Алексей Синицын

Самоучитель Игры

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.

© Алексей Синицын, 2015

© ООО «Написано пером», 2015

Предисловие

Наконец-то я понял, почему Хемингуэй писал стоя! Говорят, становился рано утром за узенькую высокую конторку и писал, писал примерно до обеда, переминаясь с ноги на ногу. А после обеда занимался другими делами, разглядывал акул в Мексиканском заливе или шёл поболтать в свой любимый бар «El Floridita», где изрядно набирался за разговорами «Мохито» или «Дайкири».

Мысль оказалась такой простой и естественной, что, во-первых, не оставляла никаких сомнений в правильности моей догадки, а, во-вторых, как всегда в таких случаях бывает, породила напряжённые размышления на тему, как же я не додумался до этого раньше. Мне пришлось написать сборник рассказов и два забавных в своей глубокомысленности романа, целых четырнадцать месяцев просидеть на стуле, выбивая неровную чечётку пальцами на заляпанной кофейными пятнами клавиатуре, отращивая живот и увеличивая второй подбородок, чтобы вдруг, в одно утро, внезапно понять такую простую вещь. Вы ещё не догадались?

Это потому, что вам, скорее всего, никогда не доводилось ставить на ребро двухрублёвую монету сто раз подряд. Если нет, то попробуйте, рекомендую, будет интересно. Только уговор: всё по-честному! Что значит по-честному? Ну, как бы вам объяснить-то… Это значит, что, если вы решились потратить своё драгоценное время на такую глупость, то вы должны поставить монету на ребро именно 100 раз – не 19, не 57, не 83 раза, а именно 100 раз подряд. Не вздумайте бросить на полпути! Кстати, что вы скажете о числах выбранных мной наугад? Если вы не готовы идти до конца, то лучше и вовсе не начинать дела, и так во всём.

Знаю, знаю, о чём вы сейчас подумали. Ну, допустим, поставлю я на ребро эту твою двухрублёвую монету, и что мне с того будет? Послушайте, во-первых, мою монету я вам не отдам. Для предлагаемого эксперимента вам нужно обзавестись своей, благо, что это весьма не трудно. Во-вторых, если я вам скажу, что будет, то зачем же тогда вам самим это делать, если результат заранее известен? Люди часто хотят знать заранее, наперёд. Это знание всегда надёжно охраняет нас от тех открытий, которые могут стать нашим достоянием только в результате личного выполнения определённого необходимого количества действий. Я разве не говорил, что мне пришлось 14 месяцев сидеть на стуле, чтобы разгадать загадку Хемингуэя?! И, к тому же, я уже сказал, что по крайней мере, будет интересно (не сразу, примерно, после 78-ой монеты). Разве этого вам мало?

Да, и ещё одно. Меня никто и никогда не спрашивал, как написать бестселлер. Всех спрашивают, а меня нет. Хотя, признаюсь, я бы мог высказать пару оригинальных соображений на этот счёт. Но больше всего в этом вопросе меня забавляет то, что люди рассматривают бестселлеры, как сугубо технологические продукты. Делай то-то и то-то и добьёшься успеха. Ведь успеха может добиться каждый, разве не так? Что-то я не слышал, чтобы кто-нибудь интересовался тем, как написать «Братьев Карамазовых» или «Библию». А тут почитал Бориса Акунина. Может так, как он, то есть хорошо, написать специальная компьютерная программа? Может! Джоан Роулинг? Думаю, пока что – нет! Курт Воннегут? Никогда!

Ну так вот, отвечаю, в смысле высказываюсь по поводу бестселлера. Здесь совершенно очевидно, просматриваются два пути. Первый – для того, чтобы написать бестселлер нужно его писать. Тогда рано или поздно вы его допишете до конца. Если же вы пишете что-то другое, то и в конце концов бестселлера у вас не получится. По-моему, вполне себе логично.

Второй – вам должен присниться белый кролик! Как, как? Вот так! Должен, и всё тут! Возможно, вам придётся засыпать следующие четырнадцать месяцев с мыслями о нём. Может быть, больше, а может, и меньше, этого я точно сказать не могу. Почитайте книжки по технике сновидения, говорят, помогает. Для того, чтобы написать одну книгу, нужно прочитать хотя бы одну книгу. С этим, надеюсь, вы не будете спорить?

Лично я думаю о кролике всего лишь две недели, поэтому о результатах говорить пока рано. Но я не теряю надежды. Засыпаю и представляю себе его глуповатые красные от большого количества выпитого накануне «Мохито» и «Дайкири» глазки, его пушистую белоснежную шёрстку, а ещё его фокуснический цилиндр и дирижёрский фрак. Таким он, естественным и немного развязанным, я верю, когда-нибудь предстанет передо мной. А если это когда-нибудь произойдёт (мне почему-то кажется, что лично для меня было бы целесообразнее сосредоточиться на кролике, нежели заниматься непосредственным написанием бестселлера), то я обязательно вам об этом расскажу, обещаю. А пока ничего такого со мной не случилось, приходится интересоваться всякой экзотической ерундой, вроде истории Гонконга, на всякий случай, чтобы было о чём поговорить с белым кроликом, если он соблаговолит ненароком завернуть в мои беспокойные сны. Тем более, что в истории Гонконга имеется множество любопытных фактов, один из которых особенно привлёк моё праздное внимание. И об этом я могу рассказать вам прямо сейчас.

Слушайте.

Исторический дивертисмент

Картина Дж. Платта «Подписание Нанкинского договора на борту корабля «Корнуэллс»» источает удивительное спокойствие и, я бы даже сказал, всеобщее умиротворение. Глядишь на неё и думаешь, что перед тобой не представители враждующих сторон, жестоко ненавидевшие и убивавшие друг друга, а члены правления какого-нибудь англо-китайского благотворительного общества, целью которого является безвозмездное обеспечение сахарным сиропом всех нуждающихся.

В довольно просторной офицерской кают-компании за круглым столом, покрытым древесного цвета скатертью, сидит сэр Генри Поттингер. Не Гарри Поттер, конечно, но тоже почти что волшебник – уполномоченный Британского правительства, ловко контролирующий всю торговлю опиумом на юго-восточном побережье Китая. Вместе с ним за столом восседают два радостных сумасшедших Ленина времён первых съездов РСДРП. Один в синем, а другой в красном долгополом китайском одеянии. Это – Ци Инь и И Ли Бо, цинские аристократы от имени императора приложившие руку к подписанию кабального договора. Четвёртый человек за столом – это какой-то китайский чиновник или переводчик с невероятно алыми губами и в характерном зонтичном головном уборе. Но, думаю, он – фигура случайная. На переднем плане картины, на синем ковре, у ног сидящих на стульях морских офицеров Британского Королевского флота уютно расположилась вислоухая собака неизвестной мне породы с подозрительно длинным и пушистым, прямо-таки кошачьим хвостом. Возможно, это первый в мире котопёс! Котопёс явно не читал условий Нанкинского договора. А если бы он в него заглянул, то обнаружил бы, что китайский император уступал остров Сянган, – так уж вышло, – Британской Короне в вечное пользование. На заднем плане виднеется какой-то туманный парусник бороздящий устье Янцзы. Ещё среди стоящих офицеров я разглядел трёх Пушкиных, одного Лермонтова и одного Грибоедова. Есть там и Александр I – Самодержец Всероссийский и атаман Донского казачьего войска Матвей Платов. Но всё это к дальнейшему повествованию никак, увы, не относится.

К дальнейшему повествованию относится лишь то, что с 29 августа 1842 года, с момента подписания Нанкинского договора начинается собственная история британского Гонконга, города, в котором начнут разворачиваться события моего романа. А пока, ещё немного предваряющей исторической хронологии.

В том же 1842 году в Гонконге обосновалось Американское баптистское общество зарубежных миссионеров. Быстро сработали, ничего не скажешь!

1853 год: В Гонконге построено большое здание местной масонской ложи, где регулярно с того же года стали проводиться, так называемые, «масонские балы». (Баптисты, однако, быстрее!)

1868 год: Консорция «Джардин, Матисон энд Компани» поглощает компанию «Гонконг Фаэр Иншуранс», специализирующуюся на страховании от пожаров. В Гонконге начинает выходить журнал «Чайнс Мэгезин» и газета «Сны Британского льва».

1869 год: все полицейские участки Гонконга оснащены телеграфом. Численность личного состава британской колониальной полиции составляет 598 человек, из которых 377 человек – индийцы, а 132 – китайцы. Количество европеоидных полицейских совсем не много, посчитайте сами.

1871 год: По настоянию Лондона издаётся распоряжение губернатора Колонии об отмене лицензирования игорного бизнеса. Весь игорный бизнес Гонконга уходит в подполье. При этом плата за лицензию на содержание опиекурилен, составляет 10 мексиканских долларов. (Да, да, я ничего не перепутал – мексиканских!) Лицензия на торговлю опием стоит 20 долларов, а на производство – 30 долларов.

1874 год: чудовищной силы тайфун в гавани Гонконга полностью уничтожил 35 кораблей. В городе разрушены сотни домов. Более 2000 человек погибли. Несколько сотен пропали без вести.

1876 год: «Джардин, Матисон энд Компани» основала сахарную фабрику «Чайн шугар Рефайнинг».

1877 год: губернатор Джон Поуп-Хеннесси открыл для китайских жителей центральный район Гонконга, ранее остававшийся для них недоступным.

1894 год: по городу проносится эпидемия чумы. Около 2,5 тысячи умерших. Английские власти в целях дезинфекции сносят и сжигают несколько бедных китайских кварталов. Газета «Сны Британского льва» в разделе происшествий (здесь, внимание!) сообщает об исчезновении некоего императорского поданного, господина Ли Хун Вея, известного в городе, как Ся Бо: «великого и искусного мастера выигрывать в различные добропорядочные игры». (Мы помним, что азартные, то есть «недобропорядочные» игры уже 13 лет в Гонконге вне закона). Далее сообщается, что в квартале Устриц, где жил Ся Бо никакой дезинфекции не проводилось, но тем не менее там тоже возник пожар, по одной версии из-за неосторожного обращения с самоваром, завезённым в 1857 году графом Ефимом Путятиным, прибывшим в Гонконг на пароходе «Америка». Полиция ведёт расследование.

Журналистская версия о причине возникновения пожара лично у меня вызвала улыбку. Скорее всего, огненное пламя под действием ветра перекинулось в квартал Устриц из тех кварталов, в которых Британскими властями проводилась противочумная дезинфекция. Но возможно… Я ещё вернусь к этому происшествию и, в особенности, к загадочному исчезновению господина Ли Хун Вея известного в городе под именем Ся Бо на страницах моего романа. А пока пойдём дальше.

1895 год: население Гонконга составляет 240 тысяч человек.

1898 год: «Джардин, Матисон энд Компани» и «Гонконг-Шанхайская банковская корпорация» создали «Британско-Китайскую корпорацию», которая получила право денежной эмиссии в Гонконге.

1899 год: Сунь Ятсен создаёт в Гонконге Младокитайский союз – Синьханьхуэй, который тесно сотрудничает с обществом Саньхэхуэй, попросту говоря, с «Триадой».

30 июля 1904 года: заработал Гонконгский трамвай.

1908, 1915 и 1919 годы: бойкот японских товаров, массовые антияпонские выступления и погромы японских магазинов в квартале Веньцзы.

1912 год: в ноябре-декабре над Гонконгом совершает демонстрационные полёты на аэроплане русский лётчик Кузьминский.

1914 год: Ассоциация биржевых маклеров создаёт Гонконгскую фондовую биржу.

1918 год: через Гонконг проследовал адмирал Колчак. (Интересно, в каком направлении?).

1936 год: аэропорт Кайтак стал принимать гражданские самолёты.

1937 год: Гонконг принимает беженцев из Чжоу. Из Шанхая в Гонконг от японской оккупации бежит Ду Юэшен – лидер шанхайского преступного мира, который в Гонконге начинает заведовать, – ну надо же! – местным отделением китайского Красного Креста, а заодно и валютными операциями гоминдановских правительственных учреждений в Колонии. Вот, это уже понятно.

1941 год: выясняется, что компрадор «Гонконг-Шанхайской банковской корпорации» Чэнь Лянбо – японский шпион. Предатель взят под стражу.

25 декабря 1941 года: Гонконг полностью оккупирован японскими войсками. Две дивизии генерал-лейтенанта Такаси Сакаи, потеряв около 3 тысяч человек убитыми на переправе, входят в город…

Глава первая. Кто первый скажет: «сто»

На перекрёстке Натан-роуд с Шанхайским шоссе Ричарда едва не сбил чёрный «Паккард». Повезло, еле успел увернуться. Паккард, притормаживая и уходя от столкновения, взвизгнул, обдал его серой жижистой грязью, качнулся на рессорах, оставляя кривые следы протекторов на мостовой, и прибавил газу. Из машины на ходу высунулась бритая ушастая, без шеи голова японца. Японец страшно скривил лицо и что-то злобно выкрикнул, какое-то ругательство или проклятие, Ричард толком не разобрал.

