовут бездушной другую архитектуру, когда сами состарятся. Это, наверное, от того, что души стареют ещё раньше, чем тела.

Я придумала, людей нужно расселять в разные города в зависимости от возраста. Старики должны жить в городах своего детства, в которых принципиально ничего не меняется, кроме электрической проводки и канализации. (Сегодня, трудно даже представить себе, что любой готический собор строился 150 лет!). Днём они будут играть на свежем воздухе в домино, шахматы или сквош, а по вечерам читать друг другу вслух сентиментальные романы или музицировать. Нужно завезти в такие города много старых сентиментальных романов и облегчённых музыкальных инструментов.

А молодые, должны просыпаться каждый раз в новом городе, изменившемся почти до неузнаваемости всего лишь за одну прошедшую ночь. Их ведь ещё радует новизна, поэтому они не ощущают её бессмысленности. Я давно это чувствовала, но только теперь смогла сформулировать: радость не нуждается в смысле. И только то, что перестаёт нас радовать, призывает в свои свидетели смысл и аппелирует к бессмысленности. Теперь ты видишь, как я помудрела, как только перестала стареть? Мне даже удалось разрушить классическую традиционную дихотомию смысла и бессмысленности, показав её поверхностность и несостоятельность. Надеюсь, ты и сам теперь видишь, что бессмысленность не противостоит смыслу, а появляется лишь там, откуда уходит чистая радость и жизненный восторг. Я знаю, ты опять смеёшься. Смейся, смейся на здоровье, а я продолжу, с твоего позволения. (Кстати, ты заметил, что в моём футуристическом проекте отражается неизбежный распад мира на бесконечно удалённые друг от друга фрагменты?)

Гуляя по городу просто так, я наткнулась на магазинчик, в котором продавали певчих птиц и засушенных насекомых. Да, в это трудно поверить, но прекрасные певуньи с чудными голосами любят полакомиться, иногда, такой отвратительной дрянью. Хотя, возможно, в этом как раз таки нет ничего удивительного. Все мои любимые музыканты постоянно нюхают и курят всякую гадость, а Георг, – ты знаешь его – саксофонист, – помимо всего прочего, ест ещё каждое утро на завтрак манную кашу. Даже не знаю, что, в итоге, хуже.

Неужели талант и порок должны идти рука об руку? Все эти мысли я тут же зачем-то высказала вслух хозяину птичьего магазина. А ещё спросила, давно ли он открылся, раньше я не замечала здесь ничего подобного. Он внимательно выслушал, и сначала мягко заметил мне, что птичий магазин, это такой же оскорбительный для слуха птиц фразеологизм, как «птичьи права». Представляешь? «Даже, если Вы… – мадмуазель, подсказала я ему, – мадмуазель, зашли в помещение со множеством выставленных, как Вам кажется на продажу, птиц, – вежливо пояснил он, – то Вы всё равно находитесь на птичьем базаре». Когда я спросила, в чём же всё-таки разница? Он опять очень вежливо и терпеливо объяснил мне, что, заходя в «магазин», мы сами не замечаем, как становимся покупателями. А посещая птичий базар (он не рекомендовал мне даже пользоваться словосочетанием «птичий рынок»), мы можем быть только благородными меценатами высокого искусства, ну, или просто благодарными слушателями. Чувствуешь разницу? Лично мне такой подход показался глубоко симпатичным и трогательно несовременным. Но если так разобраться, ничто не оказывается, порой, столь своевременным в нашей жизни, как несовременность!

Что касается засушенных насекомых, музыкантов и манной каши, Смотритель (так он называл себя, с большой буквы «С») со мной, не то, чтобы не согласился, он залепил мне звонкую пощёчину, и сказал, что я попала под губительное влияние самодовольного европейского эволюционизма, относящего членистоногих и позвоночных к обособленным ветвям развития. Между тем, как: а) никакого развития не существует, ибо мы, таким образом, только льстим себе; и б) метафизически, насекомые гораздо ближе человеку, чем, например, лошади. Он почему-то упомянул лошадей. Ещё он сказал, чтобы самой убедиться в этом, мне нужно почитать молодого писателя Кафку. Я честно призналась, потирая пылающую щёку, что про такого не слышала. Или, по крайней мере, хоть раз попробовать жареную саранчу, добавил он, уже почти извинив моё невежество. Но её я тоже никогда не пробовала. Тогда он доверительно поведал мне, что его бедная, но счастливая алжирская юность ассоциируется у него исключительно со вкусом и запахом жареной саранчи! Да, про пощёчину я естественно придумала, ну, ты и сам догадался.

Поскольку, было уже довольно поздно, он счёл возможным закрыть свою орнитологическую консерваторию, и повёл меня прямо в арабский квартал. Я же говорю, что после твоего отъезда совершаю множество всяких рискованных глупостей, но только так, увы, я могу хоть как-то разнообразить мою метафизически неизменную жизнь консервной банки. И потом, я лет десять не была в арабском квартале. Ровно с тех пор, как мы с тобой и Жоанной бродили там в поисках какого-то художника, не помню его имени. Я вообще иногда ощущаю себя жертвой чикагских гангстеров, о которых так много пишут в наших газетах. Неужели, мы настолько обмельчали, как нация, что про наших гангстеров уже нечего писать? Так, вот мои руки связаны, ноги залиты цементом в большом металлическом тазу, а сама я медленно опускаюсь на дно одного из Великих озёр – долго-долго. Мне почему-то кажется, что это озеро Мичиган. Единственное, чего я боюсь, так этого того, что рано или поздно достигну дна, и тогда дальше будет некуда опускаться… Значит, арабский квартал.

Мы шли по улице, почти что Гарун-аль-Рашида. Человека, в честь которого получила название улица, звали примерно так же. А может, я просто вспомнила тогда, что у Гаруна-аль-Рашида имелся большой гарем. Нестареющая наложница! За меня бы отдали немалые деньги, если бы только узнали мою тайну. Как ты считаешь? Шутка.

Смотритель умудрялся всё это время галантно поддерживать меня за локоть, и при этом энергично жестикулировать. И пока мы шли в неизвестном направлении, я успела заметить, что он, как опытный паук оплетает меня тонкой ажурной паутиной своих мыслей. Правда, сосредоточиться на том, что он говорил мне, мешали, постоянно оглядывающиеся на нас арабы. Ни он, ни я, не были арабами. Поэтому из всего, что он мне говорил по пути, я запомнила только то, что действительное не меньше возможного, как это обычно считается, а совсем наоборот, так как всё возможное – действительно, но иногда, говорил он мне, склоняясь к моему уху, с нами случается и нечто невозможное. В принципе, я с ним согласна, ведь это было, несомненно, и про меня тоже.

А потом, в какой-то восточной чайхане, или, как там у них это называется? Нас усадили на цветастый ковёр, в центре которого помещался небольшой приземистый столик, заботливо подкатили поближе к нам жёсткие валики с мягкой матерчатой обивкой, накидали каких-то цветастых подушек и принесли экзотический зелёный чай с примесью ещё двадцати нездешних трав, пахнущий бесконечной неторопливой беседой без начала и конца. И ещё, на стол поставили каштановую орешницу, – я сама придумала это слово, тебе нравится? – наполненную миндальными орехами. Вот видишь, после твоего отъезда, у меня всегда, заведомо, больше времени, чем мне нужно, но я, к сожалению, не могу раздать излишки тем, кому его всегда не хватает, и это меня немного печалит.

Он спросил меня: «Что бы мадмуазель хотела услышать?». Его вопрос сначала показался мне несколько странным, если не сказать, бесцеремонным. Не я же в конце-концов его сюда притащила, чтобы узнать у него нечто важное для себя. Но немного поразмыслив, я решила, что если к данному вопросу отнестись непосредственно, безо всякого предубеждения, то ничего такого в нём нет. Я сказала, что люблю вечерами слушать «Искусство фуги» Баха, и лепить что-нибудь из разноцветного пластилина, или вязать нескончаемый шарф. Иногда, лучше подходит пластилин, а иногда шарф… Прекрасно! А я бы сейчас, мечтательно отозвался он, прикрывая свои глаза, как это всегда делают тонкие ценители чего-нибудь, с великим наслаждением послушал ещё раз зов пустыни. Смотрителя окружал флёр очаровательного безумия, и он немного походил на окончательно постаревшего Сальвадора Дали.

Вы хотели бы вернуться в Алжир? – спросила я. «О, нет, что Вы, – замахал он своими длинными, художественными руками, – вовсе нет. Вы меня не так поняли, мадмуазель (он назвал моё имя). Я не могу услышать зов пустыни, не потому, что его можно слышать только в Алжире, а потому, что его можно услышать только один раз в жизни, и один раз в жизни можно откликнуться на этот зов, или нет». Ты же знаешь, как я обожаю всякую мистику! Особенно с этническим колоритом. Я порой так жалею, что в своё время не стала антропологом… Хотя, что значит «в своё время»? Теперь, благодаря тебе, всё моё время я ощущаю своим, и для всего у меня теперь есть время. И, возможно, мне даже стоит подумать о том, чтобы вернуться к мечте своей юности.

Мне тогда очень захотелось послушать об этом загадочном и немного пугающем зове пустыни, а главное, узнать, как повёл себя тогда мой собеседник, как поступил, и не приходиться ли ему сегодня сожалеть об этом? Вид у него действительно был довольно жалкий и печальный, когда он заговорил об этом. Я очень хорошо всё запомнила, и теперь могу привести его рассказ почти дословно, хоть ты никогда и не верил, что я способна что-то воспроизвести буквально, не добавив какой-нибудь, как ты говоришь, чудовищной и нелепой отсебятины. Пусть так… Всё это письмо, если так разобраться, есть, не что иное, как моя, рвущаяся к тебе сквозь пространство и время чудовищная и нелепая отсебятина. Или, можно сказать, отменятина. В общем, слушай.

Рассказ Смотрителя

Я бы мог родиться, когда ему вздумается. Ведь мой отец был очень сильным и волевым человеком – кузнецом. Для этого, наверное, ему даже не нужна была женщина. Взял металлическую болванку, раскалил докрасна на огне, да и выковал из неё сына, чтобы было кому передать кузню, продолжить дело. Однако женщину он всё же нашёл, привёз её из маленького, изъеденного чумой городка на юге страны, расположенного по дороге из Адрара в никуда… Я вижу, Вы совсем не удивлены, мадмуазель. Похоже, Вам хорошо известно, что в нашем мире существует немало таких дорог. (Я, молча, кивнула). Тем более, – сказал он, – значит, я не ошибся… В наших краях – это вообще обычное дело.

Мать никогда не рассказывала мне, что он с ней делал, прежде чем я появился на свет, но уж конечно не то, что в таких случаях полагается делать обычным людям, потому что бедная женщина никогда не носила меня во чреве, и я никогда не был связан с ней родовой пуповиной.

С этими словами он быстро задрал свой поношенный свитер, и я увидела его выпуклые, торчащие рёбра и впалый живот без малейшего намёка на наличие обычного человеческого пупка.

– Но она, всё же, была мне матерью…

Я помню её с первых дней своей странной жизни. Я бы мог сказать с первых часов, с первых минут, секунд, но, боюсь, Вы мне не поверите. Однако всё именно так и было. Она предстала передо мною совершенно измождённой. И я смотрел с беспощадным младенческим интересом на её впалые щёки, на её лихорадочно блестящие глаза в тёмных кругах, растрескавшиеся обезвоженные губы, ломкие растрёпанные волосы, мать тянула ко мне бутылочку с питательной смесью и её высохшая рука тряслась от слабости. Сколько ей было лет? Не много, но она уже тогда выглядела старухой. И мне уже тогда казалось, что это не он, а я выжал из неё все жизненные соки. Первым моим чувством в жизни, мадмуазель, было чувство вины…

Он с сожалением покачал головой, на минуту предавшись своим младенческим воспоминаниям, а потом продолжил.

Не смотря, на свои копошащиеся в глубине сознания смутные предчувствия, лет до семи я рос вполне обычным живым ребёнком. То, что к нашей семье в городе относятся настороженно, меня мало волновало. Я, конечно, замечал, что отца немного побаивались, но он редко выходил из дому, а когда шёл куда-нибудь по улице, все почему-то замолкали на полуслове, и провожали его долгими пристальными взглядами. Мне поначалу это даже нравилось. К нему тоже никто не приходил без крайней необходимости. А на мать смотрели с жалостью, и постоянно перешёптывались ей вслед. У неё не было подруг, она жила всегда как будто одна, в своём особом одиноком мире.

Я же целыми днями пропадал с соседскими мальчишками на маленьких пыльных улочках, разбивал в кровь коленки и локти, играя в футбол, раздирал свою нехитрую одежонку, лазая по деревьям. Тогда все мальчишки были такими.

Только как-то один раз мой товарищ потихоньку, чтобы не слышали другие, спросил меня: «А, правда, что твой отец с самого рождения поил тебя материнской кровью?». Я, конечно, изобразил сильное возмущение, и сам поинтересовался у него, как ему могла придти в голову такая вопиющая глупость? Он заметно смутился, и, пожав плечами, сказал мне, что слышал, как его бабка разговаривала с почтальоншей. Но сразу поспешил успокоить: «Бабка у меня вообще со странностями, ты не думай, я ни капельки не верю». Я и сам чувствовал, что в нашей семье что-то не так…

С семи лет я пошёл в начальную школу, где обучали арифметике и французскому языку. На этом возможности получения образования в нашем небольшом городке заканчивались. Многие, после окончания начальной школы помогали родителям в москательных лавках, сапожных, ткацких или чеканных мастерских, а потом, со временем, естественным образом наследовали родительское ремесло, или уезжали на заработки в столицу. Редко кто умудрялся получить полноценное образование. Вот и вся нехитрая жизнь в нашем маленьком городе. Меня, после окончания начальной школы, разумеется, ждала кузня. Отец никогда не заговаривал со мной об этом. Но я точно знал, что так оно и будет.

Тут он прервался, и мне даже показалось, чуть-чуть подпрыгнул на своей подушке.

– Посмотрите на меня, мадмуазель. Разве я похож на кузнеца?

Я отрицательно помотала головой. Говорю, же, со своими длинными тонкими руками, узкими костистыми плечами, он был похож, скорее, на какого-нибудь богемного художника, или бродячего музыканта.

– Вот, и я говорю, – сказал он. Наверное, ни у кого, кто видел меня тогда, сомнений не оставалось – в кузне мне делать нечего. Однако, о том, чтобы перечить отцу не могло быть и речи. Этот человек одним своим тяжёлым взглядом мог остановить курьерский поезд!

До окончания школы оставалось уже совсем не много, каких-нибудь две-три недели, и я был в полном отчаянии. Я даже представить себе не мог, как буду вынужден прикасаться к грубым железным клещам, брать в руки небольшой ученический молот, от одной мысли об удушливом жаре кузни мне становилось дурно, и темнело в глазах. Она вся представлялась мне какой-то пыточной камерой, а отец суровым и безжалостным палачом. А ещё этот нестерпимый металлический звон, от которого можно сойти с ума. Я не спал по ночам, ворочался и бредил, а иногда замирал в оцепенении, парализованный всепоглощающей тоской от одной только мысли, что вся моя жизнь может уместиться в этой инфернальной жаровне, как многометровая цветная гирлянда в тёмном маленьком кармане ярмарочного фокусника. И я явственно ощущал, как по моей спине струился холодный ужас. И тогда, в одну из таких ночей, ко мне пришла мать.

Признаюсь тебе, когда он дошёл до этого места своего рассказа, я начала нетерпеливо ёрзать, и от волнения потянулась за миндальными орехами. Ничего не могу с собой поделать, когда волнуюсь, мне необходимо что-нибудь бессмысленно жевать. А он это заметил, и стал рассказывать ещё медленнее.

Она бесплотной тенью скользнула в дверь моей маленькой комнатушки, быстро прикрыла за собой дверь, и присела на самый краешек кровати. «Слышишь, как завывает ветер?» – спросила она. «Да, слышу» – ответил я, повернувшись на спину, и из моих глаз сами собой брызнули слёзы. Она положила свою тонкую сухую ладонь на мой кулак судорожно сжимавший одеяло. Меня всего било мелкой дрожью. «Я всё знаю, сынок» – сказала женщина, никогда не носившая меня в своём чреве – моя мать.

Для того чтобы быть матерью, мадмуазель, не обязательно вынашивать детей под сердцем, можно просто всё этим сердцем знать.

Я видела, как его глаза увлажнились.

Я смутно видел в темноте её лицо, но я был совершенно уверен, что она действительно всё про меня знает, даже лучше, чем я сам, и всегда знала…

За дверью скрипнула половица, и послышались размеренные вдумчивые шаги, должно быть, отцу не спалось, или он пошёл помочиться. Мать быстро оглянулась, а потом торопливым шёпотом заговорила:

«Слушай внимательно, и ни о чём не спрашивай! Сегодня ночью к нам придёт Пустыня. Она уже близко».

Я с тревогой взглянул на дребезжащее оконце, это, в самом деле, было так!

«Однажды, много лет тому назад, – сухим как тростник голосом заговорила мать, – когда твой отец понял, что не может иметь детей, он решил попросить ребёнка у Пустыни. Она долго ему не отвечала, а потом сказала, что согласна дать ему ребёнка, и это будет мальчик. Но у неё есть одно условие…».

– «Какое?!» – не удержался я.

Мать немного помолчала, её плечи немного приподнялись и опустились.

– В одну из ночей, она придёт и позовёт мальчика к себе, и если он откликнется на её зов, то она заберёт его в свои сны.

Мне казалось, что я и так уже сплю и нахожусь в чьих-то оживших снах, в которых моя мать говорит мне эти странные, пугающие и, в то же время, дающие какую-то неясную надежду слова. Мне захотелось ущипнуть себя под одеялом, для того, чтобы убедиться, что она не исчезнет, не растает в воздухе, и, что я действительно сплю.

– А, если я не откликнусь? – Только и смог вымолвить я.

– Ты навсегда останешься здесь в доме отца. – Сказала она ещё суше.

И её слова, обронённые ею вместе с молитвенными чётками на пол, прозвучали для меня, как приговор к немыслимой вечной муке. Тогда я почти прокричал матери, приподнимаясь в кровати, что не хочу оставаться здесь всю жизнь с отцом, в его мерзкой кузне! Она даже была вынуждена прикрыть ладонью мне рот, и снова опасливо посмотрела на дверь, к счастью, за дверью всё по-прежнему было тихо и прочно оставалось на своих местах.

Мне хотелось самому разбить окно и броситься в непроглядную тьму, наполненную песком, ветром, и зловещим воем, не дожидаясь никакого зова, лишь бы, не оставаться здесь. Будь, что будет! Но, я даже не мог себе представить, что навсегда расстанусь с ней, со своей бедной матерью, оставлю её одну в этом чужом для неё городе, в чужом доме, с этим ненавистным человеком.

– Давай, уйдём вместе! – С жаром воскликнул я.

Мать впервые за много лет улыбнулась, и я увидел по её улыбке, что она считает это совершенно невозможным, и ещё то, что я пока не смогу понять, почему ей нужно остаться. А потом она стала нараспев читать молитву на каком-то далёком незнакомом языке, прикрыв глаза и положив руку мне на грудь. Постепенно молитва перешла в долгую песню, сливающуюся, с протяжным воем ветра, швыряющего горстями песок в наше с ней единственное на двоих окошко…

Я не помню, сколько это продолжалось. Очнулся я, когда она сказала: «Пора», и протянула мне заплечный мешок, наполненный ржаными лепёшками, высушенным мясом и водой. Потом замотала мою голову и шею плотной, едва проницаемой для воздуха тканью, закрепив её специальным шнурком – агалем. И тихонько вывела меня через задний вход на двор. Мы обнялись на прощанье у порога, я последний раз взглянул на неё через прорезь для глаз, а через несколько секунд мы уже не видели друг друга. Я вообще ничего не видел, и только шёл, не разбирая пути, туда, куда меня звала Пустыня.

«И Вы, месье, слышали её зов? – спросила я, когда он закончил и с облегчением откинулся на цветастые подушки. – Какой он? И что же с Вами стало дальше, с маленьким мальчиком, отправившимся среди ночи, прямо в песчаную бурю?».

Вы, так и не поняли, мадмуазель, – сказал он, так, как будто никогда в жизни не рассчитывал на чьё-либо понимание, и думая уже, о чём-то другом. – Моя мать и была Пустыней.

Представляешь? А я ни за что бы, ни догадалась. Наверное, в чём-то, что касается моих умственных способностей, ты прав. Но ведь у меня теперь так много времени! Его достаточно для того, чтобы стать какой угодно умной. И я не устаю каждый раз благодарить и проклинать за это тебя, любимый. А теперь мне пора спать, завтра с утра мы пойдём с Люсией за цветами для Марты, пусть порадуется, ведь дни её сочтены, и ей некогда грустить…

Contrapunkt № 3

Лорд-пропойца, так все называли старика в неизменном жёлто-коричневом клетчатом пончо, долго переворачивался с боку на бок, кряхтел, издавал ещё какие-то утробные и гортанные звуки, что-то бормотал, прежде чем мог устроиться на своей жёсткой постели более-менее удобно, чтобы провести время до рассвета в компании своих, таких же как он бездомных и безумных снов. Не всем такое нравилось, но старика терпели. Во-первых, потому, что он приходил в эту ночлежку каждый вечер вот уже 19 лет, и все об этом знали. Во-вторых, старик утверждал, что когда-то был незаконнорожденным сыном одного влиятельного английского лорда, жизнь – штука непредсказуемая, может и так. Ну, и наконец, старый бастард обладал удивительным свойством видеть во всех без исключения людях только хорошее. Если бы его обычные соседи – скитальцы и бродяги обладили тем же самым счастливым свойством, то они бы прозвали его лорд-святоша или лорд-исусик, например, а так его прозвали лорд-пропойца, ибо сколько-то пьян он был всегда. Можно подумать, что сами они пребывали во все дни в ангельской трезвости! В соответствии с внутренним Уставом приюта, его не должны были пускать на ночлег в изрядном подпитии, но на это всегда закрывали глаза, по причинам, о которых я уже сказал выше. Думаю, любой из них, в принципе, было вполне достаточно.

Тем, кто соглашался раздеться и принять душ на ночь выдавали чистое постельное бельё, но на эту уловку коварного и безжалостного мира приличий попадались, разве что, только совсем новенькие. Да ещё сумасшедшая Луиза никогда не отказывалась. Она считала себя змеёй (надо сказать, не без основания, характер у неё был, не приведи господи) и поэтому под тёплыми, немного колючими струями воды, с удовольствием избавлялась от своей старой змеиной кожи, громко распевая, так что было слышно в коридоре, арии из бродвейских мюзиклов времён Джина Нельсона и Дорис Дэй. Остальные прекрасно знали, что одежда – это дом родной, защита, броня, крепость, граница твоего внутреннего мира. Снять с себя одежду значит остаться совсем беззащитным, голым, и тогда не обессудь… И потом, могут просто украсть.

С Кристианом в первую же ночь это самое и произошло, хотя его предупреждали, предупреждали, возможно, даже те, кто именно и намеревался завладеть его имуществом. Не послушал – сам виноват. Таковы правила игры. Проснувшись, он не обнаружил под кроватью своих крепких, как искренняя дружба клоунских ботинок с выпуклыми носками «каплями». Как жалко, ведь это был подарок! В прошлом месяце ему посчастливилось прибиться к фестивалю бродячих цирков, проходившему в городе. Он предложил свои услуги аккомпаниатора одной копенгагенской труппе, и его приняли как родного, на неделю. А потом фестиваль закончился, цирк уехал, а клоунские ботинки остались, на память о счастливо проведённых днях в компании программистов, пожарных и бухгалтеров, посвящающих всё своё свободное время бескорыстному служению чистому искусству.

Если бы не лорд-пропойца, то не видать ему крепких клоунских ботинок, как своих ушей, и так всегда прикрытых длинной скрипаческой шевелюрой. Но, видно, сама судьба сжалилась над ним. Удивительный старик сказал, так, чтобы его все слышали, всего-то следующее: «А всё же хорошо, что на свете нет никаких нечистых душ, а то они бы нам житья не давали». И ботинки, чудесным образом, в следующую ночь оказались ровно на том самом месте, на котором были оставлены в предыдущую. Даже в том же самом положении – носками-каплями друг к другу, как бы смущённо извиняясь за своё самовольное отсутствие.

Впредь Кристиан был умней, то есть осторожней. В том мире, в котором он теперь существовал эти два понятия, постепенно становились едва различимыми. Он и теперь укладывался спать в ботинках. После того, как лорд-пропойца милостиво принял участие в его судьбе, скрипач всегда засыпал на левом боку, то есть, к старику лицом. Долго, и даже с некоторым удовольствием Кристиан слушал его вздохи и причитания, сам тихо вздыхал и думал о своей скрипке, которую приходилось сдавать в камеру хранения под роспись. Под подушку класть её было никак нельзя, она могла сломаться или просто задохнуться, а он мог во сне и не заметить её асфексивных судорог.

Другое дело Цвингли, его в камеру хранения сдавать было никак нельзя, с живностью на ночлег вообще категорически не принимали, тут бы даже заступничество самого лорда-протектора Соединённого Королевства не помогло. Приходилось прятать умного маленького щегла во внутреннем карманце пальто, который Кристиан собственноручно выкроил из плетёной сетчатой сумки, найденной на помойке, и пришил изнутри к подолу возле самого сердца. Цвингли, при прохождении допуска в заведение, сидел, не шелохнувшись – гениальная птица. А когда Кристиан оказывался в помещении, он доставал своего друга и компаньона из сетчатого кармана и тот располагался в уютном гнёздышке, свитым из длинного, нескончаемого шарфа. Птичку все любили, сходились на неё посмотреть, и норовили подкормить какими-нибудь семечками или хлебными крошками, сметёнными со стола после нехитрого приютского ужина. Но в руки щегол позволять себя брать, кроме хозяина только лорду-пропойце.

Шарф, как и ботинки тоже был подарком. Кристиан только-только начал выступать на улице, ещё без Цвингли. Он запомнил эту женщину, она несколько раз проходила мимо него, и всегда на несколько минут останавливалась, молча, стояла и слушала, как он играет, а потом бросала несколько монет в футляр и шла дальше. А в тот раз только-только выпал снег, гораздо раньше обычного. Стало сразу довольно холодно, дул сильный ветер, а у Кристиана было только осеннее пальто, и к тому же приходилось постоянно дышать на быстро замерзающие пальцы. Женщина достала из своей сумочки невероятно длинный вязаный шарф. Он ещё тогда удивился, как шарф такой длины мог уместиться в, средних размеров, обычной дамской сумочке. Она, должно быть, заметила удивление на его лице, и сказала, обматывая шарфом его шею: «Этот шарф, как моя жизнь, кажется очень длинной, а вся умещается в простой сумке». Странно, на вид женщина выглядела совсем не старой, он бы, не дал ей больше тридцати пяти, но её глаза… её глаза и руки… Нет, они не были немолодыми, но Кристиану показалось, что так, как она одевала его, так бабушки собирают на прогулку своих маленьких внуков. С тех пор он её не видел, хотя продолжал играть каждый день на том же месте. А шарф ему действительно очень сильно помог, и весьма кстати сгодился, в качестве жилища для Цвингли.

На самом деле, ещё неизвестно, кто кого выбрал, и кто кому достался. Кристиан шёл по улице Капернаумских рыбаков, намериваясь заложить свои наручные часы, последнее, что он мог ещё заложить, в ломбард. Зачем ему часы? Времени теперь навалом, больше, чем нужно, больше, чем хотелось бы. Ни одна секунда не оставалась незамеченной, напоминая о себе с каждым его шагом – вот она, гляди, ещё одна, ещё, ты, ненароком, какую-нибудь не пропустил? Настроение было прескверное. А дальше, что? «Капернаумские рыбаки» размещавшиеся на втором этаже массивного пятиэтажного здания под вывеской «Истинные сокровища – на небесах»», никогда не дали бы больше половины цены даже за его бессмертную душу. Но о подобной сделке, разумеется, не могло быть и речи.

Кристиан глядя себе под ноги, стал подниматься по старинной мраморной лестнице, придерживаясь за перила (от голода пошатывало), и почти миновал уже первый пролёт, как вдруг отчётливо услышал музыкальную фразу из Гайдна, в два такта, исполненную на непонятном музыкальном инструменте, напоминавшим толи флейту, толи дудочку. Это ещё что такое? Скрипач обернулся и увидел в самом углу широкого подоконника маленький серый с розовым оттенком комочек, с круглыми внимательными глазами на пёстрой трёхцветной головке. Птичка чуть наклонила головку набок, и ещё раз, специально для Кристиана отчётливо исполнила ту же фразу из Гайдна. Скрипач отлично помнил эту вещь, ему часто случалось исполнять её на своих уличных концертах. Он, недолго думая, просвистел следующие два такта. К его удивлению, щегол не стал повторять за ним, а повёл мелодию дальше в точном соответствии с партитурой. Вот это да! Кристиан забыл и про время, и про свои часы, и про лукавых «рыбаков». Это позже ему пришла в голову мысль, о том, что с такой птичкой, наверняка, можно заработать кучу денег, а тогда он как ребёнок искренне восхищался чудом. Чудес в жизни бездомных бродяг случается действительно не мало, он тогда об этом кое-что уже знал.

Исполин Томас, например, рассказывал, что ему как-то предложили бесплатно поучаствовать в конкурсе, по поеданию гамбургеров, проводившимся местным Макдональдс. Он просто проходил мимо, его окликнули: «Эй, здоровяк, покажи класс, сожри эту кучу дерьма» – так об этом рассказывал сам Томас. Обещали победителя целый месяц кормить гамбургерами бесплатно. Ну, он и согласился, занял первое место, а потом едва не умер от заворота кишок, чудом остался жив. Воспользоваться призом он уже не мог, да и не хотел. Подобных историй Кристиан в первые же дни своего пребывания в ночлежке наслушался предостаточно. Все они были про то, как судьба посмеялась над бродягами в очередной раз. А они в ответ смеялись судьбе в лицо, что им оставалось делать?

– Кристиан, Кристиан, – скрипачу показалось, что старик заснул, дыхание его стало ровным, но он вдруг почему-то стал звать его.

– Да, милорд – так же, шёпотом отозвался он.

– Цвингли спит?

– По-моему, да, милорд, затих. – Кристиан улыбнулся старику и аккуратно кончиками пальцев слегка откинул шерстяной покров уютного птичьего гнёздышка.

Старик, приподнялся со своей лежанки, и тоже потихоньку заглянул внутрь.

– Божья тварь, – умилённо заметил лорд-пропойца, – ему бы подружку.

О подружке для Цвингли Кристиан никогда не думал. Откуда её было взять? Да и разве найти гениальному щеглу дамочку под стать? А, кроме того, ведь и проносить незаметно в приют две птички было делом немыслимым, а вдруг они в самый неподходящий момент начнут радоваться своему весеннему счастью. Тогда, считай, всё пропало! Но скрипач оценил трогательную заботу старика о его удивительном маленьком друге.

– У меня когда-то кошка была. – Мечтательно из темноты заговорил старик. – Самая настоящая, Кристиан, кошка! – Он даже прыснул от удовольствия, производившегося его собственными воспоминаниями. – А душа у неё была, ну прямо-таки совсем собачья. Бросишь ей маленький сухарик, а она хвать его на лету, был сухарик, и нет. А она грызёт себе, жмурится. Стоило кинуть в коридор маленький каучуковый мячик, как она тут же бежала за ним и приносила его обратно в зубах. И даже скулила почти по-собачьи, когда я уходил из дома. Могла целый день вот так у входной двери просидеть и ждать, пока я вернусь с работы. Даже к еде не притрагивалась. Такая верная кошка была. – Старик замолчал.

– А, что с ней потом стало? – Кристиан почувствовал, что это ещё не вся история.

– А потом, – весело отозвался лорд-пропойца, – она сбежала от меня с одним прощелыгой-котом. – Старик мелко затрясся от смеха, а потом закашлялся. Бродяги тяжело заворочались во сне. – Одина раз потом я их видел, недалеко от дома, – «Тогда у него ещё был дом» – подумал Кристиан, – стал звать её, – заговорил он ещё тише, – «Моти, Моти». – Матильдой её звали.

– А она?

– А она – ноль внимания, как будто и не слышала меня. Так им, с её котом-прощелыгой было хорошо вдвоём. – В голосе старика не было и тени осуждения неблагодарной питомицы.

– Значит, всё-таки она была кошкой, а не собакой? – Осторожно предположил скрипач.

– А кто их разберёт… – Примирительно со всем миром заключил старик. – Кошки собак вскармливают, собаки кошек, если что… Вот, я и думаю, Кристиан, что нет у Бога ни собак, ни кошек, ни людей. Одна на всех только душа больная, заблудшая…

Лорд-пропойца свинтил непослушными руками крышку со своей плоской фляжки немного отхлебнул, и предложил скрипачу. Тот отказался. Вывод старика показался ему немного странным, но очень естественным. Может и впрямь, всё действительно так?

– Ладно, давай спать. Завтра, рано вставать.

Старики часто говорят очевидные вещи, наверное, потому, что остальные ещё не поняли главного – жизнь проста и очевидна…

Если приложить тёплый палец к замёрзшему стеклу, можно сквозь маленький влажный глазок посмотреть на мир. Какой он там, мир за окном? Сильные морозы случались редко, за зиму окошко замерзало всего пару раз. Когда наблюдаешь за ним незаметно со стороны, он совсем другой – озабоченный и чуть растерянный. Она улыбалась, всякий раз заставая его врасплох. И никакой он, на самом деле, не самодовольный и не гордый. Всё это так, напускное. Он, иногда, прямо как человек не знает, что с собой делать, и как себя воспринимать. Его немного даже жалко. А когда, наконец, заметит, что на него смотрят, сердится, пыхтит недовольно, может даже кулаком погрозить: «Я тебе устрою!». Ну, и, случается, иногда действительно устраивает – бывает таким с ней жестоким. А всего лишь из-за чего? Не хочет, чтобы его видели, таким, каков он есть. Вот и вся причина жестокости. Может, и вправду, лучше не злить его, не смотреть?

Странно, почему довольно уже тёплым весенним утром она вспомнила о своих зимних шалостях. Ах, да, старик в клетчатом пончо, похожий на Леонардо да Винчи заблудившегося во времени, или на боцмана давно затонувшего корабля. Она ещё подумала, что ему, должно быть, очень холодно. Сколько всего нужно пододевать в такую стужу, чтобы не околеть. Наверное, бездомный. Агнетта выбежала на улицу, как была, в лёгких брючках и домашнем свитере, захватив с собой старую дублёнку своего бывшего мужа. Ему она всё равно даром была не нужна, а старику бы пригодилась. Может быть, чуть великовата, но это ничего, велика – не мала. Выбежала на улицу, оглянулась по сторонам, а старика уже и след простыл. Прохожие смотрят недоумённо, женщина с мужской дублёнкой в руках, кого-то потеряла. Как будто муж ушёл от неё к другой не два года назад, а вот только сейчас, ухитрился выскочить из дублёнки, подлец, и затеряться в толпе (А что, такие случаи бывали). Она подумала, что выглядит очень глупо, и поспешила обратно, ветер пронизывал до костей.

Ну, так вот, вчера возле бакалейной лавки она снова увидела этого старика. Значит, зиму он всё-таки пережил. Не сумев тогда вручить ему дублёнку, она решила, хотя бы помолиться за него. Точно – он, его ни с кем не перепутаешь. И то же самое клетчатое пончо в жёлто-коричневую крупную клетку на нём, только, вроде даже поновее. Это потому, что весна, подумала Агнетта, глядя на благообразного экзотического старика, стоявшего прямо напротив витрины и внимательно рассматривающего живописные изображения булок, пряников и кренделей. Может пригласить его к себе, напоить чаем? Но, вдруг от него дурно пахнет? Она неприятно поразилась своим мыслям, как может в ней одной умещаться всё это! Тогда выбежала за ним по морозу, хотела согреть, молилась, а теперь испугалась запаха его отчаянной бездомной неустроенности. Разве, у неё не было для него горячей воды и душа? Душа – души… Поразилась, и приглашать старика к себе не стала, а просто подошла и торопливо сунула ему в руки деньги на бакалейщину – возьмите, меня это не обременит.

Мало ли не сделала того, что нужно было сделать? Мало ли на что не решилась, когда нужно было решиться? Сейчас нужно просто собираться, бежать, она опаздывала. Сначала, забрать у Наташи рукопись, потом к парикмахеру, дальше, заехать в офис, потом… потом… Предстояло сделать ещё пару важных звонков, один в Турагентство, а второй, ему? Или лучше подождать, пока сам позвонит? Принять решение, когда весна, когда сходишь с ума, как девчонка, когда всё так… Нужно погадать! Сейчас прибавлю звук, если соседка не успеет постучать в стенку, так и быть, позвоню сама, а если успеет (ещё, примерно, половина песни осталась), тогда, милый Серж, ничего не поделаешь, придётся тебе. Она улыбнулась своей счастливой находке, и с удовольствием крутанула громкость по часовой стрелке, да ещё и сама запела: «The gods may throw a dice. Their minds as cold as ice. And someone way down here. Loses someone dear…». Однако, как ни старалась, за стеной не раздалось ни звука. «Умерла, или за молоком пошла». Агнетта вздохнула, придётся самой, всё самой…

– Ты, всерьёз считаешь, что любую перестановку глав твоего романа местами, суд готов будет признать новым литературным произведением? Роберт, не дури. – Агнетта рассеяно курила.

Ещё только обед, а она чувствовала себя уставшей. А всё потому, что его подопечному горе-литератору пришла в голову эта навязчивая авантюра.

– А как же?! – («Нет, он и вправду сошёл с ума»). – По-твоему, выходит, просто поменять местами главы! Но, это уже будет совсем другая структура композиции! Я тебя умоляю, Агнетт, не будь формалисткой. – Он доверительно склонился к ней через стол. – Разве это не авторская работа? Я же не Флобера перелицовываю, себя, своё детище, плоть от плоти…

– Ещё бы он Флобера перелицовывал! Издательства просто затаскают нас по судам. Я не хочу остаток своей, и без того не слишком счастливой жизни, провести с репутацией самого тупого литературного агента в мире!

– А, что не так с твоей жизнью? – Роберт снова выпрямил спину. – Юридически, вся ответственность ляжет на меня.

– Не в этом дело. Просто, я хочу тебе сказать, что со мной перестанут здороваться, и это всё, конец карьере!

– Ты просто трусиха, и не хочешь слушать доводов разума!

– Роберт, о чём ты?

– Ну, хорошо, хорошо. – Молодой литератор вскинул ладони вверх. – Но тогда ответь мне, пожалуйста, на один вопрос. Ответишь?

– Вот уж даже и не знаю! – Она загасила сигарету.

– Почему ты никогда не слушаешь классическую музыку задом наперёд, на обратной перемотке, а?

«Какая глупость. Но он торжествует, как будто этот вопрос открывает путь к последним тайнам Вселенной».

– Роберт, в этом нет абсолютно никакой нужды. Меня устраивает то, как она написана…

– Написана? Переписана! – Почти закричал он. – Но, не станешь же ты утверждать, что токката и фуга ре-минор на обратной перемотке, это то же самое произведение Баха! А ноты, прошу заметить, остались прежними, ничего не изменилось, кроме порядка их воспроизведения! – Писатель бросил вилку на стол, явно довольный своим убийственным аргументом.

Агнетта молчала.

– Как курьёзный прецедент, при определённых условиях, наверное, это возможно…

– Вот!

– Но, пойми, Роберт, мне не нужна такая дурная слава. И тебе она не принесёт ничего, кроме скандальной известности, в лучшем случае, на несколько недель.

– Нет, ты не понимаешь! Ты решила, что я хочу по-быстрому срубить славы и денег, и при этом, попутно, легко подставить тебя. Так? Признайся, ведь ты именно так подумала? – Писатель смотрел на своего литературного агента с откровенной укоризной.

– А на самом деле? – Агнетта потянулась за очередной сигаретой.

– А на самом деле, это переворот в литературном процессе, и в издательском деле! Революция! Всё теперь будет по-новому. И мы с тобой…

– Без меня! – Она попыталась встать, но Роберт мягко удержал её за руку.

– Ну, хорошо, хорошо. Без тебя. Жаль, конечно… Но, видно, ничего не поделаешь. Гении обречены, быть непонятыми современниками. – Роберт изобразил на своём лице оскорблённую гениальность.

– Да, вы уж гении, как-нибудь в этот раз без нас. – Агнетта немного упокоилась.

Писатель хитро посмотрел на неё. («Что он ещё такого задумал?»).

– Хочешь, покажу тебе щегла, поющего Аве Еву из «Сотворения мира» Гайдна нота в ноту, от начала и до конца?

– Врёшь? – Агнетта недоверчиво покосилась на него.

– Обижаешь, старушка! Сама всё увидишь.

– Да, ну тебя, такого не может быть.

– Твоя беда в том, что ты не веришь в чудеса. А я не далее, чем сегодня вечером, он взглянул на свои часы, – могу представить тебе это истинное чудо. Но! – Роберт держал многозначительную паузу.

– Ну, что ещё? – Агнетта снова устало вздохнула.

– Если птичка споёт Ave Eva из «Сотворения мира», ты, – она напряглась, – отнесёшь один вариант моего романа в «Галлион».

– Роберт, я же сказала!

– Только один вариант, и только в «Галлион».

«В гальюн бы твой роман, а не в Галлион» – не зло, а с сожалением подумала она.

– Ладно, но тогда и у меня одно условие!

– Слушаю тебя внимательно.

– Я скажу Наташе, что это творение молодого неизвестного автора, а тебе придётся придумать себе специальный псевдоним.

Роберт кривил и поджимал свои мясистые губы, пока раздумывал.

– Идёт! – Наконец решился он.

– От начала до конца, нота в ноту, – Агнетта, как пистолетом тыкала в грудь ему указательным пальцем, – Гайдн, Ave Eva.

– Всё так и будет, не сомневайся, старушка. Там делов, всего-то минуты на четыре.

– И прекрати называть меня старушкой! Лучше бы сказал, что-нибудь хорошее о моей стрижке.

– Ok. Как скажешь… А от твоей стрижки, ты же сама видишь, я не отрываю ни на секунду восхищённого взгляда!

– То-то же. Ну, так, где твой гениальный щегол?

– Ты уже сама меня торопишь? – Роберт покровительственно засмеялся. – Подожди, – он снова взглянул на часы, – его хозяин, скрипач играет на Площади Всех Несуразностей, ближе к вечеру. Думаю, часов в шесть будет самое то.

Сказать, что Кристиан был доволен Цвингли – ничего не сказать. У щегла был прекрасный музыкальный вкус! Он соглашался разучивать исключительно проверенные временем классические произведения Баха, Моцарта, Гайдна, Дебюсси. Любил Вивальди, «Времена года», но почему-то желал участвовать только в исполнении «Зимы». Зато, как он её исполнял! Звонкие и остренькие, как маленькие иголочки нотки, вылетая из его серенькой птичьей грудки, неистово резали воздух и попадали в самое сердце слушателей. «Конечно, конечно, Цвингли. Я не имею права настаивать, – не уставал повторять Кристиан, – искусство не терпит насилия! Твоя душа не может лгать, идя на компромисс с тем, что не вызывает в ней полного и глубокого отклика. Ты преподал мне хороший урок, Цвингли, и за него я тебе особенно благодарен. Ведь мне в жизни, часто не хватало именно этого – честности с самим собой…».

Однажды, скрипач решился показать ему маленькую серенаду, которую сочинил ещё в юности, едва только начав пробовать свои силы в композиции. Кристиан невероятно волновался, долго настраивал инструмент, нервно шевелил пальцами левой руки, уговаривал Цвингли немного подождать: «сейчас, сейчас…», осыпая воздух стремительными арпеджио. Наконец всё было готово, и он, самозабвенно прикрыв глаза, заиграл простую, но очень чистую и трогательную мелодию. Кровь в теле скрипача зажурчала, заструилась весенними ручейками, прокладывая себе многочисленные маленькие русла, где-то под его верхними веками начали медленно проплывать облака. А, сквозь грязную, серую, жижистую кашу растаявшего на мостовых снега, начала прорастать трава…

Когда Кристиан закончил играть, и открыл глаза, его друг сидел, не шелохнувшись, будто даже окаменел. Скрипач забеспокоился: «Цвингли, ты жив?!». Он быстро взял птичку на руки, и она встрепенула свои пёстрые крылышки, и слегка повернула голову. «Ну, слава Богу! А то, я так перепугался за тебя. Я вдруг подумал… Прости! Ты так мало ешь, почти ничего не пьёшь, а ведь из-за меня тебе приходится тратить столько сил». Щегол весело чирикнул. «Ну, вот и хорошо. А про эту серенаду забудь. Я и сам знаю, что она, не более чем баловство, детская забава. Сегодня мы с тобой будем исполнять твоего любимого Гайдна. Вот это настоящая великая музыка!».

Ну, мог он хотя бы взять трубку? Это же так просто – взять трубку. Агнетта стояла в телефонной будке, облокотившись на прозрачную стенку, трубка безвольно болталась в её руке. «Чёрт, ещё сапоги начали промокать». Она не знала, что делать дальше. Мир безжалостно мстил ей за её зимние подглядывания, мстил, как он умеет, своим холодным равнодушием и его отсутстующим молчанием. За те десять минут, что она простояла в будке, никто даже к ней не приблизился, не захотел воспользоваться телефоном, не поторопил. И это в шестом часу вечера! Никто не повернул головы в её сторону, все идут, как заведённые и смотрят прямо перед собой. «Зомби!». Нужно было ещё позвонить в Турагентство, но теперь этот звонок вообще казался бессмысленным. На Новый год она подарила Сержу электробритву, боже, каким пошлым этот подарок выглядел в её глазах теперь. Я сама во всём виновата, – думала Агнетта, вываливаясь из телефонной будки на улицу, – ещё эти дурацкие сапоги! Сапоги ей, в качестве ответного подарка преподнёс Серж.

«А, ничего, всё оно к лучшему!» – думала она, оказавшись в муравьином потоке, тянущимся вдоль проезжей части в сторону Площади Всех Несуразностей, куда теперь направлялась она. И в голове опять зазвучало на полную громкость: «The winner takes it all. The loser standing small…». Я сама вся сплошная несуразность! И ты тоже несуразность. Что ты мне, мир, можешь сделать? Чем удивить? Что ты можешь сделать с тем бездомным стариком в клетчатом пончо? Всё, что ты мог, ты уже с ним сделал. Агнетта остановилась посреди улицы и громко засмеялась. Ты не убьёшь меня, пока мы с тобой играем в эту увлекательную игру. И я знаю, что тебе нравится в неё играть, хоть ты и не показываешь виду. Какой-то мужчина чуть не налетел на неё сзади, и потом долго ещё недовольно оборачивался. «Ёхоууу!» – крикнула ему Агнетта, и помахала рукой.

– Ну, где ты ходишь? Уже десять минут седьмого. – Роберт легко пожурил её за задержку.

– С каких это пор, красивым женщинам запрещено опаздывать?

– С тех самых, когда они решили стать литературными агентами, и работать с весьма нервными и капризными субъектами.

– Попрошу не обобщать, насчёт капризных субъектов.

– Ладно, идём. Скрипач со своей чудо-птицей уже пришёл, я его видел. Вон, видишь, народ уже собирается, – он указал в сторону площади, – будем надеяться, что играть ещё не начинали.

– Ты так говоришь, «играть ещё не начинали», как будто мы идём на концерт симфонического оркестра.

– В некотором смысле, это так. – Загадочно усмехнулся Роберт. – Так, как наш уговор?

– Насчёт гальюна?

– Какого ещё гальюна?

– Ну, в смысле «Галлиона»…

– Я и не подозревал, что ты, оказывается, едкая и саркастическая особа. Хотя, знаю тебя, кажется, тысячу лет. – Он немного сощурился.

– Вынуждаете, да ещё ноги промокли. – Пояснила Агнетта, старательно вышагивая по воображаемой линии, которую она чертила взглядом перед собой.

– Ничего, мы не долго, а потом с меня горячительное. Ещё не хватало, чтобы ты простудилась, и твоя болезнь стала камнем преткновения на пути революции в литературе!

– Эгоист и графоман.

– Знаешь, это с твоей стороны весьма непрофессионально. Такого нельзя говорить даже в шутку.

Народу собралось действительно немало. Поэтому, подойти близко не удалось. Скрипач стоял окружённый разношёрстной публикой. И Агнетта наблюдала издалека, то и дело, отклоняя голову чуть в сторону, чтобы не заслоняли видимость, как он о чём-то ласково разговаривал с небольшой закорючкой, сидящей на его плече, легко поглаживая её своими длинными пальцами, занятыми смычком. Многие в передних рядах почему-то довольно громко смеялись. Это, наверное, из-за его клоунских ботинок, предположила Агнетта. Она заметила, что Роберт немного нервничает, перетаптывается, поглядывая, то на неё, то на скрипача. Она вопросительно вскинула брови, но он всем своим видом давал понять, что волноваться не о чем.

Наконец скрипач выпрямился, поднял смычок вверх, прося у публики внимания, взмахнул рукой, и…

Агнетта хорошо помнила, как с размаху заехала своей дамской сумочкой Роберту в ухо. Как он назвал её после этого сумасшедшей дурой и истеричкой. И что-то ещё кричал ей вслед. Помнила, этот смех публики, капающий, словно липкий бараний жир на мостовую. И ещё счастливое лицо скрипача с блаженной улыбкой на лице, который, совершенно искренне верил, что его маленький друг, творивший вместе с ним этот мир заново, был настоящей живой птицей, а не механической игрушкой.

Contrapunkt № 4

Мальчик сокрушённо, в который раз, рассматривал в зеркало свои зубы, закидывая и поворачивая под разными углами тёмную, курчавую голову. Только с большой натяжкой можно было сказать, что все они были объединены неким композиционным единством. Мальчик ходил в художественную студию и хорошо знал, что это такое, композиционное единство, эх, лучше бы не знал… Каждый зуб в его широком рту жил своей собственной и, надо сказать, весьма эгоистичной жизнью. Один был большой и квадратный, как старая монгольская монета, изображение которой он видел в красочном иллюстрированном альбоме, посвящённом археологическим находкам. Он был передним. Другой, его сосед, имел вытянутую прямоугольную форму и никак не хотел существовать в одной плоскости с квадратным. К тому же, они смотрели в разные стороны, как будто испытывали взаимное отвращение. А уж возле клыков происходило вообще нечто невообразимое. Зубы теснились, как зловещие острые скалы, какие рисуют на иллюстрациях к книжкам фэнтези, чтобы передать мрачную атмосферу существования какого-нибудь чёрного мага. Зубы наползали друг на друга, теснились, возвышались над себе подобными, устремлялись вкривь и вкось, как будто боролись за место под солнцем, которого во рту мальчика сроду не бывало, или просто хотели разбежаться кто куда.

– Шариф, ну, что ты там копаешься, в школу опоздаешь. – Голос матери, донесшийся из-за двери, заставил его отвлечься от изучения удивительного и неприглядного мира собственных зубов.

Он быстро повозил зубной щёткой во рту, – за такими уродцами даже ухаживать, как следует, не хотелось, – сплюнул серовато-белую пену в, начавшую ржаветь ещё до его рождения раковину, и ещё раз взглянул на себя в заляпанное капельками пасты зеркало. Так-то, парень он что надо: бронзовая кожа, правильные черты лица, большие выразительные карие глаза, да и фигурой, ростом вроде вышел. Мальчик согнул в локте правую руку, чтобы ещё раз убедиться, бицепс у него ничуть не меньше, чем у Хабиба, а ведь Хабиб на целых полтора года старше его, и ходит он не в художественную студию, а в самую настоящую секцию бокса!

– Иду, мам!

На завтрак его ждала тёплая кукурузная каша и большая кружка козьего молока, а ещё фигурные булочки из слоёного теста. Мать пекла их в огромном количестве, изобретая для них самые причудливые формы, и они всегда свежие и душистые присутствовали на столе.

– Шариф, отец тобой очень недоволен. – Мать лепила очередную партию булочек и разговаривала с ним, едва заметно повернув голову. – Я понимаю, что в твоём возрасте все мальчишки балуются и выдумывают, но…

– Я опаздываю, мам. – Мальчик быстро запихнул в себя одну ложку тёплой кукурузной каши, сделал торопливый глоток козьего молока, и, схватив пару мягких, тёплых булочек выбежал из-за стола, подбирая на ходу школьную сумку.

– Шариф!

– Я тебя люблю! – Её сын уже нёсся по улице.

«Отец тобой очень недоволен» – тоже мне, новость. Он и сам это прекрасно знал. Можно подумать, он, Шариф, был доволен собой! Никогда не был. Мальчик никак не мог понять, почему недовольство им, исходящее от отца должно занимать какое-то особое место в ряду самых разнообразных бесконечных недовольств, обрушивающихся, как град камней ежедневно на его тёмную, курчавую голову?

Абу-Касим, например, всегда был недоволен тем, что он часто опаздывал к школьному автобусу. «Здравствуйте, достопочтенный шейх, а мы Вас заждались! Не соблаговолите ли, занять Ваше почётное место в моём скромном драндулете?» – язвительно говорил он всегда одно и то же, и тогда над Шарифом все начинали смеяться и показывали на него пальцем, тоже всегда одинаково. Мальчик шёл к своему месту в автобусе, почти в самом конце, раздавая направо и налево подзатыльники зарвавшимся товарищам, и получая тычки и толчки в ответ. А потом, садился у окна и с тоской думал: сейчас этот старый прокисший бурдюк ещё скажет… «В следующий раз, паршивец, будешь добираться в школу на верблюде» – и, в самом деле, говорил Абу-Касим с силой выкручивая баранку. Вот-вот… А эти опять гогочут.

Его старшая сестра Лейла была недовольна, когда он подсматривал за ней через маленькое мутно оконце, как она моется под душем, или когда он примерял её джинсы (ей джинсы купили, а ему нет). Зайнаб-хатун всегда упрекала его за отсутствие носового платка. Дался ей это платок! Какое отношение он вообще имеет к географии? Хабиб был недоволен его вратарскими способностями, когда они играли в футбол с соседним двором. Дак, разве он виноват? Он и сам хотел бы стоять на воротах лучше! Зухра, сидевшая с ним за одной партой была недовольна тем, что он постоянно ковырял в носу. Эта зануда и зазнайка постоянно делала ему замечания и опять же вспоминала вслед за географичкой про отсутствующий носовой платок. Что они понимают, женщины, в особенностях козявок, живущих в его мужском носу? Не нравится – не смотри. Кое-кого раздражал его, мягко говоря, далёкий от каллиграфического идеала почерк. Да, мало ли, кто чем бы недоволен… Иногда он думал, что если бы ему вздумалось надеть свои ботинки не на ту ногу, или прыгать по жизни вообще в одном левом ботинке, то в его теперешнем состоянии мало бы что изменилось – недовольством больше, недовольством меньше… Но, это всё ерунда. Если бы все они знали, как он сам был недоволен собой, своими зубами! По сравнению с этим, все их внешние, мелочные недовольства выглядели в глазах мальчика сущими пустяками, глупыми придирками даже не заслуживающими сколько-нибудь серьёзного внимания.

Своими, зубы можно было назвать только в силу той глупейшей формальности, что они располагались и проживали собственные жизни у него во рту. Шариф считал их настоящими паразитами (настоящих паразитов ему приходилось видеть в пойманной на речке рыбе). Они постоянно ему мешали, выпирали, ссорились между собой, напоминали о себе, как назойливые мухи. Напоминали ему о его ужасно некрасивой улыбке, не оставляя мальчика ни на секунду, постепенно превращая живого, подвижного и общительного отрока в замкнутого, затравленного зверька.

Однажды он с мальчишками заливал водой сусличьи норы, и часто вспоминал того жалкого, промокшего насквозь и дрожащего от страха суслика, которого собственноручно выловил на выходе из запасного лаза. Не нужно было выгонять бедное животное из его дома. Теперь, суслик поселился в нём.

Иногда, ему хотелось устроить в своей ротовой полости небольшой взрыв, чтобы избавиться от всех зубов разом. Хабиб рассказывал ему, что в Эль-Рахтуме специальные врачи выравнивают зубы, какими-то специальными проволочками и скобочками: «Через год будут ровными» – заверял его старший товарищ, – а богатым, делают зубы из слоновой кости. «Танцора диско», помнишь, смотрели? – (Ещё бы, не помнить такое!) – У него точно слоновые» – со знанием дела заключил Хабиб.

Мальчик верил Хабибу, ведь тот никогда не врал, даже про инопланетян и дэвов и, в отличие от других, рассказывал про них только чистую правду, то, что видел собственными глазами. Однако ненависть к собственным зубам-паразитам была такой сильной, что «исправительные работы» для них казались Шарифу неоправданно мягким наказанием. Их нужно было уничтожить! Жить с ними дальше он не хотел. Но, разве на слоновые заработаешь? Он же не кинозвезда, вроде Митхуна Чакроборти…

– Ну, как тебе начало? – Серж положил несколько отпечатанных листов на стол и, заложив руки в карманы, стал выжидательно прохаживаться по комнате. Зачем-то решил понюхать карликовый кактус, но только глупейшим образом уколол свой нос.

– Пойдёт. Вроде бы, история довольно тривиальная – физический недостаток, омрачающий жизнь мальчику. Но хорошо то, что во всём этом у тебя есть некий мистический налёт и определённая сумасшедшинка. Собственная жизнь зубов, подглядывания за сестрой, переодевание в её джинсы, право человека публично ковырять в своём носу, желание устроить маленький взрыв во рту, вместо того, чтобы пойти обычным путём в кабинет ортодонта… Во всём этом сквозит абсурдность экзистенции и намёк на бунт.

– На бунт? – Серж на секунду остановился. – На бунт, на бунт…

– Не знаю, куда тебя занесёт, но из твоего мальчика, вероятно, должен получиться, либо кровавый диктатор, либо жестокий маньяк. Намёк на художественную студию не случаен, а? – Роберт, как спрут в костюме растёкся по дивану, и вяло потягивал виски.

– Ты же знаешь, экзистенциальный бунт давно вышел из моды, психоанализ со всякими там фрейдовскими и адлеровскими штучками тоже. – Серж заходил по комнате быстрее. – Кого сейчас волнуют причины, Роб? Сделай что-нибудь, или сдохни! А лучше, и то и другое. Сначала сделай, а потом красиво сдохни, а мы на тебя посмотрим и поаплодируем, может быть, даже тебя запомним… Только, сдохнуть не забудь! Старик Хэм ещё в начале 60-х первым это почувствовал.

– Вот, ты сам всё понимаешь. – Роберт в знак одобрения лениво проглотил ещё одну янтарную капельку. – Но есть ещё один вариант – подыхать вовсе не обязательно. Да, и делать-то почти ничего не нужно.

– Что ты имеешь виду?

– В героях сейчас ценят не героический смысл их жизни, а героическую бессмысленность их смерти. Заметь, ты сам про Хэма вспомнил. Помяни моё слово, лет через 20–30, гонщики Формулы-1 будут разъезжать с портретами Че Гевары на груди.

– Ты думаешь, через 30 лет его на Западе ещё кто-то будет помнить?

– Что нам ещё остаётся, Серж? – Он говорил с ним, почти как с ребёнком. – Ты думаешь, почему русские строят социализм? Социализм им нужен? Да, нет же, им нужен большой исторический смысл существования! – Роберт, говоря о большом историческом смысле существования, почему-то указал на свой стакан.

– А нам, нет?

– Нам – нет, потому, что мы больше не верим в смыслы и, особенно, в большие.

– А во, что же, по-твоему, мы верим, в деньги, в искусство?

– Мы верим в большие, яркие эмоции, поэтому деньги, искусство, любовь и всё остальное интересует нас постольку, поскольку оно способно какое-то время вызывать в нас подобные эмоции.

Серж вспомнил про Агнетту, про свою, некогда большую огненную эмоцию, неожиданно вспыхнувшую на горизонте его серых и довольно скучных буден, в полуметре от него. Как будто под ноги кто-то бросил новогоднюю петарду. Он даже прекрасно помнил кто.

С ней его познакомила Наташа, внучка русских эмигрантов, работавшая в «Галлионе». «Серж, у меня для тебя сюрприз! – Наташа ворвалась в комнату, как комета, состоящая вся, судя по запаху, из сухого спирта вперемешку со льдом. – Сейчас я тебя познакомлю с женщиной, – сказала она, наклоняясь к его уху на нетвёрдых ногах, – о знакомстве с которой, ты будешь жалеть всю оставшуюся жизнь!». «Вот как? Я и так тебе крайне признателен за всё, что ты для меня сделала, а теперь и вовсе стану твоим пожизненным должником» – ответил тогда он. Сам «сюрприз», а так же вступительное слово были вполне в духе Наташи. Агнетта тогда нарочно красила волосы в огненно-рыжий цвет, видимо, чтобы подчеркнуть пламенную стихийность и непредсказуемость своих чувств, и предложила ему сразу же выпить с ней яду на брудершафт. Обычно, мужчин такое откровенное предложение, либо сразу же отталкивало, либо тут же неверно истолковывалось. Но Серж в тот раз совершенно невозмутимо ответил, что старый румынский бренди вполне для этого подойдёт…

– Большие, яркие эмоции не могут воздействовать на душу вечно. Они быстро приедаются, и что тогда?

– Стареешь, дружище, стареешь. – Роберт поднялся с дивана (осьминоги вроде вялые-вялые, но внезапно вдруг соберутся, и уже на ногах, в костюме и при галстуке, бодры и очень опасны) и похлопал приятеля по плечу. – Но, в целом, ход мыслей правильный. Чувства охлаждаются, эмоции выгорают, остаются одни слезливые сантименты. Не поймав за хвост синюю птицу удачи, мы начинаем довольствоваться кормлением домашней канарейки. Знаешь, я слышал старики ездят в Венецию только для того, чтобы покормить голубей на площади Сен-Марко. – Роберт подержал Сержа за пуговицу жилета и отпустил. – Так, что у мальчика твоего только два выхода – или ужасать, или слезу вышибать. – Он шутовски всхлипнул.

Сержа часто раздражал этот самодовольный цинизм Роберта, но, во многом, ему приходилось с ним соглашаться. Вот, и сейчас его коллега по цеху методично заколачивал гвозди необходимости в крышку печального гроба свободы. Не Гегель конечно, но…

– Слушай, Роб. Ты, по-моему, только одного не учёл.

Спрут насторожился, подбирая все щупальца, только одна продолжала жадно впиваться присосками в бутылку виски, замершую над стаканом.

– Есть ещё удивление! Называй это эмоцией, как хочешь. Только учти, под удивлением я не имею в виду заурядную обывательскую чушь, типа, неужели убийцей мог быть Джонатан? Удивление – это когда ты думал, что тебя в мире ничем удивить уже невозможно, а оказывается это не так! И ты удивляешься, сначала поспешности своих выводов об ограниченности, законченности жизненного мира, а потом тем, насколько прекрасное близко, насколько оно, на самом деле, просто.

– Да, ты неисправимый романтик, Серж! – (Роберт подумал, уж что-то действительно серьёзное). – И это пройдёт, говорил Соломон Царице Савской, когда та ревновала его к Нефертити. Налить?

– Да, ну тебя, с твоими идиотскими шуточками… Наливай.

– Вот и Агнетта всегда говорит… говорила, что шутки у меня плоские и, как ты изволил выразиться, идиотские. Вы, зайки мои, просто не можете себе их позволить, думаете, вам такое не к лицу. А я могу. – Он протянул Сержу стакан. – Подлецу и наглецу, всё удобно, всё к лицу. Я вообще, если хочешь знать, самая универсальная и жизнеспособная форма существования человека!

– Роб, только не паясничай, я тебя умоляю. – С обожжённым горлом говорить было трудно.

– Правильно! Вы и этого позволить себе не можете! Твоё здоровье.

– Самые жизнеспособные организмы – это сапрофаги, Роб, потому, что питаются собственным дерьмом и мертвечиной. – Серж морщился от, не в меру кислого лимона. – Пока, не обнаруживают, что в процессе столь оригинального метаболизма они сами превратились в мёртвую какашку. Это, как ярсагумба, жила себе гусеница, а потом забыла, что она в душе бабочка и стала грибом. Вот тебе и наглядный пример деградирующей реинкарнации.

– А, грибом, между прочим, тоже неплохо. – Роберт всецело был поглощён тщательным обгладыванием лимонной корки. – Идея эволюции биологических организмов вас испортила, проще надо быть, проще.

– Так, скучно же.

– Вот! Вывел я вас бездельников, выдумщиков, «рыцарей» веры в высокое искусство на чистую воду. Скучно им, видите ли. Сами себе замкнутый круг устроили – вся ваша скука от сложности, а сложность от скуки.

– Сложность в природе, говорят, изначальна, она избыточна. А жизнеспособность потом накладывается.

– Ты сам понял, что сказал?

– Ладно, некогда мне с тобой тут разглагольствовать о принципах естественного отбора, я поехал. – Серж вытер руки о полотенце и стал накидывать свой серый творческий пиджак с заплатами на локтях.

– Главное, чтобы он был естественным, а не противоестественным. – Роб заметно потеплел и теперь с силой пожимал руку собеседнику.

– Против ветра не поспоришь. – Сержу тоже после виски стало заметно спокойней.

– Привет, мальчику.

– Он тебя слышит, салют…

Серж ехал на своём непритязательном авто по растерянному от первой весенней оттепели городу. Так, люди теряются в раздумьях, не зная снимать им с себя зимнюю одежду или ещё рано. «Эволюция, эволюция…». Его не волновала эволюция животного мира, он вспоминал, как эволюционировали их отношения с Агнеттой. От бабочки до гриба…

Когда Наташа познакомила их, она была действительно как экзотическая бабочка – яркая, рыжая и летела на свет. Он поражался её такой удивительной светочувствительности, в том смысле, что её притягивал к себе силой какого-то магического притяжения любой маломальский источник света – крохотный светлячок в траве, маленькая рождественская свечка, зелёный огонёк такси, или блеснувшая запонка. Она могла остановиться, и заворожено смотреть минут пятнадцать на тревожную синюю мигалку скорой помощи, пока та не уезжала, забрав кого-нибудь из жильцов с собой, навсегда скрываясь за поворотом.

Они часто сидели в её квартире, не включая электрического освещения. Начинало темнеть, и Агнетта в радостном возбуждении ждала, когда в доме напротив, начнут зажигаться окна. А он тихо наблюдал за ней из глубины комнаты. «Смотри, смотри! Они никогда не зажигаются по одному. Всегда уже есть какой-то рисунок, определённый знак!». В древности гадали по печени животных, по полёту птиц. Агнетта научилась гадать по вечерним окнам и даже пыталась научить его. Однажды он и вправду увидел, как вечерние окна нарисовали на фасаде в точности созвездие Кассиопеи, а рядом с ней Цефея, как это и было в северном полушарии звёздного неба. «И что это значит?» – спросил он, прижимая её к себе. «Это значит, что я царица Эфиопии, – совершенно серьёзно, с поистине царским достоинством ответила она, – а ты мой муж Цефей».

Серж затормозил на светофоре и заметил, как по тротуару идёт немолодая бездомная женщина всеми своими движениями удивительно напоминающая змею, по её телу периодически проходили мелкие s-образные волны. Женщина, то и дело останавливалась и высовывала изо рта кончик своего тонкого языка, чтобы уловить направление ветра, а потом двигалась дальше. Серж наклонился к лобовому стеклу, ему показалось, что он даже видел, что её язык был раздвоенным. Но сзади ему уже сердито сигналили. Он медленно тронулся, но ещё довольно долго посматривал на женщину-змею в зеркало заднего вида, не обращая внимания на упрёки в нерасторопности со стороны, вынужденных объезжать его раздражённых водителей.

Агнетта была единственной женщиной, от которой он ничего не хотел. Ему даже не хотелось что-нибудь от неё хотеть когда-то, в будущем. Ведь это так здорово и так просто, наслаждаться ею, радоваться ей, не желая ничего от неё. Но любовь к женщине почему-то всегда оказывалась теоремой, которую постоянно нужно было доказывать. (Дорогая, я никогда не брошу, ни тебя, ни твоих детей! Да, но у меня нет детей, дорогой. Ну, по крайней мере, ты ведь есть сама у себя, дорогая? Сомневаюсь, но я есть у тебя дорогой. Но у меня вообще ничего нет, дорогая! Как же тогда у меня можешь быть ты? То есть, если у нас появятся дети, ты тоже вот так запросто скажешь: «У меня ничего нет, дорогая». И детей наших тоже, скажешь, у тебя нет? Дорогая, но их и в самом деле нет… Конечно, нет! А как я могу решиться иметь детей от такого кретина, у которого даже меня нет?!). Ах, Наташа, Наташа… Ты знала, что со мной делаешь. Ты познакомила меня с женщиной, которую я буду жалеть всю свою оставшуюся жизнь, превращаясь в загадочный тибетский гриб, не подлежащий человеческой классификации.

Зачем она подарила мне эту дурацкую электробритву? Я только хотел начать отпускать бороду. У меня была бы хорошая борода, как у Омара Шарифа… Шариф, мальчик мой… Как ты там? Подожди, подожди немного, и я к тебе обязательно вернусь. Ты вырастешь, и всё у тебя будет хорошо. Ну, может быть, не всё… Не всё конечно… Но я тебя не брошу. И ты тоже сможешь отпустить большую красивую бороду, которой нет у меня по причине подаренной мне электробритвы. Вот увидишь, тебе тоже кто-нибудь подарит электробритву, но ты, в отличие от меня, будешь радоваться ей. А я, может быть, глядя на твои отполированные до воронёной синевы щёки полюблю свою. Представляешь? Мы будем бриться вместе, глядя в одно и то же, заляпанное капельками зубной пасты старенькое зеркало, и весело скалить друг другу белые ровные зубы из слоновой кости. Потерпи немного…

Слушать пение птиц казалось мальчику, куда более увлекательным занятием, чем помогать отцу, стричь вечно брыкающихся овец, или пересыпать зёрна в хозяйственной пристройке для того, чтобы каменные жернова, которые мать ежедневно крутила вручную не засорялись всякой шелухой и мусором. Пересыпать зёрна конечно лучше, они не брыкаются, как овцы, когда их избавляют от лишнего, но они сильно пылят, так, что трудно дышать. Вот, если бы его кто-нибудь избавил от всего лишнего, он бы не брыкался и не пылил, а сам, наверное, стал бы петь как птица легко и радостно. У птиц ведь нет зубов, поэтому они могут петь так легко и радостно, даже лучше, чем имам Сааддин…

– Я понял, кто тебе нужен! – Хабиб уверенно прервал его мечтательные размышления.

Они лежали рядышком на невысокой траве в небольшой финиковой роще, начинавшейся сразу за старой полуразрушенной городской стеной, которая теперь была никому не нужна, кроме живущих в её расщелинах пауков и ящериц.

– Кто? – Мальчик подпёр рукою свою тёмную, курчавую голову, чтобы не пропустить ни слова.

– После того, что ты сделал, отец точно не повезёт тебя в Эль-Рахтум, а о зубах из слоновой кости и думать нечего – дорого. – Его старший товарищ продолжал неторопливо рассуждать вслух, продолжая лежать на спине.

С Хабибом, как всегда, трудно было поспорить, парень он был, несомненно, ловкий и о жизни знал гораздо больше Шарифа, это тоже нужно признать. Чего там говорить, у него уже волосы росли на лобке! Отец Шарифа действительно пришёл в бешенство, когда увидел, как мальчик записывал на магнитофонную плёнку Коран в собственной возмутительной музыкальной обработке, держа в руках фонарик, в качестве микрофона, и совершая непристойные движения, в подражание современным западным исполнителям. Наверное, из дома бы выгнал, или прибил, если бы не мать. Хабиб был прав, Эль-Рахтум с его специальными врачами – бесстрашными укротителями непокорных зубов, навсегда захлопнул для него свои неприступные городские ворота.

– Это уж точно, – вздохнул Шариф, – но, что же мне делать?

– Тебе может помочь только один человек – Бахти-факир. – Хабиб изрекал слова с особой значительностью, почти как сам имам Сааддин на проповеди.

– Цыган? – В голосе мальчика послышалось слабое сомнение.

– Дурак ты! – Хабиб быстро развернулся к нему. – Он не цыган, а – банджар!

– Банджар, а всё равно кочует с цыганами. Отец говорит, что все они мошенники и воры. – Шариф пальцами ломал тонкую сухую соломину. Ему изо всех сил хотелось верить Хабибу, но о своих сомнениях он не сказать не мог.

В прошлом году прямо за городской стеной на несколько дней остановился бродячий цыганский цирк, по пути на север в сторону богатого туристами и деньгами морского побережья. На невиданное зрелище – волшебный, неведомый мир полный факиров, фокусников, заклинателей змей, гадалок, чревовещателей и повелителей джиннов собралось полгорода. (Шариф еле выпросил тогда несколько монет у матери, втайне от отца, чтобы посмотреть с мальчишками «на чудеса»). Ну, цыганам только того и было нужно. Многие взрослые не досчитались денежек в своих карманах, а так же кое-какого домашнего имущества. С их двора, например, цыгане умудрились своровать даже видавшего виды норовистого петуха. А ещё говорили, что они утащили с собой полуторагодовалого ребёнка. Решили даже снарядить погоню, но ребёнок потом, к счастью, нашёлся целым и невредимым.

Хабиб пристально в упор посмотрел на него.

– Говорю тебе, другого выхода нет! А он мне: «Отец, отец…». Не хочешь, я на следующей неделе один пойду их цирк смотреть. – Он опять завалился на спину с отсутствующим видом.

– Хабиб, они на следующей неделе приезжают? Правда? Откуда ты знаешь? – Мальчик теребил друга за рукав.

– Тебе-то что? Пастухи сказали.

– Ну, Хабиб. – Заныл мальчик. – Про цыган, это я так, петуха жалко. Петух, сам ведь знаешь, какой был – учёный! В хорошем настроении, через палку, как собачка мог перепрыгивать. А ещё…

– Да, помню я прекрасно вашего петуха. Потому и увели, что учёный был, а они знали! – Хабиб немного смягчился. – Они всё про всех знают.

У мальчика округлились глаза.

– Как, всё про всех знают?!

– А ты, что сам не видел хрустальный шар, с помощью которого Бахти-факир отгадывал имена и числа?

Мальчик хорошо помнил, как при свете факелов хрустальный шар Бахти-факира переливался, то голубым, то лиловым, то изумрудным светом точно подсказывая своему повелителю нужные буквы и цифры. С таким шаром – не удивительно!

– Да, уж они всё, наверняка, должны знать. – Согласился Шариф и на секунду успокоился. Но потом опять вспомнил про свои зубы и всполошился. – А почему ты решил, что Бахти-факир сможет мене помочь?

– А, кто же ещё? – В свою очередь удивился Хабиб. – Кроме него некому.

– А инопланетяне? – Почти без надежды, на всякий случай спросил мальчик. – Ты же говорил, что у них есть специальные лазеры!

– Только Бахти-факир. – Хабиб сказал, как отрезал.

Наверное, когда вырастет, он тоже будет имамом, как достопочтенный ходжа Сааддин, подумал мальчик. Выбора у него всё равно не оставалось.

Всю неделю мальчику снился один и тот же сон, как они с Хабибом приходят в шатёр к великому Бахти-факиру, ночью, очевидно, уже после представления. Старик сначала хочет поразить молнией своих дерзких незваных гостей, но потом соглашается сохранить им жизнь, и угрюмо выслушивает просьбу робеющего Шарифа, а потом долго колдует над своим многоцветным хрустальным шаром. Они, не смея шелохнуться, сидят на полу в его шатре и очень долго ждут. У Шарифа пересыхает во рту, ему хочется пить. Но Хабиб знаками показывает, что нужно терпеть, пока Бахти-факир не закончит. Наконец, великий маг торжественно объявляет истину: он должен превратить мальчика в змею! Шариф даже удивляется, как он сам раньше не догадался, это же так просто. Один раз он собственными глазами видел по телевизору, как ядовитой змее удаляли зубы – быстро и очень просто. Какой-то тощий индус в белой набедренной повязке, и такой же на голове вертел перед змеёй куском парного мяса, а когда змея резко и глубоко вонзила в него зубы, другой индус, только толстый, с силой дёрнул её за хвост (это была кобра). Она тут же лишилась своих ядовитых зубов. А потом, говорили в телепередаче у неё отрасли новые, только уже не ядовитые, а нормальные… «Вот и мне бы тоже – не ядовитые, а нормальные» – думал мальчик, и просыпался в жару с пересохшими губами. Нет, ещё не сегодня. Приходилось ждать.

– Шариф, о чём ты всё время думаешь? – Спрашивала мать, когда он замирал над остывшей тарелкой кукурузной каши и над полной кружкой козьего молока, а к своим любимым фигурным булочкам из слоёного теста даже не притрагивался. – Ты не заболел?

Про отцовское недовольство она больше не напоминала.

– Нет, мам. Я тебя люблю. – Отвечал сын, как всегда, но как-то странно, и неспешно подхватывая школьную сумку, медленно брёл на остановку.

Мальчик ещё дольше задерживал школьный автобус, и Абу-Касим в тысячный раз под общий смех обещал ему устроить поездку в школу на верблюде. Только Шариф уже не обращал на всё это никакого внимания. Зато, он перестал ковырять в носу, чем немало удивил свою соседку по парте, щепетильную Зухру. И, даже автоматически, по рассеянности, пару раз захватил с собой в школу носовой платок, приводя в явное замешательство географичку.

Но ему было не до географичкиных эмоций. Он мысленно готовился к превращению змею! В первые дни его одолевали сомнения. Мальчик и так, и эдак представлял себе процедуру избавления от ненавистных зубов без предстоящего, безусловно, опасного для всякого человека превращения. Вот его привязывают толстыми верёвками к длинному гладкому бревну, подвешенному на больших железных цепях, навроде тарана, используемого при штурме крепостей, какие он видел на иллюстрациях к книжкам фэнтези. Потом «таран» медленно раскачивают всё сильнее и сильнее, пока он, наконец, не сможет вцепиться зубами в освежеванную баранью тушу, прибитую к полуразрушенной городской стене, которая теперь всё равно никому не нужна, кроме пауков и ящериц, живущих в её расщелинах… Можно было ещё попробовать вариант с лошадью, даже корова бы сгодилась, если щёлкнуть кнутом посильнее… Есть ещё инопланетяне со своими лазерами, с ними было бы вообще просто… Но Хабиб сказал… Нет, всё же вариант с превращением в змею, как ни крути, выходил самым простым и реалистичным. А всё-таки страшно, в змею.

Такого предположить не мог даже Хабиб со всей его рассудительностью и знанием жизни. Бахти-факира среди приехавших цыган не оказалось. Напрасно они бегали среди шатров и кибиток сгрудившихся, как и в прошлом году прямо за полуразрушенной городской стеной. Всё было как тогда: глотатель шпаг на глазах изумлённой публики глотал шпаги (только не такие длинные, как в прошлый раз), фокусник показывал карточные фокусы и фокусы с исчезновением предметов. Многочисленные гадалки тут же, не слезая со своих перекошенных от долгой дороги кибиток, гадали по рукам, а чревовещатели, коих число с прошлого года почти удвоилось, вещали городским жителям об их будущем. Заклинатели – заклинали, жонглёры – жонглировали… не было только нигде единственного на Земле человека, который мог помочь бедному мальчику – Бахти-факира! Более того, и сами цыгане не могли сказать, где он. А некоторые, казалось, даже не понимали, о ком их спрашивали. Отчаянию мальчика не было предела.

– Хабиб, как же так? Хабиб, ты же говорил! – Заливался слезами мальчик. – Кто же мне теперь поможет? Меня всегда будут называть крокодилом, Хабиб…

Старший товарищ тоже пребывал в полной растерянности. Единственное, что он мог пообещать Шарифу в создавшейся ситуации, так это то, что он будет с удвоенной энергией заниматься боксом и нещадно бить тех, кто посмеет надсмехаться над его другом.

– А девчонки, если они будут надо мной смеяться? – продолжать исходить рыданиями мальчик.

Хабиб об этом не подумал. Тут даже он был бессилен.

– Шариф, Шариф, просыпайся сынок. – Мать как всегда будила его в школу.

Пока он с трудом разлеплял глаза, она ворковала с ним как голубица и гладила мальчика по его тёмной, курчавой голове. Просыпаться ему не хотелось, после того, что произошло. Ну, почему? Почему, мне так не везёт? Это Аллах разгневался на меня за то, что я так непочтительно обошёлся с его священной Книгой!

Теперь даже ненависти к зубам не осталось – сил не было. Мальчик без единой эмоции смотрел на себя в зеркало и бездумно шевелил зубной щёткой во рту. «Значит, судьба такая». Он устало вздохнул, на зеркало в это раз не попало ни единой капельки. Серовато-белая пена потекла по, начавшей ржаветь ещё до его рождения раковине. Сегодня мать его не торопит, это потому, что он перестал рассматривать свои зубы. Мальчик медленно вытер руки и пошёл за стол, есть совсем не хотелось.

– Шариф, сынок. Я хотела тебе сказать. – Мать оторвалась от своих фигурных булочек из слоёного теста и приблизилась к нему. – Отец решил продать наших овец. Ни к чему, сказал, их в городе держать. Я тоже так думаю. Приплод от них небольшой, лучше уж завести домашнюю птицу, говорят, мороки с ней меньше, а толку гораздо больше будет. – Она обняла сына, равнодушно копающегося ложкой в кукурузной каше, и тоскливо поглядывающего на козье молоко. – А ещё он сказал, что на каникулах отвезёт тебя в Эль-Рахтум, там есть специальные врачи…

– Что?! В Эль-Рахтум?! – Мальчик не верил своим ушам. – Но, ведь он… но ведь я… – мысли мешались, и слова, наскакивая друг на друга, застревали во рту.

Я люблю тебя, мама! – Больше он ничего не мог сказать, и только крепко прижимался к матери.

А через минуту мальчик уже бежал, размахивая своей школьной сумкой и поднимая за собой клубы придорожной пыли. «Эль-Рахтум! Эль-Рахтум! Мой рахат, мой лукум!». Нужно срочно обо всём рассказать Хабибу! Интересно, что сегодня скажет толстяк Абу-Касим, когда он вовремя, без опоздания, с довольной улыбкой покажется в дверях школьного автобуса?

Серж ещё раз перечитал концовку и остался, собой доволен. Мальчика он спас неожиданным для себя самым простым и естественным способом. И это сейчас было для него главным. Оказывается, самое естественное тоже может быть самым неожиданным, с удивлением думал он, пока не вспомнил, что опять забыл позвонить Агнетте.

Contrapunkt № 5

Бернар был негром. То есть, совсем чёрным. Это хорошо, думал Бернар, если идти по улице с закрытым ртом и, не открывать глаза, то ночью меня почти совсем не видно. Слышны только мои шаги, на самом деле, лёгкие и пружинистые. Но по ночам людям почему-то кажется, что все, какие есть шаги, их преследуют, или, наоборот, сами пытаются поскорей уйти от преследования. Слышите меня? Это иду я – ваша тёмная, спящая совесть, уууууу! Страшно? Да, куда же вы, мадам, месье? Не бойтесь, я пошутил. Ваша совесть спит, а я, видите ли, нет. Шатаюсь по ночному городу. Ахаха! Это тоже была шутка, эээй! Я же говорил, если идти по улице с закрытым ртом, ЕСЛИ рот не открывать, но снова не удержался и открыл. Сейчас опять вызовут полицию, нужно сматываться пока не поздно. Вы не скажете, почему, как только чёрный открывает рот этом городе, здесь сразу же вызывают полицию? Я бы, лично, предпочёл иметь дело с пожарными – они люди благородные, и без комплексов.

А вообще, Бернар считал себя парнем весёлым и незлопамятным. Не смотря на то, что его деда и бабку в 1927 году здесь, в Париже в зоопарке показывали. Не верите? Сейчас, один момент! У него даже афишка старая сохранилась. Где же она, где… Да, вот, глядите – целая и невредимая, красочная такая, художник здорово поработал, не халтура какая-нибудь! Немного поблекла, правда… Это сколько лет-то прошло? Но все буквы отлично сохранились: «Human Zoos – Science and Spectacle». Перевести? Не надо?

Дед рассказывал, что сначала он жил в Раю. Нормальный, обычный Рай, разве что мяса вдоволь поесть редко удавалось, да мёдом диких пчёл не всегда полакомишься – это очень опасно. А потом его привезли во Францию и поселили в просторный вольер с двумя страусами, а будущая бабка Бернара жила в соседнем вольере, с одной только зеброй. Там они и познакомились, через перегородочку – дед с бабкой, а страусы с зеброй, ну и крест-накрест тоже. «Кормили, между прочим, хорошо, – радостно вспоминал дед, – на завтрак обычно давали… на обед…, а на ужин… – он загибал причудливо выгнутые артритом пальцы, – да, ещё посетители кое-что подбрасывали, кто булочку, кто бананчик. «А страусы?» – спрашивал Бернар. «А страус, между прочим, птица самолюбивая, гордая, можно сказать царская! – Со знанием дела пояснял старик. – Она, на что попало, не бросается. Их тоже хорошо кормили, дружно все мы жили. – Заключал дед благодушно, почёсывая седые виски.

Вот бабке, той от зебры один раз задними копытами сильно перепало. (Кто ж догадался в один вольер двух особей женского пола посадить?). Что-то лошадке не понравилось… Ладно, вообще живой осталась. А зебру скоро увели на случку, да так назад и не вернули. «Лурдис стало скучно одной, но я ведь был совсем рядом. Мне было жалко её, и тогда по ночам я стал придумывать разные смешные истории и рассказывал ей, через ту самую деревянную перегородку, лёжа на боку, а она слушала. А иногда, мы оба просовывали головы между металлических прутьев, – это можно было, – и долго смотрели друг на друга. В лунные ночи я прекрасно видел её лицо, а она моё. Это сейчас у меня зрение стало совсем плохое…». Вот так, оказывается, романтичность и чувство юмора в любых условиях – это верный ключ к сердцу женщины. (Когда Бернар родился, бабка уже лакомилась мёдом небесных пчёл в компании предков).

А ещё Бернар узнал, что каждую неделю, по средам, к деду приходил лингвист, а по пятницам антрополог. Дед и того, и другого называл почтительно «докторами», подразумевая не их учёные степени, о которых он не имел ни малейшего представления, а уважительно соотнося их с врачами. Оба были в белых халатах, белых врачебных колпаках, и закрывались от деда ватно-марлевыми повязками. Хотя, доктор-врач тоже приходил, но он осматривал его и бабку, как правило, раз в месяц. В вольере работать учёным мужам было неудобно – грязно, неуютно, да и дурно пахнет. Поэтому, деда на пару часов два раза в неделю водили в небольшую комнату, располагавшуюся внутри здания администрации зоопарка. Лингвист ему больше нравился, но уважал он больше антрополога. Первый всегда любил послушать, что дед рассказывал о своей прежней вольной жизни, а второй, почти всё время молчал, слушал не особо, и всё время измерял его штангенциркулем – сразу видно, важный человек! «А после того как я уходил оттуда, то видел через окошко, как они включали «синее Солнце». Боялись, что я привожу с собой злых духов». Дед даже не подозревал, насколько он был близок к истине…

За год экспонирования предков Бернара их посмотрели более миллиона человек! Представляете, какая популярность. Вас сейчас посади в клетку, сколько за год народу придёт? Если вы не умеете предсказывать результаты матчей футбольного чемпионата мира, ну или, на худой конец, чемпионата Франции, то едва ли больше 40–50 тысяч – как раз, примерно, один футбольный стадион. А тут, больше миллиона! Считай, половина тогдашнего Парижа – не хухры-мухры…

Сегодня парижский зверинец, где содержались негры, стоит заброшенным. Его закрыли в самом конце 20-х годов, когда началась великая депрессия – денег у публики стало в обрез, только на самое необходимое. Тут уж не до развлечений. Из трёхсот человеческих особей мужского и женского пола привезённых в 1927 году по программе Science and Spectacle 47 умерли в течение двух последующих лет, в основном, от пневмонии. Остальных, богатые парижские семьи разобрали на сувениры. Так, дед и бабка Бернара (она, надо сказать, к тому времени уже была беременная) попали в качестве толи прислуги, толи экзотических домашних животных в семью одного преуспевающего адвоката.

Теперь строения разрушаются, территория зарастает диким лесом. Периодически мэрия пытается разбить на этом месте современный городской парк, но муниципальных чиновников, пекущихся о лучшем благоустройстве городской совести всякий раз одёргивает общественность. Она, общественность, честно говоря, тоже не любит вспоминать об этом неприглядном эпизоде своего колониального прошлого, но и забывать вроде как нехорошо. Я слышал, что узникам концентрационных лагерей до сих пор, по суду, компенсацию выплачивают за время, проведённое за колючей проволокой. А про то, чтобы что-то заплатили людям из HUMAN ZOOS, я ничего не слышал. Наверное, всё это теперь выглядит совсем уж неправдоподобно. Так, и зарастает бывший человеческий зверинец лесом, как бы в полузабытьи, между былью и небылью. Не ровён час в нём дикие обезьяны заведутся и начнут эволюционировать в новую расу людей. Показать вам, где находится это место? А, знаете…

Я мало что понимаю в искусстве, – часто повторял Бернар, когда приходил в домашнюю мастерскую к своему другу, художнику Шарифу, этническому арабу. Но то, что ты делаешь, – говорил он теперь, сидя за небольшим импровизированным столом, образованным старой дверью, накрытой целлофановой плёнкой и покоящейся на спинках двух молодящихся стульев, – мне всегда нравится.

– И знаешь, почему? – Бернар с удовольствием облизывал языком почтовые марки, и аккуратно рядком приклеивал их на, пахнущий дальними странствиями конверт, как будто награждал своё послание всеми возможными орденами Французской Республики.

– Почему? – Шариф на пару шагов отошёл от мольберта, на масло всегда нужно взглянуть издали.

– Вот, взять, к примеру, анальгин. – Очередная, уже третья по счёту марка с изображением каких-то достопримечательностей Парижа легла на чистую белизну конверта. – Посмотришь на твою коробку анальгина, и моментально настроение поднимается, и даже зубы перестают болеть!

– Бернар, если бы от одного взгляда на мою коробку анальгина переставали болеть зубы, то этот анальгин никто бы не покупал. Зачем? Пришёл в аптеку, посмотрел бесплатно на коробку, и пошёл домой счастливый. – Художник снова приблизился к своему мольберту. – А им ведь нужно, чтобы его покупааааали. – Он что-то подправил мелкой, острой кисточкой на холсте.

– Нет, мой друг, ты не прав. Для чего тогда люди приобретают картины? Можно было бы просто сходить в музей. Человеку нравится чувствовать, что искусство всегда где-то рядом, сопровождает его по жизни разными приятными мелочами, вроде твоей замечательной коробки суахили-анальгина.

– Суахили-анальгина? – Шариф удивлённо посмотрел в сторону своего друга, почтового штемпеля.

– Я думал, ты знаешь. Кения – Танзания – Мозамбик. У меня создалось неопровержимое впечатление (Бернар любил придумывать необычные словосочетания на французском языке, типа «грациозный успех» или «неопровержимое впечатление»), что его откуда-то оттуда привезли, и чуть ли не вручную раскрашивали. Знаешь, обычно росписью занимаются женщины…

– Да продлит Аллах твои дни, дорогой друг Бернар! – С досадой в голосе перебил его художник. И даже руки опустил. – Если моя коробка будет производить такое впечатление на людей, они будут долго думать, прежде чем купить обезболивающее, не заразятся ли они какой-нибудь малярией или лихорадкой Эбола!

Ты преувеличиваешь, Шариф. – Бернар облизывал последнюю, шестую марку с волоокой голубой кукушкой, обитающей на Мадагаскаре (достопримечательностей Парижа не хватило). – Да, что они с тобой сделали, эти фармацевтические бароны?! – Необыкновенная птица так и осталась сидеть на кончике его тёмного, дрожащего от негодования указательного пальца, тревожно лупя своими удивительными глазами по всей мастерской. – Я не узнаю тебя, мой друг! Ты стал пуглив и подозрителен, как дермато-венеролог. – Бернару пришлось облизывать кукушку во второй раз. – Хочешь, мы поднимем в Париже восстание? Все чёрные выступят в поддержку твоего замечательного суахили-анальгина. Нас послушают, нас теперь много! А мы скажем, что другой анальгин мы покупать наотрез отказываемся.

– И, чем же мы все будем в таком случае лучше фармацевтического лобби в конвенте Пятой Республики? – Художник сдёрнул с головы бандану в крупный синий горошек, плюхнулся в кресло и закурил бомбейскую сигару.

– А вот и лучше! Африканский орнаментальный анальгин – это не намёк на метафору, это сама непосредственная правда будущего. Смотри, – Бернар торжественно поднял конверт и обратил его к Шарифу. Мы дарим людям надежду, не пройти мимо удивительной красоты этого мира. Иногда марки говорят больше самого письма!

– Твои-то уж точно. – Шариф пыхнул сигарой и засмеялся. – Вон, даже синяя птица удачи есть. – Он указал сигарой на ту самую последнюю справа во втором ряду мадагаскарскую кукушку. Вид у неё был необыкновенно притягательный и чрезвычайно глупый. – Кому письмецо?

Бернар, вместо ответа, молча, вытащил из конверта мягкий, ровно исписанный лист бумаги, вырванный из какого-то фирменного блокнота, отложил конверт на стол, и стал медленно читать:

Дорогой дядя! Пишу тебе, чтобы узнать, как ты поживаешь, как здоровье твоих домашних. А у меня, слава богу, всё хорошо, чего и вам желаю, и молю бога, чтобы у вас было всё благополучно. Письмо пишет за меня, по моей просьбе, мой друг Бернар, сын Диалло, внук Маду…

– Не переживай, у нас, у негров (Бернар специально сказал не «у чёрных», а «у негров») письма написанные под диктовку, не считаются приватной информацией. К тому же, уверен, его будет вслух читать вся деревня.

Шариф пожал плечами, как знаешь.

Бернар продолжил, почесав нос.

…Как ты, вероятно, уже знаешь, я нахожусь в Париже. Я, слава богу, здоров и всё время думаю о вас. Я приехал во Францию не для того, чтобы стать бродягой или бандитом, а для того, чтобы устроиться на работу, зарабатывать понемножку…

Художник немного насторожился, текст письма показался ему откуда-то знакомым.

…и для того, также, чтобы научиться какому-нибудь хорошему ремеслу. В Дакаре работы не найдёшь, а я не могу целыми днями и даже годами сидеть сложа руки. В молодости это совсем не годится. На дорогу я занял денег. Конечно, нехорошо, что я ничего не сказал ни тебе, ни матери, но право я не мог оставаться и ждать…

Шариф начал догадываться, он забарабанил пальцами по потёртым деревянным подлокотникам, а Бернар, заметив краем глаза, что художник начинает выказывать весёлое возбуждение, и сам уже не мог читать серьёзно.

…неизвестно чего, и кормиться воздухом. – Бернар хохотал, глядя на друга, так, что даже слегка помял листок. – Не надо слушать всякие россказни. Если кто пропадёт во Франции, сам виноват…

– Ах ты, гуталиновая рожа! – Шариф весело запустил в Бернара маленькой атласной подушкой. Тот поймал её на лету и метко возвратил обратно. – Ты думаешь, я не читал Усмана Сембена? Это же «Почтовый перевод»!

– Отстань от меня, старый муэдзин! В смысле, я хотел сказать «старый мудак»!

Шариф гонялся за Бернаром по мастерской, пару раз, чуть не сбив с ног свой рабочий мольберт, и один раз чуть не упал, споткнувшись о старое ведро, служившее ему водосборником на случай протекания крыши.

– Я тебе покажу, старый! Мы ровесники!

Шариф был немного грузным, и потому выглядел чуть старше.

– То есть, с «мудаком», ты уже не споришь?

– А чего с тобой, мудаком спорить? – Шариф тяжело дыша, снова уселся в кресло, подобрав атласную подушку, под свою пятую точку. Приходилось острить, раз уж не смог догнать. – С тобой вообще никто спорить не станет, потому, что твоё прошлое пахнет тухлой селёдкой и ещё чем-то таким…

– Ну, ну, чем? – Весело подначивал друга Бернар, покажи, на что ты способен, давай.

– Чем-то таким, – Шариф беспомощно вращал рукой, подбирая слова и морщась – кошачей блевотиной!

– О, как! Весьма образно, месье художник. Не желаете ли нарисовать натюроморт с моего прошлого, под названием «Кошка наблевала селёдкой»?

– А от твоего настоящего несёт марихуаной, подъездами и мочой! – Шариф уже отдышался и всю энергию теперь направлял на игру в снобистское столичное презрение. – От вас грязных нигеров всегда чем-то несёт. – Добавил он, сделав жест, как будто стряхивал Бернара с лацкана своего воображаемого пиджака, всё более, входя в образ. – Вы, просто, не можете не источать запахов! Вы – настоящие мускусные вонючки!

– Кошка, отрыгнувшая селёдкой, мне понравилась больше! Ярче было, образнее. Но, не сдаваться! У нас ещё есть будущее!

– У нас есть будущее! – Передразнил Шариф. – Это у меня, потомка багдадских халифов есть будущее. А у тебя нет будущего, лучший друг обезьяны! Ты даже не представляешь, сколько мне требуется прилагать усилий, убеждая себя в том, что мы принадлежим к одному биологическому виду! Поэтому…

– Поэтому? – Теперь рукой крутил Бернар, помогая Шарифу закончить мысль.

– Поэтому, оно пахнет адреналиновой катастрофой вперемешку с венозной кровью на асфальте.

– Неплохо, но немного расплывчато. – Заключил Бернар. – Урок политкорректности можно считать законченным?

– Да! – С силой произнёс Шариф удовлетворённо улыбаясь.

– В следующий раз, моя очередь. – На всякий случай предупредил Бернар, заострив кверху палец.

Шариф безоговорочно согласился.

– И куда ты собираешься отправлять Усмана Сембена, дорогой Бернар сын Алена Делона? – Осведомился художник с весёлыми искорками шампанского в глазах.

Бернар, напротив, ушёл в себя и сосредоточенно посасывал, испрошенную у Шарифа бомбейскую сигару.

– Если ты читал «Почтовый перевод», то ты помнишь, что его невозможно отправив отсюда, получить на Родине. – Бернар немного помолчал. – На своей духовной Родине. – С ударением добавил он.

– Я помню. Чтобы писец перевёл тебе письмо с французского нужно заплатить ему денег, чтобы заплатить писцу денег, нужно получить почтовый денежный перевод, а для получения денежного перевода ты должен иметь удостоверение личности с фотокарточкой, за которое нужно заплатить. Но у тебя нет денег, потому, что ты не можешь получить почтовый денежный перевод. – Шариф быстро пересказывал суть того, что он помнил о книге, озадаченно посматривая на впавшего в оцепенение друга. («Не траву же он курит, в конце-концов, а бомбейскую сигару»).

– Ты видел, как они перелазят через высокие стены, обмотанные колючей проволокой на испанской территории Африки, чтобы попасть сюда, в Европу? Так бы лезли муравьи или крысы, но это люди, Шариф. Они толкаются, теснят друг друга, взбираются по головам. Некоторые срываются вниз и разбиваются насмерть, но всё равно лезу, лезут… Один парень застрял прямо там наверху в колючей проволоке, неизвестно, сколько он провисел, пока не умер от потери крови и жажды. Никто ему не помог, и не снял его оттуда. Я видел это современное африканское распятие на фотографии в журнале, и даже терновый венец был, только не из роз, а из впившихся в его тело безжалостных металлических колючек. А на его, свалившейся на бок голове, сидела маааленькая жёлтая птичка с приоткрытым клювиком, – Бернар показал на пальцах, сколь невелика была птичка, – она, наверное, ему что-то пела, Шариф. Так её и запечатлел фотограф.

Шариф был мусульманином, но он почувствовал (в глазах разбухали влажные линзы), что его растрогали христианские метафоры его удивительного чёрного друга.

– И ты теперь на Родину посылаешь письма? Но, кому? – Шариф до сегодняшнего дня думал, что вполне хорошо знает этого забавного парня с приплясывающей походкой.

– На деревню, дядюшке! – Бернара почему-то опять захватило безудержное веселье. Он заливался смехом, как кейптаунский архиепископ Дезмонд Туту, и его теперь бросало в кресле как шлюпку в шторм, с борта на борт.

– Чего ты ржёшь? – Шариф тоже начал немного подпрыгивать на своей атласной подушке, уже совершенно не соображая, что происходит.

– Шариф, Шариф! – Бернар не мог остановиться. – Ты всё-таки вырос в городе. – Ахаха. – Ты не понимаешь, что там происходит! – Ахаха.

– Да, где происходит? Ты, по-моему, вообще коренной парижанин! – Звучало и вправду смешно.