Репортёр с нескрываемым сожалением посмотрел на свой серый твидовый костюм-тройку. Только сегодня утром он прибыл в Гонконг из Иокогамы, где два года проработал специальным корреспондентом «Associated Press». Двух лет вполне достаточно, даже слишком, чтобы убедиться, японцы – народец злобный и коварный, созданный самим дьяволом по своему образу и подобию. И что теперь? Стоило ли ему на американском эсминце «Коннектикут» в шестибальный шторм болтаться трое суток в Грязно-Китайском море, заблёвывая жестяной таз в крошечной, затхлой каюте, чтобы теперь прибыв в Британскую колонию снова иметь неприятности от этих вездесущих, как термиты, вонючих япошек?!

Восемь месяцев назад в Иокогаме ему чуть не проломили голову всего лишь за то, что он не снял своей безупречной, с большим искусством заломленной шляпы при упоминании венценосного придурка Хирохито. Ну, если уж на то пошло, то высказался Ричард по поводу Императора, мягко говоря, не лестно, вставил в свой спич парочку исконно русских слов, думал, никто не поймёт, да и был, честно говоря, в сильном подпитии. Если бы не американский консул мистер Гринсфилд… Да, что там говорить, вспоминать не хочется.

Вообще-то, прадед Ричарда был русским, из тех отчаянных голов, которые 11 сентября 1812 года вместе с купцом Иваном Кусковым основали Форт-Росс – самое южное русское поселение в Северной Америке. До вынужденной продажи этой чудной промысловой колонии в 1841 году прадед не дожил. Но оставил после себя сына прижитого с молодой алеуткой. Это и был дед Ричарда, который, в свою очередь, плевать хотел на решение Александра II уступить Американским Соединённым Штатам Аляску за 7 200 000 долларов. Ему-то, деду, что с этого выходило?! Вот он и направил всю свою первопроходческую энергию, доставшуюся в наследство от отца на поиски компенсации морального ущерба в золоторудных недрах полуострова. Труды деда не пропали даром, потому что отец Ричарда родился уже в богатом квартале Сан-Франциско, в семье преуспевающего владельца небольшой промысловой флотилии, приносящей доход каланьим мехом, китовым усом да тюленьим жиром. Если бы не Великая Депрессия… Да что там говорить, об этом вообще даже думать не хочется.

Он ещё раз взглянул на свои заляпанные грязными пятнами брюки. Нет, в таком виде на новом месте работы показываться было определённо невозможно. Ему ли, репортёру, не знать, что производимому тобой первому впечатлению не существует решительно никаких оправданий. Сколько раз именно это первое впечатление от собеседника, замеченная им какая-нибудь маленькая небрежность туалета, не укрывшаяся от профессионального взгляда крохотная деталь обстановки, давали повод и вдохновение его едкому журналистскому сарказму. «Помните! – любил говаривать его американский босс, громко сморкаясь в свой клетчатый носовой платок. – То, что генерал Ли капитулировал после битвы при Аппоматтоксе – это была, конечно, новость. Но, если бы он, признав своё поражение, сбрил бороду и надел чистые кальсоны – это была бы сенсация!».

Нужно переодеться и что-нибудь выпить, подумал Ричард. Есть после морского путешествия совсем не хотелось, а вот выпить – это можно, крепкое горячительное сразу придало бы ему сил. Американец увидел в витрине дорогого еврейского ателье своё серо-зелёное изнурённое беспрестанной трёхдневной качкой лицо. «Потрепало тебя, парень – процедил он сквозь зубы, проводя рукой по небритому подбородку, и поправляя съехавший на бок галстук. – Да, выпить теперь, в самом деле, просто необходимо. А там, глядишь, и аппетит появится. И потом, разве не говорил кто-то мудрый, – успокаивал он себя, уныло шлёпая по Натан-роуд в сторону центра города, – что, когда опаздываешь, тем более не следует торопиться? Откуда мистеру Пикфорду знать в точности, когда я прибыл? Да, так и есть: ”Опаздывая, замедли шаг“». – Ричард привык вспоминать кем-то давным-давно сказанные слова в виде приходящего в его родное агентство телетайпного сообщения. Приободряемый мудрым изречением корреспондент зашагал быстрее, присматриваясь к вывескам заведений, маячившим впереди по ходу движения.

– Проходите, проходите, сэр. Добро пожаловать. Не сомневаюсь, что Вам у нас понравится, – китаец в расшитом бутафорским золотом лиловом сюртуке, в парике с буклями и в ситцевых чулках над башмаками с пряжками улыбался Ричарду одним только напудренным лицом. Между тем, его хитрые узкие глазёнки-семечки торопливо шныряли, будто обыскивали корреспондента с ног до головы.

«Это что за Пекинская опера?» – с брезгливостью подумал американец, но войти внутрь не отказался.

– Проходите, располагайтесь, всё, что Вашей душе угодно, – подбадривал его швейцар-клоун, проводя вниз по ступенькам в прокуренный желтоватый полумрак.

Войдя в на удивление просторное помещение, скрывающее своих посетителей от посторонних глаз, много ниже уровня городских мостовых, Ричард огляделся. Швейцар, поклонившись ему, быстро исчез в дверном проёме, брякнув напоследок за его спиной деревянными висюльками. Не смотря на довольно ранний час в «Усталом Драконе», – так называлось заведение, – было немало посетителей.

Ричарду даже не удалось как следует рассмотреть всех присутствующих, потому что бармен за стойкой, едва он оказался в зале, тут же приветливо закивал ему головой, приглашая гостеприимными жестами подойти поближе. Молоденькая хрупкая официантка-китаянка в традиционной долгополой одежде провожала молодую влюблённую парочку. Американец, не дожидаясь пока столкнётся с парочкой возле выхода, решительно направился к барной стойке.

– Осень, осень рады Вас, – поприветствовал его бармен, походивший скорее на старинного благодушного продавца жэнь-шэня, чем на проводника в мир запретных наслаждений и порока.

В том, что в заведении имеется «всё, что душе угодно», Ричард не сомневался, заметив другой выход на противоположной стороне зала, который уводил в длинный потаённый коридор с мягким изумрудным сиянием. Он был заранее наслышан о здешних экзотических прелестях.

– Сто господина зелает, а? – весело осведомился бармен, присматриваясь к новому посетителю. – Висё с-делаем.

– Для начала налей-ка мне, дружище, виски, – репортёр вальяжно расположился за стойкой, бросив возле себя небрежно шляпу.

Бармен даже не шелохнулся, продолжая с тихим любопытством рассматривать незнакомца и в такт своим мыслям кивать головой.

– Я попросил виски, приятель, – повторил Ричард чуть громче.

Американец подумал, что старик его просто не понял, хотя он и выразился вполне определённо.

– Виски, ю андестенд ми? – он показал на свою грудь пальцем.

Тот разряженный китаец, что встретил его наверху, говорил по-английски как заправский лорд, а с этим, похоже, ему придётся объясняться кое-как, при помощи языка жестов. И какого чёрта его здесь держат?

Вместо ответа бармен достал откуда-то из-под прилавка табличку на подставке, похожую на те, что в дешёвых отелях извещают об отсутствии свободных мест, и поставил её перед Ричардом. На табличке крупными печатными буквами было выведено:

«Кто первый скажет «сто», получает двойной виски за счёт заведения».

– Это что ещё за хрень? – репортёр выразился грубовато, на американский манер, забыв, что старик и без того, похоже, его едва понимает.

Но бармен всё прекрасно поня, и к немалому изумлению Ричарда вдруг заговорил с ним так, как будто всю жизнь прожил на своём ранчо в Техасе, лишь изредка наведываясь по неотложным делам в Даллас. Его выпадающее, ретрофлексное [r] звучало безупречно:

– Сэр, – сказал бармен, – я прекрасно Вас понял, и буду очень рад, если Вы не откажетесь сыграть с заведением «Усталый дракон» в старинную и благородную игру «Кто первый скажет: «сто»». На кону двойная порция виски, сэр, – бармен широко, насколько это позволял его небольшой рот, улыбнулся.

Ричард снова осмотрел зал. На их разговор, кажется, никто не обратил внимания.

– Послушай, – он усмехнулся, – ты предлагаешь мне сыграть с тобой в ту самую игру, в которой соперники попеременно прибавляют к некоторому числу от одного до десяти, другие числа от единицы до десяти, и в которой побеждает тот, кто первый сможет таким образом добраться до ста, так? – Ричард мысленно похвалили себя за то, как коротко и ясно он сумел сформулировать правила игры.

– Именно так, сэр! – старик был явно доволен, что его правильно поняли.

Корреспондент снова засмеялся, припоминая, как нужно правильно играть в эту глупую детскую игру.

– А если я проиграю? – он сделал вид, что напуган такой перспективой и даже шутливо поднял руки вверх.

Старик повернул табличку на подставке к себе, чтобы ещё раз на неё взглянуть.

– Здесь об этом ничего не сказано, сэр. Здесь говорится только о победителе! – старик-бармен опять повернул табличку надписью к гостю.

Ричарду понравился его ответ, это тоже прозвучало очень по-американски – проигравший не в счёт! Но ему нужно было ещё немного времени, чтобы вспомнить, в чём заключается победная стратегия. А может старик его просто-напросто дурачит? Как он только что ловко прикидывался, будто ни хрена не волочёт в английском! С этими азиатами нужно держать ухо востро.

– Послушай, приятель. – Ричард начал издалека, теребя пальцами свою отдыхавшую на барной стойке шляпу. – Это ведь не очень сложная игра, так ведь? – он посмотрел на старика, тот внимательно его слушал. – Рано или поздно любой человек, если он, конечно, не полный идиот поймёт, в чём заключается весь фокус. Но тогда заведению придётся разориться на одном «Джонни Уокере». Верно?

Американец ждал, пока бармен что-нибудь ответит, но тот по-прежнему только приветливо улыбался и молчал.

– Ну, хорошо! – сдался Ричард. – По рукам!

Ему не хотелось выглядеть ковбоем, отказавшимся от родео, да к тому же, сующим нос в чужие дела. А всё потому, что его профессия слишком часто требовала от него именно совать нос в чужие дела. И потом, что он теряет? В конце концов, это всего лишь детская забава, и он, наверняка, если что, сможет отыграться. «Всё решает последний ход, тот, который позволит сказать «сто» и сорвать куш. Вот пусть старик и называет число первым, а по ходу игры я уж соображу, что к чему, – рассуждал про себя репортёр. Если же он будет настаивать, чтобы первый ход сделал я, тогда всё сразу станет понятно, и во второй раз старику больше не удастся обвести меня вокруг пальца. Придётся «Дракону» раскошелиться. Работа с информацией – моя профессия!» Ричард с шумом выдохнул и предложил церемонным разворотом ладони назвать бармену первое число.

Однако старик не спешил начать игру. Сначала он, молча налил двойную порцию «Джонни Уокера» в мерный цилиндрический сосуд, потом завинтил бутылку и продемонстрировал сосуд Ричарду, подняв его на уровень глаз в свете плоского, похожего на соломенную шляпку абажура – всё точно, до капельки. Корреспондент согласно кивнул. Затем старик вылил виски в обычный стакан с толстым вогнутым днищем и бросил туда два кубика льда, предварительно также получив на это молчаливое согласие Ричарда. Теперь всё было готово. Китаец стоял перед американцем, уперев руки в барную стойку. Стакан со светло-коричневой жидкостью на барной стойке замер в ожидании победителя. Ричард снова дал старику понять, что он намерен предоставить ему право первого хода.

– Один! – начал китаец и для убедительности поднял перед репортёром указательный палец.

– Два! – отпарировал американец, заметив, что у него начало пересыхать во рту. «Спокойствие, главное спокойствие».

– Двенадцать, – бармен оставался совершенно невозмутимым.

– Тринадцать, – Ричард явно осторожничал и решил пока прибавлять совсем понемногу, по единичке.

– Двадцать три…

«Старик сыплет десятками, а что дальше?»

– Сорок три! – репортёр решил проверить, как бармен отреагирует, если попробовать перехватить у него инициативу и, что называется, бить его тем же самым оружием.

– Сорок пять.

«Хм, почему 45, откуда 45? Он совсем не растерялся. В чём же состоит его план?». Ричард начинал нервничать.

– Сорок восемь, – американец выпалил наугад.

– Пятьдесят шесть, – бармен скосил глаза на стакан.

«Пытается незаметно выбить меня из колеи. Ну нет, так просто меня не проведёшь».