– Ага, Крокодил-Данди! – Он силой воли заставлял себя успокоиться, и вытирал слёзы. – В деревне, в наших деревнях. Мне дед рассказывал. Никто этого не понимает. – Бернар только теперь потихоньку приходил в себя.

– А что такого в ваших деревнях? – Шариф давал другу время собраться и толком всё объяснить.

– Вот, представь себе, ты здесь в Париже получаешь письмо. Что ты делаешь перво-наперво?

– Сначала, я смотрю от кого оно пришло, наверное, так.

– Нет, Шариф! – Бернар хлопнул светлой стороной ладони себе по коленке. – Сначала, ты возбуждаешься! В серую и скучную череду твоих дней, в твою пропахшую ацетоном и дымом бомбейских сигар художническую мастерскую врывается…

– Известие? – Предположил художник.

– И это мне говорит автор декораций к спектаклю «Танцы с анальгином»! Признайся, ты не сам это придумал, содрал где-то. – Бернар снова изобразил на лице лёгкое неудовольствие («смотри мне в глаза, негра лицом не обманешь…»). – Ангел, Шариф, вестник небес к тебе спустился!

– Ты сказал: «врывается». А ангелы не вырываются! Врываются, знаешь кто… – Шариф немного насупился, как обиженный ребёнок.

– Врывается – это о производимом эффекте…

– Да, понял я уже. Только письмо может быть и от налогового инспектора. – Он нетерпеливо дёрнулся на своей атласной подушке. – Знаешь, тут иногда таких писем наприсылают!

– Вот, именно, что тут. А я тебе рассказываю про «там». В африканской деревне «почтальон» и «ангел» – синонимы!

– Ну, хорошо, хорошо… Прилетел ангел, принёс весточку, всё равно же посмотрят, от кого эта весточка. – Художник показал, как он торопливо что-то пишет от руки.

– И опять, ты не совсем прав, мой друг. – (Теперь по своей мясистой коленке хлопнул Шариф – да, что ж такое!) – От кого бы оно ни пришло, важность его всегда и для всех будет одинаковой.

– Послушай, сказочные люди живут в ваших деревнях! Ты, часом, не сочиняешь? – Шариф заметил, что его бомбейская сигара потухла, и стал методично возвращать её к жизни своей бензиновой «Zippo».

– Я часто думаю об идее грехопадения. – Бернар даже подушечки пальцев свёл перед собой, и опять стал похож на чудаковатого архиепископа Туту.

– Вот как? – Художник закашлялся то ли от дыма, то ли от услышанного.

– Ха, ты думаешь, нигеры Библию не читали? – Бернар вскинулся. – Ещё как читали! Иеремия, глава вторая, стих седьмой. Слабо?

Шариф закашлялся ещё больше. Давно в его мастерскую ангел не залетал, да ещё чёрный, да ещё с такими неожиданными новостями.

– И что же там про ваши деревни написано? – Шарифу оставалось вновь прибегнуть к единственному, оставшемуся у него оружию – сарказму.

– А и написано! Говорю же, муэдзин ты старый. Там написано: «И Я ввёл вас в землю плодоносную, чтобы вы питались плодами её и добром её; а вы вошли и осквернили землю Мою, и достояние Моё сделали мерзостью». Так и сказано слово в слово, они вошли и осквернили, и сделали мерзостью! Про кого это? Про какую такую землю? – желтовато-белые глаза Бернара пылали праведным огнём.

«Хоть прикуривай, и зажигалка «Zippo» не нужна». – Шариф выжидающе молчал.

– А дальше: «Поэтому, Я ещё буду судиться с вами, говорит Господь, и с сыновьями сыновей ваших буду судиться» – стих девятый. – Торжественно заключил Бернар.

– Послушай, дорогой ты мой Мартин Лютер Кинг-Конг, разве ты не парижанин в третьем поколении? Это я сюда приехал из маленького ближневосточного городка, где раз в неделю кино на выцветшей простыне показывали. А ты же здесь родился и вырос. Ну… – Шариф в лёгком недоумении развёл руками.

– Родился я здесь, это правда. Но вырасти что-то, может только из корней, из земли. А корни мои там. – Бернар указал рукой в сторону широкого витража, через пыльные стёкла которого в мастерскую заглядывало, перепачканное масляными красками Солнце. – И почва, из которой я прорастаю, ежедневно удобряется трупами моих чёрных братьев.

– А причём же здесь грехопадение? – Наконец решился спросить художник.

– Притом, что соблазнили нас, Шариф. Нельзя человека растлить дважды, но с нами умудрились сделать и это. Первый раз, когда сделали из нас рабов, а второй раз, когда приманили колониальными побрякушками. Стали мы теперь как Боги, различать доллары и франки! Но нас, в отличие от первого человека Адама ведь никто не предупреждал. Адам соблазнился один раз и пал, а мои братья соблазняются и падают до сих пор, падают с той стены обвитой колючей проволокой, – он опять указал в сторону пыльного витража, – падают камнем на дно Средиземного моря, а те, кому посчастливилось добраться сюда, потом падают на начищенные до блеска мостовые Европы. Всё падают и падают, как августовские звёзды, плохо пришитые к небу. – Бернар обхватил голову руками.

– «Звёзды, плохо пришитые к небу», – повторил Шариф, – да ты поэт, мой маленький чёрный принц! Ну, хочешь, мы – арабы, поднимем в Париже восстание? За присоединение Франции к Сенегалу! Или за поворот времени вспять! А заодно, ещё раз про Алжир и Ливию напомним. – На последних словах художник хитро подмигнул.

– Вам верблюжатникам, лишь бы бакшиш свой не упустить, ничем вас не проймёшь! – Бернар беззлобно ворчал, думая о чём-то своём. – На Луну пошли, они и там ковры свои друг другу будут продавать.

– А что? На Луне ведь тоже пустыня. – Оживился Шариф. – Кто умеет жить в пустыне, тот везде проживёт, этот ты прав. Я бы там картины писал. Представь себе, скупой лунный пейзаж, и под чёрным-чёрным небом, с которого падают плохо пришитые звёзды идёт в сторону выпуклого горизонта караван верблюдов с поклажей. – Художник даже глаза прикрыл, мысленно оживляя свою сюрреалистическую фантасмагорию. – Это тебе не кошка селёдкой наблевала!

– Угу. – Глухо, без энтузиазма отозвался Бернар.

– Ну, так ты не дорассказал, что с письмами-то? – Шариф решил увести своего друга подальше от мрачных дум.

– С письмами? – Бернар соображал, где он остановился и с какого места продолжать.

– Ну, да, получают в деревне от тебя письмо. – Подсказывал художник, как будто предлагал сесть на указанное место.

– Вообще говоря, у нас не так много имён, – Бернар, кажется, снова нащупал утраченную нить, – но достаточно, чтобы запутаться. Потому, что имена одного человека могут меняться в течение жизни, в зависимости от его возраста, и жизненных обстоятельств.

– То есть? – Шариф никогда не слышал о таком.

– В младенчестве, у мальчика, допустим, одно имя. Когда он проходит обряд посвящения – ему присваивается другое. Если он женится, то может взять себе третье. А ещё, если твоё имя означает «ловкий охотник», но ты пару раз жиденько обосрёшься на охоте, то деревенская община может сама, по своему усмотрению назвать тебя «косоруким уродом». Ну, и так далее…

Шариф заливисто хохотал.

– Сложная система. – Подтвердил Бернар.

– А если у них с роду не было никакого Бернара? – Художник продолжал подхихикивать.

– Вообще, письмо подписывается: твой племянник Абду, если ты помнишь. Бернар его только пишет. – Он почесал висок, совсем как когда-то его ангажированный европейским любопытством дед. – Бернар – это имя означает, что человек выбился в люди, стал почти настоящим французом с видом на жительство! Я же тебе говорю, обстоятельства изменились, и сильно в лучшую сторону!

– Да, но ты представляешься сыном Диалло, да ещё внуком Маду! С этим как быть? – Не унимался Шариф. – А если в деревне никогда ни у кого не было «племянника Абду»?

– Ты, как типичный европеец всё усложняешь. – Бернар презрительно хмыкнул. – Прямо Эркюль Пуаро какой-то. Включи своё воображение! Ты думаешь, что люди хотят тебя подловить на неправде, вывести на чистую воду или, наоборот, сами стараются тебя обмануть. А люди просто тебе подпевают, дурак, если ты запоёшь! У нас люди поют вместе с птицами, а птицы с людьми, и заметь, никто не помнит, когда это началось, и никаких претензий друг к другу и взаимной подозрительности!

– Ты это серьёзно? – Художнику хотелось верить, но своих сомнений он не высказать не мог.

– Именно так. – Бернар сказал, как отрезал. – Ну, хорошо. Я буду говорить на привычном тебе языке детективной рациональности, чтобы тебе, старому европейскому мудаку, возомнившему себя арабом было понятно. В деревне обязательно найдётся тот, у кого сын или племянник уехал на заработки во Францию, или куда-нибудь ещё. – Со стороны можно было подумать, что Бернар в шестой раз рассказывал другу старый анекдот, а тот никак не понимал, где же смеяться. – Он вовсе не обязательно родственник Диалло и Маду или просто чей-то племянник Абду. Однако скажу тебе, вероятность такого совпадения довольно высока. Особенно, если учесть, что кто-то из жителей деревни когда-то в определённый период своей жизни вполне мог носить такие имена. Но, если нет – тоже не беда. Ты не понимаешь самого главного, отправитель письма – это не конкретный человек, а все те, кто оставили землю предков в поисках лучшей жизни!

– Послание с «Большой земли»? – Шариф уже не знал, что и думать.

– Теплее. Ммммм… – Бернар подбирал подходящий образ. – Это больше похоже на то, как если бы Гильгамеш, ищущий бессмертия, написал о своих путешествиях в родной Урук из подземного царства, и попросил бы богиню Иштар поставить на письме свой автограф помадой, для большей убедительности.

– А, то есть, твой безупречный письменный французский – это и есть напомаженный автограф богини Иштар?

Бернар утвердительно кивнул.

– Но, подожди, а как же тогда почтальон понимает, кому именно нужно вручить письмо? – Расследование, так уж расследование, подумал Шариф.

– Очень просто, дорогой Ватсон. – На лице Бернара заиграла чуть снисходительная улыбка. – Это решает сам почтальон. Не всё ли равно?

– Нет, но это просто невозможно. – Вздохнул Шариф, такое сегодня трудно было даже себе представить. – Прямо, какой-то затерянный мир Уэллса!

– Почему невозможно? – Спокойно спросил Бернар. – Мы здесь все живём в гораздо более невозможном и фантастическом мире.

«Чёрт возьми, а ведь он прав» – про себя согласился Шариф, но не подал виду.

– Ещё скажи, они тебе отвечают?

– А как же! В наших деревнях, к твоему сведению, живут очень воспитанные, интеллигентные люди, Шариф. И они с радостью обязательно отвечают на все письма, тем более, такие для них важные.

– И ты можешь предъявить доказательства? Откуда мне знать, может, ты сам их сочиняешь! – Не унимался художник, нетерпеливо ёрзая на своей атласной подушке.

– Ага, и сам себе отправляю их из Африки!

– Может и так, кто вас черножопых поймёт…

– Значит так, да? Значит, черножопых?

– Да, да, да! – Шариф показал ему свои мясистые кулаки.

– Ну, ладно, бабуин с кисточкой, я тебе докажу!

Бернар сначала изобразил гнев разъярённой гориллы, оскаливая белоснежные зубы, и стуча себе в грудь, а потом, совершенно спокойно, сидя в кресле и пыхая вверх окурком бомбейской сигары, пообещал в следующий раз принести и показать своему неверующему другу эти «Наставления дядюшки Ибраимы», отправляемые мифическому племяннику. Так он, в шутку, называл письма, которые ему приносили из загадочного и неведомого далека, может быть, живущие там, на его Родине, где он никогда не был, экзотические райские птицы, которые недоумённо смотрят теперь на наш странный и нелепый мир с ярких почтовых марок оттуда.

Contrapunkt № 6

Теперь ей было 35, и она не знала, молода она или стара, красива или умна, счастлива или несчастна. Осталось ли всё в прошлом, или ещё только предстоит в будущем. А может быть, не существовало в её жизни никогда и ничего, кроме одного только настоящего, или, по крайней мере, с тех пор, как ей удалось тогда, в беззаботной молодости добраться до конца дороги, упирающейся в море. И, возможно, именно там, стоя на краю Мира, глядя на белую овечью шерсть показывающуюся время от времени из морских глубин на гребнях волн, она поняла, что бесконечных дорог больше не существует, кроме той одной, которая будет постоянно возвращать её память сюда, к этим волнам и этим скалам, в то место, где умирают мечты, погружаясь в забвение, и что-то ещё, чего она до сих пор не в силах понять, и где постоянно будет звучать эта бестолковая песенка.

«Но только она собралась… Только она собралась…». Где эти дурацкие ключи? Куда я их подевала? Только что были здесь… «Только она собралась, в дверь раздался стук…». Вроде на трюмо положила… «В дверь раздался стук… Бам-бам, серебряным молоточком Максвелла ей по голове…». Да вот же они! А очки, солнцезащитные очки… «Бам-бам серебряным молоточком Максвелла и она мертва».

– Марта, ну скоро ты? Сколько можно тебя ждать? – Во дворе нетерпеливо сигналила машина.

Чччёрт, когда торопишься, ещё медленнее всё получается! Ключи, очки, сигареты, сумка… Ещё эти наверняка сейчас из окон выглядывают… Ай, ногу подвернула, больно как…

– Да, сейчас я, уже выхожу!

Окно! Бабушка меня убьёт. Если оно уже не выбралось во двор!

– Агнетта! Оно во двор не вылетало? – Марта высунулась из окна.

– Нет, всё нормально, давай скорей, спускайся к нам!

– Точно не вылетало?

– Да, давай уже быстрей! – Макс с Робертом тоже выказывали нетерпение её медлительностью.

«Все домой пойдут, а ты, Макс, останься тут… Пиши полсотни раз, как дурак: Я больше не буду делать так…».

– Прыгай! – Марта еле втиснулась на заднее сидение красного вызывающе пижонского кабриолета. – Ремни пристегнули? – Макс через плечо чуть повернул голову.

– Даааааа! – Все ответили хором и так же хором засмеялись, хотя пристёгиваться никто и не подумал. Роберт на переднем сидении тоже не пристегнулся, его было не оторвать от бутылки светлого, ещё холодного пива.

Марта, наконец, облегчённо выдохнула и символически поправила волосы, глядя в автомобильное зеркальце. Зачем? Всё равно ветром сейчас растреплет. – От осознания бессмысленности своих действий, ей стало ещё веселее.

– Тогда, зажигание, – Макс слегка повернул серебристый ключ, по тёплому кузову пошла мелкая адреналиновая дрожь. – А теперь, удавитесь на своих длинных шарфах, сукины дети, поехали! – Шарфов тоже ни у кого не было.

Машина, разворачиваясь, резко взвизгнула, оставив в глубине двора тонкий видимый только взметнувшимся с земли голубям порез, и понеслась под арку, чтобы поскорее выехать на проезжую часть. Как будто водитель не знал, что перед выездом всё равно придётся затормозить. Всю компанию сдёрнуло вперёд, а Роберт пролил на свои новые джинсы липкое немецкое пиво. «Я же предупредил, пристёгивайтесь» – беззаботно отпарировал Макс на его гневную тираду.

Когда порез в воздухе постепенно затянулся, и голуби успели забыть о неприятном происшествии, доставившем им изрядное беспокойство, из-за водосточной трубы, примерно на уровне четвёртого этажа, во двор потихоньку выплыло небольшое мягкое эхо…

«День ещё не утратил милой свежести раннего Возрождения…» – или как-то так, не важно… Марта сидела с самого краешку, и ей от ветра доставалось больше всех, это всё из-за её роста. Она никак не могла к нему привыкнуть, как ребёнок, которого берут на руки, всегда удивляется высоте, с которой взрослые смотрят на мир. Зато, было на что опереться. Агнетта с маленькой веснушчатой австралийкой Джоан – расположились по центру, если бы они не сцепились руками, то руки девать им было бы решительно некуда («Джоан слыла шизиком, читала дома патафизику…»). Марта не знала, что такое патафизика, о которой пелось в сумасбродной песенке, но это слово действительно хорошо подходило к замухрышке Джоан. А к левому борту притулился худющий Марк. Марк – не в счёт, он поэт, постоянно сочиняет стихи, даже в машине, и поэтому ветра не замечает (или ветер его не замечает?), да и ростом он, всего-то чуть выше Джоан. Он нравится австралийке – это заметно, но она ему, кажется, безразлична, и тоже некрасивый. Когда Марта была маленькой, у неё даже своя теория сложилась из наблюдений за различными влюблёнными парочками. Красивые, думала она, в силу разумного естества природы тянуться к красивым, а некрасивые, согласно тому же естественному закону, ищут себе подобных. Всё в мире устроено весьма разумно. А как же иначе?

– Смотрите, белые овцы Джотто! – Макс указал рукой на, в самом деле, каких-то бесцветных, полупрозрачных в туманной дымке овец, жавшихся впереди к дорожному ограждению, тянущемуся вдоль автострады.

К тому же они показались Марте подозрительно одинаковыми. Когда проезжали мимо она даже специально наклонилась, чтобы получше их рассмотреть, но из отары неожиданно выделилась собака, такая же тощая и бесцветная, по виду, почти не отличающаяся от овцы, и сердито облаяла Марту. Все громко захохотали, кроме неё, ей это показалось нехорошим предзнаменованием. («Сесиль, радость моя, а что если мы вернёмся в Париж?»). Но через минуту, она уже не помнила про странную «овцесобаку», потому что Агнетта легко расцепившись с Джоан, рассказывала ей, как видела ещё девчонкой в Сан-Тропе Мика Джаггера: «Он такой же тощий, как наш Марк. И зубы у него, как у Щелкунчика!» – для наглядности, Агнетта растянула пальцами свой недостаточно большой рот. Чего не сделаешь в 19 лет, чтобы повеселить подругу…

– Кто-нибудь знает, куда мы едем? – Это был типичный вопрос в стиле Макса.

Он, например, считал будильники абсолютно бесполезными для людей вещами. «Будильник мне, конечно, напомнит с утра, что пора вставать, – пояснял Макс, – но кто мне будет напоминать, что его следует заводить накануне?». Его послушать, от будильников, кроме неприятностей, связанных с регрессом в бесконечность нечего было и ждать. А всё почему? Это всё кровь! В его венах благородное вино трепетно суеверных наместников Лотарингии образовывало причудливые водовороты, смешиваясь с самым авантюрным и бродяжьим цыганским брандахлыстом. Иногда, в минуты озарения, его прабабка-цыганка могла предсказывать продолжительность жизни встреченным в лесу кукушкам. Те, кто плохо знали Макса, могли подумать, что таким образом он шутит – обычная шофёрская шутка: «Кто-нибудь знает, куда мы едем?». Но все остальные понимали, что в его голове просто срабатывал один из будильников с кукушкой, который он когда-то давным-давно завёл, но потом про него забыл.

– Моисей дёргал за рукава своих товарищей – на сороковом году странствий, ему вдруг стало интересно то, что давно уже волновало всех…

– Марк мы думали, ты стихи сочиняешь, а ты, оказывается, перешёл на прозу?

Все понимали, что Марк очень талантливый, но почему-то относились к нему снисходительно. Часто с ним разговаривали, как с ребёнком. Вот, и Роберт не упускал случая продемонстрировать «разницу в возрасте».

– Это стихи, просто строфа необычно длинная. – Марк, не смотря на свою щуплость и застенчивость, умел держать удар.

Джоан наградила его восхищённым взглядом своих большущих очков.

– Гомер тоже писал длинной строфой, оттого и ослеп! – Роберт придурковато захохотал и толкнул Макса в бок.

– Ага, а Бетховен писал слишком громкую музыку, поэтому оглох. – Друзья были вполне довольны своим непритязательным остроумием.

– Кретины! – Марк на них не сердился.

– Надо остановиться и что-нибудь съесть. – Агнетта была самой рассудительной во всей компании. – На сытый желудок думается приятнее, правда, Марта?

Правда состояла в том, что Марте, одновременно, хотелось есть, и не хотелось останавливаться, но для запутывания любой ситуации вполне хватало одного Макса, поэтому она, не вдаваясь в подробности своих внутренне противоречивых ощущений, просто согласилась с подругой.

– Я как-то читал один мистический триллер про придорожное кафе. Американский естественно. – Роберт повернулся и для начала посмотрел, как встречный ветер бесцеремонно лезет под юбку Агнетте. Она придавила подол руками, и выразительно посмотрела на него (Марта и Джоан предусмотрительно поехали в джинсах). – Так, там подавали блюда из проезжающих. Одни проезжающие становились едой для других, следующих за ними, которые, в свою очередь…

– Фу, какая гадость! От тебя разве, что-нибудь хорошее услышишь? – Агнетта ткнула Роберта в плечо, чтобы тот развернулся обратно, но ветер опять предательски всколыхнул лёгкий подол её юбки. – Особенное предпочтение хозяин кафе отдавал молодым девушкам с хорошенькими ножками. – Издевательски добавил Роберт, выравниваясь на сидении.

– Не сомневаюсь, что ты сам мечтаешь когда-нибудь открыть такое кафе. – Агнетта смешно надула губки, взяла под руку Марту и прижалась к ней, ища у неё сочувствия и поддержки.

– А что, очень даже символично. – Отозвался Марк, которого, конечно же, никто не спрашивал. – Круговорот дерьма в природе. Американцы просто не боятся натурализации жестокой бессмысленности человеческого существования.

Даже Джоан слегка удивилась…

– Так, значит, мы никуда не едем? Или едем в никуда? – Похоже, будильник в голове Макса теперь реагировал на местоположение даже не минутной, а секундной стрелки. Он посмотрел в зеркало заднего вида на Марка, делая вид, что его по-прежнему интересуют какие-то вопросы топографии, связанные с их нынешним перемещением в пространстве.

– А это разве, ни одно и то же? – С сомнением спросила Агнетта.

– Анекдот: «Сизиф на вопрос молоденькой корреспондентки «Вечернего Олимпа» ответил, что больше всего в жизни он ценит стабильность».

– Роберт, я вообще-то не тебя спросила, а Макса! – Агнетта снова хлопнула его ладонью по плечу.

– Вы заметили, она так и липнет ко мне! – Роберт на всякий случай подался вперёд к лобовому стеклу. – Бессознательная тактильная привязанность.

– Ты, специально энциклопедический словарь накануне читал? – Агнетта всегда делала вид, что, в действительности, она тяготеет к натурам утончённым, вроде Марка, а грубоватый цинизм Роберта её тяготит.

– А я сам первый спросил, так что это туда. – Макс показал большим пальцем себе за спину, снова весело посмотрев в зеркальце заднего вида.

Джоан, надо сказать, тоже обрадовалась поводу лишний раз открыто взглянуть в сторону Марка. Но тот уже снова ушёл в себя и сосредоточенно буровил своими печальными глазами далёкие холмы на юго-востоке.

– А по мне, уж лучше ехать в никуда, чем никуда не ехать. – Весело всплеснула Марта. – В этом, по-моему, и состоит прелесть всякого нескончаемого дождя, за окном всё постепенном меняется, кроме него самого. Дождь всё идёт и идёт, и он всё такой же. – Она только теперь поняла, чему удивилась Агнетта. Находясь в движущейся по трассе машине, никуда не ехать, действительно, означало ехать в никуда. Но, с нескончаемым дождём всё приобретало совершенно иной смысл.

– Кстати, что мы будем делать если пойдёт не бесконечный, а вполне обычный мокрый дождь? – (Можно подумать, бесконечный – не мокрый).

– Агнетта, ну, какой дождь? – Роберт почти простонал. – Оторвись от своего маникюра и взгляни на небо – ни облачка.

– Это сейчас, а учитывая то, что мы едем в никуда, случиться может вообще всё, что угодно. Вот, если бы мы и, в самом деле, никуда не ехали…

– Значит, ты всё-таки почувствовала разницу? – За эту, умело подогреваемую в них отчаянную беззаботность, друзья и любили находиться в компании с Максом.

– Вы всё выдумываете, мы едем по дороге, а значит рано или поздно упрёмся в море. – Пиво давно закончилось, и Роберт чувствовал, как мир с каждой минутой сужается до ширины, тянущейся впереди синевато-серой асфальтовой полосы с убегающими в прошлое ярко-белыми отрезками.

– А у нас в Австралии по дорогам можно ездить бесконечно. – Вдруг довольно громко заявила Джоан.

На этот раз даже Марк оторвался от своих холмов.

– Ну, да, – смутилась Джоан, – они все закольцованы.

«Она, наверное, была бы не против и Марка закольцевать, как австралийскую дорогу…» – подумала Марта. А ещё Марта вспомнила про кандалы, ведь все знали, что Австралия когда-то была крупнейшей Британской тюрьмой.

– Нет, это не совсем то, что нужно. – Спокойно прокомментировал Макс, шаря рукой под водительским сидением. – Возвращаться никак нельзя. Марта права, в бесконечном дожде нет возврата к прошлому.

– Ыыыыы! – тяжело заныл Роберт.

– Вот, возьми и успокойся, невыносимое чудовище, – Макс протянул Роберту, заныканную под сидением бутылку пива.

Роберт схватил бутылку, мгновенно откупорил её своими крепкими зубами, и застыл, раздумывая, броситься ли Максу на шею, или…

– Даже не думай. – Упредил Макс, заметив краем глаза взволнованную напряжённость его позы.

– Может, высадим этого алкоголика на ближайшей бензоколонке? – Вяло посоветовала Агнетта. – А то он, чего доброго, начнёт пить наш бензин.

– Для начала, я выпью твою кровь, дорогая! – К Роберту возвращались творческие, а с ними и физические силы.

– Да, кто бы сомневался!

Агнетта познакомилась с Робертом в университете. Она сразу поняла, что имеет дело с «ловким парнем», с которыми, как принято говорить, нужно держать ухо востро. Но это ведь так скучно и утомительно – постоянно напрягать свои маленькие аккуратные ушки. Да, и крови в ней действительно было с избытком. Почему бы, иногда, для профилактики не делать кровопускания, как это было модно в XVIII веке – для обновления женского организма полезно. Роберт со своими крепкими острыми зубами, и немного «трансильванской» внешностью и впрямь был похож на обласканного судьбою вампира-любителя, для которого питьё чужой крови являлось не гнетущей жизненно необходимой потребностью, а лёгким изысканным хобби, вроде дайвинга или тенниса. На том и сошлись.

– Ладно, придурки, первое же придорожное кафе будет нашим, обещаю. Мы возьмём его на абордаж! – Пообещал всем Макс.

«Придорожное кафе по дороге в никуда, упирающейся в море» – прямо Луис Буньюэль какой-то. Марту в дороге всегда охватывал какой-то лирический абсурд, и ей это нравилось. «Когда Марк постареет, он будет немного похож на китайца Буньюэля: Бунь – Ю – Эля. А когда Джоан постареет?». Она посмотрела на профиль Марка в шашечку, на бессмысленно теребящую свои пальцы Джоан, уткнувшуюся в колени, и ей снова стало немного грустно и немного весело, как это с ней бывало не раз. «Возможно ли, действительно ехать в никуда, или это только иллюзия? Ты думаешь, что едешь в никуда, а, на самом деле, тебя всё это время куда-то ведёт дорога, она даже немного посмеивается над тобой. И когда ты достигнешь конца… А если свернуть с дороги, ты обязательно рано или поздно вынужден будешь выехать на другую дорогу, которая…».

– Я как-то пошла с родителями в лес, и мы почему-то заблудились. Не помню. – Агнетта, похоже, думала примерно о том же, о чём и Марта. – Мать заметно нервничала, а отец её успокаивал. Я помню, он ещё тогда сказал: «Не всё ли равно куда идти, вот увидишь, завтра утром мы в любом случае будем есть булочки из марципана». Почему он вспомнил про марципан? – Недоумевала Агнетта. – Мы завтракали обычно овсяной кашей.

– Хороший у тебя отец. – Ласково сказала Марта. – И ты хорошая.

– …Это всё равно, что солнце сравнивать с апельсином! Слышишь, Марк? – Роберту стало намного комфортнее в этом мире, а он и не скрывал. – Что приобретает солнце, становясь апельсином? Макс?

– Меня больше сейчас интересует, что теряет апельсин, ахаха.

Роберт махнул рукой, Макса можно было не спрашивать.

– Агнетта?

– Да, ну тебя. – Агнетте было гораздо приятнее болтать с Мартой о ближайших перспективах обтягивающего кроя кримплена, чем углубляться в искривлённое вторичным опьянением Роберта пространство метафоры.

– Солнце становится сочным, а свет превращается в насыщенный и вкусный апельсиновый сок. – На выручку Роберту поспешила одна только рыжая Джоан.

– Что и требовалось доказать! Спасибо, Джоан.

Роберт решил, что теперь, с таким доказательством, можно обратиться непосредственно к Марку.

– Любая поэтическая метафора призвана пощекотать наши сенсорные рецепторы. Проще говоря, глубинным источником метафоры является сенсорный голод. Разумеется, пищевой голод – это просто частный случай сенсорного. Отсюда, у нас появляется «груша», которую нельзя скушать.

– Ты когда последний раз стихи читал? – Агнетта ради своего едкого замечания, даже отвлеклась от ещё не сказавшего, по её глубокому убеждению, своего последнего слова кримплена.

– Тебе?

– Мне ты читаешь вслух только из марокканского меню, и только для того, чтобы меня позлить. – Агнетта заново улыбнулась Марте.

– Гланды молодой обезъяны. – Смакуя каждый слог, процитировал Роберт. – Почки павлина-падишаха! – Макс от души веселился, хлопая ладонями по рулю. – Она на редкость брезглива. – Он указал обратным кивком головы смущённой Джоан на стрекочущую Агнетту. Когда Джоан смущалась, её веснушки оживали и плотнее стягивались к носу. – Брезгливость и расизм растут из одного корня! Но она этого не в силах понять. – Роберт помахал рукой перед лицом подруги, но та не обратила на него никакого внимания. – Она даже трусов снимать не хочет, когда…

И тут же получил увесистый подзатыльник от Агнетты, которая всё так же непринуждённо продолжала болтать, погружаясь всё глубже в распахнутую бездонную голубизну глаз Марты.

– А что ты скажешь по поводу «нецензурной чистоты раннего утра»? – Марк дождался, пока Роберт потрёт свой трещащий статическим электричеством затылок.

– Это ещё откуда? – («Всё-таки Агнетта немного провинциальна» – думал он с досадой).

– Ну, не важно. – Марку явно не хотелось вдаваться в подробности. – Допустим, это из «The Doors». – Он слегка покусывал, невесть откуда возникшую у него во рту несвежую зубочистку.

– Если вдуматься поглубже, – а Роберт полагал, судя по всему, что именно так он и сделал, – причину можно найти всё в том же сенсорном голоде – бредовая слуховая галлюцинация на пороге слышимости, возникшая в условиях депривации слуха.

– Похоже на правду, вне сцены, музыканты все глухие как тетерева, и постоянно им что-то слышится. – Макс отхлебнул немного воды из суровой армейской фляжки, не отрываясь от дороги.

– Нет, по-моему, вы не поняли. – Пигалица Джоан даже рот Марку не дала открыть. – Нецензурна сама чистота утра, а не формирующийся в чьей-то голове сутра неопределённый набор звуков. – Джоан с надеждой посмотрела на Марка, но тот сделал весьма неопределённое выражение лица («ну, где-то, наверное, так»).

Макс с Робертом удивлённо переглянулись – у мышки-то, оказывается, мозги!

– Что, получили, оба? – Агнетта, оказывается, спиной всё слышала («Вот, змея»). – Роб, ты знаешь, что такое объяснять?

– Ну, и? – После полученной звонкой затрещины, он держался нарочито «с достоинством».

– Объяснить – это ввести то, что находится за гранью твоего понимания в мир твоих убогих представлений.

Марта громко засмеялась, прикрывая рот своей астенически тонкой и бледной ладонью. А Джоан, в результате резкого разворота Агнетты к Роберту оказалась почти на коленях у весело и таинственно улыбающегося Марка.

– Всё, я, кажется, её вижу! – Так получилось, что Макс случайно спас распетушившегося друга от неминуемого позорного фиаско.

Впереди по курсу обозначилось нечто похожее на мотель для странствующих по Свету инвалидных колясок, такое всё было на вид издалека маленькое, сиротливое и приземистое. Но, тем не менее, все сразу заметно оживились и оставили спор о метафорах на съедение своему голодному прошлому, давно и неотступно щёлкающему своей зубастой пастью прямо позади багажника. Впрочем, вблизи всё оказалось довольно сносным.

После обеда ехалось труднее, как будто машина обленилась, или воздух стал гуще. Роберт кимарил и его голова совершала на неподвижных плечах свой особый замысловатый танец, словно находилась в трансе отдельно от тела. Марк почти ничего не съел, больше ковырял вилкой, глядя куда-то вниз на скатерть, и теперь клевал носом перед собой, а Джоан периодически повторяла губами, между пережевываниями мелких кусочков бифштекса одну и ту же неслышимую фразу: «Ничего не хочу, ничего не хочу». Один раз кто-то невидимый привёл в действие старый музыкальный автомат в пыльном затемнённом углу, и она вздрогнула. Автомат выдал несколько прерывистых неопределённых звуков, звякнул и замолк. Но, Марте показалось, что она всё-таки успела узнать эту вещь… «Началось!» – равнодушно хмыкнул Роберт. Это, едва уловимое, странное повторяющееся движение губ Джоан заметила одна только Марта, сидевшая прямо напротив неё. Агнетта и Макс были слишком поглощены насыщением желудков, чтобы обращать внимание на что-то ещё. Даже к неожиданному пробуждению музыкального автомата они отнеслись равнодушно. А Роберту опять становилось скучно.

«Слёзы из её глаз брызнули вертикально вверх» – вспомнила Марта, перебирая взглядом крупную щебёнку, рассыпанную вдоль дороги, когда машина вновь заскользила по дороге. Это было в книжке подчёркнуто карандашом. Наверняка мужчиной, подумала она тогда. А ещё, мужчина поставил на полях жирный вопросительный знак. Не поверил, что такое может быть, чтобы у женщины, лежащей на спине, от отчаяния слёзы брызнули из глаз вертикально вверх. Откуда ему знать? Что он знает про женское отчаяние? «Ничего не хочу, не хочу ничего, хочу ничего…» – повторяла про себя Марта, как расстроившееся заклинание, так и этак переставляя слова, и изредка поглядывала на Джоан.

А ведь нам действительно некуда деваться, – с ужасом подумала Марта, когда на небе стали появляться первые, беспорядочно разбросанные, клочковатые облака, а встречный ветер стал доносить до её ноздрей подозрительную свежесть, – к вечеру мы неизбежно упрёмся либо в море восточнее Марселя, либо в провансальские Альпы. И что тогда? Почему дорога всегда должна заканчиваться? Почему она не может стать бесконечным дождём, как у Маркеса?

Таким нескончаемым дождём в прошлом году умер её отец. Ему ничем невозможно было помочь, никакие лекарства на него не действовали. Она знала, что всё дело в его замкнутом, упрямом характере. Врачи удивлялись, а она точно знала, что всё именно так, но ничем не могла ему помочь. Так цыплёнок умирает в яичной скорлупе, даже не сумев родиться. Всё с тех пор изменилось, Люсия за год сильно постарела, только теперь Марта поняла, что она действительно любила её далеко не «сахарного» папашу. А он, а он предпочёл Люсии, всем им, тот самый странный нескончаемый дождь.

Марте стало не по себе, и она через голову дремлющей на её плече Агнетты тихо позвала: «Джоан, Джоан».

Девушка, услышав голос Марты, вышла из оцепенения.

– Все спят. – Улыбнулась Джоан. – Я думаю, что Макс тоже спит. – Она слегка пожала плечами.

– Макс?!

Марта не могла дотянуться до водительского кресла, ей мешала Агнетта.

– Макс! – Она крикнула, но он остался также ровно и недвижно смотреть вперёд. Макс! Джоан, потряси его!

– Это нельзя. – Совсем тихо и печально сказала Джоан и опустила глаза.

– Что значит нельзя? Да, мы же сейчас все погибнем!

Марта сбросила с плеча голову Агнетты на кожаную спинку заднего сидения и та безвольно завалилась ей за спину. Ей удалось дотянуться до правого плеча Макса. Она пыталась подтянуться вперёд, но это было неимоверно трудно, какая-то сила упорно вдавливала её обратно. Всё это время Джоан съёжившись, безучастно наблюдала исподлобья за усилиями Марты, и её маленькие сморщенные губы повторяли: «Ничего не хочу, ничего не хочу»…

Наконец, Марте всё-таки удалось зацепиться за шею Макса. Она упала на колени, на резиновый коврик, а голова Макса в этот момент развернулась к ней лицом. Она увидела, что Джоан была права, он спал крепким сном, и из его открытого рта на воротник рубашки тонкой, вязкой струйкой стекала слюна. Марта сразу поняла, что тормошить Макса бесполезно, да и не было времени, машина выехала на встречную полосу и неумолимо неслась навстречу слепому безжалостному грузовику, в котором громко и бессмысленно блеяли отвратительно одинаковые овцы, а на вершине кабины, вскинувшись на неё передними лапами, зло лаяла та самая полупрозрачная собака. Марта протиснулась между сидениями, и попыталась резко выкрутить руль вправо, но было уже поздно. «Клубника со сливками» – подумала Марта, глядя на приближающиеся искажённые животным ужасом овечьи морды.

Всё стихло, в мире остался только один звук, шуршащий где-то внизу, как будто под днищем машины шевелились и погибали под колёсами гигантские насекомые. Но почему до сих пор крутятся колёса? Марта с трудом разлепила глаза и увидела, что их красный кабриолет «играет» на придорожной щебёнке.

– Макс! Макс!

Он встрепенулся и рефлекторно, ещё ничего не соображая, нажал на педаль тормоза. От резкой остановки все проснулись. Правда, Марте показалось, что Джоан всё это время не спала. Ничего не изменилось в положении её тела, она всё также спокойно и равнодушно смотрела слегка ссутулясь перед собой.

– Это бред какой-то! – Макс возмущённо поливал свою голову водой из фляжки у переднего колеса и шумно отфыркивался. – Со мной такого никогда не бывало. Ты-то куда смотрел?! – Укорял он мало что соображающего Роберта.

– Да, ладно, Макс все спали. – Вступилась за своего непутёвого парня Агнетта.

Марта ещё раз посмотрела на Джоан, та несмело выглядывала из за худосочной спины Марка, стоящего на обочине, широко расставив ноги и засунув руки в карманы.

– Да, ты тоже хорош, – начал наскакивать Роберт, – «Куда мы едем? Куда мы не едем?». Расслабился за рулём, так и скажи! Напридумывали, чёрт знает что! Если бы я вёл…

– Заткнись! – Агнетта сделала даже угрожающий шаг в его сторону. – Если бы ты вёл, я бы вообще никуда не поехала, пьянь!

Роберт только заторможено шмыгнул носом, и тоже засунул руки в карманы.

– Да, бросьте вы, с кем не бывает! – Марта решила нарушить тягостное молчание. – Все живы и это хорошо!

– Спасибо Марте, – процедил Марк, – вовремя проснулась. Мы как раз в столб прицеливались.

Джоан снова скрылась за его спиной.

– Ну, всё, всё поехали! – Макс первым сдвинулся с места, приглашая всех снова занять места в машине. – А дождик и в самом деле может пойти. – Предположил он, взглянув, на сложные отвлекающие маневры перестраивающихся на небе облаков. – Нужно торопиться.

«Нужно торопиться в никуда… как это странно» – с грустью подумала Марта, захлопывая за собой правую заднюю дверь кабриолета.

Она до сих пор отчётливо помнила, как тогда в начинающем темнеть сыром тяжёлом воздухе из-за поворота появилось море. С этого момента, они уже не могли, ни остановиться, ни повернуть обратно. Море, как гигантская тяжёло и сипло дышащая чёрная дыра неторопливо притягивала к себе их маленькую красную машинку, смешно и беспомощно виляющую между холмами. Марта ощущала себя маленькой букашкой, потому что знала, что море за них, за всех что-то уже решило. Но этого никто пока не знает, и это его решение обжалованию не подлежит.

На следующий день тихо и как-то совсем буднично, не издав ни единого звука, утонула Джоан. День был солнечный. Все купались, никто кроме Марты, обсыхающей на берегу не видел, как её просто приподняло на волне, а потом опустило. Марта вскинулась, не поверила своим глазам, бросилась к воде и стала кричать, показывая пальцем на то место, где только что существовала Джоан. А потом вместе со всеми пыталась нырять (она совсем нырять не умела). Дольше всех не мог успокоиться Марк. Максу и Роберту пришлось вдвоём силой вытаскивать его из воды. Он лежал совершенно обессиленный на песке и громко рыдал. И тогда, словно в ответ на его рыдания, начался нескончаемый дождь, такой же, как тогда, когда умер отец Марты.

Тогда ей было 19. И, стоя на краю Мира, под нескончаемым дождём, глядя на белую овечью шерсть показывающуюся время от времени из морских глубин на гребнях волн, она не знала, молода она или стара, красива или умна, счастлива или несчастна. Осталось ли всё в прошлом, или ещё только предстоит в будущем. А может быть, не существовало в её жизни теперь ничего, кроме одного только настоящего, потому что ей удалось добраться до конца дороги, упирающейся в море. Она наверняка знала только одно – бесконечных дорог больше не существует, кроме той одной, которая будет постоянно возвращать её память сюда, к этим волнам и скалам, в то место, где море забрало Джоан и отняло что-то ещё, чего пока никто из них не в силах осознать, как и смысл той ужасно прилипчивой сумасбродной песенки: «Максвелл Эдисон позвонил, и предложил сходить ей в кино. Только Джоан собралась, в дверь раздался стук: Бам-Бам! Серебряным молоточком Максвелла ей по голове Бам-Бам! И она уже мертва».

Contrapunkt № 7

Твоё письмо настигло меня на берегу залива, прямо в эпицентре моего одиночества, среди бледно-жёлтого песка и скрипящих чуть поодаль, будто стонущих от каких-то старых незаживающих ран сосен. Сидя на камне эпохи Каролингов с книгой в руке, мне даже издалека было видно, как нелегко приходилось почтальону. Он крутил педали старенького служебного велосипеда, то и дело, увязал в песке, останавливался, вставал на обе ноги с подвёрнутыми штанинами, и махал мне оттуда, издали своей синей фуражкой, а потом с завидным упорством продолжал двигаться дальше в мою сторону. Я медленно встал с камня и, заложив пальцем книгу на двести шестьдесят третьей странице, пошёл ему навстречу. Вид у него был жалкий и растрёпанный, как у прошлогодней газеты. Пока, он, наконец, не бросил свой старенький служебный велосипед в песок, и не зашагал пешком. Так мы неторопливо сближались несколько минут под пристальными взглядами время от времени недоумённо вскрикивающих чаек. Я шёл, размахивая своей книгой, а он двигался, то и дело, придерживая, срываемую ветром свою форменную фуражку. (Её, видимо, тоже нужно было просто бросить там, рядом с велосипедом).

Я пытался угадать, от кого было это письмо, на прочтении которого он так самоотверженно и недвусмысленно настаивал. В его руке отчётливо виднелся конверт, он достал его из сумки, сразу, как бросил велосипед, и теперь удерживать фуражку ему приходилось другой рукой. Сначала, я подумал, что оно от матери, хоть я ей и не сказал, что уехал именно сюда. Но она вполне могла это предположить, или даже разослать несколько написанных от руки копий во все места моего предполагаемого пребывания. Так уже случилось как-то раз, меня ожидали несколько абсолютно одинаковых посланий от неё по всему пути моего следования от Швейцарии до Ботнического залива. Сначала, я подумал, что на её одинаковые письма мне следует посылать столь же однообразные ответы и непременно голубиной почтой (представляешь, я где-то слышал, что один почтовый голубь во время войны дослужился до звания полковника Британских армии!). Но я быстро сообразил, что это даже теоретически невозможно – я должен был запастись голубями заранее. Да, и потом, она бы не оценила этой моей шутки, а, скорее всего, наверняка бы даже на меня обиделась. Поэтому, я тогда не стал писать ей одинаковых писем из разных мест, а, вместо этого, написал пять различных вариантов ответа на её послание и все в одном лишь только Стокгольме. А потом разослал их по пяти разным европейским адресам, наугад. Ты считаешь, что это не менее глупо, чем посылать матери отовсюду одинаковые письма? Да, ты права. Я даже не буду спорить. Но, пойми, я был тогда в отчаянном положении, и совершенно не знал, что мне делать дальше…

Так вот, расстояние между мной и почтальоном неумолимо сокращалось. (Ты не знаешь, почему часто пишут «неумолимо» сокращалось? Не убивать же он шёл меня, в самом деле!). Я уже отчётливо видел серый цвет его встревоженных и немного виноватых глаз. Не в меру длинные расхлябанно болтающие шнурки на его крупных ботинках, по-детски связанные через два «ушка», и немного коротковатые рукава его узкоплечего почтальонского кителя, с безвольно обвисшей в петлице верхней золочёной пуговицей. Времени на раздумья об отправителе письма у меня оставалось совсем немного. Поэтому, я по глазам почтальона пытался в последний момент угадать, хотя бы то, мужчина это или женщина? «Женщина, это должна быть женщина!» – Решил я, для себя. Это трудно объяснить, но он, как будто, некоторым образом, сам спешил на свидание с ней (то есть, с тобой) только, разве что, цветов не захватил. Вся его торопливость, все эти судорожные движения, увязания в песке, спотыкания, махания фуражкой, брошенный велосипед – всё это было адресовано не мне, а той, чьё нетерпеливое ожидание он стремился поскорей удовлетворить своим, почти, что рыцарским служением. Не сомневаюсь, что тебе сейчас приятно читать эти строки. Да, не смотря на всю его молодость и внешнюю нескладность, я бы назвал его рыцарем, «настоящим мужчиной», если бы до конца сумел разгадать тайну того, что вкладывают в это понятие женщины…

Итак, мы сблизились и остановились на расстоянии вытянутой руки друг напротив друга.

– Господин, В…..и? – Порыв ветра унёс куда-то вдоль берега средние буквы моей фамилии, и опять чуть не сорвал фуражку с его головы.

– По всей видимости, да. – Я постарался учтиво ему улыбнуться.

– В таком случае, Вам срочное письмо! – Он торжественно протянул мне конверт.

– Почему Вы так решили? – Спросил я его весьма серьёзно, но, стараясь, быть по-прежнему учтивым. Конверт я при этом взять не торопился, создавая какую-то мне самому неясную интригу. – Вы могли бы просто оставить его у портье.

– Но ведь на нём стоит пометка «Совершенно срочно!». – Я взглянул в то место, куда он мне указывал пальцем.

Да, действительно, на конверте был такой штемпельный оттиск. Я даже не знал, что подобные оттиски существуют в почтовом ведомстве.

– К тому же оно от женщины. – Понизив голос, добавил он.

Я слегка улыбнулся подтверждению своих мыслей.

– И, Вы бы на моём месте немедленно его прочли? – Я подумал, что он, несомненно, с величайшей готовностью ответит: «Да!». И в этом его «да» я даже сумею расслышать едва заметный упрёк в свой адрес.

Вместо этого, почтальон неуверенно пожал плечами.

– Почтальоны редко получают письма, – сказал он, – а когда получают, почти никогда их не читают. – Заметив всё такое же учтивое недоумение в моих глазах. – Он поспешил пояснить. – Видите ли, нужно вскрывать конверт…

– Понимаю, – сказал я, – это всё равно, как если бы приходили письма на имя Архангела Михаила, или кто-нибудь попытался бы смешить Чарли Чаплина, или предсказывать жизнь кукушке.

Он поправил пятернёй свои растрепавшиеся соломенные волосы, приподнимая фуражку.

– Наверное, всё ещё проще, месье, – рассмеялся он, – в Санта-Клауса можно верить даже, если ты наряжаешься в его маскарадный костюм, чтобы порадовать детей рождественскими подарками, но, когда тебе в конце-концов приходится его снимать…

И, заметь, он сказал «всё ещё проще…». Я же говорю – рыцарь! Удивительный почтальон. А с другой стороны, чего я ожидал? Письмо от тебя, разве могло быть доставлено и вручено мне как-то иначе, при менее драматических обстоятельствах? Ну, ещё, наверное, я мог бы обнаружить его в прибившейся к берегу бутылке из под шампанского. Скажи, я угадал? Если бы ты вздумала отправить мне послание морем, это была бы бутылка из под шампанского?

Я поблагодарил его, и потом долго смотрел, как он идёт по песку обратно, немного наклонившись вперёд, против ветра, к оставленному, ради всего святого, лежащему на боку своему усталому велосипеду. А конверт с твоим письмом я вложил вместо пальца между страницами 263 и 264 моей книги, чтобы он ненароком не улетел куда-нибудь, а потом вернулся к своему излюбленному камню эпохи Каролингов, чтобы всё как следует обдумать.

Я люблю читать свою книгу на этом камне, и думать. На нём хорошо думается. О чём? Даже, не знаю, о разном… Сегодня, до того, как я заметил, спешащего в мою сторону почтальона я думал о Руссо, о том насколько вынужденной была его жизнь, не смотря на ничтожную малость того, чего он для себя просил, и каковой мог бы вполне довольствоваться. Человек, просто хотел тихо собирать гербарии в сельской глуши, и ещё не мучиться так сильно болями в мочевом пузыре. Вот, скажи мне, разве это так много, иметь возможность собирать гербарии и не так сильно мучиться болями в мочевом пузыре? Так, почему же никто, ни люди, ни Бог не захотели дать ему даже этого ничтожного пустяка? Тысячное!

Я написал тебе уже ровно тысячу слов в своём письме, не прочитав ни единого твоего слова адресованного мне. Может быть, ты сочтёшь это несправедливым и даже оскорбительным для себя (вот и почтальон так торопился, считая, что несёт мне нечто, немедленно подлежащее прочтению). Но, поверь мне, если сможешь, в этом нет, ни малейшего пренебрежения по отношению к тебе. Возможно, ты решишь, что я не захотел играть по каким-то обывательским, условным правилам, что я нарочно поставил своей целью презирать условности и всё время зачем-то эпатирую. Нет, у меня сегодня нет даже тех желаний, что у бедного Руссо. И я пока не могу открыть твоего письма, по причинам, намного отличающимся от тех, о которых поведал мне почтальон – ангельская, чистейшая душа.