– Шестьдесят четыре.

– Шестьдесят семь.

– Семьдесят семь! – («Эх, будь, что будет!»).

– Семьдесят восемь!

Чему он, чёрт возьми, радуется? Он явно торжествует, но ведь ещё только 78! До Ричарда стало медленно доходить. Какое бы число он сейчас не назвал, следующим ходом старика будет – 89. Но с 89 до ста он, Ричард, дотянуть не сможет, максимум до 99. А вот после этого старик непременно скажет «сто». Даже если он прибавит к 89 только единичку, хитрый старик сможет сказать «сто». «Я проиграл…».

– Похоже, первый блин комом, – Ричард, усмехнувшись, признал своё поражение.

К его удивлению старик ловко подхватил стакан и, буркнув «Ваше здоровье» лихо, в один присест засадил всё его содержимое и тут же снова расплылся в блаженной улыбке, как ни в чём не бывало.

– Господина, исцо, однако, играть нада.

Чудной китайский старик снова начал валять дурака, издевательски коверкая английские слова. «Вот гнида!» – со злостью подумал Ричард. Но вместо этого наскоро оскалил зубы и сказал:

– Джасте момент. Салфеточку можно? – и, не дожидаясь ответа, вытянул из-под руки бармена пару бумажных салфеток.[1]

– Сейчас, сейчас, один момент!

Ричард торопливо приземлился за ближайший от барной стойки свободный столик. Прямо напротив него сидел осанистый седовласый господин, с которым он на пару секунд случайно встретился взглядом. Большая голова на толстой, короткой шее, внимательные, цвета подтаявшего весеннего льда, слегка сощуренные глаза, волевой подбородок, массивные кулаки. Всё это выдавало в седовласом господине напротив либо бывшего полицейского, либо бывшего бандита. «Для профессионального боксёра он слишком умён и скрытен». Ричарду показалось, что седовласый господин, как будто бы даже подтвердил правильность его выводов лёгким кивком головы. Кажется, он тоже потягивает «Джонни Уокера»… Американец достал из внутреннего кармана пиджака новомодную, только-только, благодаря Ласло Биро, распространившуюся в журналистской среде шариковую ручку, и озабоченно склонился над салфеткой.

Итак, что мы имеем? Будем рассуждать в обратном порядке. Если мне удастся предпоследним ходом назвать число 89, тогда, что бы дальше ни сказал китаец, моим последним словом будет: «сто»! Но для того, чтобы атаковать «форт-89», – Ричард начал рисовать число, спрятавшимся за могучими крепостными стенами, – мне нужно подойти к нему на расстояние 10 единиц. На бумажной салфетке появилась «пушка-79» на лафете, времён наполеоновских войн.

– Сэр что-нибудь желает?

Куколка официантка нарисовалась неожиданно, выскользнув из-за его плеча.

– Нет, нет, чуть позже, – отмахнулся Ричард.

– Да, конечно, понимаю, – девушка поклонилась и выразительно с одобрением посмотрела в сторону барной стойки.

Чего она понимает? Наверное, таких клоунов, как я у них каждый день пруд пруди. Ещё и отвлекла. На чём я остановился? Ах, да…

Так, всё же, на самом деле, очень просто. В обратном порядке это выглядит так: 89, 79, 69……. 19, 9! Я возьму первый ход и буду называть числа от 9 до 89, прибавляя каждый раз по десятке. Таким образом, 89 скажу именно я, а если старик захочет перехватить у меня инициативу, ну допустим, я скажу «9», а он, вместо меня назовёт: «19», тогда следующим моим ходом будет «29», и к восьмидесяти девяти я всё равно приду первым. Вот так-то!

Ричард торжествующе смял изрисованную салфетку, убрал шариковую ручку в карман пиджака и только теперь заметил, что, войдя в раж, забыл на барной стойке свою шляпу. Она по-прежнему лежала на прежнем месте, там, где он её и оставил.

– Чертовски хочется выпить! – репортёр вернулся к шляпе в предвкушении заслуженного вознаграждения за все неприятности последних дней.

– Оценя карашо! – одобрил старик и поспешил приготовить очередную двойную порцию виски со льдом.

– Только теперь начну я, – американец шутливо погрозил китаёзе пальцем.

– Да, да, господина, натинать, – с готовностью и без всяких возражений подтвердил тот.

– Девять!

Ричард первым же ходом решил сразить глумливого старикашку наповал. Пусть сразу поймёт, что я разгрыз этот орешек!

– Девятнадцать, – произнёс бармен на чистом техасском наречии.

– Двадцать девять, – сухость в горле снова напомнила Ричарду о себе.

– Тридцать девять.

«Есть! Старик заглотил наживку! Значит, моя стратегия верна!».

– Сорок девять.

– Пятьдесят девять.

– Шестьдесят девять.

– Семьдесят восемь.

В первую секунду Ричарду показалось, что он ослышался, что это слуховая галлюцинация. Старик сказал «семьдесят восемь» по-русски! Причём произнёс он это двузначное числительное в старинной манере, примерно так: «семьдисять восемь». Так говорил в его детстве отец, когда учил мальчика счёту на разноцветных буковых палочках.

– Вы говорите по-русски? – американец спросил не идеально чисто, с лёгким акцентом.

Вместо ответа старик опрокинул виски из второго призового стакана, вытер тыльной стороной ладони рот и мечтательно констатировал: «Хорошо пошла, зараза!».

«Семьдисять восемь», «семьдисять восемь»… Ну да, всё правильно, чтобы ни сказал сейчас Ричард, за барменом оставалось право, произнести «89», значит любой следующий ход Ричарда, после восьмидесяти девяти, неминуемо обрекает его на новое поражение. Но как же так, почему?! Выходит, что ключевым числом в игре было даже не 89, а 78! Но, ведь и оно может легко оказаться также зависимым от каких-то меньших чисел. Получается, что для выигрыша нужно знать некоторую магическую последовательность, а состязание – это так, для виду…

– Русика? Господина тозе говорить русика? Русика карашо!

Ричарду окончательно надоело терпеть шутовство старика-бармена, и он с мрачным видом вернулся за столик, чтобы иметь дело теперь только с молодой и очаровательной официанткой. Свою шляпу он на этот раз прихватить не забыл. «Да что они здесь в Гонконге все с ума посходили что ли?» – думал раздосадованный репортёр. Один узкоглазый чуть не задавил его, нёсся, как будто опаздывал на собственные похороны, другой паясничает, да ещё игры какие-то дурацкие предлагает. Ричард даже хотел было совсем убраться из «Усталого Дракона», но из-за его плеча вновь незаметно материализовалась миниатюрная китаянка. Она шепнула ему на ухо:

– Двенадцать.

– Простите? – американец от неожиданности вздрогнул.

– Потом – двадцать три, потом – тридцать четыре, потом – сорок пять, и так далее до восьмидесяти девяти.

– Но…

– Но, сначала, нужно сказать: «один», – всё это китаянка говорила ему, почти шёпотом. А потом раскрыла перед Ричардом меню и тут же скрылась в сигаретном дыму, как маленькая расписная джонка в тумане гонконгской бухты.

«Значит, всё-таки выигрывает первый, если только сумеет назвать всю выигрышную последовательность чисел. Я говорю: «один», и следующим моим ходом будет: «двенадцать», и так далее, вплоть до восьмидесяти девяти. Если же я скажу «два», то «двенадцать» первым скажет старик, и я уже никогда не попаду в ритм нужной последовательности, он на каждом шагу будет меня обставлять. Хм, забавно…»

– Один.

Ричарду снова показалось, что он ослышался. Осанистый седовласый господин напротив, допив свой «Джонни Уокер» громко сказал бармену: «один».

– Убит! – китаец двумя руками картинно схватился за сердце.

А потом стал сосредоточенно готовить седовласому господину, положенный ему двойной виски от проигравшего Дракона.

– Это – то, что я думаю? – спросил американец, указывая седовласому господину в сторону барной стойки.

– Именно, – осанистый джентльмен неторопливо свернул утреннюю «Дейли Пресс», вытащил изо рта толстенную сигару и пригласил Ричарда пересесть к нему за столик.

– Ричард Воскобойникофф.

– Джозеф Кроуз.

Господин основательно пожал тонкую, «пишущую» кисть репортёра своей медвежьей лапой.

– Только сегодня прибыли в Гонконг?

– Да, сбежал от японцев, из Иокогамы, – усмехнулся Ричард.

– Скоро от них не спрячешься даже в Австралии, тем более, здесь в Гонконге.

– Вы полагаете, они пойдут на открытый конфликт с Британией и с Соединёнными Штатами?

Ричард, в силу своей профессии, считал себя вполне осведомлённым для того, чтобы заглядывать в ближайшее будущее крупнейших держав и делать политические прогнозы.

– Британия и Соединённые Штаты, – чётко повторил Кроуз и презрительно хмыкнул. – Японцы уже лезут в Россию. И это не смотря на то, что им здорово дали по зубам в прошлом году. Вот, полюбуйтесь, – он снова развернул газету, – третья попытка за этот месяц подчинить себе высоту Номон-Хан-Бурд-Обо, и, кстати, успешная: они заняли две погранзаставы. Монголы были вынуждены отойти на целых шесть километров вглубь территории.

Ричард мельком заглянул в газету. Ему ли не знать о том, что происходило в последнее время на границах внутренней Монголии? Хотя в его Редакции было принято считать, что нанкинское правительство, продавшееся японцам, будет бороться с ними гораздо эффективнее, чем народная революционная армия Чан Кайши.

– Только коммунисты способны противостоять в Азии самураям. Разве не понятно? И те, и другие – сумасшедшие фанатики. Все остальные будут сидеть на своих денежных мешках и трястись, разумно стараясь задобрить японского Зверя костистым рагу из бедных китайских провинций. А ему нужно кровавое парное мясо! Много мяса и много золота! Что, разве у Британской Короны не было своих интересов в Шанхае? – Вопрос был явно риторическим. – Всего через четыре месяца после начала военной операции солдаты генерала Мацуи уже набивали свои карманы акциями английских и американских компаний, насилуя жён и дочерей их прежних владельцев. А теперь японцы приглашают в Шанхай евреев из Германии, как Вы полагаете, для чего? Но, не будь я Джозефом Кроузом, если коммунисты позволят захватить япошкам, хотя бы свой вшивый Владивосток!

Кроуз вновь вставил свою толстенную сигару в рот, а Ричард изобразил на своём лице выражение, означающее, что мысль его нового знакомого, безусловно, любопытна, хотя и спорна.

– Ах, да. Вы же ещё ничего не выпили, – спохватился Джозеф Кроуз. – паршивая забегаловка! Ну-ка давайте надерём задницу вон тому китайскому паяцу, – он ткнул сигарой в сторону барной стойки.

– Вы, очевидно, часто здесь бываете? По-моему, он прекрасно Вас знает. А Вы, похоже, прекрасно знаете, как получить бесплатный виски за счёт этой идиотской наливайки, я имею в виду заведение, – поделился Ричард своими наблюдениями.

– Заведение, и в самом деле, очень странное. Сегодня здесь собираются в основном игроки в бридж и покер, да ещё полулегальные контрабандисты. А с недавних пор сюда стали захаживать ребята Ду Юэшена, чтобы поразвлечься с местными элитными шлюхами. – Кроуз поправил золотой перстень на своём внушительном мизинце. – А вот лет 40–45 назад всё было совсем иначе. В «Усталом Драконе» можно было послушать пламенные речи этого горлопана Сунь Ятсена. Да что там Сунь Ятсен?! Сюда приходили посмотреть на самого Ся Бо!

Кто такой Сунь Ятсен, Ричард прекрасно знал. А вот что за важная птица Ся Бо? Это ему было неизвестно.

– Раньше заведение принадлежало, откровенно говоря, тайному обществу Саньхэхуэй, попросту говоря, одной из Триад. Бандиты всегда сотрудничают с революционерами, а революционеры с бандитами. Их всегда друг к другу тянет…

– А теперь, кому принадлежит «Усталый Дракон»? – перебил американец.

– А теперь мне! – Джозеф Кроуз от души расхохотался.

– Неужели! – Ричард был немного озадачен. Он не слишком-то хорошо минуту назад отзывался о собственности мистера Кроуза. – Что, без дураков?

– Как без дураков? Со всеми дураками в придачу! – нынешний хозяин от своего каламбура залился ещё сильней и раскатистей, не обращая ни малейшего внимания на посетителей. Впрочем, и посетители не обратили на него никакого внимания, наверное, привыкли. Только две китайские красотки, обе с длинными чёрными волосами и в европейских платьях томно посмотрели в их сторону.

Ричарду тоже стало впервые за сегодняшний день весело.