Можно ли это назвать с моей стороны нерешительностью или даже трусостью? Наверное, вполне, особенно, если учесть, что под небом вообще не существует такого действия или бездействия, которое не могло бы, при желании, быть истолкованным женщиной подобным образом. И, конечно же, женщина при этом будет права! (Я сейчас вовсе не иронизирую). Меня просто давно уже престала интересовать собственная правота. Освободи и избави меня от неё, Боже! И если, я неправ, – что я охотно готов признать где, и перед кем угодно, – если от этого тебе или кому-нибудь ещё, станет лучше, то единственное, о чём я хочу просить, так это о возможности беседовать со своей неправотой всю оставшуюся жизнь, и разделить с ней своё смертное ложе. Нет, ты знаешь, Руссо всё-таки был скромней. Я же, теперь прошу невозможного.

Ну, хорошо. Тебя всегда интересовали подробности. Помнишь, когда мы бродили среди замшелых надгробий Сент-Женевьев-де-Буа, ты сказала, что любая жизнь после смерти становилась бы эпитафией, если бы не подробности. А меня, чем дальше, тем меньше интересуют всякие подробности и детали, поэтому в моей книге, которую я теперь читаю, нет ни капли беллетристики, она, если угодно, сплошь состоит из одних эпитафий! И только из уважения к твоему живому и восприимчивому воображению, я делаю над собой некоторые усилия, чтобы разбить свою вялотекущую жизнь на некоторые, возможно, любопытные по отдельности фрагменты, как композитору приходится разбивать звучащую в его душе музыку на равноразмерные такты партитуры.

Теперь ты начинаешь понимать, почему я до сих пор не открываю твоё письмо? Я не боюсь того, что моя предполагаемая трусость в твоих глазах станет главной подробностью моей жизни. А вдруг тебя не интересует даже это? Но для чего-то ты всё-таки написала это письмо и отправила его мне. Кстати, если про мать мне всё представляется более-менее ясным, то совершенно непонятно, как меня нашла ты? Может быть, в твоём письме и об этом что-то есть. Так, что же? Просто открыть, прочитать, торопливо попытаться пробежать глазами по буквам, как по песку, проваливаясь, увязая в пробелах между словами, сказанными в далёком прошлом; улыбаться чему-то дрожащими губами, переминая пальцами хрустящий лист бумаги, перечитывать отдельные строчки – оказывается она… нет, я, наверное, не так понял… ну-ка, ещё раз… неужели, а я-то представлял себе всё иначе… Я тогда был, оказывается, умным и хорошим малым! Нет, я тогда был, оказывается, полным идиотом! И дело вовсе не в том, что пишешь теперь мне ты, а в том, что прочитаю теперь в твоём письме я.

Если бы всякий пишущий просто хотел быть услышанным, услышанным и только! Если бы всякий читающий письмо, не претендовал ни на что более чем просто на его прочтение! Тогда бы у того же Руссо не осталось в конце жизни вообще никаких проблем, кроме, разве что, его злосчастного мочевого пузыря. Но сам он в своей жизни написал немало писем, и не заметил, что все они, как и письма его завистников, клевретов, мнимых друзей (де Аламбер и К0), точно также грешат одним и тем же – интерпретацией. Воистину, блаженны нищие духом!

Поэтому, мне кажется, в будущем люди перестанут писать друг другу письма, и не потому, что у них на письма не останется времени, как это всегда прогнозировали футурологи и предрекали писатели-фантасты. Тут совсем другое. В письмах, неизбежно выговаривается лишнее. В борьбе подробностей с эпитафиями победят последние, ибо они не оставляют места домыслам. Человек перестанет, не захочет быть суммой подробностей. Я бы лично предпочёл превратиться в музыку, не являющуюся ни тем, ни другим.

Вот и я, взявшись писать тебе письмо, сидя на своём любимом каролингском камне, сразу же после того, как пропал из виду почтальон, всё больше погружаюсь в неизбежность быть неверно истолкованным. Сейчас я докажу это всего лишь одной единственной фразой. Вот она: «Я не люблю своего прошлого». Считай, что в «Ave Maria», всё равно чьей, кто-то откровенно до омерзительности начал не с той ноты. Что бы ты посоветовала ему в таком случае, извиниться перед публикой, и начать всё сначала, или продолжать как ни в чём не бывало? Я, начав не с той ноты, предпочитаю оглядывать в разных местах свой белоснежный шерстяной свитер, не обгадили ли его чайки, пока я шёл навстречу с почтальоном? Что ж, у каждого свой способ скрывать смущение.

Представь себе, сколько корзин с момента широкого распространения бумаги, люди заполнили скомканными листами (я всё ещё оглядываю свитер). Им казалось, что они неправильно выражают свои чувства, или их неправильно поймут. Но чем больше они оттачивали свой стиль и ограняли слог, тем менее они оказывались застрахованными от двуличия и лицемерия, своего и чужого. Письмо – это игра, которая находится на пороге окончательного разоблачения. Ещё немного, ещё чуть-чуть и волшебство повсеместно будет восприниматься фокусничеством. С осмотром свитера покончено, слава Богу, всё в порядке. Итак, я написал тебе, что не люблю своего прошлого…

В том смысле, что оно для меня тягостно. Я не могу теперь признать своими детские костюмчики, брючки, ботиночки, маленькие шортики, бережно хранящиеся в шкафу у матери. Для меня невозможно даже мысленно попытаться влезть в них. Детские рисунки! Если бы ты знала, до какой степени я не хочу ассоциировать себя с этими наивными, схематичными военными самолётами, танками, квадратными солдатами, ведущими карнавальный огонь по неприятелю. А традиционные рождественские ёлки – почему-то всех детей поощряют рисовать рождественские ёлки. Мне просто становится жалко эти перекошенные, беспомощные ёлки до слёз, прямо как того зайца, которого отец когда-то давным давно убил на охоте и принёс домой. Сначала, я не понял, что это был заяц, потом я не понял, что он мёртвый. А потом, эти две простые истины внезапно связались в моей детской голове плотным узелком. Ты не подскажешь, почему я должен всё это любить теперь?

Мне больно смотреть на свои старые детские фотографии. Потому, что я ничем, совсем ничем не могу помочь тому маленькому мальчику с худенькими ножками, который смотрит на меня с них. А ведь он не просто смотрит на меня, он чего-то от меня ждёт, о чём-то меня спрашивает, потому, что его наивное настоящее пытается, хоть одним глазком, заглянуть в будущее, приоткрыть его и что-то там увидеть. И вот, я теперь и есть его будущее! Но что я могу сказать ему? И именно поэтому я имею полное право не любить своего прошлого, за то, что оно держит его, этого мальчика, там, у себя, взаперти, и я не могу вытащить его оттуда. Ты понимаешь, о чём я? Нет ничего глупее и циничнее рекомендации вспоминать в своём прошлом «что-нибудь хорошее и приятное». Вспомните, наверняка что-то такое было, – говорят в таких случаях, – обязательно было! Пусть так, пусть было… Разве в этом дело? Я не могу простить своему прошлому того, что оно никогда не отпустит ко мне того мальчика со старых детских фотографий, с мёртвым зайцем на руках. И, что мне теперь до каких-то моих минувших «мгновений счастья». Разве, речь обо мне???

Вот видишь, сколько я уже наговорил тебе лишнего и эмоционального, и это я ещё так и не открывал твоего письма…

Сейчас у нас сухо и тепло, но довольно ветрено. На ветру трудно писать, ветер переворачивает листы, словно подгоняет: следующий, следующий… А неделю назад, ближе к вечеру было совсем тихо, но вдруг залил такой дождь, что виниловые пластинки скорёжило в бумажных конвертах от тоски, как будто кто-то умер. Такие дожди случаются, когда кто-нибудь хочет навсегда уйти из этого мира в нескончаемый дождь. Я решил послушать музыку, но, говорю тебе, состояние пластинок было ужасным, просто невозможным. Они изгибались, вспучивались, покрывались какими-то непонятными пузырями или вмятинами, исходили беспричинными трещинами. Я решительно не знал, что делать! Пробовал читать свою книгу, но это тоже плохо получалось, я забывал делать закладки, а книга почему-то открывалась на одной и той же странице, содержание которой я никак не мог усвоить, перечитывая её по многу раз. Только потом мне Ульрика объяснила, что удивляться тут совершенно нечего – обычное дело. «Время всегда останавливается, пока идёт нескончаемый дождь» – сказала она, как о чём-то само собой разумеющемся.

А тогда, на второй день своего отчаяния, я пошёл к ней, возможно, как раз, за разъяснениями по поводу странного поведения пластинок и книги, а может быть просто от скуки. Местные жители её уважали и немного побаивались, она гадала на картах Таро, раскидывала самодельные руны и составляла подробные гороскопы прошлых и будущих жизней.

«А, испугался». – Безошибочно и равнодушно определила Ульрика, когда я как вымокшая ондатра появился на пороге её дома. Она что-то мастерила из дерева. – Садись, выпей чего-нибудь.

– Может, гороскоп мне составишь? – Спросил я, присев на стул, не снимая плаща и вертя в руках мокрым зонтом.

– А чего составлять, – она даже не взглянула на меня, продолжая срезать тонкую стружку со своей деревяшки, – говно твой гороскоп, сам что ли не знаешь?

– Знаю. – Спокойно сознался я. – Интересно же знать, почему?

– Да, брось ты свой зонт, и сними плащ, тут тебе не похоронное бюро.

Я разделся, поставил зонт сушиться возле камина, и налил ей и себе чего-то жёлтого из большой на вращающейся подставке бутыли, на которую она мне указала ножом. Что там у неё было – эликсир молодости или яд? Мне было всё равно. Она только усмехнулась.

Жёлтая жидкость оказалась будоражащей. Меня передёрнуло, а Ульрика громко, с удовольствием чихнула, и как ни в чём не бывало, снова сосредоточилась на резьбе по дереву.

– На Таро тебе тоже бесполезно гадать, карты тебя не любят. – Она сама возобновила разговор, а может просто рассматривала роящиеся в моей голове смутные мысли.

– А кто меня любят? – Я понимал, что мой вопрос звучит глупо, но эту мою развязанную, и даже немного вызывающую глупость я стал связывать с действием жёлтой жидкости.

– Руны к тебе хорошо относятся, даже как будто жалеют тебя, что ли. – Ульрика насмешливо посмотрела на меня, из под батистового платка, которым она повязывала свою голову.

– Те не любят, эти жалеют, а кто-нибудь говорит правду? – Мне просто было скучно.

Она громко засмеялась, показывая свои ровные лошадиные зубы. Я уже думал, что она ничего больше мне не скажет. Но она сказала, когда закончила смеяться:

– Глупый ты. Руны тебя любят, значит, и ты их люби. А если ты сможешь полюбить карты, то они, возможно, тоже изменят к тебе своё отношение.

– Но, гороскоп-то останется прежним! – С вызовом напомнил я.

– Гороскоп – говно. – Опять, с нескрываемым удовлетворением, подтвердила Ульрика.

Мы выпили ещё немного жёлтой жидкости, и я уставился в окно, в раме которого нескончаемый дождь рисовал свои расплывчатые медленно меняющиеся офорты.

– Ульрика, а можно взять на себя чужую карму?

Она в ответ презрительно хмыкнула.

– Вообще-то нельзя. Но, таким дурачкам как ты иногда это удаётся.

– Как так? – Удивился я. У меня появлялась перспектива немного её разговорить.

– Откуда я знаю? Ты всегда спрашиваешь меня одно и то же: «Ульрика, как возможно невозможное?». И каждый раз на свой единственный вопрос ты ждёшь от меня разных ответов.

– Это точно, правда. – Засмеялся я, потому, что отчётливо увидел, что это было именно так.

Теперь, ты понимаешь, откуда во мне возникло желание послать своей матери пять одинаковых писем, а потом не посылать ей и вовсе ни одного? Наверное, разговаривая со своей матерью, я чувствовал, примерно, то же, что чувствовала Ульрика, отвечая мне на мои дурацкие вопросы. Но только Ульрика никогда не была со мной жестока…

– А зачем вообще брать на себя чужую карму? – Я воспользовался приёмом рассуждения вслух, чтобы тревожащие меня вопросы не выглядели в глазах Ульрики столь же глупо, как предыдущие. – Это, наверняка, бессмысленно и бесполезно.

Она перестала терзать свою деревяшку и высказалась совершенно серьёзно, глядя мне в глаза:

– Никогда нельзя путать бессмысленное с бесполезным!

Подумав немного, я согласился с ней. Зонт, подсыхающий возле камина, источал запашистый парок.

– Ну, так, а с чужой кармой, это как будет? – Продолжал я донимать Ульрику.

– Это бессмысленно. – Чётко определила она, разглядывая на вытянутой руке свою рукотворную поделку.

– Значит, всё-таки не бесполезно?

– Ничего, что делается по доброй воле, не бесполезно. – Вздохнула она. – Но ты опять много болтаешь, вместо того, чтобы подумать, почему прошлое неотступно идёт по твоему следу.

– Хм. – Сказал я, раскуривая трубку. – Я-то думал, что хорошо запутал следы.

– Ты, всё шутишь. Скоро ты получишь письмо. – Она попросила у меня огоньку.

(Представляешь, почтальона на берегу моря я увидел только на четвёртый день после нашего с ней разговора, то есть письмо ещё было сравнительно далеко отсюда).

– Письмо от своего прошлого? – Жёлтая жидкость из бутыли невидимой плетью взнуздывала моё воображение.

– Сам всё увидишь. – Она с удовольствием присосалась к своей «глиняной свистульке», так я про себя называл её небольшую курительную трубочку. – Возможно, оттуда ты узнаешь, почему это происходит.

– А, если не узнаю.

– Значит, останешься таким же дураком, как и раньше.

Мне нравилось разговаривать с Ульрикой, она никогда, ни на чём не настаивала категорически, выражалась предельно ясно и конкретно, и ко всему относилась философски. Если бы она не была ведьмой, я бы, честное слово, на ней женился! Ты не стала бы возражать?

Я ушёл от неё в задумчивости, и пока дошёл до дома заново промок. К вечеру следующего дня, видимо, сделав своё дело, нескончаемый дождь закончился, заодно, слегка успев подтопить городские низины возле мельничных складов и железнодорожного вокзала. На освободившемся рассеянном небе снова появилось заспанное близорукое Солнце, всё начало подсыхать и постепенно приходить в порядок. Распрямились и разгладились, мои любимые пластинки в бумажных конвертах, оживилось движение по улицам, и чтение моей книги продолжилось естественным образом, как будто кто-то на злополучной странице, наконец-то, выбрал по команде якорь (страница была за номером 107).

И вот, я опять на своём любимом камне, арендованном мною за пару двусмысленных исторических анекдотов у Каролингов. На самом деле, я никуда с него не уходил, как только начал писать тебе письмо, просто я следую не реальной, а сюжетной хронологии повествования. В общем, ты понимаешь.

Теперь я думал о словах Ульрики, о том, что прошлое зачем-то преследует меня. Лично я бы не стал никого преследовать беспричинно. Разве что, играя в детектива, да и то, поверь мне, самое непродолжительное время. И, возможно, ответ на вопрос о причинах такого преследования находится в твоём письме. По крайней мере, всё это чрезвычайно любопытно, особенно, на фоне моей обыденной скуки. Ты знаешь, что такое скука? Это – время, которое даётся нам, чтобы примириться со временем. Глубокомысленно и в самую точку, не правда ли! Вольтер изрёк эту мысль со своего любимого унитаза, из чего я делаю вывод, что на нём он скучал весьма продуктивно, о чём, между прочим, свидетельствую и его многочисленные биографы. Почитай – убедишься сама.

Я продолжаю тебе объяснять, почему я всё ещё не вскрыл конверт с твоим письмом. Мне, наверное, пора уже с такой выдержкой устраиваться на работу почтальоном. Если я найду в твоём письме то, что мне хочет сказать прошлое… Постой, постой, похоже, мой каролингский камень решил посоревноваться в многомудрости со знаменитым вольтеровским унитазом! Мне пришла в голову мысль (разумеется, от камня), что прошлое преследует меня, чтобы что-то мне сказать. Оцени, это что-то новенькое! Моё прошлое я представил себе не в качестве обыкновенного модуса времени, а в виде разумного собеседника, претендующего на то, чтобы быть, по крайней мере, услышанным, если не понятым. Но письмо, которое покоится теперь между страницами 263 и 264 моей книги писала ты, значит в каких-то местах прошлое, очевидно, водило твоей рукой. Так получается?

Наверняка, читая эти строки, ты снова подумала о моём мужском эгоизме. Дескать, ему совсем не интересно, что написала лично я, его интересует лишь то, что написало моей рукой прошлое. Я и сам подумал об этом, и даже искренне устыдился, как это принято делать приличным людям в подобных случаях. Но, послушай, во-первых, Ульрика ничего мне не говорила о тебе, а лишь о письме, в котором, возможно… Во-вторых, я могу вообще не открывать письма, чтобы оставить всё как есть, и не давать тебе повода для ревности к моему прошлому, и остаться «таким же дураком, как и раньше». Ульрика ведь точно так и выразилась насчёт меня. Я вот и подумал, может быть, мне вообще подсознательно нравится эта игра с преследованием? А, в-третьих, вскрыв конверт, я, не исключено, вообще не смогу получить ответ ни на один свой дурацкий вопрос. Ульрика ведь сказала только: «возможно». А, главное, ты, конечно, уже и сама поняла, меня больше всего пугает то, что прошлое вообще ничего не хочет мне сказать, и моё фантастическое предположение, на самом деле, это всего лишь нелепая выдумка каролингского камня усиленная действием жёлтой жидкости из той самой бутылки, из которой мы пили с Ульрикой.

Я понял, я не «настоящий мужчина»! Настоящий мужчина просто бы вскрыл конверт, он всегда бы предпочёл простое действие моим многочисленным сомнениям, размышлениям, всевозможным играм с прошлым, написанию почти четырёх тысяч слов (я даже не поленился посчитать!). Это ясно как божий день. Но, тогда скажи мне, как мне быть с тем маленьким мальчиком на старой фотографии с мёртвым зайцем на руках? Просто, бросить его там, оставив заложником минувшего? В условиях, когда я ничего не могу для него сделать, я должен просто заплатить им за перемирие и за своё нынешнее спокойствие?

Знаешь, меня всегда удивляла чудовищность вопроса, а что бы вы изменили, если бы у вас была возможность начать всё сначала? Это просто какое-то наваждение, жестокая насмешка! Снова вручить мне мёртвого зайца и спросить, что я буду с ним делать на этот раз?! Но разве вы не знаете, что я как и тогда ничего не смогу сделать, ничего не смогу изменить? Прошлое – это всегда неизбежность! Разве вы не понимаете, что я только, в очередной раз, переживу моё страдание? Разве вы не видите, что того одного раза мне не мало, а, наоборот, много, даже слишком много?!

Я обязательно прочту твоё письмо, прочту, сидя на своём излюбленном камне эпохи Каролингов, на берегу залива, прямо в эпицентре моего одиночества, среди бледно-жёлтого песка и скрипящих чуть поодаль, будто стонущих от каких-то старых незаживающих ран сосен. Обязательно прочту, но только после того, как отправлю тебе своё. К сожалению, почтальон уже давно скрылся из виду, а на берегу, как назло, нет ни одной бутылки, чтобы прямо сейчас запечатать письмо и отправить его тебе морем – это был бы самый простой и весьма надёжный способ, согласись. А может попробовать, изловить чайку, и привязать к её скрюченной лапке небольшой белый рулончик, состоящий из свёрнутых бумажных листочков, с нанесёнными на них, примерно, четырьмя тысячами глупых слов, которые никогда не вырвались бы из меня наружу, если бы я не получил твоего письма, и если бы у меня не было моего безжалостного прошлого, в котором, увы, ничего уже изменить нельзя…

Contrapunkt № 8

Это было удивительно своевременно – повстречать его в мире ветряных мельниц и проезжающих мимо коротеньких поездов, обрывающихся внезапно, как машинописная строка. И колёса их стрекотали вразнобой, неровными очередями, совсем как рычажки с литерами, словно торопились нанести какие-то непонятные буквы на белые листы её памяти, а потом навсегда скрывались из виду. И мельницы. Мельницы существовали повсюду, уныло тянущиеся до горизонта, бессмысленно размахивающие своими гигантскими лопастями, разгоняющими ветер. Ей казалось, что они указывают направление движения поездам и облакам в те края, из которых нет возврата…

– Дом моей тётушки Эжени, напоминает мне расфуфыренный цветами скотомогильник! – С вызовом крикнула она юноше, оказавшемуся на узком пустынном перроне, когда очередной коротышка-поезд, перестав мелькать между ними, отправился в неизвестность.

– Он, в самом деле, так плох? – Он ничуть не смутился столь решительному и откровенному началу разговора.

– Если бы не чердак, я бы просто сошла с ума! – Девушка, похоже, хорошо знала, о чём говорила. – Ты что, сам ничего не видишь?

Молодой человек, на всякий случай огляделся, но не заметил вокруг ничего странного. Разве что, станционного служащего, вяло бредущего в изрядно помятых брюках вдоль железнодорожных путей с допотопным керосиновым фонарём в руке.

– Эти мельницы, они повсюду! Мне кажется, что меня пристегнули ремнями к креслу в самолёте, который, отчаянно крутит пропеллерами, но никогда не взлетит! – Она сказала это отчаянно громко, как бы жалуясь ему на свою жизнь, и заодно успев упрекнуть его за удивительную непонятливость.

Станционный служащий даже остановился на несколько секунд и пристально посмотрел в их сторону, а потом всё так же безучастно побрёл дальше в своих понурых штанах.

– Ах, вот оно что. – Догадался молодой человек, оглядывая мельницы. – Но, их слишком много, мне одному не справиться.

Он явно пытался обратить весь разговор в шутку, но девушка была настроена весьма серьёзно и пропустила его ответ мимо ушей.

– Так вот, дом тётушки Эжени! – Она перешла через рельсы и оказалась рядом с ним. – Там множество книг и старинных фотографий. Ты даже не представляешь себе, сколько их! И всё это хранится в её зловещей, сумрачной библиотеке. В ней всегда темно и душно, но выносить книги на террасу она не разрешает, так как им, якобы, может повредить свежий воздух и солнечный свет. Каково?

– Да, это весьма странно. – Согласился молодой человек, когда они вместе медленно зашагали по перрону.

– Странно?! – Изумилась девушка. – Да, это просто чудовищно! Книги, которые не читают на террасах, утрачивают всякую связь с жизнью. Это – мёртвые книги, книги-мумии! Я уже молчу, про фотографии…

Ему понравилось то, что она обрушивалась на свою тётушку Эжени из самых светлых и благородных побуждений.

– Зато, она повсюду расставила фикусы и лимонные деревья, у каждой двери! И теперь, они, – как говорит тётушка, – охраняют её выстраданный годами и, наконец, утвердившийся в доме покой. – Девчонка изобразила свою тётушку в уничтожающей карикатурной манере. – Это она имеет в виду, своего бывшего мужа, законченного алкоголика и самозабвенного авиаконструктора-любителя.

– Но в этом, собственно, я не вижу ничего плохого…

Было не совсем ясно, говорил ли молодой человек о тётушке, о фикусах, или о самозабвенном авиаконструкторском алкоголизме бывшего тётушкиного мужа.

– А фаршированная рыба?!

– Простите? – Юноша не понял, ослышался он или всё же, действительно, не понял.

– В её холодильнике живёт фаршированная рыба! Но я иногда забываю об этом. Не могу же я помнить обо всём, в самом деле! И когда я открываю холодильник, она умудряется состроить такую нелицеприятную мину, что мне становится неловко, хочется тут же извиниться за доставленное беспокойство и поскорей захлопнуть дверцу. Рыба за долгие годы, проведённые в тётушкином холодильнике, по всей видимости, тоже пришла к выводу, что превыше всего прочего – тишина и спокойствие.

– Ах, Вас именно это и не устраивает. – Предположил молодой человек.

Он соображал, сколько же ей лет? На вид, было что-то около четырнадцати.

– Я же говорю – чердак! Чердак моя единственная отдушина. Но я могу там бывать, только в то время, когда исчезает господин Цвейг!

– Так, значит, в доме всё-таки есть мужчина? – Спросил он, удивляясь, откуда и к чему в его словах взялось это «всё-таки».

– Мммм… господин Цвейг не совсем мужчина. – Она на секунду задумалась. – Как бы сказать, он – призрак. Господин Цвейг, по-моему, не совсем даже человек.

– Вы в этом уверены? – Юноша усмехнулся.

Ему нравилось обращаться к этой странной, резкой девчонке, подчёркнуто уважительно, это ненавязчиво подчёркивало его старшинство.

По каменным ступенькам они спустились на просёлочную дорогу, ведущую в сторону небольшого поселения, состоящего из горстки непритязательных сельских домиков расположенных в долине между холмами, и девушка стала рассказывать ему о странном тётушкином постояльце.

Выяснилось, что на чердаке дома тётушки Эжени располагалась самая настоящая голубятня, которую некогда организовал для своих лётных испытаний её бывший муж. «Я не могу поверить, неужели он засовывал несчастных птиц в эту ужасную аэродинамическую трубу?!». Но, с некоторых пор, должно быть, с тех самых, когда он покинул тётушку Эжени, а заодно и наш бренный мир, на чердаке поселился странный господин Цвейг!

– Как все мрачные и властные натуры, она сентиментальна и склонна к покровительству. – Объявила девчонка, сорвав на ходу несколько белых полевых цветов. – Но я думаю, что её, на самом деле, просто одолевала скука и тоска по призракам. Ей хотелось, чтобы в доме жил мужчина, который не доставлял бы ей никаких хлопот – бесплотная тень, силуэт, присматривающий за голубями, которых она не могла просто так выгнать из дома. Здесь, у нас никто не может себе позволить жеста откровенной бессердечности. – Она кивнула в сторону едва заметно увеличивающихся в размерах домиков.

– А вы тоскуете по подобным жестам? – Он опять расспрашивал её с высоты своих семнадцати лет.

– Бессердечность здесь не причём. Скоро ты убедишься в этом сам. – Она посмотрела на него, взглядом жертвы странных обстоятельств из фильмов Хичкока.

– И, что же там делает на чердаке, господин Цвейг? – Ему нравилась эта игра, в которую она его зачем-то втягивала.

– Тётушка Эжени просчиталась! Только никогда в этом себе не признается. Она делает вид, что все её надежды, связанные с господином Цвейгом полностью оправдались. – («На что могла надеяться тётушка Эжени?») – Потому, что избавиться от призрака, которого ты сама же и приютила – это уже слишком! Этого не мог бы себе позволить даже отец Андре, не смотря на его священнический сан.

– Но ведь от своего мужа она как-то избавилась. – Напомнил юноша, стараясь удержать под наблюдением нить этого странного разговора.

– Ты и вправду не чувствуешь разницы? – Девушка была явно разочарована его скупым и формальным пониманием жизни.

Молодой человек, только молча, пожал плечами.

– Господин Цвейг держится весьма независимо, можно сказать, гордо, предпочитая тётушкиному обществу с её хлопотливым кудахтаньем о домашнем хозяйстве и крыжовниковым вареньем своё пыльное одиночество. – Невозмутимо продолжала она. – Он постоянно пишет или что-нибудь мастерит. У него на чердаке есть токарный станок и куча разных инструментов. А иногда, господин Цвейг куда-то внезапно исчезает!

– И тогда Вы, во время его отсутствия, конечно же, пробираетесь на чердак!

– Именно! – Она была нескрываемо рада тому, что её наконец-то правильно поняли. – Обычно я слышу, как он ходит, его шаги наверху. Так ходят люди, которые тяготятся какими-то нечистыми помыслами, или пытаются раскаяться в чём-то содеянном ранее. Но только у него это не получается.

– Вот как. – Удивился юноша. – И всё это слышно по одним лишь его шагам?

А сам подумал, откуда ей, такой-то пигалице об этом знать…

– Да, по шагам. Но, я бы поняла, даже если он совсем бы не ходил, а только неподвижно сидел на своём скрипучем стуле.

– Его стул очевидно бы скрипел, как нечистая совесть. – Молодой человек снова попытался обратить всё в шутку.

Однако снова натолкнулся на стену изумлённого непонимания.

– Нет, я бы просто слышала стук его сердца. – Совершенно серьёзно и с ясным спокойствием произнесла она.

– Призрака?! – Ему, откровенно, было смешно. – И как же стучит сердце тяготящихся своей совестью призраков?

«Эта маленькая козявка просто меня дурачит».

– Как колокол… Разумеется, как колокол.

В её словах, в её интонации и взгляде он не заметил и тени сомнения. Ему стало вдруг как-то очень неловко.

– Даже голуби затихают, когда господин Цвейг уходит, они перестают ворковать и вспархивать крыльями. По этой особенной тишине я всегда узнаю о его отсутствии. Я знаю, это очень нехорошо, но ничего не могу с собой поделать. Это не имеет никакого отношения к любопытству, это всё моя испорченность. – Она убеждённо и безжалостно вынесла себе приговор.

Молодому человеку стало опять невыносимо смешно, но на этот раз он усилием воли заставил себя удержаться от сарказма. Девчонку подбрасывало как на батуте – то вверх, то вниз.

– Я тайком от тётушки поднимаюсь на чердак для того, чтобы проникнуть в мир его затхлого одиночества. – Она остановилась. – Понимаешь? Мы – союзники. Он прекрасно знает, что я хочу испортиться назло тётушке, или, по крайней мере, хочу себе это так представить. Поэтому, он исчезает время от времени только для того, чтобы я имела возможность прочитать всё, что он там понаписал.

– И что же он там пишет, новеллы?

– Ты тоже его знаешь?! – Она даже вздрогнула от неожиданности.

Боже, как по-разному мы наивны, подумал он. Я ничего не понимаю в чувствах других людей, для меня это тёмный лес, а она безнадёжно увязла в своих инфантильно-пубертатных фантазиях. Начиталась всякой дребедени. Наверняка, тётушкина библиотека, на поверку, совсем не так уж беспросветно темна…

– Зачем ты сюда приехал? – Она как будто сбросила с себя покров наваждения, и посмотрела на него совсем по-другому, словно увидела его в первый раз.

– Я просто, по ошибке сел не на тот поезд. Правда, глупо получилось. Сейчас я, в принципе, должен быть уже, – он взглянул на часы, – на подъезде к Лиону. А вообще-то я ехал в Марсель, мы с друзьями решили немного заработать музыкой, но только я поступал в университет на филологический, и вынужден был задержаться. – Он чуть шевельнул висевшую на его плече гитару. – Они уже несколько дней там, сейчас на побережье самый сезон. А, если повезёт, мы переедем в Канны.

Девушка понимающе кивнула.

– Поступил?

– Ага. – Юноша перебросил гитару на другое плечо.

– А я, сейчас, в принципе должна быть с родителями где-нибудь на Корсике, или в Ницце, – она, как во сне мечтательно шевелила губами, – если бы они не погибли в автокатастрофе 3 месяца тому назад. Их выбросило в кювет на заснеженной трассе… И вот, я здесь, с тётушкой Эжени.

Так, вот оно, что, подумал он. Теперь всё начинало вставать на свои места. Девушка, очевидно, до сих пор не пришла в себя, после случившейся трагедии. А он-то уже решил, что она… Ему стало жаль её.

– А что ты делала на станции? – У него зародилось нехорошее подозрение.

– Ну, да. Первое время, я действительно подумывала о том, чтобы бросится под поезд. – Она безошибочно прочла по его лицу, едва промелькнувшую тревожную тень. – Но, экспресс, идущий на Порт-Боу, меня не вполне устраивал, ведь на нём многие пассажиры ехали отдохнуть с детьми на море. Наверное, это очень глупо, так думать, когда хочешь свести счёты с жизнью?

– Вовсе нет, как раз наоборот! – Юноша поспешил горячо поддержать её.

– Есть ещё три поезда идущих через Клермон-Ферран, но…

В этой трогательной заботе на краю своего гибельного отчаяния о детях, едущих в предвкушении своей счастливой встречи с морем, он отчётливо увидел ту ниточку, которая может быть и связывает с жизнью всех людей. Раньше об этом ему как-то не приходилось задумываться…

– …Тебе тоже нужно было доехать до Клермон-Феррана, оттуда легче добраться до Марселя, но ты почему-то вышел раньше. Ты меня слышишь?

– Да, конечно, до Клермон-Феррана. – Он тепло и немного рассеянно улыбнулся ей. – Я заснул с билетом в руке, как только сел на поезд в Париже. Меня, по всей видимости, решили не будить. Деликатность не всегда хороша, верно?

– Но почему ты вышел именно здесь? – Настаивала она.

– Просто увидел, что заехал совсем не туда, и сразу вышел.

– И что ты собираешься делать? – Девчонка всё время напряжённо всматривалась в брезжившие впереди домики.

– Это зависит от того, когда будет следующий поезд до Клермон-Феррана. – Уклончиво ответил юноша, рассчитывая определить, успеет ли он вернуться на станцию, если дело обернётся так, что девчонку придётся провожать до самого дома.

– Остался только один, он прибудет на станцию примерно через пару часов. Но оттуда до Марселя ты сможешь двинуться по железной дороге только утром.

– Откуда ты всё это знаешь? – Он был рад, что девчонка теперь выговорилась и почти совсем успокоилась.

Но его спутница промолчала.

– Ты живёшь там, в посёлке? – Молодой человек указал кивком головы на домики.

– Стрекозы! Всё дело в стрекозах! – Девушка, судя по всему, отвечала не на последний его вопрос, а на предыдущий.

«Ну, вот, опят началось, причём тут стрекозы?».

– Я целыми днями торчала возле станции, присматриваясь к проходящим поездам из своего укрытия. А тётушке Эжени, говорила, что люблю гулять по здешним окрестностям, или взбираться на холмы. Принесёшь цветов – она верит, что так оно и есть. Я ещё та обманщица. – Девчонка весело взглянула на него. – Если бы меня заметили, то ей бы тут же донесли, не сомневайся. Так, вот, чем больше я думала о том, как именно свести счёты с жизнью, тем больше приходила к выводу, что пассажирские поезда мне совсем не подходят. – Она упрямо мотнула головой. – Есть тут один маневровый поезд, но он двигается слишком медленно, и потом, на его подножке постоянно кто-то стоит и наблюдает, чтобы ничего такого не произошло. Оставалось, только высматривать товарняки.

Девушка бросила на него вопросительный взгляд – ты согласен, что это логично? Юноша ничего не подтвердил и не опроверг, а только своим видом дал понять, что он внимательно её слушает.

– А потом я поняла, что мне нужно броситься под поезд ночью! Днём, при свете Солнца я бы не смогла… Лёжа в своей кровати, я прислушивалась к проходящим мимо станции поездам и гадала, пассажирские они или товарные? В темноте, когда всё стихает, кажется, что колёса стучат прямо за окном, в саду, а вагоны лавируют между грушами. Я даже выглядывала в окно, чтобы убедиться, что это не так. Не могла же я ночью торчать возле станции! Тётушка Эжени точно бы заметила моё отсутствие, она очень чутко спит, а господин Цвейг по ночам пишет свои новеллы, и дышит тяжело и часто…

Она заметила, что отвлекается от основной темы, а расстояние до домиков, между тем, неумолимо сокращалось.

– Оставалось единственное, подробно изучить расписание поездов, тогда бы я смогла узнать, в котором часу через станцию проходят пассажирские, а все остальные оказались бы товарными. За ночь их проходило всегда ровно четыре штуки! Но как это сделать, чтобы никто меня, ни в чём не заподозрил?

Как изощрённо она готовилась, подумал он, в рациональности ей, действительно, не откажешь. И ему стало не по себе от одной мысли, что разум этой маленькой птички мог так верно и хладнокровно служить идее её самоуничтожения… «Но, может быть, как раз наоборот!». Возможно, это была бессознательная отсрочка непоправимого действия, спасительная пауза, дававшая надежду.

– Стрекоза села точно на мой нос! – Она показала на свой аккуратненький, чуть вздёрнутый носик пальцем. – Я перестала дышать и скосила глаза, вот так. – У неё вышло очень забавно, и он снова улыбнулся.

– И ты, конечно же, попросила сгонять её на станцию за расписанием поездов?

– Думаешь, я не понимаю, ты считаешь меня немного того. – Она лихо присвистнула и сделала символический жест большим пальцем возле виска. – А я, знаешь, даже не обижаюсь. Я, в самом деле, странная. Мама мне рассказывала, что я научилась читать раньше, чем стала говорить. Скажешь, такого не может быть?

– Не знаю, обычно, так не бывает.

– А вот и бывает, мне просто до 3-х лет ни с кем разговаривать не хотелось, потому, что я думала, раз я всё понимаю без слов, то и другие люди это могут. Оказалось, что я ошибалась…

– Я даже со словами многого понять не могу. – Доверительно признался он, слегка намекая и на неё в том числе.

– Это точно! – Рассмеялась она, но снова вспомнила о времени. – Так вот, как только стрекоза села на мой нос, и я была вынуждена скосить глаза, мне открылось то, что я прежде не замечала. Я чуть не упала в обморок. И как я этого не видела раньше?! Все поезда мимо нашей станции всегда шли в одном направлении, если судить по Солнцу, то все они неслись с севера на юг! Даже ночью! И никогда, ни один не возвращался обратно!

Молодой человек, оглянулся на оставшиеся уже довольно далеко позади железнодорожные пути.

– Неужели такое возможно? – Саркастически усомнился юноша.

– А разве ты видел на станции другие рельсы?

Он вспомнил, что на станции, действительно, имелся только один путь, по которому он сюда и прибыл, но только почему-то не придал этому рокового значения.

– Значит обратно, они возвращаются иным путём. – Предположил он.

– Я тоже так подумала. Но в тот момент меня поразило другое. А именно то, что здесь я нахожусь в точке неизбежности, понимаешь? Для того чтобы, например, вернуться в Париж, мне нужно было отыскать другую точку, другую станцию, находящуюся на каком-то другом железнодорожном пути. А отсюда никто не может вернуться обратно! – Она, как пятилетняя девочка по-обезьяньи скривила рот и развела руками.

– И ты нашла его?

А девчонка и впрямь необычная, подумал юноша. Ну и занесло меня, однако…

– Мне показала его стрекоза. – С готовностью продолжила она. – Вспорхнув с моего носа, она полетела в сторону вон той горы. – Они остановились, и девушка указала рукой на зелёную довольно крутую возвышенность, располагавшуюся по ту сторону оставшихся позади железнодорожных путей. Я побежала за ней, а потом мне пришлось лезть в гору. Я цеплялась за кусты, соскальзывала назад, снова карабкалась, а стрекоза терпеливо висела в воздухе и ждала, если я отставала, а потом вела меня дальше к вершине.

Юноша невольно замедлил шаг, ему тоже хотелось дослушать историю до конца, пока дорога не кончилась.

– Постой, – сказал он, и достал из своего рюкзака бутылку с водой.

Они поочерёдно сделали несколько жадных глотков. Девушка поблагодарила его, и они заметно медленнее, чем прежде двинулись дальше.

– Наконец, добравшись до вершины горы, вся измученная и исколотая колючками, я оказалась в царстве стрекоз! Наверное, там их было несколько сотен, а может даже целая тысяча! Синие, зелёные, фиолетовые, лиловые, многоцветные, они кружили вокруг меня и от стрёкота их крыльев по моему платью проходили воздушные волны, и вся я сама мелко вибрировала, как стрекоза.

«Во чешет!» – подумал он, но продолжал внимательно слушать, боясь упустить какую-нибудь важную или забавную деталь.

– С вершины горы я сразу увидела небольшую петляющую речушку, а чуть позже разглядела чёрные полоски рельсов, но вот, что удивительно: никакой станции за горой не было! – Она прервалась, явно ожидая его реакции.

– Как не было? – Он снова остановился.

– А так, очень просто, рельсы были проложены исключительно для товарных поездов. Разве не понятно? – Девчонка ушла на несколько шагов вперёд, и ему пришлось её догонять.

– Наверное, остановка поездов на обратном пути просто здесь не запланирована, и поэтому они объезжают вашу станцию за горой.

Он не мог поверить, что железнодорожное сообщение во Франции может быть устроено столь странным, если не сказать бестолковым образом!

– Ты часом не перепутал поезда с трамваями, а? Я провела на вершине горы, следующие шесть дней всматриваясь в составы. С виду, они все были товарняками. Мне приходилось, как Красной Шапочке брать с собой в корзинке пирожки, бутерброды с сыром и яблоки, а ещё я наливала в термос горячий кофе, утром там довольно холодно…

– Но они могли возвращаться обратно ночью. Или вообще, каким-нибудь другим путём. – Он нетерпеливо перебил девчонку, начавшую было развивать гастрономическую тему.

– Ты никак не можешь поверить в неизбежность. – Она печально вздохнула. – Я бы тоже не вернулась… Зато, я решила задачку про ночные поезда. – Девчонка снова заметно оживилась, явно довольная собой.

– Какую задачку? – Стрекозы, рельсы без станции, горячий кофе… Юноша опять с содроганием вспомнил, ради чего она вела свои скрупулёзные наблюдения.

– Слушай. Условие! – Таким голосом, видимо, должен был говорить задачник по арифметике, – Днём через железнодорожную станцию «Точка неизбежности» в никуда уходят 4 пассажирских и ещё три товарных поезда, а ночью – ещё четыре. По объездной дороге из ниоткуда, каждый день возвращаются 8 товарных составов. Спрашивается: что из этого следует?

– Что из этого следует? – Повторил он, пытаясь сообразить. – Ерунда какая-то следует! Какие-то громоздкие товарняки возвращаются, а люди – нет.

– По сути, ты прав! – Согласилась она. – Но задачка должна иметь конкретный ответ. – Ехидная малявка откровенно его подначивала.

– Куда уж конкретней? – Что-то определённое сказать было трудно. Идея совершенно невозможной пропажи пассажирских поездов на участке Монтаржи – Клермон-Ферран выбила его из колеи и не давала сосредоточиться.

– Эх, ты, двоечник. – Разочарованно выговорила она. – Из этого следует, что все проходящие ночью через станцию поезда – товарные. Бросайся – не хочу…

– Ну, да, точно. – Он вдруг понял, как всё действительно арифметически просто.

Три товарных состава проходили через станцию днём, а по обратному пути каждый день возвращались восемь, значит все четыре ночных поезда, должны быть товарными, ведь…

– Подожди, но ты сказала, что всего их восемь! Ты не ошиблась? Ведь туда проходят только семь – три днём и четыре ночью.

– Конечно, их восемь. Я же сказала, что считала их в царстве стрекоз целых 6 дней подряд. Ошибки быть не могло – С напускным равнодушием подтвердила она. – Но ты же меня не дослушал. – Девчонка картинно поджала губки.

– Так откуда берётся восьмой?! – Юноша даже немного встряхнул её за плечи.

– Эй, полегче! – По-мальчишески прикрикнула она.

– Прости, я не хотел. Просто это всё так странно получилось. Я был в полной уверенности, что сел в марсельский поезд, а в результате оказался здесь… Почему я встретил тебя? А ещё эти все эти странности с подсчётами…

– Я, Я, Я… – Передразнила его девчонка. – Это вообще-то я встретила тебя, если на то пошло, и первой заговорила. А у тебя был такой вид, что не заговори я с тобой, ты бы так и остался стоять на перроне со своей гитарой до самой ночи.

– Уж поверь мне, я стоял бы там, скорее всего, до самого утра! – Молодой человек обрадовался, что девушка больше на него не сердилась. – Сама посуди, когда человек впервые оказывается в точке неизбежности, он, в самом деле, может немного растеряться.

– Ещё как может! – Согласилась она. – Но, ты даже не спросил, почему я всё-таки не бросилась под поезд?

– Мне даже страшно об этом думать. И, разве можно о таком вообще напоминать?

– Ну, ты же видишь, что я жива, здорова и мне уже гораздо лучше. Значит, самое время спросить. Иначе, для чего я тебе всё это рассказываю?

«В самом деле, для чего?». Некоторое время молодой человек раздумывал про себя, поверить ли ему в то, что её суицидальный кризис действительно миновал, или просто счесть всё, что она ему рассказала ранее о своём страшном намерении типичным преувеличением. «А вдруг, возьмёт и снова передумает… Пойди, разберись, что там у неё на уме?».

– Я надеюсь, что это именно так. И почему же?

– Сначала, мне стало жутко любопытно разгадать загадку восьмого поезда! Я твёрдо для себя решила, что пока не пойму, откуда он берётся, ни за что не брошусь под колёса…

– А потом?

– А потом, я её разгадала.

Она говорила о вопросе жизни и смерти точно так же, как о своих пирожках, яблоках и бутербродах с сыром. А он теперь уже совсем запутался, и не мог понять, хорошо это в данный момент или плохо.

– И в чём же заключается загадка восьмого поезда? – На всякий случай осторожно поинтересовался он.

В её хитрых глазёнках запрыгали весёлые блестящие чёртики.

– А ты возьмёшь меня тогда с собой в Марсель?

Такого резкого разворота он не ожидал. Парень задвигал кадыком и издал в ответ несколько нечленораздельных звуков. Девчонка покатывалась со смеху, согнувшись пополам и стуча кулаком по своей острой коленке.

– Ты бы видел выражение своего лица! – Через минуту всё ещё не унималась она. – По сравнению с ним то, что предстало передо мной на станции, было Жаном Маре! – Маленькая интригантка снова захлебнулась собственным смехом.

– Да, пожалуй, для личной трагедии – это немного весело. – Молодой человек решил уколоть её побольней для острастки.

Больше всего его злило то, что с этой шустрой Джульетткой, менее чем за час, он уже несколько раз оказался в глупейшем положении.

– Не бойся, я шучу. Ты не знаешь тётушку Эжени. Она тут же снарядит погоню из полицейских с собаками, а я не хочу, чтобы тебе из-за меня впаяли два срока. – Она будто и не слышала, что он ей сказал, и продолжала весело трещать. («Самая настоящая стрекоза с косичкой!»).

– Какие ещё два срока? – Возмутился он.

– Как, какие? – В свою очередь изумилась она. – Один за похищение, другой за совращение малолетних!

– Но, разве ты не сказала бы полиции, что сама навязалась на мою голову, и что я не тронул тебя даже пальцем?

– Ещё чего! Я бы всё подтвердила в подробностях! – Фыркнула она. – Ты хочешь, чтобы непоправимо пострадала моя безнадёжно испорченная внутренняя репутация? Сбежать на Юг просто так, без всего такого, что полагается в подобных случаях…

«Господи, да откуда ты свалилась на мою голову?» – думал он. Что она несёт? Какая-такая ещё безнадёжно испорченная внутренняя репутация? Бедная, бедная тётушка Эжени!

Несколько минут они шли молча. Было слышно, как повсюду в траве стрекочут кузнечики и с тихим шелестом по небу плывут облака. Картина их странной пешей прогулки казалась ему ещё более дикой и несуразной оттого, что ветряные мельницы махали вдали своими гигантскими лопастями абсолютно беззвучно. Сколько ни силился, он никак не мог услышать от них ни единого звука. Куда я иду? Зачем? Молодой человек украдкой косился на свою юную спутницу, а она что-то беззаботно напевала себе под нос.

– Тебе, наверное, и вправду нужно, поскорей, уехать отсюда. – Прервал он молчание. – Ты здесь закисаешь от скуки и сходишь с ума. – Он опять искоса взглянул на неё.

– Тётушка Эжени хочет отправить меня осенью в католический интернат. Это где-то в Провансе, далеко…

Она сказала это совершенно серьёзно голосом взрослой, абсолютно одинокой женщины. Юноша почувствовал, как по его позвоночнику пробежал холод.

– Ну, вот, мы почти и пришли. – Выдохнула она, когда с просёлочной дороги они вышли на асфальтовую, возвышавшуюся на дамбе.

Дальше, сразу за дорогой начинался посёлок. Нужно было взглянуть на часы, но ему сейчас не хотелось отрывать от неё взгляда.

– Аааа… ты мне ещё не рассказала, откуда берётся этот восьмой «летучий голландец». – Нашёлся он. – Не можешь же ты оставить меня в неизвестности на самом интересном месте! Наверняка, здесь не обошлось без какой-нибудь сложной конфигурации рельсов в форме двойной петли, да?

– А тебе самому не хочется броситься под поезд от такого скучного объяснения? – Безжалостно отчеканила девушка.

Вопрос оказался для него неожиданным. Но, чёрт возьми, в каком-то смысле она была права! Почему, в конце-концов, истинное должно быть, скорее всего, заурядным? И, конечно, такое банальное объяснение вряд ли смогло бы кого-то уберечь от гибели. А, между тем, она, слава Богу, до сих пор жива…

– На станции есть подробная схема железных дорог, – деловито и наставительно заговорила девчонка, – у тебя ещё будет время, чтобы ознакомиться с ней. Так и быть, дам тебе одну подсказку: три дня назад у меня зародилось одно предположение, которое подтвердилось при помощи часов. Остальное, ты должен додумать сам.

– А может, и вправду, вместе рванём в Марсель? – Вдруг предложил он.

Если бы его юношеский интерес к ней не захлестнула, накатившая гигантской закручивающейся волной щемящая жалость, девушка, возможно, даже и согласилась. Но она почувствовала, что он её жалеет.

– Нет, пока, что нельзя, рано. – Заключила она, изучая какие-то подробности на его лице. – Я не могу сейчас оставить тётушку и господина Цвейга. Ты лучше напиши мне что-нибудь из Марселя, если конечно захочешь.

Девчонка достала из своего рюкзачка маленький отрывной блокнотик, в котором, должно быть, записывала данные о движении поездов, быстро черкнула на нём адрес и отдала листок ему.

– А что мне написать на конверте? Ведь я даже не знаю, как тебя зовут.

– Напиши: «Попрыгунье Стрекозе». – Рассмеялась она. – А я буду отвечать «Жану Маре».

Они ещё несколько минут стояли друг напротив друга, глядя друг другу в глаза и произнося слова, которые имеют значение только в юности. А ветер, разгоняемый лопастями гигантских ветряных мельниц, указывающих дорогу поездам и облакам, относил эти странные слова в никуда, в сторону юга…

Молодой человек с гитарой довольно быстро нашёл нужное место на схеме, одиноко висящей на стене почти безлюдного зала ожиданий. Немолодая, полноватая служащая билетной кассы с крупным шиньоном на голове, от нечего делать неторопливо и внимательно разглядывала его через прорезь в стеклянном окошке.

Подойдя поближе к рисованной карте, счастливо сочетавшей в себе топологию железнодорожных линий с физическими особенностями ландшафта, он сразу понял, что имела в виду девчонка, когда выразилась презрительно о его гипотезе кольцевого движения товарных поездов. Молодой человек и сам, всё увидев, поморщился.

Теоретически, это было вполне возможно – гнать поезда до Лиможа, Тулузы, Лиона, Безье или Нима, а потом возвращать их через Клермон-Ферран. Но при первом же взгляде на карту вырисовывалось два существенных возражения, против того, что кому-то действительно приходило в голову поступать именно так. От Монтаржи до Клермон-Феррана вела условная красная линия, означающая электрификацию данного участка дороги переменным током. Но за Клермон-Ферраном не было вообще никаких электрифицированных линий! То есть, с юга на узловую станцию по железной дороге можно было попасть только на тепловой тяге, да ещё преодолевая довольно неприятную возвышенность. Выходило, что-то совсем уж надуманное и искусственное – для того, чтобы загнать товарный состав на линию Клермон-Ферран – Монтаржи – Париж, нужно было два раза менять локомотив, переходя с тяги на постоянном токе, сначала, на тепловую тягу, а затем, меняя тепловоз на электровоз, работающий от линии с переменным током. Да ещё, к тому же, приходилось поднимать состав с грузом почти на 2000 метров над уровнем моря, а затем его оттуда спускать…

Но ведь откуда-то восьмой товарный состав берётся, думал он, подходя к билетной кассе.

– На ближайший, до Клермон-Феррана. – Сказал он, не глядя на служащую с большим шиньоном и просовывая мелочь в окошко.

– Стоянка 3 минуты, отправление в 19. 26. Счастливого пути. – Равнодушно благословила она.

Молодой человек, присаживаясь на причудливо изогнутое фанерное кресло, взглянул на часы, до прибытия поезда оставалось 18 минут.

Часы, часы… «Стрекоза» что-то поняла, когда взяла с собой на гору часы, что-то такое, о чём она стала догадываться раньше… Часы, очевидно, показывали ей время появления каждого из восьми поездов в определённой наблюдаемой точке… Поезда могли проходить эту точку в одно и то же время дня, или же в разное время… А что если в разное? Но тогда, что могут подтвердить часы? Расписание… Расписание движения поездов… Стоп!

Молодой человек резко вскочил с кресла и снова быстро направился к билетной кассе.

– Скажите, мадам…

– Мадмуазель. – Поправила его немолодая кассирша.

– Простите, мадмуазель… А где можно взглянуть на расписание движения товарных поездов?

Она несколько секунд с сочувствием смотрела на него.

– Товарные поезда не ходят по расписанию, юноша. Они отправляются по мере загрузки и формирования состава.

– Значит, никакого расписания для товарных поездов нет?! – Ещё раз для верности переспросил он.

– Есть примерный график движения… Но, я же говорю, что никакого точного расписания у товарных поездов нет.

– Благодарю. Значит, они всё-таки возвращаются! – Радостно прокричал он в самую прорезь окна. И не дав ей опомниться, тут же спросил: «А где у вас телеграф?».

– Да, вот же он. – Указала она на дверь под соответствующей надписью в углу зала.

– Благодарю Вас, мадмуазель, прекрасно выглядите!

Она недоумённо смотрела, ему вслед, автоматически поправляя свой, слегка растрепавшийся от продолжительной скуки шиньон…

Через полчаса, когда молодой человек в поезде, несущемся на Клермон-Ферран, всё ещё думал о своей разгадке тайны возвращения несчастных пассажиров, тётушка Эжени разворачивала на крыльце своего дома сложенную пополам телеграмму.

Три раза пробежав глазами её содержание, тётушка выразила на своём лице лёгкую озабоченность.

– Жоли, детка. – Крикнула она в дом. – Ты не знаешь, почему Жан Маре пишет стрекозам?! А главное, почему эти телеграммы доставляют мне?

– И что же он пишет? – Поинтересовалась Жоли, отправляя в рот ложку крыжовникового варенья.

– Да, вот: «Стрекоза (восклицательный знак). Я понял – восьмой поезд пассажирский (запятая) он ходит по расписанию (запятая) хоть и состоит из товарных вагонов (точка) Но (запятая) по крайней мере (запятая) они могут вернуться (восклицательный знак)».

– В самом деле?

– Да, именно так пишет Жан Маре!

На чердаке заскрипели половицы, и послышалась голубиная возня…

Contrapunkt № 9

«Когда на площади в нашем маленьком северном городе бьют часы он всегда по-старчески торопливо, суетясь, пытается открыть плотно закрытое ею окно. Не каждый раз это сразу ему удаётся, поэтому он кряхтит, волнуется, а иногда с упрёком и нетерпением поворачивает голову, чтобы отчаянно и зло взглянуть в её сторону. Она всегда при этом обречённо вздыхает, как будто надеется, что это, наконец-то, происходит в последний раз, и больше, никогда не повторится – эти его судорожные, торопливые попытки как будто вырваться наружу и тот самый проклятый бой часов. Ей давно уже всё осточертело так, что и нельзя сказать, можно разве только выдохнуть громко, обречённо и не стесняясь… Некого уже стесняться. Была бы её воля, она бы запечатала себя и его здесь навсегда, забила бы оконную раму досками крест-накрест, и всё, всё, конец. Чтобы никогда больше не видеть этот город, не слушать этих оглашенных часов, пропади они пропадом, всегда напоминающих, о чём-то таком, о чём не следует напоминать нормальным добропорядочным людям. Но, каждый раз наблюдая за его жалкими неуклюжими попытками открыть оконную раму, она всё-таки находит в себе какие-то нечеловеческие силы придти, проклиная всё на свете к нему на помощь, даже, если это происходит в ночной час, когда так мучительно хочется спать…».

– Мне этот бой часов на городской Ратуше тоже поначалу казался, по меньшей мере, странным. – Признался я, опустив закручивающийся свиток на колени. – У меня слегка начинала кружиться голова, и казалось, что небо вот-вот разразиться какой-то невероятной, нечеловеческой симфонией. А с моря нахлынут чьи-то ожившие сновидения… Я даже цепенел от предчувствия приближающейся катастрофы. Но, ничего такого не происходило, и я постепенно привык. Остались только лёгкие головокружения.

– Убеждена, что здесь не обошлось без вагнеровской «Die Hochzeit», навеявшей позже «Hells Bells» AC/DC, и четвёртый трек в «Division Bell» Pink Floyd. Есть ещё одна рахманиновская фантазия на тему Шопена… – Ульрика шелушила маковые головки каких-то неведомых мне растений, и я чувствовал себя португальцем, впервые попавшем морским путём в Индию.

– Ты можешь себе представить, что всё это, о чём ты только что сказала, скрывается в бое городских часов?

Не получается сказать что-нибудь умное, промолчи. Но я всегда в разговорах с Ульрикой выбирал третий, наихудший вариант.

– Часы существуют в городе с XV века, – задумчиво и глухо отозвалась она, словно из тех самых времён, когда часы установили на городскую Ратушу, – и, конечно же, я упомянула лишь малую часть того, что приносит с собой их звон. Каждый в бое часов слышит своё. – Она пожала костистыми плечами. – А потом, ты забываешь про море, ведь море-то здесь было всегда.

Да, море было всегда. И не будь здесь моря, одни часы ничего не смогли бы изменить в жизни города и его людей, ни тогда – 500 лет назад, ни сейчас. Но, ведь они и так ничего не меняли. Я не помню, сказал ли я это вслух или только подумал, глядя на то, как пламя в камине добралось до кусочка бересты и стало закручивать его, пока не превратило в чёрную мумию гигантской улитки.

– Вот, что я тебе скажу. На имя бургомистра более чем за пять веков было подано 66 петиций, с предложением покончить с часами, или, по крайней мере, поменять что-нибудь в их уникальном механизме. – Ульрика довольно и с интересом разнюхивала свои ладони, пропахшие растёртыми в пыльцу семенами растений. – Всё это есть в городском архиве. Сходи, взгляни, если хочешь.

То ли, от того, что мне живо представилось, как некий господин, похожий на меня, с прилизанными волосами на манер приказчика, в старых бухгалтерских нарукавниках копается в пыльных папках бургомистерского архива, то ли от многочисленных запахов растений, роившихся в комнате Ульрики, я громко и неприлично развязано чихнул. Пришлось довольно долго оттираться носовым платком. А она весело надо мной смеялась, а заодно, верно, и над своей мыслью послать этого чистоплюя, да ещё, судя по всему, аллергика в городской архив.

– Ладно, слушай. Меня удивили две вещи. – Она отложила свои растения в сторону.

– Разве тебя ещё что-то может удивлять? – Я заканчивал с оттиранием шеи от собственных соплей и слюней расчиханных повсюду.

Ульрика не обратила на мой вопрос никакого внимания. (Я когда-нибудь перестану задавать вопросы, только для того, чтобы на них мне непременно что-нибудь отвечали?).

– Сколько, ты думаешь, в городе сменилось бургомистров, с тех пор, как на городской Ратуше установили часы? – Ведьма теперь готовила мой любимый кофе с корицей, вертясь у плиты, цветастая, как ярмарочная цыганка.

– Думаю, около сотни. – Я же рассматривал, сидя в плетёном кресле-качалке атлас отсутствующих змей Ирландии.

– А если подумать? – Она внимательно смотрела на меня.

– Если подумать? – Я подумал, и более трёх десятков лишних бургомистров расползлись как некогда змеи из Ирландии в неизвестном направлении. – Неужели шестьдесят шесть?!

– Именно! – Ульрика заметно обрадовалась моей не окончательной тупости. – За более чем пятьсот лет существования часов на городской Ратуше, в городе сменилось ровно 66 бургомистров, на имя каждого из которых некогда, с завидной методичностью, подавались гражданские петиции с просьбой что-нибудь предпринять относительно боя городских часов. Один городской голова – одна петиция. Баста! – Сейчас она больше походила не на цыганку, а на упрямую и гордую испанку.

– И что же на это отвечали бургомистры? – Я слегка покачивался в уютном кресле.

Ульрика передала мне маленькую ступку с крепким коричным кофе, и сама, с точно такой же, уселась напротив на самый обычный деревянный чурбан, даже немного сучковатый, внешне напоминавший вздремнувшего лет на 200 эпического онта.

– Хочешь маковый крендель?

Я отказался.

– Бургомистры вели себя, как вполне добропорядочные чиновники. О, Боже! – Ульрика всплеснула руками, чуть не пролив на свою цветастую юбку кофе и едва не выронив маковый крендель. – В этом городе, вот уже более пятисот лет, царит самая законопослушная добропорядочность!

– Разве это так уж плохо? – Усомнился я, вставив для выражения неопределённости своей позиции по данному вопросу это лишнее «уж».

– Нет, это совсем не плохо. – Прокомментировала Ульрика, подробно выжёвывая крендель. – Это скучно, но в то же время весьма поучительно. Сейчас ты всё сам поймёшь.

Я уселся поудобнее в её плетёном кресле, хотя удобнее, наверное, уже было некуда. Сколько раз я с джентльменской готовностью предлагал поменять Ульрике её чурбан на кресло, но она всякий раз почему-то отказывалась.

– Решение об оснащении Ратуши часами по предложению тогдашнего Магистра Ордена Тамплиеров, патронировавшему город, населением было одобрено единогласно. Тогда оно составляло всего-то 316 человек. Говорю тебе, всё это есть в архиве. Но согласно параграфу третьему городского Устава, решения, принимаемые городским населением единогласно, могут быть отменены тоже только исключительно таким же единогласным образом! – Ульрика явно торжествовала по поводу незыблемости содержания третьего параграфа. Это было видно, один её глаз стал немного больше другого, а ступка с кофе радостно завибрировала в её руке преисполненная воспаряющего благоговения.

– Ну, и? – Недоумевал я, – за чем же дело стало?

– О! – Захохотала Ульрика. – Ты плохо знаешь, что такое маленькие, северные добропорядочные города со своей историей! Здесь ни одна чёрная кошка не перебежит тебе дорогу, не будучи уверенной, что этот её поступок одобряют две трети совершеннолетних граждан, имеющих право голосовать на муниципальных выборах.

– А, что местные чёрные кошки здесь тоже участвуют в роли кандидатов в муниципальных выборах? – Глупейшим образом поинтересовался я.

– Пока, таких случаев не было. – Пояснила Ульрика своим чуть осипшим голосом, – Но, как знать, как знать… – Она сделала микроскопический глоток из своей ступки и хитро сощурилась на меня.

Городской совет, странные часы, бургомистр, благочестивые граждане, возможная в дальнейшем легитимизация кошек… От всего этого я и сам пришёл в нешуточное возбуждение, как истомившаяся от безделья гончая, заслышавшая скрип отворяемого замка в оружейной комнате.

– Так, что же такого с решением городского совета? – Спросил я уже с нетерпением.

– С решениями. – Поправила меня Ульрика, и зачем-то подмигнула, тем глазом, который был чуть больше. – Городской совет, состоящий из двенадцати всенародно избранных прямым тайным голосованием граждан, как ему и положено, по соответствующему параграфу городского Устава специально за последние пятьсот лет 66 раз собирался, по вопросу присутствия данных часов на Ратуше. Совет обязан рассматривать всякое заявление, подписанное не менее чем семидесяти девятью жителями города. Это число составляет ровно четверть от трёхсот шестнадцати. – Я замер со ступкой в руках, а Ульрика нарочно выдержала многозначительную паузу (все ведьмы, наверное, хорошие актрисы), она ждала, на тот случай, если я вздумаю её проверять, деля в уме 316 на 4. А я, видя, что она ждёт, так и поступил.

– Но толку-то! – Продолжила она, когда убедилась, что я сообразил, почему на 4 нужно было делить именно 316. – Нужно проводить всеобщий референдум среди городского населения. Но, видишь ли какая незадача, когда это делали, всякий раз находился один человек, который голосовал «против»! Всегда!

Ульрика поставила свою ступку на деревянный кряжистый стол и с нескрываемым удовольствием от произведённого её рассказом впечатления смотрела на меня.

– Вот это да! – Искренне восхитился я, и затребовал себе ещё кофе с корицей. – И неужели за 500 лет не было ни единого раза по-другому? В этом же скрывается какая-то тайна, это же…

– Всегда – ровно один голос «против»! Шестьдесят шесть голосований подряд. – Подтвердила Ульрика, и даже для убедительности цокнула языком, передавая мне ещё одну ступку.

– А поимённое распределение голосов по данному вопросу каким-то образом фиксируется? Фиксировалось? – Переспросил я, начиная входить в роль гениального частного сыщика, волею случая заброшенного в маленький северный городок, где на протяжении более пяти веков творятся престранные вещи.

– Нет, мой друг. – Спокойно, чтобы охладить мой детективный пыл сказала Ульрика и полезла за какой-то пластинкой. – Голосование, по закону, проходит тайно, но не в этом дело.

Когда она говорила: «не в этом дело», или «ты сам всё поймёшь» – это ещё больше сводило меня с ума. Это всё равно, что пересекающему на плоту Тихий Океан человеку вечером обещали бы бальные танцы! С танцами, кстати, я, невероятным образом, угадал, или же Ульрика, опередила меня, опять немного покопавшись в моих мысленных образах.

Зазвучало какое-то неизвестное мне танго Астора Пяццоллы, и она, запросто, потянула меня за руку с моего удобного плетёного кресла танцевать. (Я едва удержался от старомодного глагола «танцовать», вспоминая о настойчивом призыве Ульрики совершать совместные телодвижения. Она это заметила, и, как ты сама увидишь далее, мне этого не простила).

– А в чём тогда дело? – Она уже, как древесная змея обвивала моё неподатливое тело.

– Раз, два, три, салида! – Прокричала мне в лицо она. – Пять, шесть, семь, восемь. Отлично, мачо! Двигайся же, больше страсти! – Её нога поползла по моей щиколотке, после чего я был вынужден развернуть колено и повести её почти на вытянутых негнущихся руках.

– Всё дело в том, что в этом маленьком северном городе никто и никогда не танцевал со мной танго!

– Я не очень хороший партнёр. Когда-то, лет 10 назад…

Ульрика прикрыла мне рот, появившейся у неё откуда-то единственной полупозрачной перчаткой, пахнущей детством Коко Шанель, во всяком случае, мне так представилось, и начала вовлекать меня, в какие-то малопонятные восьмёрки-очо, успевая при этом что-то рисовать носком на полу за своей спиной.

– Любой, кто танцует танго – замечательный партнёр. Она приблизила свои губы к моему уху, и вся сама подтянулась ко мне.

– Это тоже следует из какого-то параграфа Устава вашего города? – Смущённо пробормотал я, не зная, что дальше делать со своим, а главное, с её телом.

Она усмехнулась, но не потеряла ритма.

– Хиро! – Он сама развернула меня. – А теперь, каминада. – Мы стали двигаться, прижавшись, друг к другу щеками.

– Мне нравится твой юмор. Но, это следует из кодекса любой, уважающей себя тангонессы!

– Правда? Как это, в самом деле, благородно. – Сказал я, начиная расслабляться. Слова Ульрики придали мне уверенности, и я перестал ощущать себя никудышным партнёром.

Я почувствовал, что моё тело постепенно оживает, и стал жить в нём заметно увереннее, даже, я бы сказал, немного нетерпеливо. Я уже мог представить себе, как рою копытом плодородную почву Аргентины или Уругвая, но именно в этот момент танец перешёл в свою плавную лирическую часть, и Ульрика ослабила хватку, заодно остужая мой пыл.

– Двенадцать членов городского совета каждый раз голосовали за замену часов на Ратуше единогласно. Они этого и не скрывали. Зачем? Отсутствие всегда благонадёжнее присутствия, о чём бы ни шла речь.

– Я запишу эту мысль, хорошая мысль. – Поздравил я Ульрику.

Мне она действительно понравилась.

– И так запомнишь. – Она была, то кошкой, то змеёй, то ящерицей, то невиданным деревом. Я ещё никогда не танцевал со столь многообразным существом. Но это, на удивление, уже было не трудно.

– Так вот, мой мальчик, если бы всё зависело только от них, часы бы уже ровно 66 раз были демонтированы! – Она сделала ногой довольно высокое болео немного вправо, ибо танец опять ускорился и призывал к большей решительности и изобретательности партнёров. – Но, к счастью, всегда кто-то голосует за неизменность настоящего положения вещей!

– Но тогда, я вообще ничего не понимаю! – Я практически оставил её посреди воображаемого зала одну, чего, разумеется, делать партнёру никак было нельзя (ни один Кодекс или Устав, хотя бы даже пиратов Карибского моря, меня бы не оправдал). – Но, жители города хотя бы догадываются, кто бы это мог быть?

Опомнившись, я снова подхватил Ульрику, вкручивая в танец какие-то немыслимые самодельные адорно. Но, ей моя бестолковая решимость, похоже, нравилось. Она часто мне говорила, что я живу примерно около получаса в сутки…

Ульрика пару минут наслаждалась моей извиняющейся неистовостью, прикрыв глаза, а потом сказала:

– Не смотри на меня так. – В её горле как будто звякнуло что-то железное. – Я не имею права голоса. Ибо правом голоса по данному вопросу обладают только законнорожденные потомки тех трёхсот шестнадцати, которые некогда приняли решение о водружении часов на стену городской Ратуши. – В этот момент танец закончился, и я услышал, что нам с Ульрикой с пластинки довольно бурно зааплодировали латиноамериканцы.

– И потом, я, конечно, старше тебя, но не на столько же!

Мне казалось, что я сейчас же получу пощёчину, но, слава Богу, обошлось.

Я опять уселся в уютное плетёное кресло. Такого разворота, честно говоря, я никак не ожидал. Я-то, признаюсь тебе, бессовестно грешил на Ульрику. Ведьме вполне могло быть и 500 лет, и даже больше, но она, как оказывается, не имела права принимать участие, ни в каких городских референдумах. Хотя, никто, наверное, уже и не помнил, когда она здесь появилась.

– И тебе никогда не хотелось узнать, кто это делал, а главное почему?

– Если ты поймёшь, почему нечто случается каждый раз на протяжении пятисот лет в одном и том же месте, то тебе станет совершенно безразлично, кто это делает? Разве не так? – Она томно курила.

Да, действительно, если подумать, она была права. Я часто ловил на себе этот её взгляд, тот который говорил мне: «Лучше пристрели меня, да, пристрели! Или зарежь меня ножом! Потому что всегда тебе не хватает изящества и тонкости, которым нельзя научиться ни за какие деньги. Но она ничего общего не имеет с аристократическим происхождением или воспитанием, скорее, наоборот, совсем даже наоборот! Если ты не был рождён… А лучше, я тебя!». Однако внешне всё выглядело весьма тихо и пристойно.

– Какой ты не терпеливый. – Скривилась ведьма. – Читай, просто читай. Я всё, что у меня было, уже отдала тебе.

Легко сказать: «просто читай». Мне с каждой строчкой становилось всё больше не по себе.

…Часы бьют только два раза в сутки – днём и ночью. Иначе бы все просто каждый час сходили с ума от каких-то далёких чужих воспоминаний, являющихся с этим загадочным боем часов со стороны моря и заполняющих весь город от небольшого полузаброшенного порта, до здания магистрата на возвышенности Ригельхольм. Даже одного только дневного боя часов, длящегося ровно одну минуту, вполне хватает, чтобы привести всех жителей нашего городка в жутковатое оцепенение. Все, кто в это время идут по улице – бойкие торговки с лотками, скромные набожные фру, возвращавшиеся из Кирхи, в своих благообразных чепцах, щеголеватые господа в цилиндрах, и вечно кричащие и постоянно что-то делящие между собой мальчишки – все останавливаются, замирают и слушают с благоговейным трепетом этот загадочный бой городских часов. И даже городские вороны, глядя на мальчишек, тоже почтительно замолкают ровно на одну минуту, не смея открыть свои чёрные изогнутые клювы, пребывая в каком-то странном оцепенении.

А потом, жизнь постепенно возвращается в привычное русло. Только не для него. Все, как будто просыпаются от наваждения и дальше идут по своим житейским делам, встряхивая ещё какое-то время головами и обтирая лица снегом, если дело происходит зимой (летом, гораздо труднее придти в себя, некоторым жителям приходится умываться в городском фонтане). А он лежит на своей жёсткой деревянной кровати и грезит, и ждёт следующего раза…

– Зачем ты каждый раз так плотно закрываешь окно? Ты же знаешь, как мне трудно его открывать? – Спрашивает старик.

Он глядит, как все старики куда-то в неопределённость, в тот мир, который виден одним лишь старикам, и когда ты понимаешь, что он, этот мир, находится совсем близко, где-то здесь, рядом, от этого становится жутко.

Она протирает тарелки своим высохшим, как её глаза полотенцем – сухие тарелки сухим полотенцем. Зачем она это делает? Зачем они вообще держат в доме психрометр? Всё в доме сухое – сухой вереск в высокой вазе, сухо трещат от артрита их пальцы, сухо скрипит давно больное ревматизмом пианино, сухи её глаза, его руки, сухо шелестят старые газеты, в доме всегда горит огонь, и там всегда сухо, пока, пока ему не вздумается…

– Почему ты ничего не отвечаешь мне? – Его голос тоже звучит сухо, как лестница, по которой кто-то решился пройтись впервые за много-много лет.

– Потому, что я тебе уже давным-давно ответила на все вопросы. – Она продолжает протирать и без того давно сухие тарелки.

– Значит, нам больше не о чем говорить? – В его голосе нет ни сожаления, ни надежды, одна только скука.

– Слова кончаются. Всё кончается. – Она отвечает точно так же, бесцветно.

– Нет, не правда! – Вдруг вскакивает он со своей жёсткой лежанки. – У меня ещё есть слова! Слышишь, у меня ещё есть слова! – Но тут же, в изнеможении падает. И она вынуждена отвлечься от своих давно высушенных тарелок, чтобы поправить ему, съехавшую на край кровати подушку и подтянуть одеяло.

– Твои слова давно застряли в твоём горле, они мертвы. Их нужно было выпускать на волю гораздо раньше. – Она не укоряет его, а просто констатирует факт, такой же очевидный, как тот, что вода из наклонённого кувшина может долго литься на землю. – А теперь, кто их вытащит оттуда?

– Значит, ты помогаешь открывать мне окно всякий раз, когда бьют часы, просто потому, что считаешь для себя неприличным оставить в жалкой и неловкой ситуации своего старого мужа?

– Я тебе уже говорила, что все слова сказаны, и теперь они могут только с той или иной степенью глупости и неуместности повторяться.

Да, когда же кончатся эти бессмысленные тарелки? – Думает он.

– Ты, в самом деле, так считаешь? Ты даже ни разу не спросила меня, зачем мне нужно дважды в сутки открывать это чёртово окно! – Он от переполнявших его чувств кашляет очень долго, надрывно, опершись на локоть. – Ты просто открываешь его, когда у меня не получается! – Кхе, кхе, кхе, – Ты ведь даже не знаешь, кхе, кхе, кхе… и не хочешь знать… кхе… зачем, кхе, кхе, а когда…

Она укладывает его на живот (на спине, когда задыхаешься лежать совершенно невозможно) и принимается своими сухими руками растирать его спину, добавляя немного аптекарского масла или камфорного спирта.

– Каждому человеку этот бой часов приносит что-то своё. Мне чужого не нужно. – Комната наполняется едким запахом, и она слегка морщится, продолжая своё занятие.

– А тогда воды набралось по колено, все думали, что мы пойдём ко дну, как этот, кхе, кхе… ну, этот…

– Я поняла, лежи спокойно.

– Но, ты же знаешь, что такое Боцман! – Он опять пытается привстать.

Ей опять приходится укладывать его на живот, и растирать, растирать его давно не похожую на человеческую кожу спину, чтобы он снова мог лезть к своему окну и глотать под бой городских часов странно пахнущий морской воздух, наполненный чьими-то безумными воспоминаниями, мечтами, или самой жизнью. Какое ей дело?

– Но, это ладно, чёрт бы с ним! Мне иногда, ох, самому хотелось утопить эту посудину, на которой одного триппера на квадратный метр было столько! Кхе, кхе…

– Да, лежи ты, лежи спокойно.

Он вроде как даже на минуту согласился, а потом снова начал.

– Мы шли под звёздами, которых ты не встретишь ни на одной звёздной карте, потому, что… – Он насторожился и затих, как будто услышал в доме постороннего, но это в очередной раз скрипнуло ревматическое пианино. В его голову вдруг пришла мысль. – Сыграй мне что-нибудь.

– Ты же знаешь, что оно давно уже совсем расстроилось, и на нём невозможно играть.

Но, он почувствовал, как голос её впервые за много лет смягчился, даже дрогнул.

– Ты сыграешь мне, женщина! На этой старой развал… на этом чудесном фортепиано, – поправился он и крякнул, на этот раз голос его пришёл в полный порядок и даже перестали слышаться сипы в груди – не будь я старый боцман!

Она на секунду замерла, перестав втирать в его давно задубевшую, почти, что деревянную спину камфорный спирт.

– Если ты утверждаешь, что все слова кончились, то ноты, ноты не могут кончиться никогда! – Нашёл он главный свой аргумент. – И это тебе, старая чертовка, в смысле, самая прекрасная женщина на Свете, из всех кого я знал, должно быть известно не хуже меня! Не сойти мне с этого места, пока ты, кхе, кху, кхе, акха…

Она поторопилась укрыть его одеялом, хотя процедура была не совсем закончена.

– Ну, я даже не знаю, я попробую… – смущаясь, как молодая курсистка сказала она, и её старушечье платье прямо как когда-то давным-давно становилось на глазах светло-зелёным, как молодая трава.

Пианино поначалу отчаянно сопротивлялось прикосновению старушечьих, сухих пальцев, взвизгивало и вскрикивало, как больной, не привыкший ещё доверять рукам нового доктора. Но, постепенно и по его гробоподобному телу разлилось тепло. Не возможно вечно мучиться, вечно испытывать боль, вот ведь в чём дело…

– Как хорошо ты играешь!

– Оно совсем не строит…

– Молчи! Ты просто играй, а я буду тебе рассказывать…

– О чём? – Она просто и искренне улыбнулась.

– Какая разница, ты просто играй.

… Когда вместе с боем часов врывается этот втер… Я знаю, ты не любишь… Она лезла по канату… И её ляжки сжимали его всё полотнее и плотнее, у неё были очень сильные ноги!

– Мне продолжать играть? – Растерянно спросила она, он явно бредил и всё путал.

– Да, если сможешь… Играй… У неё были сильные ляжки…

– Ты сказал: «ноги»!

– Правда? – Он и в самом деле не помнил. – Наверное, ноги.

И это всё, что ты хотел мне сказать?

– Мы пили потом горячий ром, ром нас научили подогревать англичане. Знаешь, горячий ром – это я тебе скажу!

– Это всё, что ты хотел мне сказать? – Она даже специально для этого сделала не предусмотренную никакими композиторскими замыслами паузу.

– Но, у неё правда были прекрасные ляжки, и она кончала на самой вершине каната, закидывая назад голову, и все знали, что эта чертовка всем нам назло кончает на канате, и смеётся над нами.

– Ну, хватит! – Она хлопнула крышкой пианино. – Вы всё всегда знаете, и так же тупо, бессмысленно смотрите на то, как кто-нибудь кончает с жизнью. – Она перестала играть и встала из-за пианино.

– Умоляю тебя, я ещё не рассказал… Играй…

Она нехотя вернулась и снова стала прикасаться к клавишам, разве, что уже с некоторой брезгливостью.

– Я ещё не рассказал тебе, того, что ты никогда не хотела услышать….

– Я это слышала много раз, ибо живу в этом городе, в отличие от тебя…

– Давай включим старый патефон, так нам обоим будет легче. Нет! Не надо! – Он пять тяжело задышал, как будто с каждым вдохом, ему приходилось делать тяжёлую боцманскую работу. – Ради всего святого, продолжай играть! Продолжай играть! Продолжай играть!

Он неистово кричал, а она, видя, что он не в себе, и что ему очень плохо, боялась встать из-за инструмента, потому, что он требовал играть. Из её сухих глаз впервые за много лет потекли слёзы.

Она увидела, что все его силы, были буквально за какую-то одну минуту израсходованы на какую-то чудовищную невероятную эмоцию или воспоминание, совершенно непозволительную в его старческом болезненном состоянии. Его тело подверглось такому крену над кроватью, а лицо налилось такой краснотой, что ей пришлось всё-таки бросить пианино и выравнивать его обратно в подобающее по всем правилам приличия положение покойника…

– Откуда это у тебя, Ульрика? – Первым делом спросил я.

Всё время, пока я читал, она внимательно наблюдала за мной, скрываясь за дымом своей курительной «свистульки».

– Но я так ничего и не понял! Допустим, действие происходит в 19 веке, я заметил, что щеголеватые мужчины, согласно тексту, ходят в цилиндрах, а женщины в чепцах. – Я с досадой указал на свиток, который только что прочёл. – Но, что это доказывает, что в указанное время против демонтажа часов с городской Ратуши выступал именно этот старик? Но, ведь старик умер! А часы по-прежнему бьют, и делают это методично вот уже более пятисот лет!

Ульрика загадочно молчала, а я тихо внутри себя бешенствовал, раздражаясь, то на свою глупость, то на её молчание. Наконец, она заговорила.

– Во-первых, старик, – она указала своей трубкой на свиток, – последние лет 15 своей жизни не выходил из дома, так что пропустил две, а может и все три процедуры голосования, проходившие в здании городского магистрата. Во-вторых, после его смерти это ещё 18 лет могла делать его жена, а потом, у них ведь была дочь, которая жила не с ними, а со своим мужем Олафом, но тоже здесь, в нашем городе. Я её знала лично. – Ульрика сказала это совсем просто и буднично (кофе ещё налить?). – Может, она… Откуда мне знать?

– Но ей-то, зачем это было нужно?! – Изумился я. – А до неё, а после неё?!

– Ты кое-чего не понимаешь Вернан. Наш маленький северный город – это небольшая модель всего огромного Мира.

Ульрика больше не смеялась над моей недогадливостью, а просто рассказывала мне, как устроен наш мир. Я чувствовал себя маленьким глупым мальчиком, ведь она была намного старше меня, да ещё к тому же и ведьмой.

– А мир устроен так, что в нём обязательно найдётся ровно один человек, который по каким-то причинам скажет «нет» рутине и обыденности настоящего, или сделает это для кого-то другого, не в силах смотреть на его страдания, боль и отчаяние. Запомни, Вернан, одного человека всегда достаточно, и он всегда, когда это нужно появляется в нашем мире, и именно в единственном числе, чтобы за облегчение чьего-то существования заплатить, иногда, своим ужасающим одиночеством.

Я ушёл от Ульрики в задумчивости, а потом, через пару дней, простившись со своим любимым каролингским камнем на песчаном берегу недалеко от стонущих сосен, и вовсе уехал из города. Я спускался по булыжной мостовой после полудня к железнодорожному вокзалу, и как раз в это время раздался первый удар боя городских часов. (Я был почти около самой Ратуши). Я и раньше слышал этот странный звук, в котором смешивался шум ветра с моря, звон колоколов, скрип старинных часовых механизмов, какие-то неясные голоса, видения и далёкая грустная музыка, лучше сотни рассказчиков повествующая сразу обо всём на свете. От обилия видений, запахов, звуков я чуть не упал в обморок прямо на булыжную мостовую. Вокруг меня шёл то ли снег, то ли дождь, но я оставался совершенно сухим, как будто на одну минуту, растянувшуюся на неопределённый срок, я попал в некий странный, загадочный мир, на который смотрел со стороны. Но, знаешь, среди всей этой музыки, шумов, голосов, воя ветра я вдруг явственно расслышал твой голос. Да, да, это был, несомненно, твой голос! Я его ни с каким другим не перепутаю. Помнишь, ты написала мне письмо? Я, наконец, прочёл его. Твой голос говорил мне слова из этого письма, адресованного мне. И это были почти те же самые слова, которые говорила мне Ульрика, рассказывая о нашем Мире: «А всё это произошло с нами по причине твоего отъезда. Я знаю, ты, вряд ли согласишься со мной и, наверное, будешь спорить. Это от того, что ты никогда не мог поверить в то, что от одного единственного человека в нашей жизни реально зависит всё. Понимаешь? Я говорю тебе не «может зависеть», а именно ЗАВИСИТ! От одного – всё».

Неужели от меня действительно зависит, или когда-то, на какое-то время зависело чьё-то всё? Как трудно мне примириться с этой мыслью. Зачем, зачем зависит? Зачем же от меня и почему сразу всё? Я бы пожелал всем, и себе, в том числе прекрасной и лёгкой, как мотылёк свободы. Но, что с того, что хочу я! Мир мне тычет в лицо твоей неизбежной правотой.

И вот я уезжаю теперь, сам не знаю куда, но я обещаю написать тебе в скорости ещё одно письмо, в котором собираюсь рассказать тебе некую удивительную историю о прекрасной Форели и несчастном Пере Гюнте. Эта история будет, одновременно, невероятной, сказочной и, вместе с тем, вполне обыденной. А может быть, она будет немного и про нас…

Contrapunkt № 10

Дорогая Жоли! Пишу тебе из Осло. Городок чистенький, но без изысков, какой, наверное, мне и нужен. Люди здесь, в основном, сделаны из снега, ветра и скал, а некоторые из натурального мыла и оленьего жира, но таких меньше. Отовсюду пахнет Ибсеном и рыбой. Как твои дела? Пиши обо всём, что придёт в твою прелестную головку, ибо всё одно здесь скучно. Посылаю обещанную историю. Я назвал её: «Зеркала разговаривают молча». Буду рад, если тебе понравится. По-моему, неплохо.

Вернан.

«Пер Гюнт и Ричард Гир, одновременно, – так она потом будет его про себя называть, – спускался в метро ранним утром, в одно и то же время, и неизменно под одну и ту же музыку Баха «Торжество глупой коровы», которая всегда ещё исполняется на вручении Нобелевских премий. Метрошвейцары в расшитых золотом ливреях и треуголках времён Карла XII величаво и торжественно раскланивались с ним, и он отвечал им лёгким благосклонным кивком головы. Всегда можно было, или пройти через турникет, заплатив умеренную плату за проезд, или просто поцеловать руку восковой королеве Христине. Он всегда целовал руку, и тогда метрошвейцары смотрели на него с ещё большим почтением. Потому что, на самом деле, это не просто – поцеловать руку, даже королеве, а вот откупиться от такого публичного и торжественного акта проявления верноподданнических чувств может каждый. Почти все так и делали.

Ведь, что получалось, метропоезд насчитывал всегда ровно двенадцать вагонов. Одиннадцать, из которых, отводились для «кошельков», и только один – первый, для «верноподданных», для тех, кто поцеловал ручку её милости. Но, не смотря на это, первый вагон даже в часы наибольшей загруженности метрополитена редко оказывался заполненным. Для мужчин и женщин правила были одинаковыми, наверное, поэтому они встретились.

Ему, схема Метро всегда напоминала восьмилапого паука, в подбрюшии которого сходились все шесть разноцветных линий, иногда руническую свастику. Вот откуда в нас это всё? – Думал часто он. Метрополитен строился в течение последних 94-х лет, до нацизма, во время нацизма, и после Нюрнбергского процесса. Никого ни в чём нельзя было заподозрить, несколько поколений людей безотчётно дописывали, дополняли друг друга, а всё равно выходила рунический паук-свастика (он представлял, что это самка).

Она, как я уже недвусмысленно намекнул, была тоже верноподданной – Форелью и Джулианной Мур, в молодости, одновременно. Да, именно Форелью, не навагой, не сёмгой, не, боже упаси, палтусом! Он даже справочник ихтиолога специально потом открывал, чтобы убедиться в правильности своего первого впечатления.

Так вот, ей, верноподданной Джулианне Мур – Форели, схема городского метрополитена совсем даже не казалась паучихой или свастикой, скорее, многоруким, но схематичным и технократическим Шивой, в котором скрывались танк и подводная лодка с перископом. Нет, метрополитен определённо был мужчиной, причём недалёким и несчастливым.

На каждой станции играла определённая музыка, вот почему он садился на третьей станции голубой лапки паучихи-свастики под «Торжество глупой коровы» Баха, а она – на пятой станции той же ветки (северо-западная рука Шивы) под «Dancing Queen» группы ABBA.

Как вам уже известно, единственный вагон для верноподданных почти всегда оставался полупустым, таким образом, иным может показаться странным, от чего они не встретились раньше, ведь уже много лет Пер Гюнт и Форель ездили в одно и то же время королевским поездом «Е2-Е4». Но, что значит встретиться? Уверяю вас, встреча в северном городе посреди скал – это всегда настоящее чудо, а вот разминуться, пройти мимо, не заметить – простая серая обыденность. А, кроме того, чудо здесь, в силу нехватки витамина D, быстро превращается в ту самую простую серую обыденность, и люди перестают встречаться друг с другом, даже в супружеской постели.

Один близкий друг рассказывал мне, что каждый вечер они с женой честно ложились в одну кровать, но встречаться там стали, со временем, всё реже. Примерно через 5 лет супружеской жизни, они встречались уже только 3 раза в неделю. Это были, как правило, понедельники, среды и пятницы. Через 8 лет, это почему-то стали вторники и субботы. А чрез 11 лет совместной жизни (скорее, это всего лишь фразеологическая условность) он мог её встретить там даже не каждую неделю. Не подумайте чего, жена каждый вечер ложилась в ту же самую кровать, и никуда не сбегала по ночам! Просто она тоже стала встречать его там редко, судя по её наблюдениям, даже гораздо реже, чем он её.

Отражение первое. «Станция «Танцующая королева», следующая станция «Ода к радости», движемся к центру города». – Голос из динамика звучал по-весеннему бодро, не смотря на зимнюю полярную ночь. Он сидел почти напротив двустворчатых дверей, закинув ногу на ногу, и смотрел на новеньком планшете «Сказки Андерсена» Ларса фон Триера… Но двери вагона распахнулись, и властная сила мягкой гравитации потянула его вперёд, как будто на платформе кто-то достал из кармана нейтронную звезду (такие случаи бывали, но за них полагался немаленький штраф, в Метро категорически запрещалось доставать из карманов любые звёзды). Он приподнялся над полом, чуть не выронив планшет из рук, и так бы, несомненно, вылетел вон из вагона, если бы, если бы, не произошло первое отражение.

Вошедшая лучезарная Форель, похожая на молодую Джулианну Мур весело посмотрела ему в глаза, и он, в тот же миг, по траектории осеннего листа вновь опустился на сидение. Вообще всё произошло так быстро, что немногочисленные пассажиры ничего не заметили, а может всё это происходило в коконе локальной реальности, со своим особым временем. Таковая возникала, когда, опять-таки, кто-то баловался в Метро с нейтронными звёздами.

Усевшись на своё место, Пер Гюнт, вспомнил о метафизической девушке Мураками, и о стопроцентной девушке Мураками, и о тех девушках Мураками, которые, с возрастом не меняются. Ты взрослеешь, стареешь, а они, уже изрядно подзабытые, навсегда остаются с тобой, такими, какими ты помнил их когда-то и какими ты плохо их помнишь теперь. И вдруг ты, – в смысле, не ты, а Мураками, – начинаешь их встречать в самых разных неожиданных местах. Они выглядят по-прежнему юными, весёлыми, привлекательными, совсем не изменившимися. Эти встречи, вследствие их невозможности, разумеется, выглядят мистическими, случайными, если можно считать случайной твою юность. И особенно подходящее место для подобных встреч, естественно, токийская подземка.

Он только теперь понял, что это, в самом деле, естественно – подземка. Раньше ему казалось – авторский вымысел, приёмчик – фантазирует старик. Но, нет. Форель – Джулианна Мур была и метафизической, и стопроцентной, и, такое ощущение, что он знал её давным-давно, когда-то, а теперь просто припомнил, воспрянув ото сна.

Справочник ихтиолога однозначно указывает на то, что Форели должны иметь рыжие, или, в крайнем случае, рыжеватые волосы – у неё были. Глаза у Форелей карие, или серо-голубые, но обязательно спокойные и чуть насмешливые – точно! Часто они ходят (о Форелях, так же как и о кораблях не принято говорить «плавают») в свободных, развевающихся на ветру туниках, но это метафизически. Обычному глазу кажется, что они предпочитают джинсы и свитер. Тунику он видел, правда, одно только мгновение, потом, действительно – джинсы, белый шерстяной свитер, поверх которого пуховая куртка. И самое главное, Форель пахнет весной в любое время года! Так значит, дело было не в женском голосе, доносившимся из динамика? Пер Гюнт – Ричард Гир снова уткнулся в планшет, но в голову полезли разные мысли.

«Мы, северяне, чем-то похожи на японцев, особенно, на средневековых, думал он. У нас тоже, всё внутри. Это не значит, что мы бесстрастные, просто наши нешуточные душевные страсти скованы льдом. Горит огонь внутри, а лёд не плавит – странный это огонь, и странный лёд. Ларс фон Триер, тот тоже японец! Умеет жути нагнать – всё жёлуди, жёлуди, жёлуди, ночью, по крыше… А может по-другому нужно? Была бы она где-нибудь в Мадриде, или Сан-Паулу, ей бы тут же широко заулыбались все мужчины, наговорили бы кучу комплиментов, познакомились… А ты сидишь, и делаешь вид, что кино смотришь…».

Он повернул голову налево, Форель – Джулианна Мур читала какую-то не очень толстую книжку в мягкой обложке, и слегка улыбалась её мягким податливым страницам.

«Нет, не нужно, не знаю почему, не нужно, что-то упростится, оборвётся, уйдёт безвозвратно… Я могу улыбнуться ей, но, если я захочу сблизиться, заговорю, то, боюсь, внезапно увижу, что она никакая не божественная Форель, а обычная женщина, с кучей проблем и двумя детьми от какого-нибудь идиота – рыбака с сейнера, с которым она была вынуждена развестись, по причине его депрессивного пьянства… Андерсен… Андерсен… Андерсен – тоже японец! Приходил в публичный дом и рассказывал северным гейшам свои сказки, те от умиления плакали…».

(Поезд проехал «Оду к радости» и поспешил в направлении «Yesterday»).

«Какой он забавный, Пер Гюнт, и немного Ричард Гир… Скуластенький… Внешне он конечно больше похож на Пера Гюнта – красавчик. А внутри, конечно же, Ричард Гир! Он тоже, наверное, буддист, или мог бы им стать, во всяком случае… Надо же, ещё ни разу не подумал о сексе! Это так трогательно… Плохо, если наоборот. Пер Гюнт, был настоящим бабником и тёмным, пустым человеком, даже работорговлей занимался… Он – белый работорговец, Я – чёрная рабыня! Дура какая…»

Поезд качнуло на повороте.

«Как его понесло, чуть с ног меня не сбил, надо было видеть этот взгляд (она улыбалась не книжке, а своим мыслям). Совсем, бедняжка, засмущался, уставился в свой планшет, интересно, что у него там? Я же чувствую, как он смотрит на меня левым ухом… Мне так нравится его смущение… Мужчины испытывают смущение только в том случае, если они искренне восхищаются женщиной… Интересно, а как он восхищается мной? Ну, как же, как? Так интересно… Не спрашивать же его об этом… Он, наверное, способен натворить больших глупостей, такой может, но будет молчать до последнего… Пусть молчит… В прошлом году, в Мадриде, как они мне все надоели… У них же, на их слащавых рожах всё написано! «Сеньорита, бла-бла-бла, бла-бла-бла…». Фу, гадость… Мужчины думают, что инициатива в их руках, если они проявят активность, так нате вам и пожалуйста… А хочется ведь чуда! Он милый, совсем не такой… Молчи, молчи…

Я бы хотела вместе с ним прыгнуть в бездну! Вот, что! Прыгают же с парашютом вдвоём, в связке… Это так сексуально, и символично, кстати… Только обычно, так прыгает новичок с инструктором… Кто бы в нашей связке был инструктором? Я бы хотела, чтобы был он, но на самом деле это буду я! И без парашюта, обнявшись, и в бездну… Водопад Виктория, например! Никогда в Африке не была… По ящику показывали, так красиво! Вот туда и прыгнем, вместе… И чтобы тел не нашли, а то я буду некрасивая совсем (она опять улыбнулась). Сколько женщин у него было? – Немного… Он одинокий, это точно… Он мог бы полюбить, но, мне кажется, он никого по-настоящему не любил, как Пер Гюнт… Это так печально…

Ох, не знает он, с кем связался! Мужчины вообще НИЧЕГО не знают о женщинах… Мы можем быть такими жестокими…»

Её подруга занималась дошкольным воспитанием детей, обучала их музыке, пению, танцам, актёрскому мастерству. Однажды она написала на своём форуме про девочку, с которой добилась в последнее время наибольших успехов: «Ульме почти 5 лет, занимаемся мы с ней 4 месяца. Она такая затейница по части сюжетно-ролевых игр! Поэтому, мы с ней играем, играем… опять играем. Ульма – это ураган фантазий! Стоит только на секунду замешкаться, и я уже щепка в грандиозном вихре! Попробуй тут вернуть себе силу… Начинаю звонко-металлическим голосом: «Ульма, сначала делаем, как я хочу, а потом, как ты…». Хорошо, что всегда соглашается».

«Интересно, Эрика (подруга) понимает, что она тварь, или нет? Дело, не в том, что тварь, все мы… вопрос в другом – понимает или нет? Нет, не понимает» – Она грустно и тяжело вздохнула.

Ларс фон Триер, он, конечно, знает кое-что про женщин, но он, не совсем мужчина… Почему? Мне так кажется, чувствую… Он про женщин знает, и именно поэтому, не сможет сделать ни одну женщину счастливой… Я так её понимаю, героиню в «Антихристе»… Чтобы мы были счастливы, нас не нужно ЗНАТЬ… Нас нужно… Ничего вы не знаете, да вам и не нужно… Вы просто делайте… Нет, не делай, не говори… Всё само, если нужно…

Она вспомнила свою первую «взрослую» любовь. Мальчик был из хорошей семьи рыцарей-алхимиков (это особый Орден, члены которого посвящают себя служению философскому камню). У них так и произошло всё, само. Это была длинная канатная дорога, тянущаяся на вершину скалы Сигурда. Они в кабинке вдвоём. Внизу туман, море, облизывающее фьёрды, сосны… Ей тоже тогда хотелось прыгнуть с ним вниз, после того, как… Но, после того, ей захотелось выброситься одной, чтобы орлы клевали её распростёртое на камнях тело. Странное и страшное это место!

«Следующая станция «Полёт валькирий в стратосфере»». (Там всегда звучала музыка Вагнера в известной обработке группы «Sex Pistols»). На этой станции она всегда выходила.

Форель – Джулианна Мур положила книжку в сумочку, и взглянула в его сторону, Пер Гюнт – Ричард Гир тупо уставился в сумасшедшую «Дюймовочку» фон Триера. Кино было про несчастную жизнь маленькой девочки, совращённую и много раз обманутую зрелыми лесбиянками.

Он оторвал взгляд от планшета, и медленно повернул голову налево (Хозяйка в этот момент стояла на коленях перед Дюймовочкой и умоляла простить её за всё, что случилось с Дюймовочкой впервые когда-то).

– Форель, ты сейчас уйдёшь? Я тебя потеряю?

– А, разве ты меня находил, чтобы потерять? – Её глаза стали ещё более насмешливыми.

– Сегодня мы встретились… Мы же встретимся снова?

– Если ты сильно этого захочешь.

– Я очень этого хочу…

– Значит встретимся…

– Я никогда никого по-настоящему не любил… мне казалось…

– Молчи, я всё знаю, ты же Пер Гюнт, а он никого никогда не любил, и не понимал того, что обрести себя можно только, если по-настоящему полюбишь кого-то. Но ты ведь и Ричард Гир, а тот смутно, но догадывается об этом.

– Да, но разве Пер Гюнт мог себя заставить полюбить?

– Конечно, нет. Поэтому Ибсен написал не драму, а оптимистическую трагедию.

– Но, ведь в самом конце любовь Сольвейг спасает его от переплавки в ложку. Если бы я встретил свою Сольвейг…

– Не обманывай себя, я только Форель… Мне пора… Извини…

Поезд подъезжал к станции, она поднялась со своего места и подошла к двустворчатым дверям. Ему хотелось бросить всё, пойти за ней, пойти с ней, но властная и непререкаемая сила мягкой антигравитации, исходившая от её спины, вдавливала его в сидение, как будто она достала из кармана своей куртки тёмную антизвезду (за такое вообще-то лишали права пользования метрополитеном сроком на один год). Но тут было другое… Створки распахнулись и Форель – Джулианна Мур нырнула в пучину холодных морских вод, а может, взлетела вместе с валькириями в стратосферу. (В это мгновение Дюймовочка в фильме фон Триера выстрелила себе в рот).