– Ладно, «утка по-пекински» с меня, угощаю, – расщедрился хозяин. – А виски, Вы, мистер Воскобойникофф, должны честно выиграть у Сянь Пина.

«Ага, Сянь Пин – это сатирик-бармен, – догадался репортёр. – Ну, держись, сейчас я тебе задам!» – Ричард в третий раз направился к барной стойке, недобро пожёвывая губами. А через минуту вернулся за столик к Кроузу довольный, с двойным «Джонни Уокером». (Китаец, как всегда дурачился и упорно делал вид, что проиграл только по недоразумению, так как отвлекался на протирку бокалов).

Привожу пример этой гроссмейстерски разыгранной партии:

Ричард: 1, 12, 23, 34, 45, 56, 67, 78!

Сянь Пин: 2,14, 26, 38, 49, 60, 68, («чёрные» сдались).

– Ну, что ж, поздравляю! – радушно поприветствовал его Джозеф Кроуз. – Теперь, самое время выпить за знакомство, а Цы Си скоро принесёт нашу утку.

– Как Вы сказали, Цы Си? – репортёр присел за столик.

Кто же не знал, что именно так звали коварную и жестокую китайскую императрицу-самозванку, полвека сумасбродно правившую Китаем?

– Да, девчонку официантку я назвал так, когда спас её от виселицы. В 14 лет она отравила крысиным ядом брата своего отчима, а самому отчиму во сне перерезала горло и отрезала яйца опасной бритвой.

– Та милая девушка?! – опешил Ричард.

– Именно. – (Репортёр заметил, что хозяин «Дракона» любит говорить «именно»). – Та самая, что подсказала тебе, как обыграть Сянь Пина.

«Значит, он всё слышал…»

– Она умная девчонка, схватывает всё на лету. И очень мне преданна. Между прочим, чемпионка Гонконга по шахматам среди женщин! – похвастался Кроуз.

– Кто бы мог подумать! Охренеть!

Гонконг не переставал удивлять американца своими жителями.

– Она бы могла достичь большего, если бы мне удалось отучить её от курения опиума и неконтролируемого стихосложения.

– Неконтролируемого стихосложения? Как это?

– Да, она может прямо во время обдумывания позиции на шахматной доске вдруг начать, ни с того, ни с сего сочинять лирические стихи. Сентиментальна, как жирафа. Если ей вовремя не напомнить, она попадёт в жуткий цейтнот и может проиграть.

– В самом деле, удивительная девушка, – задумчиво проговорил Ричард.

Двойной «Джонни Уокер» на голодный желудок быстро ударил в голову и привёл все мышцы в приятное расслабление.

– Каким же ветром к нам? – поинтересовался Кроуз, снова хитро сощурившись и внимательно всматриваясь в американца.

– О, я обычный русский шпион, провалившийся в Иокогаме и переброшенный теперь в Гонконг, – Ричард и сам не понял, зачем отпустил эту глупую шутку.

– Похоже на правду. – Ничуть не смутился Кроуз. – В том смысле, что в Гонконге полным-полно самых разных засветившихся резидентов. Этакий разведотстойник. Но, скоро японцы будут и здесь, – он снова отправил в рот сигару.

– Как скоро, Вы полагаете?

– Это зависит от развития событий в Европе. Думаю, падение Гонконга случится не завтра, но точно в ближайшую пару-тройку лет.

– Вы меня успокоили, мистер Кроуз. Это значит, что у меня есть ещё примерно 2 года, чтобы вкусить всех прелестей жизни в свободном мире, отстукивая время от времени в «Центр» шифровки о ходе местных фортификационных работ, – он изобразил, как ключом выбивает радиограммы.

Ричард понял, что визит к своему новому шефу мистеру Пикфорду откладывается до завтра. Откуда Пикфорду знать, сколько ещё он мог бы проболтаться на «Коннектикуте» из-за шторма? Хорошо, что вообще остался жив, а не пошёл на корм рыбам. А этот случай с чуть не сбившем его «Паккардом»! Всё к одному – шторм, костюм, «Усталый Дракон», Джозеф Кроуз…

– Каждой собаке хочется доказать, что она не напрасно всё время лаяла, – философски заметил его новый знакомый и тут же сменил тему. – Как ты думаешь, сколько человек из десяти предпочитают немного поломать голову, чтобы выиграть бесплатный виски? Я не имею в виду постоянных клиентов, эти играют в другие игры, – он махнул рукой в сторону кучки китайцев шумно галдящих за картами.

– Хм, трудно сказать, – почесал затылок Ричард, – наверное, немного таких придурков, как я.

– Сколько? – повторил свой вопрос Кроуз.

– Ну, скажем, трое или четверо.

– Ни одного! – он медленно и важно откинулся на спинку кресла. – Из десяти – ни одного! Их всего четверо на сотню.

– Честно говоря, не ожидал. – Ричарду польстила такая статистика.

– Но и это ещё не всё, – продолжил Кроуз. – Выигрывает только один.

– А остальные?

– А остальные отказываются после одного или двух проигрышей, – хозяин «Дракона» щёлкнул дорогой позолочённой зажигалкой с фирменным вензелем.

– И о чём же это, по-вашему, говорит, мистер Кроуз?

– О том, что мало кто из людей любит играть, и ещё меньше тех, кто любит выигрывать.

– А как же процветающие игорные заведения, казино? – усомнился репортёр.

Ричард вспомнил, как четыре года назад просадил на Кубе двести долларов за рулеткой! В тысяча девятьсот тридцать первом, сказал один его приятель, ставший свидетелем проигрыша, за двести долларов можно было купить штат Арканзас. Странно, но его слова тогда Ричарда даже приободрили.

– В них играют эти самые четверо из ста, а выигрывает всё тот же единственный. Поверь мне, Рич, этого вполне достаточно для процветания, – Кроуз со знанием дела засмеялся, чуть подёргивая плечами. – Думаю, мы успеем выпить ещё до «утки по-пекински».

– Один.

– Один.

Сянь Пин скорчил недовольную мину и поставил на столик два двойных виски. Он тоже видел, как Цы Си подсказывала Ричарду, и, видимо, считал себя обманутым, ведь проигранные гостями заведения порции, должны были по праву достаться ему.

– Сянь Пин – уйгур, – Кроуз догадался, о чём думает Ричард. – Он родился где-то на Алтае. Знаешь, где это?

– Мой русский прадед, говорят, был из тех мест.

– Редкий экземпляр. Непревзойдённый «оппортунист». Да, к тому же разговаривает на восьми языках, а понимает, по-моему, так и вообще все, какие есть, в том числе язык зверей и птиц.

– Что значит «непревзойдённый оппортунист»? – подобное сочетание слов показалось Ричарду странным.

– Мне казалось, ты должен знать, – слегка удивился Кроуз. – «Оппортунист» – это разновидность карточного шулера, который не пользуется в игре откровенной престидижитацией. Как бы тебе объяснить? Представь, что играя в карты одной колодой достаточно продолжительное время, ты постепенно начинаешь замечать некоторые мелкие детали. У одной карты едва заметно загнут уголок, на рубашке другой – осталась почти незаметная отметина. Третья – изогнута слегка сильнее, чем остальные и так далее. Ты уже хвалишь себя за наблюдательность, намереваясь использовать эти маленькие значки и отметены в будущих розыгрышах. И каково же твоё удивление, когда, в самый ответственный момент, «меченая» дама треф, оказывается простой бубновой шестёркой!

– Ага, теперь понял. Ловко! «Оппортунист» как бы соглашается играть краплёными картами, но потом незаметно делает переразметку – восхитился Ричард.

– Именно! – подтвердил Кроуз. – Высшим блеском у «оппортунистов» считается проучить какого-нибудь профессионального гастролёра, возомнившего себя непревзойдённым ловкачом. С обычными лузерами они никогда играть не сядут – дурной тон.

– В таком случае, за высшую справедливость!

Они снова отхлебнули из стаканов.

– А всё-таки, чем ты занимаешься, Рич? Если я ничего не путаю, то у каждого разведчика должно быть хорошее легальное прикрытие, – Кроуз хохотнул.

– А ты угадай, Джозеф, – после второго «ДжонниУокера» Ричарду тоже захотелось предложить своему новому знакомому какую-нибудь игру.

– Идёт. Профессия свободная, – вслух прикидывал Кроуз. – Художник? Нет, для художника, ты слишком собран. Биржевой маклер? Вряд ли. Я неплохо знаю этих ребят. На лихого парня тоже вроде не похож… Вот что: ты – или частный детектив, или журналист.

Он провёл пятернёй по своим седым и ещё довольно густым волосам, зачёсанным назад.

– А вы опасный человек, мистер Кроуз! – американец разлился захмелевшей улыбкой. – Я – репортёр «Associated Press».

– Джозеф, просто Джозеф, – хозяин заведения был явно доволен собой, – значит, твои редакционные боссы тоже считают, что скоро здесь будет больше новостей, чем в Японии.

– Я вообще-то думал, что виной всему мой несдержанный язык, – Ричард ослабил на шее свой модный галстук.

– Ты переоцениваешь собственную значимость и поэтому обращаешь внимание на ничего не стоящие детали, вроде моего перстня, – он предъявил на обозрение свой левый мизинец, на который и в самом деле периодически поглядывал корреспондент.

– Правда? А на какие же детали мне стоит обращать внимание? – американец слегка наклонил голову и с любопытством посматривал на Кроуза.

– Ну, хотя бы на ту, что Цы Си с уткой стоит прямо за твоей спиной! Ахахаха!

Китаянка предполагала, что поворот будет резким, поэтому вовремя сделала полшага назад. А когда Ричард восхищённо уставился на неё, церемонно ему поклонилась.

– Привыкай, Рич. Гонконг – это город, в котором Солнце не обязательно восходит на Востоке, – Кроуз в старой английской манере заложил салфетку за ворот рубашки.

– Да, и где всякий приезжий подвергается опасности в первый же день своего пребывания быть сбитым на проезжей части каким-нибудь сумасшедшим японцем, разъезжающим на дорогущем чёрном «Паккарде».

Кроуз застыл на пару секунд с вилкой в руке.

– Так вот оно что, – он в задумчивости пережёвывал нежный поджаристый кусочек утки.

– Что? Вы знаете, куда я могу прислать счёт за чистку костюма? – Ричарду утка, овеянная лёгким дымком персиковой древесины, пришлась весьма по вкусу.

– Так, где это произошло? – он, казалось, не обратил внимания на полушутливый намёк, что было бы совсем неплохо заставить наглого японца расплачиваться за нанесённый ущерб.

– Да здесь совсем недалеко, на углу Натан-роуд.

– А скажи, Рич, японец был в машине один?

– Честно говоря, я не заметил. Хотя… нет, в машине был кто-то ещё.

– Почему ты так решил? – Кроуз отложил столовые приборы, сцепил руки в замок и, беспокойно поигрывая большими пальцами, смотрел на репортёра.

– Потому что в то время, как он высунулся чуть ли не по грудь из «Паккарда» и что-то яростно мне кричал, потрясая кулаками, кто-то должен был вести машину.

– Я же сказал, что в тебе есть что-то от частного детектива, – седовласый Господин был явно удовлетворён предоставленной Ричардом информацией.

– Ну, так и кто же это?

– Кто этот японец, не так уж и важно. Ну, допустим, твой коллега.

Ричард с силой проглотил кусок.

– Тоже репортёр? Что-то не похож.

– Нет, тоже шпион, – засмеялся Кроуз.

Было непонятно, когда он шутил, а когда говорил всерьёз.

– А вот, кто сидел за рулём – это гораздо интересней. – Теперь он разговаривал как бы сам с собой. – В Гонконге всего три чёрных «Паккарда» элитной серии 1931 года с 12-цилиндровым двигателем. Если я всё правильно понял, то на перекрёстке Натан-роуд тебя чуть не сбил именно такой?

– Да, он явно не был 8-цилиндровой дешёвкой, которую начали выпускать в 35-ом, – блеснул своими познаниями американец.

– Похоже, 990 долларов для тебя не деньги, – улыбнулся Кроуз.

– Вовсе нет, и именно поэтому я неплохо разбираюсь в дорогих машинах, – Ричард не обиделся на колкость, отпущенную англичанином по поводу его финансовых возможностей.

– Ты мне определённо нравишься, Рич. Думаю, со временем мы станем добрыми друзьями. Если ты, конечно, не возражаешь, – на всякий случай осведомился он.

Репортёр развёл руками, с его стороны причин для возражений не было.

– Тем более, что этого времени у нас осталось не так много, – глаза седовласого господина при этих словах как-то стремительно потемнели и на несколько мгновений стали одного цвета с застывшем в стаканах «Джонни Уокером». – Но не будем о грустном. Как насчёт партии в шахматы?