Следующие три дня они не встречались. Нет, каждый день они ездили в одном и том же вагоне для верноподданных, королевским поездом «Е2-Е4», просто не встречались. Он думал в эти дни о своей жизни, Пер Гюнт, мучительно повторял он, никогда не был самим собой, о Сольвейг, о том, чем отличаются Форели от Сольвейг (в справочнике ихтиолога об этом ничего не было написано). Она, просто продолжала читать свою книжку, и насмешливо улыбаться. Наверное, так было нужно… Кому? Судя по всему, обоим, раз не встречались. Ну, а как ещё можно объяснить?

Отражение второе. Всякий человек, как хорошо известно, имеет ровно 7 жизней. В нашей северной стране они расходуются довольно быстро, гораздо быстрей, чем на Юге. У среднестатистического 30-летнего жителя Скандинавии остаётся в запасе 3,2 жизни, но в 40 лет – уже только полторы. А у них к 35 годам всего по одной осталось.

В день второго отражения, в вагоне для верноподданных было необычно много пассажиров. Точно всех на благородство и верноподданничество пробило! Метрошвейцары в расшитых золотом ливреях и треуголках времён Карла XII немало тому удивлялись – давно такого не было, и торжественно приветствовали всех, кто прикладывался к руке благообразной королевы Христины почтительными поклонами.

Каждый раз, подъезжая к станции «Танцующая королева» он с тревогой и надеждой всматривался в едва заметный спиритический туман платформы, высматривая её. И, лишь на четвёртый день с момента их первой встречи, стоя в передней части вагона, Пер Гюнт – Ричард Гир заметил, как Форель – Джулианна Мур нырнула в дальнюю от него дверь, блеснув на солнце золотистым хвостом (откуда в Метро – Солнце?).

На ней было почти прозрачное платье юной нимфы от Тейяра де Шардена из коллекции «Ноосфера рыб», а рыжеватые волосы были собраны в хвостик (должно быть, он и блеснул). Пер Гюнт – Ричард Гир, чуть отклонившись, высматривал Форель в вагоне, из-за какого-то грузного седого бобра, стоявшего рядом. А, что, Бобрам у нас тоже не отказано в проявлении верноподданнических чувств.

«Неужели все видят то же, что и я? – Думал он в панике. – На ней же почти ничего не одето, и всё видно! Он представил, как прямо тут же в вагоне метропоезда, дерзко, на глазах у всех, у изумлённого бобра… А она всё так же чуть насмешливо, но нежно смотрит на него наполовину прикрытыми глазами, и в так его движениям открывает рот, словно её вытащили из морской воды и бросили на палубу.

«Наконец-то, подумал о сексе! – С удовлетворением отметила Форель, увидев его, как только поезд тронулся. Их взгляды встретились во втором отражении. Только теперь никаких сил мягкой гравитации или антигравитации не было. Просто два зеркальца оптических прицелов глаз блеснули приветливо друг другу солнечными зайчиками. (Откуда в Метро, да ещё в полярную ночь, Солнце? – Понять не могу! Но, значит, было!).

Первую жизнь он потерял, когда отец швырнул его в кислотное озеро, находящееся в кратере давно потухшего вулкана. Все мужчины в его роду умели плавать в серной кислоте! Все! А некоторые, даже умудрялись продержаться пару минут в плавиковой. О его прадеде по мужской линии ходили легенды! Но он не мог заставить себя войти по грудь даже в морскую воду. Отец не стал мириться с таким позорным малодушием своего единственного сына – что подумают люди?! Ему всё надоело, и он решил действовать. Пусть сын лучше умрёт, – такая смерть считается у нас достойной, – чем доживёт до 90 лет, так и не научившись плавать в кислотных средах! Сказано – сделано. Сын действительно умер…

Мальчик больше всего поразился даже не бесцеремонностью поступка отца, – от него можно было ожидать чего-то такого, – а какой-то невероятной беспомощной и бессмысленной тоске, которая без остатка заполнила всю его душу. Он отчётливо осознал, что если бы его 7 раз подряд зашвырнули в это проклятое озеро, то он бы просто израсходовал все 7 жизней, так и не научившись плавать (семи смертям, оказывается, бывать!). Нет, юному Перу Гюнту – Ричарду Гиру не было жалко себя, он не цеплялся за свои жизни. На кой хрен они нужны, если с тобой так поступает твой отец? Но на отца он, как, ни странно, не обижался, во всяком случае, тогда. Захлёбываясь кислотой, с досадой вспоминал только легендарного прадеда, и с грустью мать. Так всё это было бессмысленно и глупо…

Отец вытащил его безжизненное обожженное тело, привёл в чувства, и больше эту процедуру не повторял (коварство по случаю, возможно, только один раз, когда оно ещё неожиданно), но было видно, что сам остался, явно недоволен таким исходом, не знал, что можно было в этой ситуации предпринять.

«Если бы отец не бросил меня в озеро, у меня бы оставалась призрачная надежда, что я когда-то научусь плавать в кислоте, хотя бы плавать, на поверхности, не ныряя, – Пер Гюнт обращался к ней, – а теперь…». Теперь, он точно знал, что всё безнадёжно.

Страшна первая смерть в жизни, ибо она первая! Но ничего нет страшнее второй смерти (спросите у тех, кто прыгал с парашютом). Она случилась в день ежегодной распродажи интеллектуального секонд-хенда. Вторая смерть в день интеллектуальной распродажи «второй руки», если развернуть так, то вряд ли что-то станет понятней, но все дальнейшие события обретают какую-то абсурдную символичность, или символичную абсурдность. Пер Гюнт – Ричард Гир снова выглянул из-за седовласого бобра, Форель – Джулиана Мур стояла к нему вполоборота, но слушала внимательно и сосредоточенно.

«Я шёл по улице, как вдруг моя левая рука самопроизвольно поднялась вверх, я остановился от неожиданности. В ладони я почувствовал странное ощущение обжигающего, но невероятно свежего холода – огонь и лёд, одновременно. Постепенно моя левая рука стала превращаться в отвратительного кобрасфинкса, а раскрытая ладонь стала зловещей широкооткрытой и удивительно саблезубой пастью. Я с ужасом смотрел на это чудовище, но ничего не мог поделать. Рука-кобрасфинкс не подчинялась мне больше. И тут, эта гадина начала втягивать в себя весь мир – машины, улицы, остановки, дома, людей с собаками и зонтами, деревья, трамваи, причём это происходило со всё увеличивающейся скоростью, а она, как я понял, не собиралась останавливаться. Через какую-нибудь минуту ненасытная рука втянула весь наш город, и продолжала. Скорость всасывания стала такой чудовищной, что теперь, за секунду (second) в зловещую пасть влетало сотня-другая галактик. Если ты была в нашем мире, значит, ты тоже оказалась тогда во мне, потому что всё, что всасывала моя рука, – я не готов отречься от своей левой руки, – всё оказывалось во мне. Я с ужасом подумал о бесконечности Вселенной! Представляешь мой ужас? По сравнению с этим, кислотное озеро – это даже не бассейн, а так… тёплая домашняя ванна.

Но, нет, Форель, наша Вселенная не бесконечна! В один миг всё прекратилось, я стал миром, или мир стал мной. Мне казалось, что я не могу умереть, ведь помимо Вселенной ничего не должно было быть. Как я ошибался! Помимо Вселенной существует Смерть, и весь мир может быть поглощён ею в одно мгновение! Она лично мне доказала это – я, вобравши в себя весь мир, умер во второй раз. А когда смерть увидела, что я убедился, и не возражаю, вытянула Вселенную наружу через мою правую ладонь ещё быстрее, чем втянула до этого. Если ты жила в нашем мире, Форель, знай, что ты тоже родилась тогда заново…

– Я это знаю. – Отозвалась она, с грустью посмотрев на него.

«В третий раз умирать было совсем не страшно, – усмехнулся Пер Гюнт – Ричард Гир. Правда, от этого смерть не стала менее непонятной и обескураживающей. Ты же знаешь, все смерти всегда с нами в равной степени». Она промолчала.

– Я жил тогда ещё в Ригельхольме, это небольшой городок в двухстах километрах отсюда. Мы познакомились на Пасху в Храме Всех Святых. Мне показалось, она очень чистая и набожная девушка, на Скарлетт Йоханссон чем-то похожа. – Он усмехнулся. – При этом стреляла из лука, как Артемида! – Он снова усмехнулся. – У нас толком ничего и не было, так, пару раз… Но я испытывал к ней какую-то щемящую сердце нежность, не знаю, была ли это любовь? Любовь, это ведь только слово – вспорхнувшая из кустов птица… Я, вероятно, нравился ей. Мы подолгу лазили в теснинах прибрежных скал, а иногда забирались на старый маяк. Нам нравилось подолгу сидеть в крошечной будке, пить горячий грог с корицей и имбирём, и слушать рёв беспощадного моря. Молодость мыслит и действует метафорически, ты понимаешь, о чём я…

– А старость, так любит ритуалы. – Иронично отозвалась Форель.

– Так продолжалось пару месяцев, всего-то, но я успел привязаться к ней, а по воскресеньям мы обязательно ходили в Храм (иногда там проходили, и в самом деле, неплохие трэш-мессы). Отношения у нас были ровными, без вспышек, как, собственно, вся наша жизнь в Ригельхольме. Пока, в одно субботнее утро, она, ничего мне не сказав, не уехала в столицу. Прислала на следующий день письмо: «Прости, мне нужно разобраться в себе, я не могу пока расстаться со своим прошлым». Прошлым оказался её бывший возлюбленный, с которым она там и познакомилась пару лет назад, на школьных каникулах. Но убило меня, конечно же, не это. Хоть я был молод, но, то ли хватило ума, то ли, наоборот, не хватило чувства, от этого не умереть. Меня убило другое.

Через некоторое время я узнал, что столичный парень бросил её, и она, пройдя посвящение в волчицы, примкнула к оборотням, осквернителям души и плоти. Я не могу сказать, что был в молодости очень религиозным человеком, так же, как и то, что она была святой. Я умер от потрясения чудовищностью этой перверсии. Неужели таков может быть замысел Божий? Я готов был поклясться, что встретил честную и чистую девушку. Даже, если предположить, что я ошибался, она искренне тянулась к Тебе, Господи, и всей душою надеялась на прощение своих грехов. И что же получилось?

Форель увидела, как на его глаза навернулись слёзы.

– Я умер, но воскрес только потому, что понял, почему умерла она…

– Почему? – Форель – Джулиана Мур пристально смотрела прямо на него из дальнего конца вагона.

– Не может быть смирения от безысходности, так же, как благочестия от страха. Не может быть чистоты без терпения. Волчица, научится хотя бы терпению. – Пер Гюнт – Ричард Гир ответил, просто закрыв на секунду глаза.

Четвёртая смерть стала самой позорной и бессмысленной. Я тогда уже был женат, и жил здесь. Мне трудно об этом говорить даже мысленно – я бросил в серную кислоту свою собственную дочь! Именно, в то самое уродливое на Земле озеро. Ты поняла, о чём я. Смерть наступила мгновенно…

К его удивлению, Форель вовсе не выглядела удивлённой, Она только взялась двумя руками за вертикальный железный шест, и печально смотрела на несчастного Пера Гюнта и Ричарда Гира, одновременно. Только настоящая зеркальная искренность способна порождать такие долгие пронзительные взгляды, их бесконечное взаимное отражение друг в друге.

По мере приближения к центру города, верноподданных в вагоне становилось меньше. Бобёр походкой старого боцмана вышел на платформу станции «Yesterday», тихонько подпевая сквозь зубы Полу Маккартни. Теперь они могли беспрепятственно видеть и слышать друг друга (в толпе народа к мыслям приходилось прислушиваться).

– Пятая смерть была весьма поучительной, – почему-то весело продолжил Пер Гюнт – Ричард Гир. Это была только смерть мозга. Те, кто не испытывали смерти мозга, даже не представляет себе, насколько это полуторакилограммовое сплетение белых и серых жирных червей в их головах омерзительно живуче. Каждый червь копошится, извивается вроде сам по себе, но, тем не менее, все они делают общее дело – создают глобальное копошение. Их, червей, можно смело назвать единым коллективным существом-паразитом, хитро обманывающим нас.

У людей создаётся иллюзия, что черви им нужны, для того чтобы они могли думать, запоминать, принимать решения, действовать, но это не так! Наоборот, мы думаем, помним, принимаем решения, действуем только для того, чтобы черви могли продолжать копошиться! Копошение – это жизнь, а некопошение – смерть, смерть мозга.

Когда мне было чуть больше тридцати, Я решил покончить с червями-паразитами в своей голове. В одном древнеиндийском трактате я прочёл, что для этого нужно сделать. Оказывается, черви питаются информацией, запивая её голубоватым жидким кислородом, и ненавидят Знание. От Знания черви приходят в оцепенение, перестают извиваться и копошится, а если их 40 дней не кормить ни единым битом информации, они умирают. Только, – предупреждал древнеиндийский трактат, – это информационное голодание практически невозможно, хоть один бит информации за 40 дней обязательно прорвётся, и обезумевшие черви, примутся жадно пожирать его, отрыгивать и опять пожирать снова и снова, так что эффект будет только отрицательным. Что делать? – Нужно, отрубить голову, метафизически, разумеется.

– Отрубил? – Ему показалось, что Форель спросила с надеждой.

– Сходил к метафизическому палачу, как раз, новую виртуальную гильотину только-только поставили. Отрубил профессионально, мне понравилось. Через 16 секунд после смерти мозга самая жизнь началась!

Форель – Джулианна Мур весело засмеялась: «Ты ещё, оказывается, Всадник без головы!». Он тоже улыбнулся.

– Это длилось, ровно девять с половиной недель, ощущения от жизни одной только душой, без головы – непередаваемые! А потом, другая выросла, тоже с мозговыми червями, но черви там теперь были пугливые, осторожные, до сих пор боятся, что возьму и реально отрублю.

Пер Гюнт, на какое-то время перестал думать, как бы переводя дыхание, если эта метафора может быть применена к мысленной речи.

Шестая смерть была долгой и мучительной. Я умирал для времени, а оно постепенно умерло для меня. Теперь я живу вне времени, одной только длительностью, без прошлого, без будущего, одним непрерывно длящимся настоящим. Это, знаешь, такой бесконечный метропоезд, несущийся мимо тебя, стоящего на платформе – вроде бы что-то происходит, поезд куда-то несётся, мелькают перед глазами разные вагоны, а ничего, по сути, не меняется. Один и тот же поезд, одинаковые вагоны, длятся, длятся, длятся…

– Это потому, что ты одинок. – Отозвалась Форель – Джулиана Мур. (Вагон для верноподданных почти опустел, а они продолжали стоять). – Я по себе знаю, длительность всегда от одиночества… Знаешь, почему природа жестока? – От одиночества. – Она немного мысленно помолчала. – А поезд, несущейся мимо тебя?

– Если я сяду в поезд, длиться будут платформы, фонари, туннели, сидящие и стоящие пассажиры. – Теперь мысленно помолчал он. Но, заметив приближающуюся станцию «Полёт валькирий в стратосфере», на которой Форель должна была исчезнуть, поспешил спросить – А ты одинока?

«Слова «одна-одинёшенька» Герда поняла отлично и сразу почувствовала всё их значение» – вспомнилось ей из Андерсена, которого она всегда возила в тёмное время года в своей сумке, и знала почти наизусть.

– Полярной ночью – все одиноки… Я тебе в следующий раз расскажу… Пока…

– До встречи!

Поезд начал торможение. На платформе Форель – Джулианну Мур встречал какой-то Тролль, со спиннингом.

Отражение третье. Следующие три дня Пер Гюнт – Ричард Гир отчётливо видел, как она заходила в вагон, но по её мутному, и какому-то рассеянному взгляду понимал, что Форель его не заметит, даже, если он будет скакать перед ней и играть на электрогитаре, как Ангус Янг из «AC/DC». Ей, о чём-то надо было подумать, с чем-то смириться внутри себя, может быть за что-то себя простить. Понимая это, Пер Гюнт – Ричард Гир продолжал смотреть на планшете «Сказки Андерсена» Ларса фон Триера. Теперь это была «Снежная королева». Он научился ждать.

Наконец, наступил тот долгожданный день, когда глаза Форели прояснились. Опять по вагону для верноподданных прошла безударная волна весеннего оживления, снова молодой красивый хвост несколько раз блеснул на солнце, а на платформе стало меньше спиритического тумана. Перу Гюнту – Ричарду Гиру даже показалось, что он уловил запах шампанского (справочник ихтиолога подтверждает – Форели любят шампанское, мартини, а в минуты душевных невзгод – спирт «Royal»). Они уселись прямо напротив, и стали без стеснения пускать друг другу в глаза солнечные зайчики, и смеяться.

Вам, наверное, кажется глупым и странным, что два взрослых человека ведут себя, как подростки, смеются, пускают в глаза солнечные зайчики. Он явно нравится ей, а она, конечно же, ему, но они не подходят друг к другу, не «знакомятся», не заговаривают. На это у меня есть несколько серьёзных возражений (вам). Во-первых, быть ребёнком не зазорно в любом возрасте. Точнее, во всех нас живут дети, и никуда не уходят, только мы почему-то начинаем стесняться их, прятать куда-то – очень глупо, и даже вредно для здоровья. Во-вторых, они общаются, и прекрасно понимают, почему именно так. Ну, и, в-третьих, у них осталось только по одной жизни, а когда у тебя только одна жизнь. Те, у кого тоже одна осталась, несомненно, поймут их…

– А как ты стала Форелью? – Он решил, что таким образом поможет ей начать.

– Сейчас, я думаю, что всегда ею была, только это могло проявиться раньше или позже. А для некоторых, их суть, на протяжении всех семи жизней остаётся неизвестной. Я сама, только после шестой смерти в этом окончательно убедилась.

Мы с тобой во многом похожи, только не так, как ты думаешь… Ты задумывался, что объединяет Пера Гюнта и стойкого оловянного солдатика? – Он не был готов к этому вопросу.

– Оловянная ложка! Пер Гюнт, не найдя себя в любви, имел все шансы стать бесчувственной оловянной ложкой. Но ведь именно из оловянной ложки рождается стойкий оловянный солдатик, который сгорает в огне своей любви. У вас мужчин всё довольно просто – вы, или на пути к ложке, пока вас не спасёт своей любовью какая-нибудь Сольвейг, или становитесь солдатиками, и тогда сами готовы сгореть из-за любой маленькой танцовщицы. Но дело вовсе не в маленьких танцовщицах, а в том, что вам вдруг срочно нужно сгореть. – Форель весело смеялась над своим открытием о мужчинах.

– Как, ни крути – олово! – Удивился он такому простому объяснению. – А у вас, всё сложно?

Она на несколько секунда задумалась.

– Неоднозначно. Женщина не может сгореть от любви, она может сгореть от страсти, и превратиться в кого угодно… Твоя подруга из Ригельхольма стала, например, волчицей-оборотнем, кто-то становится одиноким цветком у дороги, кто-то бесцветным ночным мотыльком, ты думаешь, почему они снова, и снова летят на огонь? А кто-то, Форелью…

Пер Гюнт – Ричард Гир сделал для себя одно внезапное открытие, но не поделился своим прозрением с ней. Форель от того и обитает в чистых и холодных морских водах, что в них, Форелях, до сих пор тлеют горячие угли, обязательно имеющейся в прошлом былой страсти. И, если их не охлаждать, можно снова сгореть заживо.

А она, между тем, продолжала.

– Мужчины теряют жизни, когда что-то происходит с их разумом, или с их душой, а женщина умирает, когда что-то случается с её любовью. У вас, любовь может быть в душе, может не быть, для мужчин это всё равно что-то внешнее, как подогретый воздух для воздушного шара – включили горелку, пошёл воздух, полетели, охладился воздух, начал выходить – падаем. А у нас это, – как бы сказать, чтоб ты понял, – внутреннее свойство. Вы можете перестать любить, мы можем только умереть, вместе со своей любовью.

– Значит, ваша смерть всегда связана с любовью?

– Это не всегда явно, но это так. – Судя по мыслительной интонации, Форель – Джулианна Мур была абсолютно уверена в том, что она теперь думала. – Мужчинам иногда кажется, что женщина умирает впервые, когда теряет свою невинность. Именно поэтому, они так стремятся стать убийцами. Ну, как же, ты ведь, не какой-нибудь, а первый убийца! Именно ты познакомил девушку со смертью, и она этого никогда не забудет! Как же вы боитесь остаться незамеченными, забытыми. У вас даже самолёты, непременно, оставляют после себя в небе след. – Она опять засмеялась.

В глазах и мыслях Форели не было упрёка, а только прежняя спокойная насмешливость. Ему тоже стало весело. Пер Гюнт – Ричард Гир давно не испытывал, того, что называют «мужской солидарностью». Перы Гюнты, как мы помним, одиноки, да и Ричарды Гиры, в сущности, тоже. А одинокие испытывают солидарность только со своим одиночеством. Как вам такое весьма простое и естественное объяснение?

– «Меня убили мальчики в платьях. – Она заговорила голосом, от которого он вздрогнул. – Мне было 10 или 11 лет, у матери случилось серьёзное нервное расстройство, и её положили в психиатрическую больницу в горном Фрёгеколлене. Мы с отцом поехали её навестить. Ехали, мне показалось, очень долго, постоянно поворачивали, то направо, то налево, меня на заднем сидении бросало из стороны в сторону, как во время морской качки. Это и есть жизнь, подумала я тогда впервые о жизни.

Через железные ворота нас впустили во внутренний квадратный дворик, обнесённый высокой кирпичной стеной, над которой извивалась колючая проволока. Во дворике были проложены асфальтовые дорожки, вдоль которых стояли редкие деревца, и ещё в разных частях виднелись беспорядочно поставленные зелёные скамейки, и несколько, наспех сколоченных деревянных столиков.

Мама первым делом спросила про сигареты, а когда отец достал привезённый нами блок «Marlboro», она быстро запихнула его за полу халата, и начала с тревогой оглядываться. Там все и всегда хотели курить… Она не выглядела больной, только выражала свою тоску по дому, по нам, как-то резко и болезненно, как актриса, затерявшаяся во времени.

И тут я увидела их! Мальчики в разноцветных девичьих платьях, с обритыми, почти наголо головами сидели около полуразрушенной иерусалимской стены плача, и мерно раскачиваясь, слушали Псалмы. Я не уверена, что они всё понимали, но почему-то внимательно слушали. Им было, чуть больше лет, чем мне. Один, постарше, в белой панаме и нормальной одежде (по-моему, это был старый спортивный костюм), прислонившись спиной к стене, громко, с торжественным лицом читал: «…Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днём, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень. Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизятся: только смотреть будешь очами твоими и видеть возмездие нечестивым. Ибо ты сказал: «Господь – упование мое»; Всевышнего ты избрал прибежищем твоим; не приключится тебе зло, и язва не приблизится к жилищу твоему; ибо Ангелам Своим заповедует о тебе – охранять тебя на всех путях твоих: на руках понесут тебя, да не преткнёшься о камень ногою твоею; на аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона… Воззовёт ко Мне, и услышу его, ибо с ним Я в скорби…». Я даже про маму забыла, отец разговаривал с ней о чём-то, а я отвернулась, и смотрела только туда, на мальчиков в разноцветных платьях, слушающих Псалмы…»

– Тебе было жалко их?

– Нет, я просто умерла. Когда понимаешь, что такое любовь – всегда умираешь.

– А почему, мальчики были в платьях?

– На обратном пути, я спросила об этом отца. Он помялся, и ответил, что они не всегда могут контролировать свои походы в туалет, но я тогда подумала, что дело не в этом, и сейчас так думаю…

Я ведь тоже приехала сюда много лет назад из глухой провинции, поступать в медицинский колледж. Потом в университете училась… А тогда мы жили в небольшой рыбацкой деревушке на самом Юго-западе. Я росла мечтательной девушкой, там по-другому нельзя. Мама перестала мечтать и, – я думаю, – поэтому в больнице оказалась. Нельзя, не мечтать. – Ещё раз задумчиво повторила Форель – Джулианна Мур.

«В ту весну в деревне происходило что-то странное. Мужчины один за другим начали пропадать. У нас в деревне почти все мужчины были рыбаками, и даже некоторые женщины, их почему-то все называли каракатицами, они не обижались. В середине апреля двое мужчин, оставив одежду в лодке, голышом бросились зачем-то в море, а там вода, градусов 8 – 10, от силы. Даже, если сеть цеплялась, и её не могли вытащить и распутать, так никогда не поступали. Потом, примерно, через неделю, мой дядя, мамин брат, утонул, на камнях, на мелководье. Такое бывает иногда, поскользнётся человек на мокрых камнях, ударится затылком, и лежит в море, смотрит в небо широко открытыми глазами. Таких «звездочётами» называли, я думаю, они тоже на нас за это не обижались.

Потом ещё двое, и ещё один, за две недели – шестеро здоровых, крепких мужчин. Случайности быть не могло. Вызванный из города патологоанатом, однозначно подтвердил то, о чём все и без него уже догадывались – причиной смерти была Русалка.

Обычные утопленники раздуваются, разбухают, а здесь все погибшие мужчины выглядели, почти как мумии. Как будто из них кто-то все внутренности и, заодно, душу высосал одним смертельным поцелуем. Такое последний раз случалось лет 150 назад, самые старые жители деревни слышали об этом от своих дедушек и бабушек.

Когда всё подтвердилось, решили устроить на Русалку охоту (все смерти случались в пределах совсем небольшой акватории). Перекрыли всё тралами, начали бороздить вдоль и поперёк, ну и на пятый день, действительно, поймали в сеть Русалку.

Вся деревня сбежалась посмотреть, как её шестеро здоровенных рыбаков волокли в сети по земле. Она билась о камни, и на её коленях и локтях проступала зеленовато-голубая кровь, даже в тине и грязи она оставалась сказочно красивой. А потом её прибили над воротами нашей деревенской церкви (с русалками почему-то всегда так поступали, и 500 лет назад, и 150, и сейчас они бы сделали то же самое). Люди несколько дней не отходили от Русалки. Мальчишки кидали в неё камнями, кто-то предлагал не ждать, пока она умрёт, а просто сейчас же изрубить на куски, но святому отцу удавалось охлаждать пыл слишком ретивых судий. Всё должно быть сделано по старому обычаю, – говорил он, – не мы его придумали, не нам и отменять. Его слушали…

Я внезапно ужаснулась от мысли, что мне совсем не было жалко своего дядю, который был всегда так добр ко мне, а Русалку я жалела, но никому об этом не говорила. Я знала, что ей очень плохо, но она не могла даже заплакать. Все думают, что у русалок нет слёзных желёз – полная чушь, они просто очень гордые.

Она умирала долго и мучительно (даже святой отец удивлялся). Кажется на четвёртый день, когда интерес к Русалке начал понемногу ослабевать, – она уже была, скорее, жалкой, чем красивой, – я пошла со своей подругой, чтобы ещё раз взглянуть на неё. Русалка вдруг подняла голову и посмотрела на меня, её некогда тёмно-синие глаза стали почти бесцветными и водянистыми. Я пыталась проникнуть в её мысли, увидеть, о чём она сейчас думает, что чувствует. Она, кажется, это поняла, едва заметно усмехнулась, и беззвучно произнесла, глядя на меня: «Форель». – Я это прочитала по её губам.

Через несколько часов Русалка умерла. Её сняли со стены церкви, окропили святой водой, вспороли брюхо, и выбросили далеко в море, привязав на шею большой чёрный камень. Так всегда почему-то поступали с Русалками, они бы и сейчас так поступили. Вот тогда, по всей видимости, я и стала Форелью, а может я всегда ею и была, не знаю…».

– Ох, заболталась я с тобой, чуть свою станцию не проехала! – Пер Гюнт – Ричард Гир тоже не заметил, что поезд стоял уже на платформе «Полёт валькирий в стратосфере» с распахнутыми дверями, не смотря на то, что в вагон врывалась громкая музыка Вагнера в обработке «Sex Pistols».

– До, встречи…

– Ага…

Форель – Джулианна Мур едва успела выскочить на платформу, створками дверей ей чуть не прищемило хвост, а Пер Гюнт – Ричард Гир поехал дальше, по направлению к «Аве Марии» Шуберта.

Отражение четвёртое. Следующие 3 дня уже она отчётливо наблюдала, как Пер Гюнт – Ричард Гир наглухо ушёл в себя, и, как ни старайся, – хоть стриптиз перед ним танцуй, – не заметит её в вагоне для верноподданных. «Я его чем-то напугала, или даже оттолкнула от себя, – с грустью думала Форель – Джулианна Мур, – наболтала лишнего». И даже, в один из вечеров выпила немного спирта «Royal», в полном соответствии со своим тревожным душевным состоянием, и справочником ихтиолога.

Но, нет, Пер Гюнт не был напуган, или разочарован Форелью, напротив, ему очень понравились её первые две смерти. Расскажи мне, от чего ты умираешь в этой жизни, и я скажу, кто ты. На самом деле, он с нетерпением ждал продолжения, но останавливал себя усилием безволия, ведь наше безволие порой бывает таким волевым и мудрым.

Он думал, о Тролле со спиннингом, встречавшем тогда Форель на платформе, и смотрел «Русалочку» Ларса фон Триера. Это было кино про хитросплетения переживаний и чувств в бисексуальных отношениях, и о невероятной метафизической солидарности женщин, скрывающейся за всеми поверхностными гетеросексуальными связями.

Пер Гюнт – Ричард Гир поднял глаза и увидел её. Форель – Джулианна Мур уже, видимо, давно и весело наблюдала за ним.

– Где мы, какая станция? – Казалось, он только что проснулся, в сущности, так оно и было.

– Я вошла, пару минут назад. – «Голос у Форелей становится нежным и, одновременно, игривым, когда они в хорошем настроении» («Справочник ихтиолога»).

– Аааа… Привет, рад тебя видеть снова – наконец-то, Пер Гюнт – Ричард Гир пришёл в себя. – Как ты?

– Отлично, ждала, когда ты вылезешь из своей виртуальной берлоги, и мы опять станем, видимы друг для друга.

– Ты меня видела?

– О, да! Это было забавно, – она звонко смеялась, – ты был похож на профессора из «Хатико» (для тех, кто не помнит, в роли профессора там снялся Ричард Гир), у тебя даже метафизические очки появились, и метафизический профессорский портфель.

– Да? Не замечал. – У него не было оснований не верить ей, Форели никогда не врут! Во всяком случае, стараются.

– Ладно, на чём я остановилась? Да, на третьей смерти…

«Нет ничего удивительного в моей третьей смерти, просто Форель, выросшая среди рыбацких сетей, сама попала в сети, прямо, как та Русалка. Хотя, нет, Русалку искали, загоняли, вынуждали, а я нырнула в сети сама, от одиночества… Запомни, профессор, половина всей рыбы, которую вы вылавливаете своими сетями, попадает туда, можно сказать, добровольно. Не говоря уже о тех, кто просто выбрасываются на берег.

Ты говорил про свою смерть для времени, и времени для тебя, про своё одиночество и длительность, вызывающую скуку бесконечных повторений и мельтешений, сливающихся в единую тянущуюся метафизическую тошноту существования. А теперь послушай меня.

Женское одиночество – это не поезд, который несётся мимо, это поезд под который бросаются! Это чудовищная зияющая пустота, бездна, требующая заполнения, хотя бы даже смертью, ведь смерть не пуста. Ты вместил в себя целый мир, но, боже, если бы ты знал, как мы бываем пусты! В такие моменты, любая бы втянула тебя, вместе с целым миром, и ей бы этого показалось мало! – А тебя это убило. Любая мелкая рыбёшка может выпить целое море, но, что толку…

Я тогда уже училась в медицинском колледже, и жила в общежитии со своей сокурсницей с самого Севера. Она привозила из дома тюлений жир и оленью кровь. Все лапландки знают, что, если обмазаться тюленьим жиром, и выпить достаточное количество оленьей крови, и ещё произнести определённые заклинания, то можно встретить Судьбу. Это можно сделать только один раз, отдав за это одну свою жизнь».

– Ты имеешь в виду свою судьбу? – Пер Гюнт – Ричард Гир никогда не слышал о такой возможности.

– Нет никакой «своей судьбы», ни твоей, ни моей, есть просто Судьба, с которой можно встретиться, – если Она этого захочет, – или нет…

– А причём же тогда сети?

– Не торопись, профессор. – Ей нравилось сегодня так его называть, хотя метафизические очки, и метафизический профессорский портфель уже исчезли.

«Тюлений жир, оленья кровь, заклинания – это всё необходимые, но не достаточные атрибуты ритуальной встречи с Судьбой. Судьбе нужна жертва! Лапландки это тоже хорошо знают. Если бы было всё так просто, эти атрибуты продавались бы в любом супермаркете, но посмотри, как переполнены вагоны, для тех, кто не способен даже на маленькую жертву собственной гордыни (она имела в виду, конечно же, тех, кто отказывался целовать руку королеве Христине, и ехать в вагоне для верноподданных). Всё это приводит к тому, что миллиарды людей на Земле никогда не встречаются с Судьбой! Живут без Судьбы, понимаешь?». – Пер Гюнт – Ричард Гир опять на секунду закрыл глаза.

«Меня и мою подружку довольно грубо распутали, – всё делалось быстро, механистично, с каким-то внутренним раздражением, – и бросили в большой грязный ящик, стоявший на палубе. Сколько там было девушек, подобных нам! Мы все задыхались, и никто точно не знал, случится ли встреча с Судьбой, или это только метафора, а наша общая судьба состоит в том, чтобы быть жестоко выпотрошенными, и потом, с удовольствием, или без удовольствия съеденными.

Полумёртвых, нас начали отмывать, и это несколько привело меня в чувство, только струи воды из шлангов нестерпимо били по рёбрам. Потом, бросили в таз, и пустили по конвейерной ленте в разделочный цех, снова стало очень плохо…

Я чувствовала, как неумолимо приближалась моя очередь лечь на, залитый мутной кровью, разделочный стол. В этот момент я вновь предельно остро начала ощущать время. Вот оно, какое! Оно есть, конечно же, есть, только оно с нами не всегда. И я совсем не чувствовала себя одинокой, наверное, смерть уже начала заполнять меня. И тут я увидела Судьбу». – Форель – Джулианна Мур замолчала.

– Что ты почувствовала? Что-нибудь сказала Ей?

– Мне просто стало легко. Я, молча, смотрела на неё, и даже в голове не было ни единой мысли, ни о смерти, ни о спасении. Я ведь увидела то, что хотела…

– А Она?

– А Она сказала: «Хорошо, Я тебя запомнила, вспоминай и ты обо мне иногда». А потом достала меня из предсмертного таза и выбросила обратно в море. (Судьба, видимо, вообще не любит говорить попусту).

– А подружка?

– А подружку нашли изнасилованной и задушенной на окраине города, в парке сто тринадцати ворон, в районе Хольменнколлен. Вот так…

– Печальная история, – Пер Гюнт – Ричард Гир заметно погрустнел.

– История, как история, – философски отозвалась Форель, и не такое ещё бывает.

Ну, а четвёртая смерть случилась, когда я встретила того, кому не нужна была моя любовь.

Мальчик из семьи рыцарей-алхимиков – не в счёт. Его я не любила, мне просто было интересно дразнить и провоцировать его. После того первого раза на канатной дороге, я постоянно играла с ним, пыталась вызвать в нём животную ярость, животную страсть к себе, иногда мне это удавалось, и тогда я опять играла, не давалась ему, мне нравилось это… Но он был слишком хорошо воспитан, и я поняла, что зря хотела прыгнуть с ним с высоты. Я не могу сказать, что то, что он давал мне, не было мне нужно, и я это не ценила, просто мне хотелось тогда всего, а этого у него тогда ещё не было.

– Ты хочешь сказать, что это могло со временем появиться? – Сыронизировал Пер Гюнт – Ричард Гир.

– И такое случается. – Совершенно серьёзно ответила Форель.

Мой первый возлюбленный был чем-то похож на тебя, нет, не внешне. У него тоже осколок разбитого волшебного зеркала был в сердце.

– ???

– «Некоторым людям осколки попадали прямо в сердце, и это было хуже всего: сердце превращалось в кусок льда» – процитировала она по памяти.

Пер Гюнт – Ричард Гир даже немного обиделся.

– Да, но человек, с таким осколком в глазу замечал в любой вещи одни только дурные стороны. Ты действительно думаешь, что я такой?

– Я сказала только о сердце, – примирительно отозвалась Форель – Джулианна Мур, – но связь, безусловно, есть, если не видишь сердцем, приходится смотреть на мир, не приспособленными для этого органами.

«Мне казалось, что в каждой женщине есть Сольвейг, что, если я сильно люблю его, я могу жить своей любовью, не смотря на то, что он не может полюбить меня. Ведь он не виноват, что осколок зеркала когда-то попал ему в сердце. Спасла же Сольвейг Пера Гюнта, спасла же Кая Герда! Только, я не учла одного «но» – Я была Форелью, просто Форелью… А мы бываем так эгоистичны и жестоки, и так пусты…».

Пятой смертью я обязана своему замужеству. Он не был запойно-депрессивным рыбаком с сейнера, как ты в начале предположил.

– Ты и это слышала? – искренне восхитился Пер Гюнт – Ричард Гир.

– Я иногда слышу даже то, что ты услышишь в себе позже.

– Например? – Ему опять становилось неуёмно весело.

– Например, твой вопрос, почему всё так произошло? Но, хочу предупредить тебя, не нужно возвращаться на тупиковый путь. Твоё сердце растопит не женщина, а Она. – И Форель указала плавником в потолок вагона, а, может быть, в стратосферу, или куда-нибудь ещё повыше.

– Я, конечно, мало, что понял…

– Молчи, – она приложила метафизический плавник-палец к своим губам, – всё поймёшь, – и спокойно продолжила.

«Мой муж был хорошим человеком, он и сейчас есть, жив-здоров. И любовь моя была ему очень нужна, он признавался, что она спасала его не раз, пусть будет так. От нашего брака остались, действительно, двое прекрасных детей – мальчик и девочка. Он любил меня, наших детей, и что важно, в нём было всё! Но пойми, профессор, всего мало! Я по твоим глазам вижу, что тебе это трудно понять. И муж не понял!» – Форель – Джулианна Мур обращалась к нему почти с отчаянием.

– Это действительно непросто понять… Чего же ты хотела?

– Чтобы не было пустоты! Ничего не надо – ни денег, ни благополучия, ни уважения, даже любви не надо, только бы, не было этой пустоты! – Её глаза наполнились слезами.

Он опять вспомнил Мураками, в одной его повести женщина уходит от мужа, и присылает на следующий день письмо, в котором благодарит его за всё, просит её простить, всё забыть, и объясняет – у меня такое ощущение, что я живу со сгустком воздуха…

– Но, от чего ты всё-таки умерла? – Пер Гюнт – Ричард Гир понимал, что, задавая этот вопрос, выглядит полным идиотом, но ему было уже всё равно, хотелось понять, и ещё не хотелось видеть её слёз.

– Если помнишь, моя первая смерть была связана с тем, что я, маленькой девочкой, увидела любовь, как она есть, почувствовала её, запомнила своим сердцем, а теперь я умерла от того, что со всей ясностью ощутила, есть вещи, перед которыми даже любовь бессильна.

– И что же дальше?

– Дальше, мы расстались, остались хорошими друзьями, я несколько лет жила с детьми, одна. А потом, сознательно пошла на шестую смерть, можешь считать это самоубийством.

Его внезапно пронзила догадка – Тролль со спиннингом!

– Да, да… – опустив глаза, подтвердила Форель, – ты до сих пор не заметил?

– Чего не заметил?

Форель указала метафизическим плавником-пальцем на своё сердце. Пер Гюнт – Ричард Гир нагнулся вперёд, чтобы лучше рассмотреть, и тут увидел, что из сердца Форели торчал отвратительный тройной рыбацкий крючок, закреплённый на красивой, дорогой блесне со стразами, которую он легкомысленно принимал за какое-то специфическое форельское украшение.

– Бог мой, зачем??? Ты живёшь с этим вот в сердце?

– Это мой выбор… Ты живёшь с осколком кривого зеркала в сердце, но не по своей воле, а я сознательно посадила своё сердце на крючок, так мне спокойно, и не пусто. – Форель – Джулианна Мур подумала об этом очень твёрдо и без намёка на сожаление.

– Но, разве это правильно?! – Возмутился Пер Гюнт – У нас осталось всего по одной жизни!

– Может быть, когда-нибудь, придёт время, и я решу, за что можно пожертвовать последней, или, не я решу. Я не знаю…

– Ты думаешь, мы не могли бы…

– Я очень благодарна тебе, за то, что ты не подошёл ко мне, не стал знакомиться, и не заговорил – так лучше… Пойми, я не смогу растопить твоё сердце, а ты не сможешь избавить меня от Пустоты, мы просто в последний седьмой раз убьём друг друга.

– Я бы тоже хотел прыгнуть вместе с тобой в бездну водопада Виктория!

Форель – Джулианна Мур обернулась.

– Может быть, ещё прыгнем… Не сейчас… Прости, мне пора…

Поезд и в самом деле подъезжал к её станции.

– Мы ещё встретимся?

– А вот это уже точно не мы решаем, профессор. – Улыбка Форели – Джулианны Мур, стоящей у двустворчатых дверей, была грустной и немного снисходительной. – Будет, как будет… пока…

– Да, как будет…

Тролль на платформе, высунув от усердия язык, мотал на себя фирменную спиннинговую катушку, удилище выгнулось напряжённой параболой, но Тролль был доволен, хорошая попалась Форель!

P.S. В токийском метро, линии Юракутё и Фукатосин сплетаются, как змеи, на протяжении девяти станций, но достигая в центре узловой развязки Икебукуро, каждый раз, навсегда расползаются в разные стороны. Юракутё стремится на восток, а Фукатосин – ползёт на юг. Может быть, действительно так нужно. Кому? – Не знаю… Мы только отражаемся друг в друге какое-то время, чтобы потом многократно отражаться в других зеркалах, и пока наши глаза, мысли и души окончательно не помутнеют, мы будем продолжать эти неслышные диалоги, ведь Зеркала разговаривают молча…».

Contrapunkt № 11

Какая я дура, что не догадалась отправить тебе письмо в бутылке из под шампанского! Я прямо представляю себе, как выхожу на берег Сены в районе Pala is Bourbon и аккуратно, чтобы не разбить о гранитную набережную опускаю запечатанную бутылку в воду. И смотрю, как она медленно затягивается течением на середину реки, а потом безвозвратно уплывает от меня к тебе. Я какое-то время даже иду за ней пешком, смотрю, чтобы она не налетела на какую-нибудь развесёлую баржу, их здесь, как ты сам знаешь, всегда было предостаточно, а со времени твоего отъезда стало ещё больше. Иду, иду, но вдруг в панике начинаю лихорадочно вспоминать, куда же впадает Сена? У меня всегда было, мягко говоря, неважно с географией. Появляется судорожная мысль немедленно достать бутылку, пока она, ещё не исчезнув из виду, не уплыла невесть куда. Я оглядываюсь по сторонам, ища того, кто смог бы мне вернуть мою драгоценную посланницу, предназначенную тебе. Но никого, как назло, поблизости нет, а она отдаляется от меня всё дальше и дальше. Я почти в полном отчаянии! Но знаешь, что меня в итоге всё-таки успокаивает, что я никогда не знаю в точности твоего местонахождения. Исключение, пожалуй составляет только последний раз, когда ты отправил мне обещанное письмо из Осло. Тебе смешно? Я знаю, ты смеёшься надо мной, но только я тебе замечу, что люди всегда прибегали к морским посланиям, когда не знали точного местонахождения адресата. Именно бутылке поручались его поиски. Разве не так? В противном случае, можно ведь было воспользоваться обычным почтовым отправлением. А бутылка – это всегда надежда, надежда быть услышанной кем-то тобой. Не правда ли, странное выражение? Но вряд ли оно случайно, а уж тем более бессмысленно, в той ситуации, когда веры в то, что ты получишь и прочтёшь моё письмо, просто не существовало. (Я тебе ещё расскажу о своих не воображаемых, а действительных опытах с отправлениями по воде, только чуть позже, ладно?).

Я теперь понимаю, что определённо поступила опрометчиво, воспользовавшись банальной почтой. Но произошло чудо! Почта, нужно сказать, работает отвратительно. Там всегда что-то теряют, доставляют не туда, возвращают обратно, в общем, что и говорить… Но вот парадокс, именно благодаря тому, что работа почтовой службы подчиняется, только законам провидения моё письмо попало к тебе в руки! Надпись, которую я сделала на конверте, состояла только из твоего имени, да ещё красочного видения, навеянного моими волшебными снами о тебе. Я думала, что у меня его просто не примут. Ладно, не буду описывать в подробностях, какими глазами на меня взглянул месье Бежар, когда увидел конверт, этого всё равно не передать никакими словами. Скажу лишь одно: Вернан, оказывается, люди всё ещё верят в светлые чувства! И более того, хотят им беззаветно, вопреки всякой рациональной логике служить. В противном случае, я не вижу других причин, почему моё письмо всё-таки разыскало тебя.

А потом, через два с половиной месяца, тот же месье Бежар, невероятно торжественно вручил мне бутылку с посланием, пришедшим от тебя. Это так мило с твоей стороны, послать мне бутылку не морем, а по почте. Ты не поверишь, мы с месье Бежаром плакали, как два старых супруга, разыскавших давно пропавшего сына. Со стороны, это, должно быть, выглядело весьма странно. Мы даже немного потанцевали с ним прямо там, на почте, вальсируя втроём с твоей драгоценной посланницей. А потом он, смахивая слёзы, сказал замечательные и торжественные слова, чем, на мой взгляд, весьма возможно, заложил основы нового направления мысли, которое можно было бы назвать «философией почтовых отправлений». Ну и, конечно же, месье Бежар был несказанно горд в целом Государственной почтовой службой Франции, с её идеалами (да и, кстати сказать, темпами) Эпохи Просвещения. В общем, благодаря тебе, мы расставались добрыми друзьями.

Я тебя таким и представляла в своих снах – сидящим на камне, среди песка и сосен, с книгой в руке. Бедный, бедный Руссо. Мочевой пузырь и людское непонимание – это такое унизительное и коварное сочетание. Я знаю, о чём говорю, потому что один раз случайно обмочилась в метро. Не знаю, отчего это произошло, это было со мной только один раз. Просто мои брюки стали помимо моей воли увлажняться, и как я не пыталась закрывать их своей дамской сумочкой, многие, должно быть, увидели постепенно образовывающуюся на полу вагона лужицу. Я не могла дождаться, когда поезд остановится, чтобы сломя голову выскочить на ближайшей станции. Собирать при этом ещё растения для гербариев я бы уже не смогла – это наверняка.

Однако, Вернан, в твоей нелюбви или даже ненависти к прошлому я нашла, как бы это сказать, одну несообразность. Допустим, ты пишешь, что ненавидишь своё прошлое, но ведь это происходит только тогда, когда оно уже стало прошлым. Боже мой, я сама сейчас запутаюсь! Ты же не испытывал к нему такого отношения, когда оно, это время, было твоим настоящим. Или я что-то не правильно поняла? Хотя, нет, я поняла, тебе кажется, что ты каждый раз обманываешься, и это называется простым французским словом «разочарование». Ты думаешь, что вот сейчас тебе хорошо, по крайней мере, не плохо, но когда ты вспоминаешь, оцениваешь (оцениваешь – это здесь очень важное слово), тогда ты разочаровываешься и думаешь, что оно не стоило того. Ничего не стоило твоей любви, твоей нежности, и даже только твоего внимания. А ещё ты пишешь про безвыходность, в которое тебя ставит твоё прошлое, особенно детское, про того маленького мальчика с мёртвым зайцем на руках. У тебя очень чувствительная душа, я её очень хорошо помню…

Ты прекрасно знаешь, когда мне было 14, тётушка Эжени благополучно сплавила меня в католический интернат. (Боже, какими мы были чудным детьми!). Царство ей Небесное! Но я тебе никогда не рассказывала, что как только я прибыла туда, в первую же ночь, четыре старшие ученицы лишили меня девственности простой столовой ложкой. «Теперь ни один мужчина не сможет осквернить тебя!» – радостно поведали мне они. Я не смогла тогда оценить их весьма странной заботы о моей чистоте, и до сих пор с трудом, преодолевая отвращение, заставляю себя взять в руки обычную столовую ложку. Ты замечал, я практически не ем супов? Хотя, это должно быть прозвучит ужасно, как показало время, они были правы…

Париж стоит мессы, а мёртвый заяц, лишающей тебя девственности ложки. Как ты считаешь? Я совсем не хочу этим сказать, всякой такой дребедени, вроде той, что обычно говорят в таких случаях: у всех было что-то подобное, и это надо преодолеть, пережить. Я понимаю, что мёртвый заяц не больше и не меньше той проклятой ложки. Тогда, зачем я тебе обо всём этом пишу? Потому что, читая твои откровения, сначала я со многим не соглашалась. Мне казалось, что в жизни человека рано или поздно наступает такое время, когда он может позаботиться о своём прошлом, как о старом ношенном пальто – почистить его щёткой, или отдать в ближайшую химчистку. Но, потом я вдруг поняла, что это просто глупая иллюзия, которой поддался даже Оруэлл! Я тоже, признаюсь, не учла того, что никто не может контролировать прошлого, по крайней мере, своего! Потому, что всё дело не в прошлом, а в настоящем, в том постоянном аквариуме, в котором ты обречён, жить с самого раннего детства, когда к тебе приходит осознание собственного «я». Мне кажется, именно это имела в виду Ульрика, – по-моему, совершенно чудная женщина, – которая не очень литературно высказалась о твоём гороскопе. Зато, в отличие от Оруэлла, она говорила о самой сути, а не о какой-то там идеологической шелухе. Аквариум настоящего, прошлое, гороскоп – мне кажется, всё это об одном и том же – о вынужденности, которая всегда с тобой. Во всём этом есть фатальная обречённость. Но ведь она, если ты заметил, дала тебе и определённое лекарство от безысходности. Она тебе сказала, что в жизни обязательно найдётся кто-то или что-то, что любит тебя, поэтому отвечай взаимностью, по крайней мере, ему.

Иногда мне кажется, что мы слишком часто и слишком многому сопротивляемся, совершенно безотчётно, из какого-то древнего, животного страха, напрягаемся в любой непривычной позе, в любой незнакомой ситуации, не имея ни малейшего представления о сути тех сил и мотивов, которые творят нашу неизбежность, предлагая нам некие конкретные условия существования. Я не хочу говорить банальностей по поводу покорности судьбе. Я просто вспомнила, что когда Жанна Д’Арк шла на костёр она пыталась полюбить этот самый костёр, несущий ей мучительную гибель. Извини, что пишу путано.

Наверное, хорошо дышится морем и соснами. Да? Я очень живо себе это представляю. И ещё твой камень. А ты, представляешь, сколько людей сидело на нём? Сколько людей думали, читали, о чём-то мечтали, глядя на море, прежде чем он стал таким удобным для твоих размышлений? И город, какой замечательный и интересный город. Ты, кажется, так и не написал мне, как он называется. И вся эта пятисотлетняя история с часами. Нет, даже не с часами, а с единственным человеком, который всегда находится среди городских жителей, чтобы сказать «нет» размеренной и просчитанной до сантима обывательской скуке. Я, по глупости написала тебе, что благодарю и проклинаю тебя за наше безвременье. Прости, прости меня. Ты не мог этого знать. Разве можно судить людей, не ведающих, что творят? Нельзя. Нельзя винить тебя за то, что ты не в силах полюбить пожирающий тебя огонь, спасался от него бегством. Разве можно винить животное или человека убегающего от огня? Особенно человека…

Но вся беда состоит в том, что ты в любом случае сгоришь, Вернан, беги – не беги. Поэтому, конечно беги! Не останавливайся, беги! Я кричу тебе, как тот старый боцман в предсмертной агонии кричал своей жене. Мне больно об этом думать. Думать о том, что даже если бы ты вернулся сюда, и мы бы начали всё сначала… Ничего нельзя начать сначала, кроме фортепианной пьесы. Даже книгу нельзя прочитать опять сначала. Ты видишь, как это даже звучит некрасиво: «опять сначала».

А про Пера Гюнта и про Форель мне очень понравилось. Правда. Я только, прости, много не поняла. Кто такой, например, Ларс фон Триер? Мне про такого режиссёра ничего не известно. И про писателя Мураками я тоже ничего не слышала. Он японец? Я, наверное, мало читаю и редко хожу в кино. И что за «планшет» в метро смотрит твой замечательный Пер Гюнт? А больше всего, признаюсь, меня удивил твой совершенный типографский шрифт. Я в жизни не встречала печатной машинки, выдающей такие ровные строчки! Неужели, в Норвегии теперь научились делать такие? Или, может быть, ты пользовался сразу типографским печатным станком? Я шучу. Ладно, не в этом дело…

У неё в сердце крючок, а у него осколок кривого зеркала и только по одной последней жизни осталось. Это показалось мне таким невероятным и в тоже время таким обыкновенным для множества людей. А шрамы на сердце, в самом деле, никогда окончательно не заживают, и им действительно остаётся, только взявшись за руки броситься вниз со скалы Сигурда. Это была бы единственная в их жизни смерть, которую они выбрали сами. Ведь они не выбирали до сих пор ни своих смертей, ни своих жизней. В этом и есть неизбежность, о которой ты мне писал, и о которой тебе говорила Ульрика. Представляешь, оказывается, в жизни есть только один выбор, и какой! Об этом даже подумать страшно. Это так же, как выбрать любовь к костру, на котором ты должен сгореть. Но, в этом и есть правда жизни, всё остальное придумали только для того, чтобы скрыть её от себя! Она потому и Форель, а не Сольвейг, что всё-таки прячет эту правду от себя, и я её понимаю, она имеет на это полное право – послать к чёрту все права и законы, только бы, только бы, не было той самой пустоты в сердце… А ему нужна именно Сольвейг, это верно, потому что, для того чтобы жить, а не броситься вместе со скалы, хотя бы у кого-то одного должно быть чистое не израненное сердце. Правильно я всё понимаю? Я же постепенно становлюсь умницей, ты не забыл ещё?

Что-то я расфилософствовалась с тобой не в меру. Видишь, как люди мудреют в разлуке. Это я не про себя, это про тебя, Вернан. Про то, что я вижу и чувствую по твоим письмам. И, заметь, именно в разлуке, в одиночестве ты начал писать. Тебя нет, и у меня всё по-прежнему, но я не хочу, чтобы ты думал, что я тебя в чём-то упрекаю, или, не дай Бог, во что-то втягиваю. Я давно свыклась с собой и научилась ценить расстояния. Расстояния нужны всегда и во всём, даже в любви. Самая сильная и самая нежная любовь – на расстоянии. Близость существует только для близости, больше она не позволяет произрасти ничему. Только иногда, по вечерам, они (расстояния) меня пугают. Но, меня окружает мир, в котором случается довольно многое, то, что не может оставить меня равнодушной (не хочу повторяться, я тебе писала об этом в своём прошлом письме). И с тех пор, на самом деле, довольно много чего произошло.

Я начала своё прошлое письмо с Марты. Марта теперь уже совсем взрослая женщина, и мне кажется она точно так же как и ты, ненавидит своё прошлое. И, надо сказать, есть за что – её отец умер. Умер от того, что не хотел больше жить. Он практически ничем не болел, и сердце, врачи сказали, у него было почти как у юноши. Ты, верно, знаешь, такое бывает. Он и вправду напоминал мне ребёнка, который очень хотел какую-то дорогую игрушку, и которому эту игрушку никак не хотели или не могли дать. И было бы очень всё просто, если бы мечта этого ребёнка однажды осуществилась, а он в ней скоро разочаровался. Так происходит почти со всеми детьми. Чего тут такого? Но с ним произошло другое. «Ребёнок» проснулся в одно утро и понял, что никакая игрушка не принесёт ему счастья, да и само желание играть в игрушки показалось ему диким и абсурдным. Но и это ещё не всё. Вдруг он увидел, что в мире нет ничего кроме игрушек. И весь мир и сам он – это только неизвестно кем и когда сломанные игрушки! Но, когда сломанной игрушке становится невыносимо в мире сломанных игрушек, то, само по себе, это уже не игрушка. Это – серьёзно. Понимаешь? Опять, опять, та же неизбежность.

Люсия, как могла, пыталась его спасти. Но от чего? Разве она знала, от чего его нужно спасать? Она даже стала нюхать кокаин и ему тоже пыталась подсунуть. Как всё очень глупо! Это ведь тоже попытка прыгнуть вместе вниз со скалы Сигурда, взявшись за руки, правда? Представляешь, ему даже кокаин был не интересен. Но для неё и это было не понятно. А я догадалась, но только уже после его смерти, а ей ничего говорить не стала. Кокаин – это ведь тоже всего лишь игрушка. В общем, взрослый человек изломался на ровном месте…

Марта очень переживала, только пыталась не подавать виду. Но я понимала, она ведь, в сущности, очень похожа на отца, не внешне, а где-то внутри – такая же сломанная кукла. Так, вот эти увлечения кокаином Люсии до добра не довели, но об этом я расскажу чуть позже.

Отца Марты хоронили серым дождливым днём, казалось, вымокло всё. Весь воздух был пропитан какой-то особой въедливой бесцветной сыростью. Пришли его коллеги из Колледж-де-Франсе, он там учился, а потом довольно долго преподавал. Они тоже были все какие-то бесцветные и как будто изнутри пропитанные сыростью. От них пахло водкой. Я вела под руку Люсию, Марта тоже шла рядом с нами. На кладбище отец Андре, читая псалмы, поскользнулся и чуть не провалился в могилу. Это был какой-то ужас! Мне постоянно приходилось сдерживать Люсию, она всё время что-то порывалась то ли сделать, то ли сказать, что-то из ряда вон неподобающее (естественно, она уже была изрядно нанюхавшаяся). А отец Марты лежал, и на его лице было написано: «как же вы мне все надоели!», все, кроме этого беспрестанно барабанящего дождя, который он слушал очень внимательно, мне даже показалось сосредоточенно. Я никогда не видела, чтобы покойники так сосредоточенно вслушивались в дождь. Наконец, когда гроб стали опускать, Люсия вырвалась из моих рук и стала громко и вульгарно петь «Марсельезу», как будто плевала её словами всем в лицо. Но я поняла, дело было не в «Марсельезе» и не в словах, она плевала Ему в лицо. Понимаешь? – Ему. Никто её не останавливал, отец Андре закрылся своей книгой, и я стояла, как вкопанная и смотрела на весь этот немыслимый ужас. Если существовало на свете полное отчаяние, то оно было в тот момент Люсией. Ну, хватит об этом…

Марта несколько дней не выходила из дома, я пыталась её покормить, но она с безвольным упрямством отказывалась принимать пищу. Она мастерила бумажные кораблики и пускала их в ванной, так что довольно скоро вся ванна наполнилась этими взмокшими корабликами, и она, сидя на полу медленно водила по воде рукой. Я не разрешила ей запирать дверь и только из комнаты, молча, наблюдала, чтобы она не наделала помимо корабликов ещё каких-нибудь глупостей. А может быть эти её бумажные кораблики, и были нашими человеческими глупостями, способными заполнить собою целый океан жизни. Скажи, Вернан, разве мы не имеем все права делать их?

Вот и Люсия сделала большую глупость, которую не сделать не могла, и теперь спала вторые сутки в соседней комнате. Я упросила врачей сделать ей сильнодействующих снотворных уколов. Ты же понимаешь, я не могла в те дни оставить их одних, и ночевала там. Но знаешь, пока я была неотлучно с ними, я заметила, что в доме отца Марты воцарился какой-то удивительный в своём спокойствии мир. Это трудно объяснить, как будто из дома вынесли разом все электрические приборы. И это отнюдь не выглядело безумием – Марта, пускающая в ванной кораблики, спящая и нецензурно бредящая во сне Люсия, старая бабка, молча и сосредоточенно гладящая, лежащее у неё на руках маленькое глупое эхо. Это казалось мне, наоборот, каким-то, наконец обретённым блаженным спокойствием! Если бы с Земли разом исчезли все мужчины, то было бы примерно так. Ты уж прости меня за такой сексизм.

Однако все мужчины с Земли не исчезли, и спокойствие оказалось недолгим. Марта вслед за Люсией подсела на кокаин и познакомилась с этим чёрным парнем, Бернаром. Нет, я ничего не хочу о нём сказать плохого. Наоборот, он молодец, потомок в третьем поколении «дикарей» привезённых из Африки на выставку в Париж. Ты знал, что на людей ходили смотреть в зоопарк, как на животных ещё в конце 20-х годов? Для меня это было настоящим шоком!

Молодой человек, бесспорно, добился определённых успехов – закончил медицинский колледж, работает медбратом в больнице. Он добрый, и это, кстати, я считаю главным его достижением, в том смысле, что он не озлобился, не пытается никому мстить… Но, только вот Марте он не пара. Не подумай, я не расистка какая-нибудь, дело совсем не в том, что Бернар чёрный. Просто, Бернар, мне кажется несерьёзным и безалаберным. Таскает её за собой по каким-то сомнительным компаниям, богемным притонам. Эта – кокаин нюхает, он – травкой пыхтит, как паровоз. Он совсем не думает о будущем. Точнее, я хотела сказать, что у Марты с ним не будет будущего. Будет будущее – не будет будущего… Чушь какая-то…

А ведь у неё никого не осталось, никого, кроме меня. Люсия не в счёт, она своей голове не хозяйка. И я чувствую за Марту перед Богом определённую ответственность, хотя ей уже… Господи, сколько ей сейчас лет? Я, честно говоря, к своему стыду забыла. Вспомню, напишу. Бернар, кстати, намного моложе её.

Я вот сейчас написала тебе, что у Марты с ним нет будущего и подумала, точнее, заплакала – подумала и заплакала одновременно. А без него? Что у неё будет без него, Вернан? Вернан, дорогой, я вспомнила, что Марте уже тридцать пять! Ей 35 лет, как твоей Форели, а у неё нет ни детей, ни даже тролля со спиннингом! Боже, что я такое говорю! Я сейчас всё письмо залью слезами, и оно размокнет, как те бумажные кораблики, которые она пускала в ванне.

Когда я думаю, что человеку ничем нельзя помочь меня саму охватывает отчаяние. А разве я кому-то смогла помочь? Люсии, Марте, её отцу, тому бедному музыканту-скрипачу, которому я отдала свой нескончаемый шарф, но который всё же простудился и умер от пневмонии, тебе?! Нет, существуют, конечно, различные благотворительные фонды… Подожди, всё не то, не о том я хочу тебе сказать, да ты, наверняка, и сам это понимаешь. Я ещё немного поплачу и подумаю, ладно?……………………………………………………………………………………………….

Вот, смотри, Вернан, ты же умный, так скажи мне, что это вообще значит – помочь человеку? Ну, допустим, возьмём те же наркотики. Пусть будут наркотики. То есть, я хотела сказать наоборот, пусть их не будет. Да, человек перестал колоться, курить, нюхать (что они ещё там делают?) остался жить здесь, с нами, в этом мире. То есть мы помогли не уйти ему к Богу? Мы помогли ему каждый день вспоминать о том, что мы с тобой называем между собой неизбежностью? Мы вернули его, – как это принято говорить, – к нормальной полноценной жизни? А он может быть от этой «нормальной полноценной жизни» воет по ночам, так, что его ушные раковины оказываются полны стекающих туда по щекам слез, и ему приходится по нескольку раз за ночь их опорожнять! Как помочь повреждённой, обожжённой, искалеченной душе, Вернан? Стереть эмоциональную память? Говорят, учёные над этим работают, и иногда мне кажется, что я их понимаю. Нет, Вернан, человеку может помочь только Всевышний, и только при том условии, что кому-то посчастливиться в него глубоко уверовать. Человек человеку помочь не может!

Мне только сейчас пришла в голову мысль, знаешь почему старику-боцману требовалась помощь для того чтобы каждый раз открывать окно? Он просто боялся выброситься наружу! А так, она всё-таки была рядом, и мгновенное желание проходило, притуплялось. Может, я и не права… Мне иногда и вправду очень хочется быть неправой во многих своих печальных заключениях. Так мне жилось бы намного проще.

Я вспомнила ещё одну историю, Вернан. Ты прости, что я пишу о грустном и не задаю тебе никаких вопросов, касающихся лично тебя, твоей жизни. А впрочем, я задаю тебе вопросы, которые касаются всех живущих, а значит и тебя в том числе. А вдруг, кого-то это совсем не касается? Вот, например, я опять подумала про Бернара, он живёт какой-то совсем другой жизнью, они живут (я имею в виду их компанию – Бернара, художника Шарифа и прочих). Мне кажется, что в их жизни нет этих вопросов, этих переживаний, проблем, а вот у Марты, они есть, все есть, такие же как у нас. Ну, так я начала про грустную историю, она совсем короткая: отец вытащил своего сына-шалопая из петли, – у него, кстати, тоже были проблемы с наркотиками, – его удалось спасти. Затем, примерно через полгода, он на машине насмерть сбивает человека. А потом и сам умирает в тюрьме от туберкулёза. Вот, собственно, и вся история. Я даже не знаю, о чём тут спрашивать, и самое главное кого?

Тебе не кажется, что именно поэтому, на свет скоро появится, а может быть, уже появилось поколение людей, которые совсем не задают вопросов. Они знают то, что им нужно знать, и не знают и не хотят знать, то, что не считают нужным. Может это поколение мудрецов, Вернан? Ведь мудрец отличается от дурака не тем, о чём он спрашивает, а тем, о чём он не спрашивает! Выходит мы с тобой просто старые дураки! Ладно, не буду обобщать. Сейчас, во-первых, я дико смеюсь, а во-вторых, у меня убежал кофе. Ты не знаешь, почему говорят «у меня убежал кофе», а не «от меня сбежал кофе»? Нет, всё, это невозможно, я становлюсь совершенной истеричкой, хорошо, хоть я это понимаю, сейчас опять легко могу начать плакать от одной этой фразы: «от меня сбежал кофе». Почему он сбежал? Ему со мной было плохо? Его нужно немедленно найти, поговорить, успокоить, вернуть. Сбежавший кофе, он ведь такой беспомощный, один в большом городе! Всё, всё, сейчас, соберусь с мыслями…

Сидим как-то за столом, я, Люсия и Марта, приходит Бернар, здоровается, мы ему киваем в ответ, хихикаем. Он покрутился возле нас, походил, потом берёт со стола яркий жёлтый апельсин, подбрасывает его и говорит: «Хорошие у вас апельсины – квадратные». Мы покатываемся со смеху. А ещё, он может съесть целый лимон в одну минуту и не поморщиться, а ещё дождевого червя. Фу, какая гадость! Но сам он говорит, что всеядность и отсутствие брезгливости свидетельствуют о высокой степени человеческой терпимости к себе подобным. В его формулировке это звучит так: «Могу человека съесть, а могу стать его лучшим другом». Нет, ты слышал про такую современную каннибальскую толерантность? Я иногда не понимаю, когда он шутит, а когда говорит серьёзно. Всё выглядит одинаково весело и непринуждённо. «Марта, – спрашиваю один раз, – как ты не боишься общаться с этим человеком?» (Спрашиваю, разумеется, при нём). А она, как все северные девки, презрительно так морщит губки и отвечает: «Если бы я была уверена, что это человек, то наверняка бы боялась». Говорю тебе, это у них такой способ общения, общаются они так!

А я уже и сама запуталась, понять не могу, это, что, умышленное размывание, кажущейся им нелепой и искусственной серьёзности? Видишь, приходится самой нести всякую околесицу, чтобы хоть что-то сказать про всё происходящее, и при этом смеюсь над собой, над всеми нами, вымирающими динозаврами «измов» прошлого. Живут как дети, не ведая ни правил, ни приличий, какими-то своими человеческими инстинктами. А может быть, так и надо – доверять себе и Богу, а всё остальное послать ко всем чертям. Видишь, не смотря на отсутствие видимого старения, я как типичная старуха, всё оцениваю, а в конце делаю резюмирующее заключение.

Рожать ей пора, куда уже тянуть-то. Вроде, осенью собираются на Мартинику. Забавно, правда, Марта – на Мартинику? «Вы уж родите мне внука или внучку, детки» – примерно так, мысленно шамкаю я, своей молодой подтянутой вовсе не старушечьей челюстью, и для довершения комичности немного трясу головой в лёгком паркенсоне. Нет, правда, сейчас специально отошла, поглядела на себя в зеркало, повернула голову, в профиль, я – натуральный оленёнок Бэмби! Только гораздо лучше (смеюсь). С Люсией не знаю только, что делать…

Я часто думаю, почему я сама не путешествую, а ведь могла бы? Может быть, я не хочу новых впечатлений, ощущений для себя? Тогда, почему не хочу? Ведь, не сказать, что я ими некогда, в своё время, пресытилась. Я тебе уже рассказывала о своём католическом образовании. После насильственной и неестественной дефлорации, я, в принципе, получила действительно неплохое религиозное воспитание. Это же знаешь, как обычно считается, «жить» по-настоящему, на полную катушку – это постоянно пробовать на вкус что-нибудь новенькое, сладенькое – новые встречи, новые люди, новые зрительные впечатления, новые вкусовые, обонятельные и тактильные ощущения. Море голубое, яхты белоснежные, икра чёрная, небо синее, мужчины загорелые, солнце яркое, пальмы зелёные, лобстеры восхитительные! Все рецепторы и гормоны приведены в состояние полной боевой готовности. Чего бы ещё такого принять на все свои слизистые и не слизистые оболочки? Желательно на все сразу одновременно! Тело взаимодействует с миром. Нет, вот, видишь, мне никогда не удаются точные формулировки сразу. Тело становится полноправной частью мира! Я выражаюсь непростительно вульгарно и грубо, для воспитанницы католического интерната и немного утрирую. Впрочем, кому, как не воспитанницам католических интернатов иметь самые грязные фантазии. А всё почему? Во всём виновато пагубное воздействие на меня молодёжи. Ну, вот, вроде даже настроение улучшилось. Когда подумаешь, о какой-нибудь пошлости, да ещё свалишь всю ответственность за собственную развязанность на кого-то другого, всегда настроение улучшается, проверено!

Так, вот, Вернан, к чему я весь этот огород городила, не нужно мне всего этого, не нужно, и это очень странно, правда странно? Я, наверное, какая-то ненормальная. Или нет, всё понятно, это – патологически далеко зашедший аутоэротизм! Но, с другой стороны, классические аутоэротики должны любить и использовать собственное тело, для своих наслаждений, а я, часто наоборот хочу просто совсем избавиться от него. Совсем, совсем, чтобы его не было. Может, мне стоит сходить к психоаналитику, как ты считаешь? Или ты, наоборот, посоветуешь мне записаться на приём к Франциску Ассизскому?

Нет, не так, у меня вдруг созрело простое и гениальное решение! Я пойду к психоаналитику и как-нибудь уговорю его, – включу всё своё женское обаяние, – сходить хотя бы разик на приём к святому Франциску, а потом, думаю, святой Франциск и сам посчитает неприличным не нанести ответный визит вежливости психоаналитику. Так они и будут ходить друг к другу: по чётным дням психоаналитик к святому Франциску, а по нечётным, святой Франциск к психоаналитику, возможно, они даже станут со временем добрыми друзьями. Дружба, ведь это прекрасно! А сама я в таком случае смогу просто оставаться дома, чтобы заниматься поливкой своих любимых цветов, или вышиванием на машинке, или буду печь что-нибудь вкусненькое для Люсии и для Марты. (Бабка почти ничего не ест, неизвестно, чем ещё жива?). Я тебя не сильно утомила собственной персоной? Тогда слушай!

«Чёрт побери, Жоли, кто бы мог подумать!» – услышала я чуть сзади и справа от себя мужской голос, когда медленно передвигалась вдоль набережной Сены вслед за бутылкой «Moet», набитой для балласта просроченными горчичниками.

Я уже намекнула тебе в начале письма, если ты забыл, что всерьёз решила изучить на практике особенности дрейфа бутылок различных видов по реке в черте города. Они, кстати, все плывут совершенно по-разному, о бутылках из под Мартеля, например, и думать нечего! Вернан, верь мне, я поставила десятки экспериментов! Эти не протянут и полмили. А вот Брют «Piper»… Ладно, это отвлечёт нас слишком далеко от основной темы. Но, слышишь, рано или поздно я воспользуюсь этим чудным каналом связи!

Так вот, следуя за бутылкой «Moet», я слышу за спиной голос: «Чёрт побери, Жоли, кто бы мог подумать!». Не отвлекаясь от бутылки и не поворачиваясь, я задаюсь вопросом, кто бы мог подумать, что? Согласись, что, хотя бы, зная конкретное содержание мысли, я бы ещё как-то могла попытаться угадать, кому она принадлежит – ну, чисто теоретически, если мысли вообще кому-то принадлежат. А, так – выходила просто какая-то сущая бессмыслица.

Мне не хотелось прерывать своего успешного эксперимента из области урбанистической гидродинамики, тем более моя бутылка уже целых 36 минут уверенно и неуклонно следовала в сторону Porte de Sevres, обходя все попадающиеся ей навстречу движущиеся и неподвижные препятствия.

– Говорят, подумал папа, – сказала я, продолжая следить, как хищная птица за мелькающим в серых мелких волнах утёнком, – именно он предложил меня так назвать, а мама, судя по всему, была не против.

«Moet» безнадежно ускользал за поворот. На поворотах всегда приходилось догонять её бегом до следующего относительно ровного участка, но ты же знаешь, что в принципе, вся Сена – это сплошной поворот. Я попрощалась с исчезающей из вида бутылкой, как с утопленницей, ещё живой, но неумолимо уносимой в открытое море, и с нескрываемой досадой развернулась к «голосу». Передо мной стоял Серж.

Моё настроение внезапно переменилось, Сержу я была поначалу искренне рада. Ты его не знаешь. Он муж Агнетты, давней подруги Марты, ещё с юности. И, кстати, писатель. Я хотела сказать «тоже» писатель, имея в виду тебя, то есть то, что ты написал и прислал мне. Но я не знаю твоего мнения на этот счёт. Мне кажется, что писатель – это не тот, кто что-то написал, а тот, кто что-то пишет. Тот, кто через письмо мыслит, исповедуется, очищается, кому оно необходимо, чтобы регулярно советоваться, пусть даже с самим собой. Можно ведь создать мировой бестселлер, как, допустим, «Над пропастью во ржи», или «Пролетая над гнездом кукушки», но больше почти ничего не написать. Поэтому, я не считаю Сэлинджера или Кена Кизи писателями, да простят они меня, если смогут. Они, скорее, мыслители и отшельники, если верить тому, что о них пишут газетчики и говорит молва. Любой мелкий графоман или человек регулярно пишущий письма своей матери (извини, я бываю такой бестактной – затронула больную для тебя тему) для меня в гораздо большей степени писатель, чем любой автор одного шедевра. Но, я опять отвлеклась…

Серж смотрел на меня, улыбался, и был похож на весёлого рождественского пингвина в колпаке Санта-Клауса с рекламы мороженого. С тех пор, как я видела его в последний раз, несколько лет назад, он, надо сказать, заметно располнел, и его жёлто-коричневое пальто было какого-то поистине пингвинского кроя.

– Занимаешься поиском затонувших кораблей? – Весело спросил он, кивнув на Сену.

Когда, я ему рассказала, чем я занимаюсь на набережной, вот уже в течение многих дней, он чуть не лопнул от смеха. Мне даже стало за себя немного обидно. А потом я поняла, что обиделась не за себя, а за нас с тобой, и тогда моя обида стала принимать угрожающие размеры, но Серж пока не заметил во мне этой тонкой и опасной для него перемены.

– Не проще ли, в таком случае просто съездить в Гавр, и бросить бутылку прямо в Ла-Манш?

«Тоже мне, умник». – Подумала я уже почти с нескрываемой злостью.

– А ещё проще написать по почте, указав точный адрес! – Я безжалостно рассекала его пингвинью тушу своим сарказмом, как скальпелем, за нас обоих. – И кто это вообще доказал, – молодой человек, – сжигая все мосты к отступлению, сказала я, – что проще, значит правильнее? Богема! Вам ещё нужно поучиться быть богемой! Вы теперь думаете, что для того, чтобы слыть небожителями, достаточно простого снобизма…

Короче, зашла я в своих сентенциях довольно далеко.

– Жоли, ну, прости. Ну, что ты. Я и в самом деле сглупил, Ради Бога, не сердись на меня. – Жалко оправдывался «пингвин», он и сам понимал, что его мороженое заметно потекло.

– То-то же! – Зло и весело, сказала я. – Где Агнетта?

Всё получилось как-то само собой, без перехода, как у Эдит Пиаф.

– В туалете. – Виновато развёл руками Серж.

– Как? В каком туалете? Почему в туалете? – Удивилась я.

И Серж рассказал мне, что они с Агнеттой снова стали жить вместе. Они, в обыденном порядке периодически расходились, а потом так же запросто сходились вновь. И вот, решив уже сойтись окончательно и навсегда, они вздумали закрепить это дело обновлением в квартире Сержа решительно всех дверей и замков. Символично, не правда ли? В этом что-то есть, особенно учитывая то, что произошло дальше. А дальше произошло вот что…

Агнетта торжественно заперлась в туалете, но когда настало время выбираться оттуда, она вдруг обнаружила, что новый замок заклинило. Тогда Агнетта из-за запертой двери стала звать на помощь Сержа. Серж, подойдя к двери, попытался кухонным ножом открыть её снаружи. Однако то ли его слесарских способностей для этого не хватило, то ли инструмент оказался хлипким. В общем, нож сломался, а его кончик самым дурацким образом застрял в замочной скважине.

Естественно было выбрать одно из двух: позвонить в специальную ремонтную службу, или в компанию, которая устанавливала им замки и двери, с требованием извлечения Агнетты из туалетной комнаты и бесплатной переустановки. И что ты думаешь? Вместо того чтобы сделать это, на Сержа нисходит «озарение»! Он, такой подлец, злорадно через туалетную дверь объявляет Агнетте, что наконец-то его любимая птичка попалась в клетку, и он просто не может себе отказать в удовольствии в полной мере насладиться этим моментом! (Цитирую с его слов, ничего не меняя). Далее, не внимая никаким её уговорам, просьбам, мольбам и угрозам, он преспокойно идёт в ближайший бар, чтобы с неторопливым наслаждением попить пива! Средневековое мракобесие, ей богу! И там дуя за столиком своё любимое пиво, пока его женщина томиться в туалете, он через витрину замечает меня, что-то высматривающую в серых водах Сены. Каково? Вернан, и этот человек учил меня отправлять тебе послания в бутылках!

Скажу тебе откровенно, если бы не моё заступничество, сопровождавшееся магическими заклинаниями на всех известных мне языках, то вновь образовавшийся союз двух сердец мог бы вновь распасться, едва обретя свою законную силу (они накануне, наконец-то официально зарегистрировали свой брак). Но к счастью, обошлось. Ну, и досталось же «пингвину» за его внезапное сумасбродство!

А вообще, знаешь, мы – женщины на самом деле любим, когда из-за нас мужчины теряют голову, даже таким нелепым образом. Пропыхтевшись как паровоз и сбросив пар, Агнетта с удовольствием заедала стресс яблочным пирогом, который мы с Сержем, по моему настоянию, купили на обратном пути, и внутренне, – я это прекрасно видела по её лицу, – ещё раз хвалила себя за то, что наконец-таки вышла замуж за Сержа.

Всё, заканчиваю. Береги себя, если можешь… Сейчас запечатаю письмо в бутылку из под «Veuve Clicquot», она, на мой взгляд, зарекомендовала себя одной из лучших пловчих. А второй экземпляр отнесу на почту месье Бежару точно в такой же бутылке. Я тебе говорила, он в курсе дела, и правильно меня поймёт. Милейший человек, желающий нам только добра, это так трогательно и так мило с его стороны. Надо будет сделать ему какой-нибудь маленький подарок. Я ещё не придумала какой, но пока дойду до почты, обязательно придумаю. Пусть ему тоже будет приятно. Интересно, какая бутылка дойдёт быстрее…

Contrapunkt № 12

«Проснувшись поутру, Лунь-ю первым делом чихнула, и сразу вспомнила, что, на самом деле, у неё сильно засвербело в носу ещё накануне, когда она, лёжа в постели уже готовилась отойти ко сну. Она уже, было, открыла рот, судорожно втянула воздух и закрыла глаза, чтобы с наслаждением освободить носоглотку от некоторых, пребывающих там мельчайших частиц. Всё это случилось ещё вчера вечером. Но, по всей видимости, она не заметила, как внезапно заснула, а сам чих, таким образом, отложился до утра, чтобы встретить новый день, как встречают торжественным фейерверком какой-нибудь большой религиозный праздник или союзнический флот.

«Апчхи!». Новый день, который не мог ответить на её приветствие подобным образом, со своей стороны ограничился весёлым чириканьем в распахнутое маленькое окошко воробья. Что ж, воробей – это тоже хорошо. – Подумала Лунь-ю. Воробей, так воробей. Кто, как умеет, тот так и приветствует друг друга. Честно сказать, она даже и не планировала, всё получилось само собой. Но всё вышло наилучшим образом, ты чихаешь, а тебе – в ответ чирикает воробей. Или, можно сказать по-другому, тебя чихнуло, а его чирикнуло. Какая разница? Главное – это взаимное благорасположение и благовоспитанность, тысячу раз прав великий Конфуций!

Не одеваясь, прямо в ночной рубашке Лунь-ю проследовала в комнату, для приготовления пищи. Там она, сидя на корточках, порылась в каких-то старых холщёвых мешочках, потом вышла, как была, непричёсанная, ещё заспанная на маленькое крылечко и высыпала на мягкие и уже тёплые от утреннего солнца, прогибающиеся даже под её миниатюрными стопами досточки, горстку прошлогодних конопляных семян, для воробья. Но, вместо воробья на крыльцо прилетел наглый, жирный, размером с доброго кота, голубь (с таким, не каждый кот справится), и стал жадно клевать семена, переступая с лапки на лапку. От этих его перетаптываний всё крылечко стало мерно, как качели, раскачиваться. Сначала понемногу, а потом и весь дом заходил ходуном, так что с деревянных полок на пол посыпались глиняные горшки и фарфоровые тарелки, и стены стало перекашивать в разные стороны. Ещё немного, и весь маленький домик Лунь-ю рассыплется, и ей негде будет жить. А может быть даже, сама она так нелепо погибнет под его обломками! «Ну, голубь, так голубь, – подумала Лунь-ю, глядя через дверной проём (дверь уже сорвало с петель) на ужасную птицу, стоя посреди своего скромного сотрясаемого, будто всеми силами ада жилища – жизнь, так жизнь, смерть, так смерть. Пусть будет, всё как будет». Оказывается, простой чих может научить смирению…».

– Вы, мадмуазель Жоли, так и не читали молодого писателя Кафку? – Спросил немного с укоризной Смотритель птиц, захлопывая секретный цитатник Мао для высшей партийной элиты.

– А он всё ещё молод, ведь прошло уже столько лет? – Жоли любовалась дымчатой хохлаткой, проявлявшей к ней тоже, какой-то свой птичий интерес.

– Он, всё так же молод и всё так же мёртв, как и прежде. – Заверил её Смотритель. – А Вы, всё так же прекрасно выглядите. – И стал причмокивая своими мясистым губами подсыпать птицам корм.

– Благодарю, но в этом нет никакой моей заслуги. – Жоли отошла от хохлатки, пощёлкав напоследок по прутьям её клетки своими перламутровыми коготками, так зачем-то поступают почти все люди – пощёлкивают по птичьим клеткам своими пальцами, и стала смотреть в окно.

– Хм, я это понял ещё при первой нашей встрече. – Смотритель, чтобы придать значительности своим словам даже развернулся к Жоли, не прекращая при этом угощать одну из своих питомиц. На голове его красовалась всё та же малиновая феска. – Вы из тех женщин, милейшая, которых другой молодой писатель, изменивший написание своей странной фамилии, назвал, да простит его Аллах, «бильярдными шарами». Вас никогда не позовут на обложки модных глянцевых журналов, но ведь этого Вам и не нужно, так ведь?

Жоли утвердительно кивнула. На обложке не уютно, – подумала она, – все будут тебя разглядывать.

– Но зато, если время от времени протирать бильярдные шары специальной бархатистой материей, именуемой… впрочем, неважно – продолжал он с видимым удовольствием, – и не ронять их на мраморный пол, – Смотритель опять приобернулся, – они могут существовать в неизменном виде практически вечно!

Он сказал: «практически вечно»? Однако, вечность такая непрактичная, подумала она.

– А если, всё как раз наоборот? – Жоли смотрела через окно на то, как маленькая девочка на трёхколёсном велосипеде пыталась нагнать бездомную парижскую кошку. Кошке было совершенно непонятно, зачем она понадобилась ребёнку, есть она её всё равно не будет. Так, играет?

– Что значит, наоборот? – Смотритель застыл с щепоткой птичьего корма в руке.

– Наоборот, это значит, меня уронили на мраморный пол, и вследствие этого я приобрела неизменный вид.

– Оооооо! – Смотритель совсем прекратил своё занятие и стал медленно двигаться по направлению к Жоли. – Я недооценил вас, мадмуазель. Просчитался, старый самодовольный болван. Старею, всё-таки старею. – Говорил он, сощурившись, разглядывая её как часовщик, разглядывал бы с профессиональным интересом необычный часовой механизм. – Разбитая ваза! Да, сомнений быть не может, разбитая ваза! Китайский фарфор, XII век, династия Сун. – Чётко проговорил он и немного даже отшатнулся.

Теперь его слова прозвучали уверенно, как экспертное заключение, как врачебный диагноз, как внезапное прозрение. Он даже чуть приподнял руку, чтобы указать на неё пальцем, но вовремя спохватился, найдя этот жест вызывающим и не вполне приличным, спрятав руку в карман.

– Сейчас, сейчас, – он прикрыл глаза и приложил пальцы ко лбу, как делают те, кто что-то сосредоточенно вспоминают, отчего немного даже начинает болеть голова. – Огонь… полюбить огонь… сгореть… бежать… беги… нескончаемый дождь… смерть… шарф… скрипач… маленький осколок зеркала… осколок в сердце… рыболовный крючок… камень… сосны… форель… зачем она?… девушка утонула… кокаин… эхо… Марта… бутылка… письмо… письма… бутылка для письма! – Смотритель шумно выдохнул и открыл глаза. На его лбу под феской проступили мелкие прозрачные капельки пота, похожие на слёзы.

– С бутылкой это вы хорошо придумали. – Усмехнулся Смотритель, как бы продолжая удивляться своим открытиям. – С бутылкой, это очень хорошо.

– А вы хорошо всё придумали с отцом-кузнецом, дитя пустыни. – Сверкнула глазами в ответ Жоли. – На медном гонге от каждого удара остаётся маленькая такая вмятина, как оспинка на лице. – Она провела кончиками пальцев по его мелоиспещрённому бронзовому лицу. – И ямка, образующаяся по центру всякий раз, с каждым ударом становится чуть больше, – Жоли ткнула его слегка кулаком в то место, где у всех людей должен быть пупок, отчего он вздрогнул, – но если его не переплавлять, – она сделала ударение на «если», – то он тоже, теоретически, может существовать вечно. Не так ли?

Смотритель то ли часто моргал, то ли у него сильно дёргался глаз.

– Рудопроявления медистых песчаников известны в отложениях мела и триаса в Айн-Сефре на западе сахарского Атласа, в кембрийском слое, но это уже Бен-Таджик в Угарте, а есть ещё, – Жоли выдержала ледяную паузу.

– Ханк на Юге Регибата. – Сдался Смотритель под её ровным фотографическим взглядом.

– Да, именно, «вендский комплекс – Ханк на Ю. Регибата», так об этом пишет «Горная энциклопедия».

– Вы всё-таки удивительная женщина, мадмуазель Жоли! – Смотритель наконец-то достал из кармана брюк носовой платок и вытер пот со лба.

– Вещь, мой друг, всего лишь вещь. – Поправила она его равнодушно. – Даже не вещь, а так, черепки, осколки…

– Но, я ведь тоже, как Вы изволили заметить, в некотором роде… – смущённо пробормотал Смотритель.

– Да, чего уж там… – глаза Жоли увлажнились, и она опять отвернулась к окну, за которым теперь не было, ни девочки на трёхколёсном велосипеде, ни бездомной парижской кошки. Один только ветер гнал по тротуару какой-то осенний мусор и обрывки чужих фраз.

– Ну, он-то хотя бы… – Смотритель уже не знал, как с ней разговаривать.

– Оловянная ложка! – Расхохоталась Жоли, вытирая со щёк, внезапно выступившие слёзы. – Оловянная ложка! Месторождение назвать?

– Мда, – задумчиво и печально подытожил смотритель и тоже из-за спины Жоли стал смотреть в окно, ни на что.

– А кто такой Ларс фон Триер? – Вдруг вспомнив про письмо Вернана, спросила Жоли минут через пять обоюдного стояния перед окном.

– В каком смысле? – Замешкался Смотритель.

– Да, нет, – усмехнулась Жоли, – его вещная суть меня не интересует. Я даже знаю, что он вроде бы кинорежиссёр. Что он за человек? Вы смотрели его фильмы?

– В том времени, в котором мы с Вами сейчас разговариваем, он снял только одну любительскую короткометражку «Садовник, выращивающий орхидеи». Там в основе повествования лежит реальная, если это слово вообще уместно, история душевнобольного художника Виктора Марзе…

– У Андерсена тоже постоянно фигурируют цветы… – Жоли сама не заметила, как нечаянно вслух перебила Смотрителя.

– Больше пока про него сказать нечего, если хотите, его можно найти в копенгагенской школе кинематографии. – Закончил смотритель, видя, что Жоли его всё равно не слушает.

По стеклу поползли первые капли дождя (или обозначились первые туманные треки в камере Вильсона, кто его знает?).

– Хотите, я Вам поставлю Джерри Маллигана? – Спросил смотритель, заполняя образовавшуюся пустоту хоть какими-то словами.

– Разумеется, нужно же что-то поставить, когда начинается дождь. – С твёрдым равнодушием согласилась Жоли.

– Я вынесу проигрыватель сюда. – С готовностью пообещал он. – Здесь есть розетка. Мы будем слушать Маллигана, и смотреть на дождь.

Смотритель щёлкнул пальцами, и все птицы разом замолкли. Через пару минут они уже слушали известную джазовую пластинку, курили, и действительно смотрели на дождь.

– Я подозревала, что Вернан находится в другом времени и стареет. – Жоли озабоченно покусывала свои губы.

– Мммм, – отозвался Смотритель, вынимая сигарету изо рта, – не всё так просто, а потому не всё так плохо. – Его слова прозвучали почти, как афоризм. – Каждый человек, как, собственно, и каждая вещь могут существовать во многих временах, но не сразу, одновременно, хотя и такое бывает. – Смотритель не стал вдаваться в подробности, видя нетерпение в её глазах. – Вы должно быть, и сами замечали, мадмуазель Жоли, что время в котором мы пребываем, зависит сразу от многих факторов: от того места, где мы находимся, от окружающих нас людей, вещей, от людей-вещей и так далее… Сейчас, Ваш драгоценный Вернан, несомненно, в будущем, с той точки зрения, что ему больше известно о Ларсе фон Триере, чем Вам, и возможно, даже больше, чем мне. Но!

Жоли, наконец, перестала терзать свои губы.

– Если мы с вами разговариваем в том времени, когда он ещё не уехал из Парижа, то он в любую секунду может зайти сюда, к нам. – Смотритель даже развёл руками, демонстрируя тем самым, что его мысль предельно очевидна, настолько, что не нуждается в каких-либо дополнительных доказательствах. И ей, этой мысли, стало быть, даже нечего удивляться.

– А как это узнать? – Жоли опять торопливо оглядела пространство за окном. – В каком времени мы с вами здесь находимся? Я так полагаю, официальный календарь здесь не причём?

– Разумеется, календарь – это вообще чистая условность, созданная для более эффективной синхронизации различных событий, в общем, для всех людей и вещей настоящем. Выбросьте его вообще из головы!

Жоли и так никогда не держала, ни дома, ни в своей голове никаких календарей, поэтому и выбрасывать ей собственно было нечего. Но, она энергично кивнула в знак согласия.

– Но, в том-то и дело, что общее для всех настоящее – это такая же иллюзия, как общее для всех настроение, или общая для всех мысль. Настоящих столько, сколько существует людей, и всевозможных человеческих ситуаций. У нас с Вами здесь и сейчас одно настоящее, а стоит только выйти Вам на улицу, милая мадмуазель Жоли, Вы сразу попадёте в другое настоящее, точнее, сразу во множество других настоящих, переплетающихся, как клубок, связанных с другими ситуациями, вещами, людьми, пространствами, да ещё, Бог весть с чем! Вот я и говорю, что именно поэтому, среди прочих, возможно настоящее, где Вы, я и Вернан окажемся практически в одной точке физического пространства, допустим здесь. – И он указал пальцем в пол. – Проще говоря, буквально сойдёмся вместе. Однако, признаюсь такая ситуация маловероятна.

Жоли вопросительно и, одновременно, с надеждой взглянула на Смотрителя.

– Я же говорил, что времён чрезвычайно много, можно сказать, бесконечно много, так, что сами понимаете, подобный случай – это, как столкновение двух песчинок в пыльной буре, поднявшейся в Сахаре. – При новом упоминании Сахары, Смотритель смущённо отвёл глаза.

– Но с вами-то я могу встречаться регулярно, если захочу. – С подозрением, толи высказалась, толи осведомилась Жоли. – Да, и про Ларса фон Триера вы говорите весьма определённо – он снял одну короткометражную картину. В каком это году произошло?

Смотритель почесал затылок, при этом его феска сдвинулась вперёд, на густые раскидистые брови.

– Вы задали мне довольно трудный для объяснения вопрос. Лучше сказать, много вопросов. Да мы можем с вами встречаться достаточно планомерно, но я, во-первых, от Вас никуда не уезжал, милая мадмуазель Жоли. – Улыбнулся он. – А, во-вторых, вероятность наших, надеюсь, обоюдно приятных встреч довольно высока, но не беспредельна. Однажды, идя по этой улице, вы можете не обнаружить здесь, не то, что меня, но даже этого здания, или целого квартала.

Жоли вспомнила, что в истории, которую ей прислал Вернан, некие супруги ложились в одну и ту же постель, но постепенно перестали встречать там друг друга. Смотритель, по сути, говорил о том же. Она опять стала нервно кусать губы. Джерри Маллиган, как мог, старался её утешить своим мечтательным саксофоном.

– Что же касается господина фон Триера, то он, как и все нормальные, в смысле ненормальные люди, живёт сразу во многих временах. Просто в том времени, в котором мы с вами здесь и сейчас беседуем можно увидеть только одну его первую короткометражную картину, в то время как месье Вернан, по всей видимости, мог бы прислать Вам по почте плёнки нескольких его фильмов, или даже всех, если он к тому времени умер. И Вы бы смогли эти плёнки просмотреть.

– Но сколько же лет тогда сейчас Вернану? – Жоли и сама понимала, что её вопрос имел смысл только для определённого места и времени, просто ей хотелось эмоциональной поддержки. – И вообще, если он в будущем, то как же я могу его встретить?

– Однако письма ведь доходят! – Нашёлся Смотритель, знавший намного больше Жоли о хитросплетениях времён.

– Действительно, доходят! – Оживилась Жоли, плохо понимая, как удаётся почтовой службе добиваться столь удивительных результатов.

За это ей, почтовой службе, можно было простить многое! Что такое, заурядные бытовые оплошности, неточности доставки по сравнению с соединением одиноких сердец, находящихся в разных пространственно-временных континуумах? Она снова вспомнила трогательную и торжественную речь месье Бежара. Да, гордится, его ведомству, определённо, было чем. Но одно дело, письма, птицы, ангелы – существа бесплотные, удивительные, метафизические бумажные кораблики, которым вопреки всем законам физики удаётся пересекать моря и океаны, заодно с годами, десятилетиями и веками. Другое дело – живые люди из плоти и крови…

– Хотите коан? – Жоли резко и внезапно развернулась к Смотрителю.

– Что ж, пожалуй, попробую. – Согласился он.

– Кому нужна дорогая красивая ваза, разбившаяся 800 лет назад в Китае династии Сун?

Смотритель аккуратно поставил чашечку из тонкого саксонского фарфора на блюдце, стоявшее на небольшом коричневом столике, разделявший их, скрестил пальцы в замок, упершись локтями в витиеватые подлокотники своего барочного кресла, и на минуту задумался. Наконец, он снова взял чашечку в свои тонкие изящные художественные пальцы, отхлебнул из неё, и лукаво посмотрел на Жоли.

– А вы думаете, никому? – Он ещё какое-то время весело рассматривал её.

– Ну, так кому же? – В интонации Жоли прозвучал вызов, состоящий из смеси сарказма с безнадежностью.

– Археологу, мадмуазель. Археологу. – Чётко по слогам выговорил Смотритель, глядя ей в глаза насмешливо и прямо.

Теперь, настал его черёд торжествовать, потому что, он отчётливо видел, как её глаза постепенно округлялись, рот медленно приоткрывался, а сигарета чуть не выпала из ослабевших от удивления пальцев. Смотритель не замедлил развить свой успех.

– Если мадмуазель, столь же сильна в древнегреческом, как и в «Горной энциклопедии». – Жоли немного покраснела, ей стало стыдно, что она так бесцеремонно обошлась со старым медным гонгом, который ведь, в сущности, не желал и не делал ей зла. – Ничего, ничего, судьба Гонга – быть битым. – Беззаботно заметил он, по поводу её видимого смущения.

– Так, вот, – серьёзно заговорил он, отбросив все шутки и церемонности, – «Архэ» (αρχή) на языке древних греков означает «первоначало», исток всего существующего. Только тот, кто ищет начало всех начал, истинный археолог, может по-настоящему оценить пустоту разбитой вазы. Больше – никто! – Смотритель удовлетворённо откинулся в своём барочном кресле, заложив ногу на ногу.

– Спасибо Вам, месье Смотритель. – Тихо проговорила Жоли, глядя на свои коленки. – А ведь, я даже не знаю Вашего имени, это так неловко.

– Я тоже его не знаю. – Спокойно ответил он, позвякивая саксонским фарфором. – Знал когда-то, но забыл. После того, как я покинул отцовский дом и свою мать, я много путешествовал по миру и везде меня звали по-разному. Из чего я сделал вывод, что моё имя – эта такая же иллюзия, как единое для всех время. Только, если всеобщее время, как я уже сказал, служит для синхронизации различных событий, то индивидуальное имя требуется для того, чтобы разделять тебя с миром и другими людьми. И в том, я вижу двойную глупость.

– Почему глупость? – Удивилась Жоли. Её, естественно, коробил звук звякающего фарфора.

– Я думал, Вы спросите, почему двойную? – Он легко засмеялся. – Видите ли, мадмуазель Жоли, – одна часть глупости состоит в том, что мир един и не делим и не имеет никаких частей и отдельных фрагментов. А вторая, заключается в том, что никакого единого, целостного мира не существует, а существуют только единичности, лейбницевские «монады», бесконечно одинокие и замкнутые в своём существовании.

– Вы считаете, что справедливо, одновременно и то, и другое? – Жоли имела кое-какое представление о диалектике и о споре «номиналистов» с «реалистами», ещё со времён своего пребывания в католическом интернате.

– Как раз, наоборот! Я-то как раз полагаю, что и то, и другое и всё вместе – это полная чушь! – Смотритель вдруг забурлил как забытый на плите чайник. – Разуму всегда хочется оставить за собой последнее слово, поставить жирную точку, или лучше восклицательный знак! Но иногда следует просто, ради приличия, помолчать.

Жоли теперь не знала молчать ей, ради приличия, или Смотритель, говоря о молчании разума, имел в виду совсем не то, про что она подумала, или, по крайней мере, не совсем это. (Жоли, строго говоря, вовсе не считала, что, если она что-то говорила, то эти слова принадлежали её разуму). На всякий случай, она схватилась, как за спасительную соломинку за очередную сигарету. И, судя по всему, это решение было правильным, потому, что чайник в груди смотрителя, на секунду затихнув, вновь начал клокотать с новой силой.

– Как они не могут взять в толк?! Мир – это таинственная недосказанность! Нет, Вам обязательно нужно почитать Кафку. Обещайте мне. – И с этими словами он снова полез на полку за секретным цитатником Мао.

– Вот, слушайте, нашёл! – Объявил смотритель, после недолгого перелистывания страниц тоненькой красной книжицы, и невнятного выговаривания себе под нос каких-то неопределённых придыхающих междометий.

Джерри Маллиигана и дождь он решил оставить как есть, видимо, и тот и другой ему не мешали, а, наоборот, по мнению Смотрителя, выступали соответствующим художественным фоном, тому, что он собирался сказать ей о недосказанности. Жоли решила слушать, учитывая это обстоятельство, то есть сразу всех.