– Боюсь, Джозеф, я не смогу быть достойным для тебя соперником. Я не слишком-то хорошо играю…

– А что такое, по-твоему, быть достойным для меня соперником? – оборвал его прелюдию скромности Кроуз. Он, как видно, не любил пустых разговоров вокруг да около.

– Я думаю, всё дело в уровне игры.

– Значит, ты ещё до начала игры решил, что я играю лучше?

– Да, но я слышал о том, как хорошо играет Цы Си, – напомнил репортёр.

– Да, но я же тебе предлагаю сыграть не с ней, а со мной – напомнил в свою очередь Кроуз.

Ричард примирительно рассмеялся.

– Ладно. Возможно, я делаю поспешные выводы, но что-то мне подсказывает, что ты, Джозеф, очень сильный игрок.

– Возможно, – не стал спорить Кроуз, – но я хочу тебе сказать о другом. – Он почесал ухо. – Когда ты согласился сыграть с Сянь Пином в числа, тебя не слишком-то волновало, насколько ты сможешь быть интересным ему соперником. Ты просто хотел выиграть, ведь так?

– Я думал, что это будет не слишком сложно, – откровенно признался Ричард.

– Итак, решив, что игра проста ты сразу посчитал, что сможешь победить. При этом сила твоего соперника тебя вовсе не интересовала. А знаешь ли ты, Рич, сколько денег ежедневно в мире проигрывается в «Блейк Джек» только потому, что кто-то считает, будто это совсем несложная игра?

– Догадываюсь. Но я точно знаю, что шахматы – это сложная игра, – Ричард не совсем понимал, к чему клонит его собеседник.

– Игры не делятся на сложные и простые, сынок, – Кроуз дал понять, что взял на себя шутливую роль наставительного американского «папаши». – Игры делятся на те, в которые ты готов победить и те, в которые ты уже заранее проиграл.

Он хлопнул в ладоши, и из-за полупрозрачной шторки через несколько секунд появилась Цы Си с внушительных размеров шахматной доской. Как китаянка услышала его? Может, подглядывала? Для Ричарда это так и осталось загадкой.

Фигуры были дорогими, нефритовыми, а королевские короны венчали небольшие драгоценные камни. Ричард долго рассматривал ладью, выполненную в форме храмовой пагоды. Ему выпало играть чёрными. Вот как всё происходило.

е2-е4 – е7-е5

– А чем Вы занимались раньше, мистер Кроуз? До того, как стали владельцем «Усталого Дракона».

2. f2-f4 – e5×f4

– Охранял богатых джентльменов, страшно завидовал им и сам очень хотел стать богатым джентльменом.

3. К: f4 – g7-g5

– Что-то мне подсказывает, что у Вас это получилось.

– А у тебя неплохо получилось прибедняться насчёт игры в шахматы. По крайней мере, ты имеешь представление о принятом Королевском гамбите.

4. С: с4 – С:g7

– Это всё, что я ещё помню о нём. Вы работали в полиции?

5. c2-c3 – g5-g4

– Мой отец был полицейским, одним из первых белых полицейских в Гонконге. В самом начале в Британской Колониальной полиции служили почти сплошь индусы и китайцы. А он разорился, играя на бирже ещё до моего рождения.

6. 0–0 …

– Вы жертвуйте коня в дебюте, на шестом ходу, мистер Кроуз?

– Что, похоже, такого варианта развития событий тебе не приходилось разыгрывать? Жертвую!

– Ну, что ж, хорошо, принимается, – американец снял белого коня с доски, поставив на его место пешку:

6. … g4×f3

– Послушай, Рич, ты только недавно говорил, что я похож на сильного игрока, верно?

– Я и теперь так считаю, – подтвердил репортёр.

– Тогда объясни мне, какого чёрта ты принял жертву? – лицо Кроуза стало неожиданно очень серьёзным и даже слегка угрожающим.

– А может, я блефую? – Ричард подался вперёд за столом, опираясь на локти. Ему было интересно посмотреть, что хозяин «Дракона» ответит на это, как выкрутится. Американец выдержал его тяжёлый взгляд.

– Ты помнишь, что я тебе говорил про «оппортунистов»? – Кроуз произносил слова совершенно спокойно, даже размеренно, и снова раскуривал сигару. – Если ты играешь краплёными картами, ты должен быть на сто процентов уверен, что крапил их именно ты.

– Да, я помню, – подтвердил Ричард.

– С сильным соперником многие смогут сыграть в полную силу, и даже прыгнуть выше головы. Но только настоящие мастера даже со слабыми соперниками играют безупречно. И знаешь почему?

– Потому что нет слабых?

– Именно! И поэтому, если ты хочешь блефовать в Королевском гамбите, ты должен знать, что принимая жертву коня на шестом ходу, чёрным, только при очень точной игре удаётся свести партию вничью. А ради ничьей не блефуют. Так-то, сынок. – Кроуз через стол дружески похлопал американца по плечу. – Поэтому предлагаю тебе ничью, которой ты пока что не заслужил.

Ричарду показалось странным заключать перемирие после шестого хода. Зачем тогда было вообще начинать игру? Но, с другой стороны, разве он не убедился недавно на собственном опыте, что случаются ситуации, когда достаточно сказать «двенадцать», чтобы, в итоге, первым добраться до ста? Он согласился.

– Откуда Вы научились всем этим премудростям, мистер Кроуз? Не думаю, что Вас этому учили в школе полиции, – Ричард умел вызывать людей на откровенный разговор – профессия!

– Игре может научить только Игра, – бывший полицейский, ему показалось, даже едва заметно вздохнул. – Это Она подсунула мне в руки Самоучитель.

– Какой самоучитель? – репортёр почуял, что здесь пахнет какой-то стародавней экзотической историей. Он с детства страсть, как обожал подобные истории. Отчасти поэтому и стал журналистом. А теперь, похоже, сама судьба свела его с этим удивительным, вне всяких сомнений, господином Джозефом Кроузом.

– Так и быть, я расскажу тебе, как это случилось, при каких обстоятельствах Самоучитель Игры оказался у меня, и к чему всё это привело. Но сначала я должен сказать несколько слов о Ся Бо.

– Вы, кажется, уже упоминали это имя, Джозеф, когда говорили, что раньше в «Усталом Драконе» можно было встретить Сунь Ятсена с его дружками и этого человека.

– Именно! Только кто бы мог поклясться, что Ся Бо был человеком? Я – нет. Сейчас его мало уже, кто помнит, разве что несколько старых пердунов вроде меня, доживающих свой век и понапрасну коптящих небо, – он без всякой жалости к себе горько усмехнулся, – а в последнее десятилетие XIX века Ся Бо знал весь Гонконг…

Глава вторая. Странный Самоучитель

1

Сегодня этого уже почти никто не помнит. А в конце XIX века Ся-Бо знал весь Гонконг! Да и как было не знать? Когда он шёл по городу, его неизменно сопровождала стайка беспризорных грязных мальчишек, то отставая от него на почтительное расстояние, то забегая вперёд, чтобы ещё раз заглянуть в его всегда спокойное и сосредоточенное лицо. Иногда кто-нибудь из маленьких оборванцев отваживался весело спросить его: «Ся-Бо, сыграем в го?». В ответ он только слегка улыбался, чуть обнажая свои жёлтые кроличьи зубы, но продолжал оставаться всё таким же спокойным и сосредоточенным. Вопрос был риторическим. Весь Гонконг знал, что с ним играть бесполезно.

Ся-Бо выигрывал решительно во все известные человечеству игры! Он играл и выигрывал в го, шахматы, шашки, в карты, выигрывал в рулетку, маджонг, в нарды, в многоклеточные крестики-нолики, играл и выигрывал на бирже… По тавернам Гонконга ходили упорные слухи, что здесь не обошлось без договора с дьяволом, потому что его способность побеждать любых соперников выглядела, и в самом деле, не вполне человеческой.

Его давно уже не пускали в казино и в подпольные респектабельные игорные дома, однако, в тех недорогих тавернах, где распространялись слухи, о его, якобы инфернальных способностях, Ся-Бо, напротив, почтительно принимали. Он был чем-то вроде аттракциона, местного чуда, на которое слетались посмотреть все прожигатели жизни из близлежащих кварталов. Дневная выручка заведения, которое удостаивал своим посещением чудо-игрок, вырастала тут же в несколько раз, поэтому неудивительно, что хозяева подобных заведений относились к нему благосклонно и даже почтительно. Говорили раскланиваясь: «Проходите, проходите, уважаемый Ся-Бо. Сегодня мы снова станем свидетелями маленького чуда, да?». Ся Бо в ответ только пожимал плечами. Нужно сказать, чудес в то время в Гонконге было немного, это сейчас их сколько угодно на каждом углу.

Обычно всё было примерно так. Ся-Бо приходил куда-нибудь около 9 часов вечера, садился в самый укромный уголок, освещаемый тусклым светом бумажного китайского фонарика, заказывал свой любимый рисовый пудинг, немного виски, и начинал неторопливо есть, время от времени вливая в себя крохотными рюмочками жгучую жидкость. В продолжение этого занятия он оставался всё таким же сосредоточенным и спокойным, каким и был всегда. А пока он ел и пил, слухи о нём по окрестностям распространялись со скоростью звука. Так что, когда он съедал ¾ своего пудинга, и едва выпивал половину заказанного виски, народу в заведении было уже несколько больше, чем оно могло в себя вместить. Бродяги, моряки, кутилы, игроки, воры, забулдыги, сутенёры тихо перешёптывались и подёргивали головами в сторону, как будто ничего не замечавшего Ся-Бо. Но никто и никогда, ни разу не посмел потревожить его до окончания трапезы! Все терпеливо ждали.

И вот, когда пудинг был съеден, а остатки виски были допиты, и Ся Бо закуривал тонкую китайскую сигару, разнородная толпа решалась выдвинуть из своих рядов какого-нибудь авторитетного представителя из местных завсегдатаев. Тот медленно, вразвалочку, подходил к щурящемуся от сигарного дыма невзрачному человеку, и, прокашлявшись в кулак, говорил примерно следующее: «Ся-Бо, мы все уже здесь. Может, сыграем, а?». Ся-Бо, как бы, несколько удивлённо снова пожимал плечами, и отвечал, глядя в стол: «Ну, можно немного поиграть…». Это его «ну, можно немного проиграть» производило в заведении эффект разорвавшейся бомбы. Так Тамерлан мог сказать своим безжалостным воинам: «Ну, можно немного пограбить город…».

Тут же вся таверна приходила в движение. Люди, кто откуда, доставали шахматные доски, нарды, карточные колоды, какие-то размеченные таблицы, кости, камни, и ещё бог знает что. Счастливчики рассаживались за столы, остальные, коих оказывалось большинство, просто становились вокруг поглазеть. Предстояло увидеть самое интересное.

Ся-Бо неторопливо закуривал очередную тонкую китайскую сигару, дожидался, пока всё будет расставлено и приготовлено, – тогда в помещении становилось вдруг тихо, так, что было слышно, как бьётся ночной мотылёк, залетевший в бумажный китайский фонарик, – и принимался медленно обходить столы. Начинался поистине магический сеанс одновременной игры, точнее, одновременных игр, с несколькими десятками соперников!

Через несколько минут всё заведение жило Игрой. В равномерном жужжании экспертных мнений всполохами проскакивали требования выпивки, волнами проносились возгласы удивления и одобрения, то и дело, раздавался нервный смех. А люди всё продолжали и продолжали прибывать. Таверна, бывало, буквально трещала по швам, как вздувшаяся бочка с солениями.

К полуночи оказывалось, что Ся-Бо выиграл 6–7 партий в шахматы, 7–8 партий в Го и шашки, парочку покеров, 2–3 преферанса, 3–4 партии в короткие и длинные нарды, и ещё несколько партий в местные экзотические гонконгские игры. Особо упрямые соперники тянули время и не сдавались, хотя окружающие давно, посмеиваясь, указывали им на их безнадёжное положение. Атмосфера, подогретая горячительными напитками и эмоциями игроков, становилась весёлой. А Ся-Бо, как всегда, оставался всё так же спокоен и невозмутим и только иногда требовал для себя очередной крохотный напёрсточек виски, который ему тут же спешил поднести самолично хозяин заведения.

К двум часам ночи всё, как правило, заканчивалось. Противники были повержены. Никто уже не досадовал за поражение, но все громко и восторженно хвалили Ся-Бо, осторожно похлопывая его по спине. И как такое возможно? После чего Ся-Бо сдержанно всех благодарил за игру и с лёгким поклоном уходил восвояси. А лучше сказать исчезал в ночи, потому что где он жил, все знали только приблизительно понаслышке.

Известно также было то, что у него нет в городе родственников или близких друзей и что он ведёт замкнутый, уединённый образ жизни. Поговаривали про какую-то девчонку – филиппинку, которая якобы прижилась у него навроде служанки, стирала ему портки, готовила еду, убирала в доме и всё прочее. Но всё это были только слухи, витавшие по тавернам, вместе с винными парами и сигарным дымом. Наверняка было известно только то, что появился Ся-Бо в Гонконге в начале 80-х годов XIX века. Откуда прибыл, точно неизвестно. Одни говорили, что он переехал в Гонконг из Чжоу, но другие возражали им, говоря, что Ся Бо был вынужден бежать из Шанхая от преследования со стороны местной Триады, отказавшись работать на них. Ду Юэшен, во всяком случае, этого не подтверждает. А кому, как ни ему, знать про тамошние Шанхайские делишки, даже столетней давности? Так или иначе, Ся Бо проживал теперь в Гонконге, и его способность выигрывать была поразительной!

Естественно, у него много раз спрашивали, как ему так удаётся всегда побеждать, выигрывать во все игры? Он на это неизменно отвечал, что Небо одарило его талантом к Игре, а Судьба – особым везением, и даже приводил астрологический аргумент, что, дескать, родился он в год Крысы, под знаком Змееносца, а ещё в день его рождения произошло полное затмение Юпитера Меркурием в момент рождения новой Луны. Ему, конечно же, не верили, а его рассказ считали специально придуманной отговоркой, чтобы скрыть свою настоящую тайну. «Ну и выдумщик ты, Ся Бо, хитрец!» – говорили люди. «Да, я и сам точно не знаю, как у меня так получается» – отвечал он.

Шли годы, Ся-Бо продолжал удивлять и восхищать жителей Гонконга своим удивительным талантом. А когда в 1894 году состоялся знаменитый матч за звание чемпиона мира по шахматам между Ласкером и Стейницем, который подробно освещался в британских газетах, местные шахматисты стали допытываться у Ся-Бо, что он думает по поводу сыгранных партий. Тот сначала отделывался общими фразами, вроде: «Ласкер – сильный шахматист…», или «Хорошо играют…». Но его продолжали доставать, требуя более подробных комментариев. Тогда Ся-Бо высказался всё же туманно, но несколько более определённо: «Стейниц проиграл до начала матча…» – сказал он, и потом добавил: «Жалко, что Морфи не дожил, я играл с ним…». Все хором загалдели: «С Морфи играл?! И как???». «У него была настоящая психология победителя, но в тот день он неважно себя чувствовал…» – ответил этот удивительный человек, вставая со своего насиженного места, и быстро выходя на улицу, чтобы не донимали его дальнейшими расспросами.

Когда матч между Ласкером и Стейницем завершился победой первого, Ся-Бо высказал ещё одну фразу, сидя в забегаловке «Усталый Дракон»: «Все говорят о преимуществе первого хода белыми, но дебют разыгрывают именно чёрные!». (Ласкер, как известно, был виртуозным мастером игры чёрными фигурами). В этот момент Ся-Бо был даже как-то нетипично для себя возбуждён. Но больше добиться от него ничего не удалось.

В том же 1894 году весь Гонконг наполнился тревожными слухами о произошедшем большом пожаре в квартале Устриц. Как известно, в тот год Британские колониальные власти проводили противочумную дезинфекцию и дотла сожгли несколько бедных китайских кварталов. Распространение заразы удалось остановить, и можно даже сказать пресечь. При этом достоверно известно, что в квартале Устриц, где предположительно проживал Ся Бо, никаких специальных пожарных операций не проводилось. Но, то ли пламя перекинулось ветром с чумных кварталов на крыши «устричных» домов, то ли ещё что-то произошло, в общем, в квартале Устриц тоже много чего погорело. На рыбном рынке только об этом и говорили. Торговцы рыбой, бродяги, моряки, кутилы, игроки, воры, забулдыги, сутенёры – все спорили о том, от чего случился пожар, и главное, выжил ли в этом пожаре Ся-Бо? Ведь он жил где-то там, но его никто не видел в городских тавернах уже несколько дней.

В газете «Сны Британского Льва» в ответ на стремительно распространяющиеся слухи тут же появилась статья от 24 июня 1894 года, в которой, в частности, говорилось: «Прошедшей ночью в квартале Устриц случился большой пожар, охвативший из-за сильного ветра четыре двухэтажных и семь одноэтажных домов. Своевременно прибывшая на место происшествия пожарная команда сделала всё возможное для локализации и усмирения бушующей стихии. Однако, не смотря на все усилия и безукоризненные действия пожарных, все указанные дома выгорели почти полностью. Жертвами пожара стали 19 человек, их имена уточняются. Предваряя интерес читателей к личности и судьбе гражданина Ли Хун Вея, известного в городе, как Ся-Бо, удивительного мастера выигрывать во всевозможные добропорядочные игры, сообщаем, что после предварительного опознания погибших, можно с высокой степенью достоверности утверждать, что тело последнего на месте пожара не обнаружено. О настоящем местопребывании Ся-Бо полиции ничего не известно. По факту возгорания ведётся следствие…».

Итак, Ся-Бо исчез. Позднее следствием Британской Колониальной полиции было установлено, что причиной пожара в квартале Устриц стало неосторожное обращение с самоваром, имена всех погибших были названы, виновные наказаны, но о том, куда подевался Ся-Бо, по-прежнему ничего не было известно. В полиции только разводили руками: «Пришёл неизвестно откуда и исчез неизвестно куда».

В опустошённой пожаром, почерневшей комнате Ся-Бо почти ничего не уцелело, но, что любопытно, один молодой полицейский, принимавший участие в осмотре места происшествия, – из тех, о которых говорят, землю носом будет рыть ради карьеры, – в боковой стенке камина обнаружил тайник. Содержимое тайника уцелело именно потому, что сам камин был выложен огнеупорной фарфоровой плиткой, и то, что не могло пострадать от каминного очага, сохранилось и при пожаре. Как это было похоже на Ся-Бо. Он и здесь выиграл! Сделал тайник в самом логове огня, чтобы при возможном возгорании его содержимое не пострадало.

Это содержимое тайника, на первый взгляд, не представляло особой ценности. В небольшой прямоугольной нише находилась, перевязанная старой бечевкой, стопка старых пожелтевших конвертов с какими-то письмами, несколько старинных монет времён династии Мин, акции, давно переставшей существовать «Русско-Американской Компании», потёртые буддийские чётки, и… рукопись, о которой дальше пойдёт речь.

Джозеф Кроуз – так звали сообразительного полицейского, нашедшего тайник – взял в руки средней толщины тетрадь, которая оказалась книгой для ведения бухгалтерского учёта, исписанной мелкими чернильными иероглифами. Кроуз не владел китайским языком, но быстро перелистав тетрадь, обнаружил, что некоторые абзацы и отдельные предложения были написаны по-английски. По-английски на первой странице крупно было выведено и название рукописи – «Самоучитель Игры».

Он не был лично знаком с загадочно исчезнувшим Ся-Бо. Кроуз видел его как-то случайно пару раз в «Усталом Драконе», высматривая своих «клиентов», но, разумеется, много слышал о его невероятных способностях. Полицейскому показалось удивительным, что на обложке не было никаких пояснений относительно того, какая конкретно игра имелась в виду. Молодому полицейскому инспектору случалось в жизни видеть самые разные самоучители: по игре на испанской гитаре (в детстве он даже пытался по такому выучиться гитарному искусству, правда, из этого ничего не вышло), по игре в покер, даже по вязанию крючком. Но, в данном случае, оставалось совершенно непонятным, о какой такой Игре шла речь?

По закону требовалось описать всё содержимое тайника и сдать его на хранение в бюро находок Британской Колониальной Полиции до предъявления, на них прав законным владельцем. Но Джозеф Кроуз в первый раз решил поступить не по закону. И вот почему.

Нужно сказать, что Кроузы всегда стремились внезапно и сказочно разбогатеть, это у них было в крови. Деда Кроуза за уши нельзя было оттащить с ипподрома. «Помяните моё слово, – любил говаривать он, – однажды все фавориты споткнутся, а вислоухая Мэгги, – так звали не первой молодости его любимую лошадь пегой масти, – придёт первой.»

Отец Джозефа, Эдвард Кроуз получил в Метрополии прекрасное медицинское образование, ему светила вполне спокойная и заурядная жизнь добропорядочного врача с хорошей практикой, собственный домик с садиком, женитьба на девушке из приличного семейства, куча рыженьких и веснушчатых детишек перемазанных вареньем. Естественно, членство в каком-нибудь престижном клубе…

Но не тут-то было – кровь! Едва окончив университет, Кроуз старший стал играть на бирже, где благополучно просадил не только свою долю в наследстве, оставшуюся после смерти дядюшки Джорджа, но и влез по уши в долги. Никакие увещевания родственников и друзей не помогали. Эдвард Кроуз становился только ещё более сосредоточенно одержимым идеей внезапного, как падение метеорита, сказочного богатства. Но разве в старой доброй и сонной Англии такое возможно? А тут и дружок подвернулся, который стал не хуже Киплинга рассказывать ему о таинственных богатствах Колоний. Сначала Эдвард думал об Аляске. Уже тогда до Англии доходили сказочные истории о Клондайке, мол, найти самородок величиной с бычью голову – это раз плюнуть, дело каких-нибудь пары недель. Но у Эдварда хотя бы хватало благоразумия не очень-то верить этим россказням. (Кстати, рвани он туда, то возможно он смог бы повстречаться с дедом Ричарда, мывшим золото в одной безымянной речушке как раз в это же время). А вот Гонконг, который после подписания Нанкинского договора отошёл в вечное пользование Британии – это дело другое. «Для китайца опиум, как для кота валериана, – уверял его друг. – А там полная свобода, хочешь – выращивай, а хочешь – своё заведение открывай. Все лицензии выдают только подданным Британской короны! Так что узкоглазым остаётся только локти себе кусать». «Там, конечно, и своих дельцов уже хватает, – прикидывал Эдвард, – но, может, и мне местечко найдётся. Прав друг – дело верное!»

Так он и оказался в Гонконге, прибыв туда корабельным врачом военного фрегата «Адмирал Нельсон» 11 июня 1867 года. А дальше случилось то, что вероятнее всего и должно было случаться со всеми Кроузами. Как говорится, опять поставил не на ту лошадку. Фавориты в очередной раз не споткнулись, и вислоухая Мэгги, хромая на обе ноги, еле доковыляла до финиша. Оставшись без средств к существованию Эдвард Кроуз со злости на весь мир пошёл работать в местную колониальную полицию, где белых людей в то время было всего несколько десятков человек, остальные индусы да китайцы. Наверное, таким способом он хотел отомстить тем, кто его надул и оказался ловчее и проворнее его. Что ж, дело обычное… И именно поэтому теперь его сын – Джозеф Кроуз, родившийся уже в Гонконге и пошедший по стопам отца, впервые решил поступить не по закону – кровь, всё та же кровь!

«Ся-Бо всё равно исчез, – быстро пронеслось в голове у Кроуза, – если он вдруг объявится, я, безусловно, верну ему рукопись, а пока пусть она побудет у меня». Он сказал своему помощнику, сержанту Хаттону, копавшемуся в противоположном углу комнаты, что берётся сам составить опись найденных безделушек и доставить их в полицейское управление. И для убедительности даже повертел перед лицом Хаттона стопкой старых конвертов и помахал затёртыми буддийскими чётками. Неудивительно, что невзрачная бухгалтерская книга, которую Кроуз держал подмышкой, не привлекла никакого интереса напарника сержанта. В итоге, в описи осмотра значились вышеозначенные письма, соответствующие чётки, Кроуз честно сдал на хранение и все старинные монеты, и просроченные акции Русско-Американской Компании, но о загадочной рукописи под названием «Самоучитель игры», найденной им противозаконно умолчал.

Однако, как я уже сказал, почти вся она была написана китайскими иероглифами, и лишь отдельные фрагменты в тексте проскакивали на английском языке. Но я сказал и о том, что Джозеф Кроуз был сообразительным малым. Для того чтобы хоть приблизительно понять, о чём же писал Ся-Бо, он решил ознакомиться с английскими островками текста, а потом уже думать о том, как понять содержание того, что было написано по-китайски, если в этом вообще возникнет необходимость.

Придя домой, Джозеф Кроуз по блаженному и отсутствующему выражению лица своего почтенного родителя понял, что тот опять изрядно накурился опиумом. С тех пор, как 2 года назад он вышел в отставку, он стал регулярно покуривать и ещё неожиданно увлёкся энтомологией, стал даже членом местного энтомологического общества. Его коллекция тропических бабочек насчитывала более сотни экземпляров. Бабочки, как иконы, висели под стеклом на стене в его кабинете. Теперь, старый Кроуз сидел в массивном кожаном кресле, скрестив руки на животе, и безмятежно улыбался. По правому уголку его губ стекала струйка сладковатой слюны. Джозеф заметил, что большой палец его руки периодически подрагивал, и подумал, что, выйдя в отставку, отец сильно постарел.