Смотритель начал читать, в манере актёра, участвующего в записи постановочного радиоспектакля:

«Однажды, Никто-Никто потерял свою любимую чудесную булавку и сильно опечалился. Булавка была ему вещью, несомненно, нужной, даже, можно сказать, единственно необходимой в его никто-никтошной жизни. Я уже не говорю о том, что она была сделана из чистого золота. Её он использовал всякий раз для того, чтобы проверить спит он или нет!

Привидится ему, например, что орёл клюёт свою собственную печень, Никто-Никто разомкнёт свою любимую булавку, да и кольнёт себя в руку, и сразу понимает, что это был всего лишь сон. Не могут орлы клевать собственной печени, чужую – это, пожалуйста! Или покажется ему, что в семье одного крестьянина из провинции Сычуань родился его собственный, крестьянина отец, а через некоторое время жена ему и деда с бабкой в подоле несёт. Но ведь, не может череда рождений идти в обратном порядке к естественному ходу 10 000 вещей. Стало быть, всё это был, опять-таки, только дурацкий сон. Снова булавка выручила! А недавно ему вообще привиделось, что черти его в аду на сковородке жарят! Бедный Никто-Никто еле-еле сумел булавку раскрыть, так у него руки от страха тряслись. Но всё-таки сумел как-то раскрыть и уколоть себя особенно сильно прямо в задницу, для верности. И тут же всё стало на свои места. Как же его могут в аду черти на сковородке жарить? Он же, кто? – Никто-Никто! Вот, если бы он был кем-то, тогда совсем другое дело. А так, полная, конечно же, ерунда получается. Разве не ясно? В общем, мало ли подобных случаев, что кому привидится! Обо всём рассказывать, и смысла нет. Важно, то, что на всякий подобный случай, каким бы он ни был, у него имелась его чудесная золотая булавка – вернейшее средство отличить сон от яви. Понятно теперь вам, почему Никто-Никто так сильно опечалился?

«Куда же могла подеваться моя чудесная булавка?» – в отчаянии думал Никто-Никто и днём, и ночью. Много дней и ночей напролёт думал, жизни без своей булавки он себе представить не мог. Ходил по многим городам и деревням, всё спрашивал людей, не видел ли, кто его чудесной булавки? Но никто ничего о таковой даже не слышал. Люди только пожимали плечами. Пока один крестьянин из провинции Сычуань (уж, не тот ли, в семье которого родился сначала его собственный отец, а потом и дед с бабкой?) не пожалел Никого-Никого, и не дал ему свою собственную, не чудесную, а самую обычную булавку.

– А сможет ли она так же хорошо отличать сон от яви, как моя потерянная чудесная булавка? – Спросил недоверчиво Никто-Никто у крестьянина, вертя её в руках. – Она ведь совсем обычная.

Крестьянская булавка и вправду выглядела совсем уж простенько и непритязательно, даже, кое-где на ней немного проступала ржавчина, которая, разумеется, тоже внушительности ей никак не прибавляла. Сильно сомневался насчёт равноценности такой замены Никто-Никто.

– Хочешь – бери, а не хочешь – не бери, дело твоё. Не ешь, не пей, не спи, ходи и ищи дальше свою чудесную булавку. – Равнодушно заметил ему крестьянин, развернулся и пошёл своей дорогой.

– Постой, постой! Как ты сказал? – Удивился Никто-Никто. – Ходи, не ешь, не пей, не спи?!».

Но крестьянин повторять не стал…».

Смотритель снова легко засмеялся, подмигнул Жоли, а потом с почтительностью закрыл книжку, и понёс её обратно ставить на полку, образовалась небольшая молчаливая пауза из дождя и Маллигана, попеременно свингующих.

– Мне понравилась притча, ибо она сквозит тщетой мира и его инструментов. – Заявила Жоли, после того, как Смотритель вернулся на своё место. – Вы поклонник Мао?

– А Вы полагаете, что Мао, сам понимает, что делает? – Ответил он иронично вопросом на вопрос.

– Думаю, вряд ли. Так же, как египетские фараоны не понимали, зачем они возводят свои пирамиды, а китайские императоры, для чего они заставляют своих подданных строить стену, длиною в тысячи ли.

– Брава, мадмуазель Жоли, Вы уже начали читать Кафку! – Смотритель символически аплодировал.

– Разве? – Пожала плечами Жоли.

– Говорю Вам это совершенно определённо, уж поверьте. Для того чтобы читать, не всегда обязательно открывать книги.

– Но, если я вижу нечто такое, что раньше разглядел этот ваш Кафка, значит, и он этого не писал. – Фыркнула Жоли.

– И снова, Вы правы. – Подтвердил Смотритель, подтягивая локти на своей свободной атласной рубахе. – Но, таким образом, Вы и сами ответили на свой вопрос об идолопоклонничестве.

– Я поняла. – Она и сама никогда не была идолопоклонницей.

Жоли подумала, гася свою сигарету, что они так накурили в магазине, что все птицы, наверное, уже передохли. Но потом вспомнила, что Смотритель просто выключил их одним щелчком пальцев.

– Значит, птиц здесь на самом деле тоже нет? – Предположила она.

– Птицы есть, но они мало, что значат. – При этих словах Смотритель снова на несколько секунд щелчком пальцев включил птичьи голоса, чтобы продемонстрировать их реальность, а потом опять так же буднично выключил.

– Как Вы полагаете, – после некоторых внутренних колебаний Жоли всё-таки решилась спросить, – он вернётся?

– Хотите, чтобы он Вас склеил? Ну, да, ещё ни одной вазе не удавалось склеить саму себя. – Смотритель говорил без усмешки, как бы размышляя вслух. – Только зачем?

– Вот, и я сама не знаю, зачем? – Вздохнула давно разбитая ваза.

– Это можете решить, увы, только Вы сами, милая мадмуазель Жоли. Гонг, Конгу не помощник. – Скаламбурил Смотритель. А может это и в самом деле была какая-то, в своё время известная древняя присказка, о которой она просто раньше никогда не слышала.

Дождь продолжал один выписывать, неслышимые обычному уху рулады на парижских улицах, когда Жоли покинула птичий базар. Джерри Маллиган, птицы, Смотритель остались навсегда позади, в прошлом какого-то одинокого, не понятного самому себе времени…

Он ещё долго смотрел в размытое окно на Жоли, неуверенно скачущую между луж. А потом она, как альпийский канатоходец, балансируя зонтом, проходила по узкому бордюру, между норовящими смыть её потоками горных рек, поглощаемых беззубыми, жадно пьющими ртами люков городской канализации. Смотритель на то и смотритель, чтобы смотреть. Он и смотрел, слегка покачивая головой, и в глазах его мелькали отблески пламени горячих, нездешних кузнечных горнов, а в ушах его снова, во второй раз в жизни, – чего не может быть, – слышался зов Пустыни, от чего он неслышно шевелил губами, произнося какие-то неопределённые придыхательные междометия, а может быть благодарственные молитвы, или заклинания…

Кенгуру встретил её в коридоре, как всегда, своими смертельно немигающими глазами, и своей неимоверной смертельной усталостью. От чего он устаёт? – думала Жоли, старалась поскорее скинуть вымокшую одежду и избавиться от растрёпанного как осенний цветок мокрого зонта. Хотелось принять горячую ванну, с какой-нибудь древней докембрийской солью, ничего не ведающей даже о трилобитах, и с обильной пеной, чтобы можно было погрузиться на самое морское дно, как таинственное морское чудовище и одновременно скрыться в облаках, как прекрасная вольная птица. Она наспех сбросила свои туфли, разлетевшиеся по коридору в разные стороны, и по полу за ней проследовали в комнату, её влажные следы, которых она с собой туда не приглашала.

Стоп! По тем же ещё, не высохшим следам она проследовала в обратном направлении и включила свет. Кошачий корм в алюминиевой мисочке и вода оставались почти не тронутыми, но на полу валялось несколько клочков серой, с лёгкой проседью шерсти. Чучело кенгуру начало линять!

Жоли, опершись спиной о стену, и скрестив руки на груди, недоумённо смотрела несколько минут на эти клочки. Они лежали совершенно недвижно, хотя её мокрые стопы явственно ощущали слабые ламинарные струйки коридорного сквозняка. Она опустилась перед чучелом на колени и присела, отодвинув в сторону мисочки с кормом и водой. «Что с тобой происходит?» – Мягко спросила она, пытаясь заставить кенгуру сосредоточить на ней взгляд. (Чучело было небольшим, и их глаза оказались почти вровень). Но кенгуру, по-прежнему, не хотел обращать на неё внимания, или считал, что всё бессмысленно, в том числе и это. Теперь, помимо невозможной смертельной усталости, она уловила в стеклянных глазах чучела, явственную отчаянную досаду, в природу которой она пыталась вчувствоваться всем своим существом. Что это? Что это? Что с тобой? Точно так же, как она только что хотела избавиться от мокрых, липнущих к её телу ненужных вещей, чтобы остаться в своём первозданном виде, чучело хотело избавиться от чего-то, несомненно, мучившего его, но в той форме существования, в которой оно теперь пребывало, это было совершенно невозможно. «Разбитая ваза не может склеить сама себя, – повторила Жоли слова Смотрителя, – да?».

Странная мысль родилась вдруг в её голове, если мысли вообще рождаются в чьих-то головах. Чучело много лет пребывало в абсолютной неизменности, и вот оно начало стареть, портиться, линять, но это именно для того, чтобы докричаться до неё, сказать ей, что так больше продолжаться не может, и ей нужно что-то срочно предпринять. «Может быть, не время старит человека, а человек своим старением говорит Богу о своей невыносимой досаде, вызываемой его нынешней формой существования. Она, эта досада, а вместе с ней та самая смертельная усталость, накапливается постепенно, сначала вообще как бы, не замечается, её ещё очень мало. Но потом её становится всё больше и больше, как слёз в ушных раковинах, и вот их уже приходится опорожнять, а если нет, то они начинают переливаться через край…». Только теперь ей стал окончательно понятен смысл бесконечного дождя, являющегося высшим проявлением разрешающегося от бремени отчаяния. Он смертельно устал оттого, что я его не слышу, никто не слышит. «Ты, ты… прости меня, я такая бесчувственная, я… мы все…». Жоли обхватила рукой чучело за шею, притянула его к себе, и вместе с ним сотрясаясь рыданиями, медленно завалилась на бок, на холодный пол, прямо перед входной дверью.

Contrapunct № 13

«Тот, кто не знал скуки, тот ничего не испытывает, кроме, разве что, детского любопытства, глядя на то, как корабли, уходя за горизонт безнадежно и безвозвратно падают, проваливаются неизвестно куда, и больше никогда не возвращаются обратно, если только сам Господь не вознесёт их, по неизреченной милости своей из неведомой и непонятной бездны, разверзающейся прямо на краю Земли. Не испытывающий скуки, и сам не подвергается её испытаниям. Только, человек, который часами сморит в окно, зная, что, возможно, никогда уже больше не окажется по ту сторону стекла меня поймёт…».

Вернан захлопнул свою книгу. Трудно сказать, какая из бутылок прибыла раньше. Когда, одну из них он обнаружил одиноко лежащей на берегу недалеко от Восточного вокзала в заливе Бьёрвика, вторая «вдова» уже терпеливо дожидалась его на почте. Об том он узнал благодаря короткому извещению, находившемуся в его просторном почтовом ящике. (Вернан называл его про себя «скворечником»). «Удивительная сообразительность». Если бы Veuve Clicquot завернула в район Западного вокзала и оказалась в акватории залива Пипервика, он бы её там ни за что не нашёл, так как, не имел привычки выходить к Осло-фьорду в районе Западного вокзала, там было слишком ветрено и многолюдно. (Отдав смерти мужа, женщины становятся, поневоле, куда более внимательными к странным мужским привычкам).

Но почему их две? Обе путешественницы теперь стояли перед ним на кухонном столе. Одна – без этикетки, совершенно голая, тихая, омытая солёными слезами моря и туго запечатанная. Другая была почему-то без пробки, но зато вся светилась напоминанием о каком-то давно минувшем весёлом застолье, яркая, блестящая и бессмысленная, как флиртующая канарейка. Они казались ему сёстрами-близняшками, прожившими две совершенно разные жизни на двух, разделённых бескрайним океаном континентах. Но их, странным образом продублировавшееся вдовство и эта встреча через много лет в загадочном уравнении судьбы, после всех сокращений, свели значение времени, проведенного ими в разлуке почти что к нулю. Вернан, глядя на воссоединившихся сестричек, чувствовал себя третьим лишним. «Вот что, – решил он, – нужно поскорее освободить их от бремени, и оставить наедине».

Но он и представить себе не мог, что извлечь послания из бутылок окажется делом совсем не лёгким, более того, приведшим к самым неожиданным последствиям!

С какой же начать?

Это могли быть два письма, написанные и отправленные Жоли в разное время, которые, однако, пришли к нему почему-то практически одновременно, рассуждал он. В таком случае, порядок прочтения её посланий имел некоторое значение, хотя бы с точки зрения последовательности описываемых событий. Но, с другой стороны, существовал ещё один, куда более принципиальный нюанс: бутылка, найденная на берегу залива могла оказаться предназначенной вовсе не ему! Почему же он тогда без всяких колебаний присвоил её себе? А ведь так оно и было.

Стоя на берегу залива, в то время как морская вода норовила облобызать его крепкие ботинки на высокой шнуровке, и, всматриваясь в содержимое бутылки (он её периодически встряхивал, и, подносил к глазам) Вернан не сомневался, что имеет дело с посланницей Жоли. Почему же сомнение на этот счёт посетило его теперь? Ведь, как раз именно теперь видимое родство бутылок имелось налицо. Каждая из сестёр как бы, всем своим видом, подтверждала полномочия другой. Нет, всё правильно, думал он. Это два экземпляра одного письма, отправленного разными путями, но удивительно совпавшими по времени прибытия. Тогда, выбор бутылки не имел значения с точки зрения его криптографического содержания. (Вывод, который, как мы увидим впоследствии, оказался ложным).

Проще и естественней, казалось, начать с открытой бутылки, прилетевшей по воздуху. Но Вернан почему-то предпочёл взяться за другую – морскую путешественницу, пробку которой Жоли для надёжности залила специальным сургучным клеем. Не каждый день, в конце-концов, к нам приходят бутылки морем!

Когда при помощи ножа, штопора и собственного кряхтения ему удалось распечатать бутылку, он затем попытался через горлышко просто вытряхнуть свёрнутые в рулончик листочки бумаги, с силой стуча кулаком по толстому днищу. А как бы поступили вы? Уверен, почти каждый на его месте попробовал бы сделать то же самое. Но, не тут-то было! Всякий, кто в детстве засовывал голову в чайник, хорошо знает, что обратное действие, высовывание головы из чайника, даётся гораздо труднее. А порой, вытащить голову из чайника просто-таки невозможно! Поэтому, многие люди так и ходят всю оставшуюся жизнь с чайниками на головах. Такова суть времени!

Вот и теперь, скрученные бумажные листочки, некогда пропихнутые внутрь изящной ручкой Жоли, никак не хотели вытряхиваться наружу. Что же делать? Походя немного по комнате в лёгкой задумчивости, Вернан решил придавливать бумажный свиток узкой металлической линейкой к стеклянной стенке бутылки и постараться таким образом дотянуть свиток до горлышка, до того места, с которого его кончик можно будет ухватить пальцами.

Линейка сразу удачно прихватила листы, и они под её осторожным вертикальным натиском медленно поползи вверх по стеклу. Но едва бумажный рулончик достиг горлышка, соприкоснувшись с поверхностью иной кривизны, движение застопорилось, а попытка резкого рывка безнадёжно провалилась – бумажный рулончик просто сорвался и снова оказался на днище.

«Какой же я дурак!» – воскликнул Вернан. Вместо того чтобы тащить письмо вверх, не легче ли было перевернуть бутылку горлышком вниз, и тогда к его усилиям приложилось бы ещё и Всемирное тяготение. Всемирное! Однако, как он затем ни старался на пару с дружественно кряхтящим Всемирным тяготением, бумажки никак не хотели заходить в узкий тоннель горловины.

Вернан решил покурить и спокойно всё обдумать. Он пошёл на кухню и приоткрыл окно, а сам встал к стенке и спрятался за занавеской, чтобы его не увидели соседи, не одобряющие курения в открытые окна. (Куришь? Кури вовнутрь себя!). После нескольких затяжек он осторожно выглянул из-за занавески и мрачным взглядом Харальда III Сурового взглянул на симметрично, до неприличия, расчерченный Квадратурен. На город он смотреть не любил, особенно его раздражала видимая отовсюду городская ратуша, в которой ежегодно вручались Нобелевские премии мира. Ратуша ассоциировалась у него с гигантским тёмно-красного кирпича крематорием. Вернан устремил взгляд на холмы и чуть выше, они его успокаивали и приводили в порядок мысли, что сейчас и требовалось. Холмы тоже были видны отовсюду, начинаясь за городом, они были везде и казались рослыми старшими братьями юных морских волн…

Пинцет! Как ему в голову не пришла эта мысль раньше? Пинцетом он сможет зацепить послание на достаточной глубине, подтянув его как можно ближе к горлышку линейкой. Но, где взять пинцет? Может быть в аптеке? Вернан загасил на две трети выкуренную сигарету, и стал торопливо одеваться. Ближайшая аптека «Сладкая пилюля» располагалась буквально в ста метрах, за углом.

Идти приходилось против ветра, доносившего до его носоглотки холодную, пахнущую йодом с солью насыщенную изморось. Он спрятал руки от ветра в карманы своей тёплой меховой куртки с капюшоном. Людям, попадавшимся навстречу, приходилось то и дело немного подбегать, чтобы не упасть вперёд от ветряных толчков в спину.

– Добрый день. У вас есть пинцет? – Спросил Вернан на английском скуластую девчонку, с немного раскосыми глазами, стоявшую в лёгоньком белом халатике поверх свитера за кассовым аппаратом, и для наглядности изобразил требуемый инструмент жестикулярно.

– К сожалению, нет, пинцеты относятся к медицинскому оборудованию, – она выразила на своём гладком личике то самое сожаление, о котором говорила, – а из медицинского оборудования мы продаём только тонометры и глюкометры.

Глюкометр отпадал сразу. А вот тонометр… Вернан на секунду представил, как он туго застёгивает хомут на липучках на гладких боках морской посланницы, нажимает на кнопочку и тогда прибор, оживая, как удав начинает постепенно сжимать её холодные стенки, до тех пор пока…

– Пока она не треснет и не рассыплется на множество осколков!

– Простите? – Девушка не поняла смысла сказанных им слов.

– О, нет, нет. – Вернан заторопился с встречными извинениями. – Это я не Вам. Спасибо, всего хорошего.

– Приходите если, что-то понадобится. – Девушка проводила его долгим пристальным взглядом и сочувствующей минорной улыбкой.

Если не удастся достать послание при помощи линейки и чего-нибудь ещё, например, столовой ложки, захватив его с двух сторон, бутылку, как это ни печально, всё-таки придётся разбить, – думал он, – ловя в спину попутный ветер. И почему он пошёл в аптеку за пинцетом, вместо того, чтобы сразу не додуматься до такого простого способа извлечения письма Жоли? Ответа на этот вопрос у него не было.

С прибавлением к металлической линейке ещё и ложки ситуация изменилась, но окончательно не в лучшую сторону. Ведь пользуясь двумя инструментами сразу, он не мог держать бутылку в перевёрнутом виде. Пришлось снова ставить её на днище, в исходное положение, да ещё удерживать её ногами, но тогда происходило вот что: линейка успешно доводила бумажный рулончик вверх до горлышка, и он даже умудрился один раз правильно просунуть ложку, чтобы захватить послание, – хотя это было и не просто, – но в самый ответственный момент операции свиток просто расслоился и рассыпался на отдельные листочки.

Теперь, действительно, ничего не оставалось, кроме как безжалостно разбить бутылку. Сама по себе пустая бутылка, формально, никакой ценности не представляла, если, конечно, не считать, что она обладала качеством навигации крылатой ракеты. Вернан подумал, что будет, по всей видимости, правильнее разбить не чудесную бутылку, доплывшую по морю, а её вполне заурядную глупую сестричку с этикеткой. При этом в его голове роились какие-то странные и непередаваемые мысли о вселенской справедливости.

Замотав пёструю, расфуфыренную вдовушку в махровое полотенце, Вернан аккуратно, как спящего младенца положил её на резиновый массажный коврик в ванной, опустился на колени, два раза, будто судорожно вдыхая, взмахнул молотком, зачем-то закрыл глаза и после третьего взмаха ударил, чтобы уж наверняка…

Он медленно развернул полотенце, и увидел причудливой архитектурной формы стеклянное гнездо, на дне которого сидел бумажный птенец и жалобно попискивал. Звуки, которые он издавал, чем-то напоминали трение пенопластовых шариков о стекло. Он аккуратно, чтобы не порезать пальцы и не повредить птенца раздвинул осколки и взял его на руки, тот успокоился и перестал пищать, превратившись в обычные листочки тонкой белой бумаги. Отряхнув их от стеклянной крошки и быстро пробежав по ним глазами, Вернан обнаружил, что в некоторых словах отчего-то явно недоставало букв, а в отдельных предложениях целых слов и словосочетаний. Пришедшее по почте письмо напоминало старую беззубую расчёску, завалившуюся бог весть, когда за шифанер.

Вернан слышал, что при доставке писем и посылок авиапочтой такое иногда случалось. Скорее всего, – предположил он, – коробка набитая шариками из пенопласта, в которую для сохранности упаковали бутылку, была запечатана небезупречно. В полёте бутылка в силу известных только ей причин, наскоро, избавилась от пробки, а в багажном отделении самолёта, доставлявшего посылку, вполне возможно, пока никто не видел, царила самая беспечная разгерметизация. Чего тогда удивляться? В результате, некоторые буквы просто выдуло из письма в атмосферу!

Но, если бы мой выбор пал на другую бутылку, – соображал он, – то это могло бы уберечь её бестолковую сестричку. Ведь в письме, – он успел заметить, это содержалось в самом конце, – Жоли подтверждала его предположение об идентичности посланий! Вторую бутылку можно было в таком случае не разбивать. Значит, судьбу бутылок, в итоге, решил именно его выбор, его странное и непередаваемое ощущение справедливости! Но теперь, для того, чтобы иметь возможность ознакомиться с полным текстом письма, ему предстояло разбить и ту бутылку, смерти которой он, видит Бог, не желал. (Вскоре мы убедимся, что и этот его вывод также оказался поспешным и ложным).

Не смотря на то, что Жоли уделила особое внимание запечатыванию своей морской посланницы, содержание её письма оказалось в некоторых местах подмоченным. Морская вода всё-таки умудрилась понемногу просочиться внутрь. В некоторых местах, при беглом просмотре, обнаружились сильные чернильные разводы иногда совсем нечитаемые, иногда разбираемые с трудом. «Как хорошо, что их две». – Он мысленно похвалил Жоли за предусмотрительность. Из двух с пробелами одинаковых писем, можно было надеяться, составить одно, не сильно отличающееся от оригинала, пребывающего теперь только в мире текстов, если, конечно, Жоли не скопировала послание для себя, или не переписала его откуда-нибудь ещё. А что, это было бы весьма забавно, Вернан даже усмехнулся своему безумному предположению.

Самым удивительным он находил то, – когда вновь тайно от соседей курил за занавеской, – что в судьбах, прибывших к нему по воздуху и по морю бутылок, ему было назначено поставить одну и ту же жирную точку. Сначала он полагал, что у него есть выбор (мы помним его умозаключения по поводу целесообразности распечатывания той или иной бутылки, с точки зрения логики здравого смысла, а потом и наложившегося на неё смутного этического чувства). Но этого выбора, в сущности, не оказалось! В один день «близняшки», по прихоти неведомых ему сил, или посредством череды случайностей, – во что достаточно трудно было поверить, – прибыли к месту назначения и перестали существовать под ударами его молотка. Они нашли свою смерть в одном и том же махровом полотенце, как некогда покоились в единой на двоих материнской утробе (это, если выражаться фигурально). Могла ли нечто подобное предположить Жоли, отправляя послания? Вряд ли. А уж он-то тем более. От задувающего в открытое окно холодного ветра кожа на его руках покрылась мурашками…

Вытряхнув осколки бутылок из полотенца в ведро, – им ещё предстоял торжественный последний путь до мусорного контейнера, – Вернан сел за стол и стал попеременно читать оба письма. Метод удвоения текста приносил свои ожидаемые плоды – практически всё было понятно. Не сработал он только в одном месте, там, где Жоли писала про похороны отца Марты. Что сделала Люсия, от отчаяния на кладбище, когда всё-таки вырвалась из её рук, для него так и осталось загадкой. И морское и воздушное послание единодушно замалчивали данный фрагмент, делая его максимально недоступным для понимания. «Значит, и понимать там нечего!» – твёрдо сказал себе Вернан. В случайные совпадения ему уже как-то не верилось.

Шёл будничный второй час серого норвежского дня, следующего за тем, который навсегда запечатлел в вечности вдовствующих сестёр, принесших ему вести от Жоли. Накануне до поздней ночи Вернан сочинял ответ, в котором он, помимо всего прочего, подробно описал обстоятельства, приведшие её посланниц к столь трагическому финалу. Так уж само собой получилось, что его письмо было вновь посвящено размышлениям об удивительных превратностях судьбы.

Вернан собирался зайти на главпочтамт, чтобы сделать почтовое отправление, а потом где-нибудь в центре пообедать. На главпочтамте всё прошло, как и следовало ожидать, а вот потом, когда он, в предвкушении запеченной в сырном соусе нежнейшей оленины вышел на пересечение монументальной Karl Johans Gate с одной коротенькой неприметной улочкой, произошло непредвиденное. В место того, чтобы пройдя ещё один квартал очутиться в знакомом уютном ресторанчике, он свернул направо. Зачем? Да, разве ж он знал!

Пройдя несколько десятков метров по пустынной улочке, он зачем-то углубился в маленький внутренний дворик, напоминавший своим устройством монетный двор какого-нибудь небольшого старинного герцогства. Вернан огляделся, во дворике никого не было. Тогда он стал смотреть на окна, но все они оказались плотно занавешенными какой-то белой свадебной материей. Сделав несколько шагов по направлению к одному из подъездов, он смог прочитать почти неприметную надпись, начертанную латинскими буквами в руническом стиле на серой табличке, висевшей возле входной двери. Если бы не Ульрика, учившая его неизвестно зачем древненорвежскому языку, Вернан ни за что бы, ни догадался, что эта надпись может значить, а спросить было не у кого.

Всё дело в том, что произнесение вслух латинских букв давало лишь приблизительный фонетический образ слов из этого старинного неписьменного языка. Однако, доказать, что эти слова наверняка оттуда, и что это вообще слова, не представлялось возможным. Как уже было сказано, древненорвежский язык существовал исключительно в разговорной форме. Но он счёл, что произносимые им звуковые формы были ему известны именно в качестве определённых слов данного языка. Поэтому перевод надписи на табличке, оказался: a) предположительным; б) приблизительным; в) немного вычурным. Там было начертано: «Хранилище предметов (вещей), назначение которых мало кто уже помнит, и тех, которые существуют в полном забвении, утерянных когда-то и невостребованных поныне, испорченных и дожидающихся своего часа».

Пока Вернан, вместо запланированного обеда, переваривал смысл написанного, дверь неожиданно распахнулась, и на её пороге он увидел добродушного, но немного лукавого старичка. Ему даже в первую секунду показалось, что это, на самом деле, не человек, а какой-то древненорвежский одуванчик, имеющий необычайное сходство с человеком, подобно тому, как, прочитанная им надпись была, возможно, только по недоразумению принята им за то, чем она в действительности не являлась.

– Что же Вы стоите, как стойкий оловянный солдатик? Или Вас не ноги принесли? – Сказал старичок с хитрой усмешкой.

– Да, вроде, на руках я ходить не умею. – Попытался отшутиться от него Вернан.

– Так-то оно так, – вздохнул старичок-одуванчик, – да не совсем.

(«О чём это он?»).

– Можно ведь как рассуждать, – оживился тот, – вот мои ноги, – при этом он указал на свои маленькие кривенькие, какие бывают у старинных стульев ножки, – и я ими хожу. А можно ведь со всем по-другому: чем я хожу, то и есть мои ноги. – Он шизофренически улыбнулся.

– В каком смысле?

Вернана всегда интересовал вопрос, в состоянии ли одно адекватно осознающее себя сумасшествие идентифицировать другое сумасшествие, в качестве себе подобного. По сути дела, вопрос ставился ни больше, не меньше, о возможности некоего специфического чувства солидарности сумасшедших внутри всеобщего вселенского безумия.

– А в том смысле, что почти все люди ходят на головах. – Одуванчик развёл маленькими ручками. – То есть, грамматически правильнее будет сказать: «головами».

(«Может» – определённо заключил Вернан).

– Не доверяют своим ногам. – Пояснил старичок, чем окончательно запутал собеседника в определениях.

Спорить с ним Вернан не стал.

– Ох, заболтал я Вас, – посетовал старик на самого себя, досадливо махнув рукой. – Проходите. – Учтивым и старомодным жестом он ещё раз предложил переступить порог этого весьма странного не то заведения, не то учреждения, не исключено, и вовсе какого-нибудь тайного общества или Ордена.

Отказываться было неприлично, да и как-то глупо, раз уж так вышло, а ещё та самая солидарность… В общем, Вернан решился войти. Одуванчик пропустил его вперёд, и он на какое-то мгновение упустил старичка из виду, но когда стал оборачиваться, то нашёл его уже перед собой покачивающегося, словно бакен на своих кривых ножках, медленно несущих его по мягко освещённому коридору, выстланному зелёной ковровой дорожкой.

– Вот, они, мои драгоценные, никому не нужные, всеми забытые, дожидающиеся своего часа. – Ласково, как весенний голубь ворковал старик, взмахами своих прямо-таки лилипутских ручек указывая Вернану в разные стороны.

По обе стороны коридора тянулись высокие застеклённые стеллажи, на которых застыли в оцепенении, и в самом деле, довольно странные предметы и приспособления. Старик неожиданно остановился, и Вернан чуть не налетел на него сзади.

– Монокль Малькольма I Одноглазого. Три дюйма в диаметре! – Старик с гордостью отрекомендовал оптический прибор похожий скорее на лупу энтомолога, если бы не золотая цепочка. – Именно поэтому, до сих пор жива легенда о том, что все исконные шотландские короли произошли от циклопов. – Старик снова улыбнулся, демонстрируя непрочное шизофреническое дружелюбие. – Но это так, пустячок.

Они двинулись дальше.

– Компас Колумба. Компас Мечты! – Старик сказал это с торжественным благоговением. – Великий мореплаватель смастерил его ещё в детстве. В какой бы точке Земли вы не находились, он указывает точно на Гаити!

– Так, значит, он заранее знал куда плывёт? – Удивился Вернан.

В школе его учили, что Колумб искал западный путь в Индию, но так и окончил свои дни в неведении относительно открытого им нового Континента.

– А Вы, что же считаете его полным идиотом? – Одуванчик покрутил пальцем у собственного виска. – Колумб прекрасно знал, что делает. Он направлялся прямо к своей детской мечте! Все остальные матросы, это да – приплыли в Индию. – Добавил он, как само собой разумеющееся, после небольшой паузы.

Вернан хотел, уже было поинтересоваться, на каком физическом принципе работает этот чудесный компас, но передумал. В глазах старика он заметил лёгкое презрение к его дурацким вопросам, да и на каком принципе может работать Компас Мечты? Разумеется, только на принципе упорного мечтания, думал он. И старик, кажется, едва заметно кивнул в знак одобрения его мыслей.

– Старинная золотая булавка, при помощи которой можно безошибочно отличить сон от яви. Очень полезная вещь, доложу я Вам! – Он значительно и испытующе взглянул на Вернана. – Только вот теперь никто уже в нашем мире не знает, как ей пользоваться во сне, увы.

Выразив примирительное с действительностью сожаление, Одуванчик снова зашагал, суетливо прихрамывая на обе ноги.

– А эта вещица мне особенно дорога. – Старик расплылся в блаженной улыбке олигофрена, даже слюней немного пустил на сюртук. – Укротитель предпочтений!

«Вещица» напоминала обыкновенную детскую погремушку.

– И как же она работает? – Вернан даже из вежливости не пытался скрыть своего удивления.

Старик с сомнением посмотрел на него, пожевал губами, а потом полез в карман своей с проплешинами бархатной жилетки и извлёк оттуда мелкий ключик.

– Он не «работает», он действует. – Поправил его чудной старик, и принялся открывать стеклянную витрину, встав для этого на носочки.

Вернан подумал, что нужно, наверное, предложить ему свою помощь, открыть-то замок он откроет, а вот как дотянется до… Но, едва Вернан успел об этом подумать, старичок ракетой взмыл вверх, завис на секунду на нужной высоте, а потом быстро схватил «погремушку» и резко развернувшись, треснул ею изумлённого Вернана по голове.

По зелёной ковровой дорожке стал медленно рассыпаться мелкий разноцветный бисер с тихим шелестом стремительно падающего артериального давления. «Видимо погремушка раскололась» – с безучастным, вялым равнодушием ко всему происходящему предположил Вернан. В коридоре тихо пошёл снег из белых пенопластовых шариков…

…То, что ты безумец, это было ясно с самого начала. – Франсуаза заторможено курила, выпуская изо рта долгие струйки дыма. Это было похоже на бесконечное оттачивание какого-то сложного автографа, с обратным росчерком. Она его начинала, а ветер, врывающийся в Шатёр, пытался закончить. – Как и ваше соперничество с Феликсом.

– Прости, я тогда ведь совсем не знал тебя. – То, что он говорил, слова существовали отдельно от него.

Она убийственно расхохоталась.

– А какое это имеет значение?

Вернан и сам увидел, насколько по-детски наивным и в, сущности, диким звучало его оправдание. В самом деле, какая разница: знал – не знал, она – не она…

– Ладно, в конце-концов я сама всё решила, и это не имеет никакого значения, – она уронила свой высокий отрытый лоб на руку.

Вернан вопросительно посмотрел на неё.

– Ты здесь не для меня, а из-за неё. – Пояснила Франсуаза, но это пояснение ещё больше его смутило.

– В каком смысле? – Он с усилием сглотнул.

– Ты думаешь, что ты увидел её и страстно захотел? Сошёл с ума? Мальчишка. – Она горько усмехнулась. – Не ты выбрал её, это она выбрала тебя, себе на погибель.

Филологу хотелось найти хоть какую-то мелочь, зацепку, едва уловимую нестыковку, в словах Франсуазы. Но чем дольше и пристальнее он всматривался в её лицо, тем больше понимал, что она права в своём утверждении какой-то неведомой ему и непреодолимой истины.

– Но ведь это действительно безумие. – Только и смог выдавить из себя он.

– Это безумие и называется судьбой, милый мой. – Франсуаза снова выпрямилась, сидя на своём единственном в Шатре деревянном стульчике.

– И что же теперь делать?

Вернан ожидал с её стороны всего, что угодно – публичного разоблачения, уничтожающего презрения, разочарования, равнодушия, молчания… Только не понимания и какой-то странной поддержки. Поддержки в чём? Почему? Зачем? Их состязание с Феликсом показалось ему теперь игрой в кости в ночном горшке…

– Я помогу тебе. – Франсуаза мерно слегка постукивала своими кулачками друг о друга.

– Поможешь мне? Франсуаза! – Он, было, ринулся к ней, чтобы отговорить, искренне заверить её, что этого совсем уже не нужно, что он просто, временно помрачился! А ей, если она вдруг, то ей за это грозит…

Но она остановила его порыв одним властным выверенным жестом.

– Ты можешь быть подлецом, если хочешь, но никогда не будь трусом. Подлость тебе могут простить, трусость ты сам себе не простишь никогда.

Вернан опустил руки и часто задышал.

– Не льсти себе, и не вини себя, потому что не ты заварил всю эту кашу. Гордыня с самоуничижением ходят рука об руку.

Эти её лова повисли в воздухе, как будто невероятно сложный автограф с обратным росчерком был внезапно найден в своём окончательном и несомненном графическом выражении.

Она действительно искренне хотела помочь осуществлению какого-то странного нечеловеческого плана, зародившегося в эпоху Сун, а возможно, даже гораздо раньше, этого никто не знал. Может статься, и сами монголы были придуманы только для того, чтобы одна единственная ваза не разбилась от нечаянного движения чьей-то руки более восьмисот лет назад, а нашлась в целости и сохранности в 20 веке, но только для того, чтобы всего через несколько дней окончательно разлететься на кучку бессмысленных черепков.

Она сложила черепки башенкой, отчего они стали похожи на древнюю многоуровневую пагоду, и, собрав все четыре конца тряпицы, завязала её узелком. Этого показалось ей недостаточным, она вытряхнула из холщёвого мешочка с верёвочной удавкой какой-то мелкий археологический «мусор» и поместила тряпичный узелок внутрь мешка, накрепко затянув удавку.

– Я пойду к песчанику одна. – Франсуаза выразительно посмотрела на Вернана. – Ничего не говори! – Упредила она его, готовые вырваться наружу возражения. – Буду ориентироваться по звёздам. Не волнуйся, не заблужусь. Так надо. Завтра Абенакр, наверняка, перевернёт весь лагерь. Отправляйся к себе и ложись спать.

Вернан ждал от неё прощального полуночного поцелуя, но она больше не обращала на него никакого внимания. Вздохнув, он вышел из её Шатра, буркнув «Спокойной ночи», и зашагал восвояси, почти раздавленный унынием.

Всё так и произошло. Наутро профессор обнаружил отсутствие сунской вазы. Вид у него был совершенно растерянный.

– Доктор де Кергье! (Абенакр больше не называл её Франсуазой) Как это могло случиться? Не могла же она просто испариться!

Однако профессор прекрасно понимал, что в сложившейся ситуации не стоило поднимать лишнего шума, это бы только повредило всей экспедиции. Наилучшим из возможных вариантов он счёл проведение скорейшего внутреннего расследования, которое должно было прояснить ситуацию с пропажей ценного артефакта до того, как к делу подключатся китайские инспекторы из комитета охраны культурного наследия Поднебесной. Под предлогом научного совещания он собрал после завтрака всех членов экспедиции отдельно от китайцев, которым объявил выходной. Они, похоже, не возражали.

Абенакру и в голову не пришло, что похититель с целью сокрытия своего преступления мог просто расчленить фарфоровую красавицу на кусочки, поэтому он считал нахождение вазы делом самого ближайшего времени. Куда её прятать в пустыне? Но проведя досмотр личных вещей всех членов экспедиции, он ничего не нашёл.

– Ты всё-таки расколотил её, а она помогла тебе её спрятать. – Феликс не спрашивал, а с досадным сожалением констатировал факт.

Ошибся он только в деталях, а Вернан этого даже и не скрывал, ему всё ужасно надоело. Он чувствовал себя крашенной деревянной шашкой в разметке какой-то дурацкой и непонятной ему китайской игры.

– Она вооон там, только я сам не знаю где. – Филолог равнодушно кивнул головой в сторону песчаника. – Хочешь, ищи…

– И что ты собираешься делать дальше? – Археолог чувствовал, что Вернан не врёт.

– А разве то, что я собираюсь делать, имеет хоть какое-то значение? – Он усмехнулся, как человек, которого в шестой раз за последние два дня приговорили к расстрелу.

– Значит всё она, – закачал головой Феликс, глядя в сторону песчаника, – ну и в переплёт ты попал, дружище.

Вернан равнодушно молчал, он услышал в голосе Феликса, несвойственные ему нотки сочувствия.

– Не бойся, я никому не скажу. Я же всё-таки твой должник. – Он сказал это так, что можно было подумать, это он снимает с Вернана бремя долга, а не наоборот.

– Да, мне всё равно… – Вернан зашагал от него прочь походкой Ноя, оставляющего навсегда в прошлом допотопный мир.

После 8 августа началось нечто невообразимое. Китайцы вели себя как пьяные муравьи, постоянно бегали, натыкались друг на друга, разбегались в разные стороны, чтобы столкнуться вновь и постоянно что-то кричали друг другу в лицо. Ни о какой работе не могло быть и речи. (При этом они не забывали в назначенный час требовать себе пищи). Абенакр в прямом смысле слова хватался за голову, и пребывал в полном отчаянии, безуспешно пытаясь вытребовать у своего транзисторного приёмника, хоть каких-то сведений о случившемся. Единственное, что ему удалось понять из противоречивых сообщений Гонконгского радио, так это то, что Мао, проснувшись на днях поутру радостно, но недобро расхохотался. Что это означало, Абенакр узнал совсем скоро.

Прибывший в тот же день (9 августа) на место раскопа местный чиновник в сопровождении разнузданных сельских «пролетариев», потребовал сдать все до единого (!) артефакты, независимо от их состояния и возраста, для последующего их полного уничтожения (!). Экспедиции предписывалось в 48 часов покинуть территорию Китайской Народной Республики. Спорить с ними было бесполезно. В недобром смехе великого Мао недвусмысленно прозвучала прямая угроза всему многотысячелетнему прошлому Империи. Чиновник уехал, оставив на месте своего заместителя с несколькими хунвейбинами, для надзора…

Выкопать и вывезти фарфоровые черепки во Францию так и не удалось (за всеми перемещениями зорко наблюдали хунвейбины). Но, самым удивительным во всей этой истории было то, что если бы Франсуаза не решилась тогда разбить и спрятать вазу, это сделали бы вместо неё выросшие из земли, как сорняки после дождя революционеры. Причём они бы это сделали самым безжалостным и безнадёжным образом. Тогда уж ей точно пришёл бы конец, а так… А так, осколки вазы, возможно, до сих пор скрывались в буром песчанике, и ждали своего часа.

Вернан открыл глаза, старик-одуванчик с маразматическим весёлым любопытством поглядывал на него, как будто ничего и не произошло.

– Вы уж простите меня, старого дурака. По инструкции, нужно было сначала дать Вам немного нашатырного спирта, но я от волнения запамятовал.

С этими словами старик показал, лежащему на спине Вернану маленький напёрсток, а в другой руке он держал какую-то мелко исписанную бумажку, должно быть, инструкцию. Никакого волнения или раскаяния на его блаженном лице Вернан не заметил.

– Ну, вот и хорошо. – Подбадривал его хитрый старикашка, помогая подняться с пола.

Придя в вертикальное положение он, первым делом, взглянул на стеллаж. Укротитель предпочтений лежал на прежнем месте совершенно целёхонький, будто его никто оттуда и не доставал. «Ловко!».

– Сильная вещь. – Подтвердил Вернан, потирая затылок.

О своих, нахлынувших воспоминаниях молодости рассказывать старику он не собирался, как и дискутировать на тему, было ли то, что с ним произошло укрощением его предпочтений, или же только странной избирательной активацией памяти.

– Я рад, что Вы тоже смогли оценить этот дивный музыкальный инструмент. – Искренне порадовался за него старик.

«Музыкальный инструмент? Интересно, сколько раз мне нужно дать этой погремушкой по голове, чтобы я стал таким же, как он?».

– Но, ваши ноги принесли Вас сюда не за этим, так ведь?

Ноги, Ваза, Китай, Раскопки, Франсуаза, Бутылки, Жоли… В его мозгу поднялся какой-то мусорный вихрь. Если всё вместе складывать, то, видимо, не за этим. Вернан кивнул.

– Пожалуйте сюда, – Одуванчик завёл его в небольшую комнату, похожую на ремонтную мастерскую. – Может быть, здесь вы найдёте то, что вам нужно. – Теперь он беспрестанно раскланивался как расчувствовавшийся капельмейстер.

Мне нужно? После всего произошедшего это прозвучало, как издёвка. Но поскольку Вернан решил, что старик явно с приветом, лучше было не возражать, а отнестись ко всему как к весёлой детской игре. А то долбанёт ещё опять чем-нибудь по голове. («Надо же, какой он быстрый! Кто бы мог подумать?»).

Вернан неторопливо стал разглядывать содержимое комнаты, и очень скоро обнаружил, что все предметы, собранные в ней, обладали некоторым изъяном, вот почему комната показалась ему ремонтной мастерской. А старик, пока он ходил мимо сломанных, испорченных, раскуроченных приспособлений и механизмов, сел за находившийся здесь же, в углу, пыльный клавесин цвета кофе с молоком, в клавиатуре которого тоже виднелись заметные, чёрные выщерблены и заиграл. Вернан сразу по первым нотам узнал первый контрапункт из «Искусства фуги». Только звучал он невероятно трескуче, и когда мелодия стала умножаться и разрастаться, Вернану показалось, что струны клавесина стали заплетаться между собой, а сверху на них посыпались недостающие в представленных здесь вещах и предметах зубчатые колёса, пружины, болты и гайки. Однако удивительным было то, что старика совсем не смущало отсутствие некоторых клавиш. Он играл легко и самозабвенно, прикрыв свои сумасбродные васильковые глаза.

Вернан осмотрел без особого интереса всю небольшую комнату и уже собрался приблизиться к старику, но тут он увидел их. Нет, но так же… это просто немыслимо!

Он точно помнил, их было ровно 11, острых, нелепых, тщетных, лежащих на полотняной тряпице мертворождённым выводком. Долго смотреть на это было невозможно. Франсуаза прекрасно понимала, что, чем меньше будет осколков, тем выше вероятность полноценного восстановления чудо-вазы. Но фарфор оказался таким хрупким и тонким, что странно, как ей удалось тогда даже это. Вернан настаивал на том, что акт вандализма должен совершить именно он, горячился, доказывал, но она вовсе не желала его слушать. «Ты ничего не понимаешь, если это будет сделано твоими руками, она окончательно погибнет!» – Франсуаза почти кричала. «Чёрт побери, да зачем нужно было её вообще разбивать?» – С тихим отчаянием в голосе спрашивал её Вернан, как будто не ему первому пришла в голову идея разбить вазу. Глядя на черепки, он уже не верил, что в эти бледные, мёртвые фарфоровые льдинки можно заново вдохнуть живую душу. И вот теперь они лежали перед ним на той самой полотняной тряпице, и в них брезжила, нет, не жизнь, а только слабая надежда.

– Она дождалась Вас, и Вы должны теперь закончить эту историю. – Старик продолжал играть.

– Но, как? Как они… она оказалась здесь? – Вернан от волнения и сам скрипел как клавесин.

– Неужели Вы считаете своё появление здесь менее удивительным? – Старик открыл глаза и повернулся к нему.

В его взгляде и улыбке теперь не осталось ничего, чтобы не относилось к тихой и спокойной мудрости.

– Вы можете забрать её и попытаться склеить.

– Но… я…

– Я дам Вам специальный клей, это очень хорошее средство, им можно склеить любую вещь, но одного клея недостаточно, ибо, ни одна вещь никогда не равняется арифметической сумме своих частей. Остальное зависит только от Вас, уважаемый Вернан Вольти!

– Но ведь я не умею собирать разбитые вазы! – Вернан даже не удивился, когда услышал своё имя. Он был рад, что наконец-то смог отчётливо сформулировать свои естественные сомнения старику.

– Лет сорок назад, Вам это не казалось таким уж существенным. – С нескрываемым ехидством заметил Одуванчик.

– Да, но тогда я ведь был тогда молод и глуп! – Пытался оправдаться Вернан.

– Виноват, не совсем понял, теперь вы настаиваете на том, что постарели или поумнели? Старикашка даже приложил ладонь к уху, будто для того, чтобы лучше расслышать его ответ.

– Я не на чём, собственно, не настаиваю. – Вернан растерялся ещё больше. – Я просто хотел сказать, что неверно оценивал свои силы…

– Теперь понятно, – сказал Одуванчик, разворачиваясь к Вернану спиной и обращаясь к клавесину, – и постарел, и поглупел. – Клавесин видимо молчаливо с ним согласился.

– Что Вы хотите этим сказать? – Вернан даже слегка оскорбился, вспомнив про свой возраст.

– Что я хочу сказать? – Повторил за ним старикашка, и почесал за ухом. – А разве я хочу что-то сказать? Если бы я понял, что хочу что-то сказать, то уж наверняка бы промолчал! А раз уж я говорю, то очевидно, что слова совершенно меня не слушаются, и сами срываются с моих губ – глупые сверчки! – Он стал отчаянно шлёпать себя ладошкой по тонким бесцветным губам.

Вернан почувствовал, как у него сильно задавило в висках. Одуванчика, похоже, снова охватил приступ безумия. Но тот вдруг внезапно перестал запихивать непослушных выскочек-сверчков обратно к себе в рот и сказал опять спокойно и без ехидства:

– Тогда Вы ошибались, дорогой Вернан, думая, что можете всё. Но теперь Вы ошибаетесь ещё больше, потому, что осуждаете себя за это.

Он шёл по вечернему городу, будто в каких-то странных сумерках, сотканных из фантазии и действительности, под низким серым небом, наплывающим на город со стороны залива, сжимая в руках старую полотняную тряпицу, завязанную в узелок, в котором, при каждом его шаге подрагивали и позвякивали белоснежные черепки. В кармане его куртки лежал тюбик с чудесным клеем. Если мне удастся тебя склеить, я тебя больше никому не отдам, думал он. «Я альфа и омега» – повторил он отчётливо вслух несколько раз, так, что попавшаяся ему навстречу немолодая парочка заспешила поскорее с ним разминуться. А если у меня не получится, то я буду пробовать снова и снова. Потому, что надежда не любит шумных дворцов и роскошных апартаментов, она поселяется в разбитых вазах, в которых дуют коридорные сквозняки и пустынные ветры, в которых слышится бой городских часов, приносящих с моря чьи-то ожившие давно забытые сны, и где всегда, в любое время низко-низко вокруг мерцают звёзды. Она живёт там, в разбитых вазах, пока мы не оставляем попыток склеить их, пока мы делаем то, что должны, не смотря на то, что вряд ли способны когда-нибудь сделать…

P. S. Жоли почувствовала, что замерзает и проснулась, обнаружив себя лежащей на полу в коридоре. Она приподнялась, опершись на руку, и огляделась, как только что проснувшийся ребёнок, который с каждым новым пробуждением удивлённо оглядывается, потому, что находит себя в совершенно новом и незнакомом мире. Чучела кенгуру нигде не было.

Content

Алексей Синицын
Искусство скуки

Contrapunkt № 1

Contrapunkt № 2

Contrapunkt № 3

Contrapunkt № 4

Contrapunkt № 5

Contrapunkt № 6

Contrapunkt № 7

Contrapunkt № 8

Contrapunkt № 9

Contrapunkt № 10

Contrapunkt № 11

Contrapunkt № 12

Contrapunct № 13