Где он был сейчас? Может быть, во временах своей студенческой юности, на сочных оксфордских газонах. А может быть, пас овец вместе с предками на холмах Ирландии? Или вспоминал свою первую любовь? С матерью Джозефа он прожил всего чуть больше года, она приехала в Гонконг вместе с представительством американской баптистской миссии, познакомилась с Эдвардом, когда на рыбном рынке ловкие китайские воры вытащили из её сумочки кошелёк с деньгами. Эдвард быстро нашёл тех, кто это сделал, а Бетти, так звали эту тихую, набожную женщину, вышла, должно быть, из благодарности за него замуж. А потом, подарив ему сына, умерла при родах. Как будто вся её баптистская миссия в Гонконге заключалась только в том, чтобы породить на свет божий очередного беспутного Кроуза. Так что Джозеф рос без матери, исключительно под влиянием отцовского воспитания, включавшего в себя чтение Ричардсона и Адама Смита, а также регулярные занятия английским боксом и обливания холодной водой.

Джозеф проследовал в свою комнату, гораздо более светлую и маленькую, по сравнению со всегда затемнённым, массивным и громоздким кабинетом отца, исполненным в добром викторианском стиле. Наскоро переодевшись в лёгкий домашний халат из китайского шёлка, и даже не став ужинать, молодой полицейский раскрыл дрожащими от нетерпения руками старую бухгалтерскую книгу и стал выискивать, что бы он там смог самостоятельно прочесть.

В первом английском фрагменте содержалось следующее:

«Я, как блудливая жена, которая всегда находится в игре с любым мужчиной. Ибо и она знает: никогда нельзя быть вне Игры (Offside)! Никогда нельзя точно сказать, где кончается одна игра и начинается другая. Маленькая игра является всегда частью Большой Игры. Но и Большая Игра – тоже только часть. Но, надо помнить и другое – в самой крохотной, ничтожной игре заключается вся Игра Мира».

Кроуз, положив рукопись на колени, задумался. А этот Ся-Бо, оказывается, философ. Только как он, чёрт возьми, умудрялся всегда выигрывать? В желудке инспектора засосало, а потом заурчало, хотелось чего-нибудь срочно съесть, но он заставил себя искать английские фрагменты дальше. Через несколько страниц, не замедлил обнаружиться следующий:

«…Прикасаясь к страницам какой-то тайной книги, ещё великий Сунь-Лу, придумавший игру «Камень-Ножницы-Бумага», указывал на то, что только наивный простак может подумать, что все они равноценны. Казалось бы, ножницы тупятся о камень и проигрывают, но разрезают бумагу и выигрывают. В свою очередь, камень проигрывает бумаге. Вся суть этой мудрой игры основана на парадоксе математической логики: N>B, B>K, но K>N! Где, N – ножницы, B – бумага, а K – камень. Но ведь в данной игре, игроки оперируют не числами, а ставками на выигрыш! Если бы сделанная ставка могла победить любую другую, результат был бы случаен, а игра потеряла бы всякий смысл. Но заметьте, Бумага никогда не побеждает Ножницы, а Ножницы никогда не побеждают Камень, а Камень всегда проигрывает Бумаге.

Но разве сами эти ставки делаются случайно? В том-то и дело, что нет! Внимательно наблюдая за новичками игры, Сунь-Лу заметил, что они, в подавляющем большинстве случаев, выбрасывают камень. Так же поступает и большинство женщин. Ставка на выигрыш делается, исходя из специфического эмоционального состояния. Камень кажется чем-то твёрдым, надёжным, защитой, о которую затупятся любые агрессивные и острые ножницы, рвущиеся в дамки. Здесь мы имеем дело с игровой стратегией «не проиграть», которая, однако, далеко не всегда ведёт к выигрышу.

Зная это предпочтение новичков, более опытные игроки выбрасывают Бумагу, ожидая психологически более вероятного Камня, при этом Ножницы их не страшат. Во-первых, потому что новички предпочитают Камень, а, во-вторых, потому что Ножницы – это смелый, агрессивный выброс, на который способны только люди, склонные к риску, авантюре, не боящиеся наткнуться на каменную стену и расшибить себе лоб, а таких немного. Но побеждает тот, пишет Сунь-Лу, кто решается выбросить ножницы более 3-х раз подряд!

На выброс одной и той же ставки более 2-х раз подряд вообще идут лишь единицы – особо настойчивые и упорные люди, склонные к активной жизненной позиции и привыкшие, как говорят, «добиваться своего». В то же время, мой личный опыт показывает, что если настойчивость и активность игрока перерастает в упрямство, то это так же не ведёт к выигрышу. Те игроки, которые начинают бесконечно выбрасывать ножницы, быстро становятся предсказуемыми для своих соперников. Я бы порекомендовал выбрасывать Ножницы, Камень и Бумагу в знаменитой пропорции Фибоначчи 3:2:1. Конечно, не строго подряд, а в среднем – на 3 выброса Ножниц должно приходиться 2 выброса Бумаги и всего 1 выброс Камня.

Играя много лет в самые разные игры, я пришёл к формулировке нескольких Универсальных Принципов Выигрыша (это было написано не чёрными, а красными чернилами). Приведённый пример, как нельзя лучше иллюстрирует один из них…». Дальше, как назло, шли опять китайские иероглифы.

На это раз Джозеф Кроуз глубоко задумался, откинувшись в своём любимом, плетённом из бамбуковых стеблей, кресле-качалке. Отрывок показался ему чрезвычайно любопытным, а главное: практически полезным. Там была уже не просто отвлечённая философия, а интересные психологические наблюдения и математический расчёт, на основе которых давались конкретные рекомендации по стратегии игры. А ещё там упоминалось о каких-то универсальных принципах выигрыша!

В голове Кроуза мысли сталкивались как броуновские частицы. Без переводчика не обойтись… «Может, китайский выучить, – думал он. – Долго… Но если воспользоваться услугами переводчика, то переводчик всё узнает… Как же быть?» Он физически ощущал, что авантюрная кровь предков начинает бурлить в его венах, постепенно разогреваясь, точно грог на медленном огне. В одно мгновение у него пронеслась даже идея последующего убийства, сделавшего своё дело переводчика! Джозеф Кроуз поморщился – это было уже слишком для потомственного представителя закона, да к тому же подающего самые счастливые надежды карьерного роста. А что, он, пожалуй, и в самом деле, лучший! Самый перспективный молодой полицейский Гонконга, разве нет?

Инспектор лихо соскочил со своего, продолжающего покачиваться кресла, и проследовал в гостиную, чтобы ещё раз убедиться перед зеркалом в правильности сделанных относительно себя умозаключений. «Да, хорош, хорош, – думал он, рассматривая во всех подробностях своё отражение почти в полный рост. – И полковник Бэйли мной всегда был исключительно доволен, и поручал самые важные операции не смотря на… Стоп!»

Джозеф Кроуз вдруг вспомнил о скромной девушке-китаянке, работавшей в полицейском управлении переводчицей на тот случай, если приходилось допрашивать жителей Гонконга, не владеющих английским языком. «Она всё равно глупая, – подумал Кроуз, – эта китайская кукла. Девчонка ни о чём не догадается и ничего толком не поймёт. А это, пожалуй, мой единственный шанс!»

А пока он вернулся к себе в комнату и стал листать Самоучитель дальше, от чего чувство зверского голода разгоралось в нём ещё сильнее. Третий фрагмент касался игры в шахматы и был снова довольно коротким, но почему-то в этом месте Ся Бо упоминал гепарда (?):

«Пытаюсь отдать то, что не принадлежит мне другому. Не глупец ли я? Поэтому, подобно гепарду, никогда не ввязывайтесь в дебют раньше своего противника. Вам может показаться, что вы навязываете ему свой план развития событий в то время, как попадаете в ловушку. Стратегия белых в том, чтобы узнать, на что готовы пойти чёрные. Стратегия чёрных в том, чтобы дать белым обнаружить их намерения, прежде чем чёрные обнаружат, на что они готовы были пойти. Победит не тот, кто нанесёт первый удар, а тот, у кого хватит терпения скрывать свои истинные намерения…».

Из коротких сообщений мало что оказывалось понятным, по отдельности они выглядели, как какие-то китайские афоризмы, в лучшем случае, как многообещающие намёки. Дальнейшие отрывки касались и вовсе непонятно, каких игр: «И меч позора рассечёт вашу душу, если Вы поставите своего противника в безвыходное положение. Но дело не только в этом. От отчаяния и безысходности он может выкинуть такое, что приведёт вас в большее замешательство, чем то, в котором пребывал он в своём безвыходном положении. И тогда вы мгновенно поменяетесь местами. Стратегия этой игры должна быть похожа на стратегию удава, который сначала лениво лежит у вас на плечах, потом как бы невзначай оборачивает одно кольцо вокруг шеи, потом гипнотически медленно делает ещё один оборот, и только когда вы сами понимаете, что сделали непростительную ошибку, – только в этот момент! – удав включает свою убийственную силу сжатия на полную мощность…».

Или, например, такой: «Мои пальцы будто обжигает огнём, когда я думаю о том, что люди, зачастую, не выигрывают просто потому, что сами не позволяют себе такой возможности…».

Джозеф Кроуз отложил рукопись на стол. Коварные и многообещающие мысли снова начали вползать в голову, как холодные, скользкие змеи. Да, что-то во всём этом было. Хорошо, что он оставил рукопись у себя. Интересно, куда так внезапно исчез Ся-Бо? Завтра нужно будет как-то аккуратно подкатить к этой фарфоровой статуэтке. Как её зовут? Кажется, Ляо. Да, точно, Ляо.

В кабинете послышались рассеянные, шаркающие шаги отца. Эдвард Кроуз возвращался из мира сладких грёз в наш бренный мир почти всегда с досадой и явным неудовольствием.

– Джозеф, Джозеф, ты здесь? – голос старого Кроуза был тревожным зовом слепого внезапно оставшегося без поводыря.

Кроуз-младший поспешил через гостиную в отцовский кабинет.

– Отец? С тобой всё в порядке? Ты слишком много куришь опиума, это до добра не доведёт, ты же знаешь, – мягко укорил его Джозеф.

Эдвард Кроуз стоял, тяжело опираясь на прямоугольный письменный стол, и тяжело, со свистом, дышал.

– В Уэльсе есть одно местечко, – внезапно весело заговорил он, – а точнее на острове Ангсли, где ветер каждую секунду дует в разные стороны, в какое время там не находись. Причём, всегда эти изменения очень порывисты. Именно поэтому никому и никогда в этом месте не удавалось разжечь костра! Представляешь? Но, по древнему валлийскому приданию, тому, кому всё же удастся разжечь в этом дьявольском месте костёр, того берут под своё покровительство кельтские духи. И этому человеку навсегда будет сопутствовать удача.

Эдвард Кроуз мечтательно прикрыл глаза, и его веки мелко задрожали.

– Так вот, сын, я видел в своём сне, как тебе удалось это сделать. Ты развёл этот костёр и его пламя ветер бешено швырял, как сумасшедший, стараясь его во что бы то ни стало загасить. Но он, чёрт возьми, горел, горел!

По желтовато-бледной щеке Эдварда Кроуза медленно потекла крупная слеза гордости и восторга за сына.

– Отец, отец, – Джозеф снова заботливо усадил Кроуза-старшего в кожаное кресло, – успокойся. Не знаю уж, какое пламя я разжёг в твоём сне, но кое-что мне, похоже, действительно, перепало.

Он с минуту задумчиво походил по кабинету, заложив руки за спину. Так всегда делали всего предки, когда хотели сказать что-то важное и значительное.

– Ты читал в газетах об исчезновении Ся Бо? – наконец спросил он.

– Сын, ты думаешь, твоей отец окончательно выжил из ума, выйдя в отставку? – Эдвард Кроуз хитро сощурился, на лицо его окончательно вернулась трезвость и рассудительность. – И теперь способен только, обкурившись опиума, бегать по лужайкам с сачком за бабочками? О, будь уверен, я в курсе всего, что творится в этом грязном городишке!

Джозеф услышал в голосе отца прежние, знакомые ему с детства нотки холодного металла, как нельзя лучше подходившие к его англо-саксонским серым глазам. «Ну, вот и хорошо, пришёл в себя», – подумал он.

– Прекрасно! Так вот, отец, дело об исчезновении Ся Бо поручено вести мне. Однако это дело приняло такой оборот, что лучше бы он и не находился вовсе.

Отец сначала вопросительно посмотрел на сына. Но его замешательство было весьма недолгим.

– Что-то мне подсказывает, что такого мнения придерживаешься не ты один. Такие люди как Ся Бо одним доставляют слишком много беспокойства, а в других разжигают зависть и преступные намерения.

– Безусловно, в общем, ты прав, – согласился Джозеф, – но я имею в виду нечто другое. Боюсь, что уже я лично не заинтересован в счастливом возвращении Ся Бо.

– Ты проиграл ему много денег? – трескуче засмеялся старый Кроуз.

Это была шутка. Все в городе знали, что Ся Бо никогда не играл на деньги.

– Конечно, нет, – отмахнулся Джозеф, – Ся Бо исчез, но в его жилище я обнаружил кое-что весьма любопытное, принадлежащее ему. И притом скрыл эту находку от начальства.

Эдвард Кроуз прекрасно понимал, что его сын пошёл на должностное преступление. Но ведь что-то заставило его сделать это?

– Это что-то ценное? – Эдвард Кроуз просто не мог поверить в то, что его сын Джозеф, воспитанием которого он занимался лично, обычный, заурядный воришка.

– Думаю, это то, благодаря чему Ся Бо всегда выигрывал, – покусывая нижнюю губу, выложил Кроуз-младший.

Кроуз-старший открыл рот, он тоже почувствовал, как в его венах начинает бурлить кровь, оживляя каждою клеточку стареющего организма, и эта кровь начинала нагреваться как грог на медленном огне.

Чуть погодя, он, время от времени шевеля губами, перечитывал английские отрывки рукописи, которую сунул ему в руки Джозеф. Сыну было интересно знать, что по поводу Самоучителя скажет отец. Наконец, Кроуз-старший закончил, ещё раз, наскоро перелистал всю бухгалтерскую книгу и в задумчивости вернул её обратно.

– Мда, интуиция мне подсказывает, что всё это неспроста.

– Что именно? – Джозеф нервно теребил свой рыжеватый ус.

– Странно то, что Ся Бо не сумел захватить эту тетрадочку с собой. Я вижу здесь только два возможных варианта: либо он от кого-то поспешно бежал, либо он умышленно подбросил Самоучитель. Только вот зачем? – Кроуз-старший глубоко задумался и стал похож на желтоватую восковую фигуру.

Джозеф тоже застыл египетским сфинксом у платяного шкафа.

– Подбросил кому?

– Тому, кто должен был её найти, то есть полиции, – Эдвард Кроуз говорил абсолютно спокойно и даже наставительно. Старый коп наставлял молодого.

– Но зачем ему это понадобилось? – недоумевал Джозеф.

– Это выглядит довольно естественно. Если он и в самом деле от кого-то бежал, то счёл, что именно в полиции его рукопись будет в наибольшей сохранности. Но тогда берегись, ибо в таком случае лично тебе с того момента, как она оказалась у тебя, угрожает опасность.

– Да, но преследователям мог понадобиться именно Ся Бо, а не его рукопись. – Джозефу не хотелось признавать, что он, возможно, подвергает себя реальной опасности из-за Самоучителя. – Они, если таковые есть, могли о ней вообще ничего не знать.

– Может и так, но я слышу, что ты и сам не очень-то веришь в это. – Горько усмехнулся Кроуз-старший. – И по-моему, будет правильно, если тебя не покинет настороженность и ожидание худшего. Зачем гоняться за Ся Бо, который, в общем-то, насколько мне известно, ни от кого никогда не скрывался, если можно заполучить целиком его Тайну, а значит, его способность выигрывать везде и всегда?

Да, прочь иллюзии, подумал Джозеф Кроуз. Отец прав! Я бы и сам гонялся за Самоучителем, знай я о его существовании. Дело тут совсем не в Ся Бо. Что лучше: попытаться сделать из Ласкера своего раба или научиться играть в шахматы как он? Именно, именно Ся Бо прятал от кого-то Самоучитель Игры.

Кроуз-старший и Кроуз-младший ужинали при свечах молча местными гигантскими устрицами, запивая их лёгким белым вином. Только в самом конце ужина, тщательно отирая свои, с просинью, губы салфеткой, Эдвард Кроуз спросил сына, что тот намерен делать дальше. И молодой инспектор рассказал ему о планах насчёт китайской переводчицы, работавшей в полицейском управлении.

– Ляо? Я знаю эту девчонку, – вспомнил Кроуз-старший. – Будь осторожен, она совсем даже не глупа, как ты думаешь. Поэтому действуй предельно аккуратно, в рамках служебного расследования. Самоучитель – это вещественное доказательство, которое может пролить свет на причину исчезновения Ся Бо. Да, и не вздумай запугивать девчонку! Найди к ней подход, я думаю, ты сумеешь.

– Да, отец, я так и поступлю.

Пожелав Кроузу-старшему спокойной ночи, Джозеф отправился к себе в комнату, где ещё долго лежал на своей жёсткой тахте, глядя в потолок и размышляя о случившемся. Ощущение опасности вперемешку со сладкими грёзами о постижении тайны Игры – вот, что ещё долго не давало ему заснуть.

2

На следующее утро Кроуз в возбуждённом состоянии вышел из дома на службу, прихватив с собой загадочную тетрадь. По дороге он зашёл в лавку знакомого старьёвщика и купил у него недорогой, но изящный веер для Ляо. Преодолев пешком пару кварталов, молодой офицер оказался в здании главного управления Британской Колониальной полиции Гонконга.

Его рабочее место располагалось на втором этаже величественного особняка, построенного в молодые годы Королевы Виктории. Комната переводчиков находилась этажом выше. Джозеф Кроуз решил сразу подняться туда.

Переводчикам не выдавали формы, они работали по найму, поэтому Ляо сидела за столом у окна в простой традиционной китайской одежде, волосы девушки были заплетены в небольшую косу, а на голове красовалась старинная ажурная диадема в виде двух змей, пожирающих хвосты друг у друга. Когда офицер вошёл, девушка легко встала из-за стола и поклонилась.

– Здравствуй, Ляо, присядь – дружелюбно поприветствовал её Кроуз.

– Да, господин офицер, – она по-прежнему не поднимала глаз.

– Ляо, – начал он, зашагав по комнате, – ты уже 3 года работаешь в управлении полиции, и за это время к тебе не было никаких нареканий. Ты честно и ответственно выполняешь свои обязанности. И это весьма похвально. Я хочу тебе сообщить, что намерен ходатайствовать к начальству о твоём материальном поощрении…

– Сэр, я недостойна…

– Подожди, не перебивай. Ты, несомненно, заслуживаешь этого. Что касается меня лично, то я хотел вручить тебе небольшой подарок, вот, – он достал из кармана веер и демонстративно раскрыл его перед Ляо.

Эффект превзошёл все ожидания, девушка просияла, и, сложив миниатюрные ручки на груди, издала неопределённый звук восхищения. Кроуз улыбался, играя бровями.

– Держи, – он протянул переводчице веер.

– Я так вам благодарна, сэр. Это просто восхитительно, если бы Вы знали…

– Не стоит благодарности. Послушай, Ляо, – тон Кроуза стал деловым, – у меня есть к тебе одна маленькая личная просьба.

Китаянка выразила на лице готовность.

– Видишь ли, в руки полиции попал один странный документ, точнее, вещественное свидетельство. Этот документ, – полицейский поперхнулся и откашлялся, – это свидетельство не должно подлежать огласке. Ты меня понимаешь?

– Да, да, конечно!

– Это рукопись, написанная китайскими иероглифами. Я прошу тебя перевести её, и о содержании этой рукописи, повторю, никто ничего не должен знать, даже в нашем полицейском управлении, – инспектор выразительно посмотрел на китаянку.

– Я всё поняла, господин офицер, я с радостью выполню эту работу! – Ляо даже шагнула ему навстречу.

– Это то, о чём я тебе только что говорил, – он положил на её стол тетрадь Ся-Бо.

– Можно взглянуть? – она нерешительно потянулась к старой бухгалтерской книге.

– Разумеется, – Кроуз опять заходил по комнате, заложив руки за спину.

Пару минут Ляо пробегала страницы глазами, а он искоса наблюдал за ней. Её лицо постепенно менялось, и это зародило в нём тревогу.

– Ну, что скажешь? – даже стальные нервы полицейского не могли долго скрывать нетерпения.

– Сэр, боюсь, что я вам не смогу помочь…

– ???

– Я хотела сказать, что я не смогу перевести эту рукопись полностью, – в её голосе звучало почти отчаяние.

– Но почему? Я не сомневаюсь в твоей…

– Выслушайте меня, пожалуйста! – глаза переводчицы увлажнились.

– Слушаю, говори.

– Сэр, эта рукопись не простая. Она шифровальная!

– Зашифрованная? – переспросил инспектор.

– Да, именно, зашифрованная, – поправилась Ляо, – понимаете, у нас, у китайцев не один, а, как минимум, два письменных языка. Один язык очень древний – вэньянь. На нём были написаны древнейшие книги нашей литературы «Шуцзин» и «Шицзин». Но на сегодняшний день исконные термины этого языка практически не имеют аналогов в современном письменном китайском языке путунхуа, возникшим на основе языка байхуа, а не на основе вэньянь, который, к тому же, теперь совсем не воспринимается на слух. Так вот, сэр, в рукописи фразы перемешаны. Некоторые относятся к древнейшему письменному языку, а некоторые к языку современному. Автор зачем-то смешал вэньянь, байхуа и путунхуа. Наверное, он умышленно хотел запутать того, кто попытается понять смысл текста. Так как при переводе общий смысл фраз неизбежно будет получаться расплывальчатым.

– Расплывчатым, – поправил девушку Кроуз.

А она и вправду не так глупа, как я думал… Ну, Ся-Бо! Мне следовало сразу догадаться, что всё будет непросто, что этот хитрый замухрышка выкинет нечто подобное. Что же делать? Если я буду искать для перевода специалиста по всей этой китайской грамоте, содержимое рукописи, вне всяких сомнений, получит широкую огласку, к тому же, все быстро догадаются, кому она принадлежит.

– Ляо, меня… нас, полицию интересуют не столько подробности, сколько общий смысл данного вещественного свидетельства. К тому же, соображения секретности не позволяют нам… Мне важно знать, сможешь ли ты перевести этот текст хотя бы в общих чертах? – теперь уже откровенные нотки отчаяния невольно просквозили в голосе Кроуза.

– Сэр, я сделаю для управления полиции всё, что в моих силах, но повторяю, если бы текст был разбит просто на разноязыкие фрагменты, то, по крайней мере, те из них, что написаны на байхуа и путунхуа, я смогла бы довольно точно перевести. Но почти каждая смысловая фраза в данной рукописи выражена одновременно на 3-х языках! – девушка с отчаянной мольбой смотрела на Кроуза.

– Ляо, не волнуйся, – он успокаивал не столько её, сколько себя, – мы не требуем от тебя сверхъестественного. Сделай то, что в твоих силах. Общий смысл, в общих чертах.

С этими словами, в растерянной задумчивости и поднятым вверх пальцем Джозеф Кроуз вышел в коридор. Ляо стояла у окна и с грустью смотрела на изящный веер.

«Ничего, ничего, – продолжал утешать себя Кроуз – девчонка обязательно что-нибудь выжмет из этой тетради, об остальном можно догадаться и самому, не такие дела распутывали. Сейчас главное, чтобы не объявился Ся-Бо!» С этими мыслями он спустился к себе на второй этаж.

3

– Умоляю тебя, Рич, только не «Английское начало», там почти невозможно использовать преимущества темпа белых, да к тому же, в миттельшпиле сложные размены, в которых ты, скорее всего, останешься без пешки.

Седовласый господин весело посмеивался над своим новым молодым приятелем.

– Мистер Кроуз, вы всё-таки, наверное, гроссмейстер, просто скрываете это от меня, – отшучивался корреспондент.

– Ну, во-первых, ты, как журналист, должен бы знать всех гроссмейстеров, их не так уж много. А, во-вторых, всё дело в том, что я играю, чтобы выиграть, зная свои сильные и слабые стороны, а ты всё время пытаешься всего лишь не проиграть мне. Чувствуешь разницу?

– Да, чёрт возьми, вы правы! – Ричард только сейчас со всей ясностью понял, что подсознательно во всех сыгранных партиях приписывал себе роль второго номера, действующего от обороны.

– А что же в истории с Самоучителем Игры случилось дальше? Вы, умеете заинтриговать, мистер Кроуз. Это я Вам, как профессионал говорю, – улыбнулся корреспондент.

– Джозеф, просто Джозеф, – ещё раз напомнил Кроуз. – К сожалению, у меня есть некоторые неотложные дела, которыми я не могу пренебречь. Поэтому извини, вынужден оставить тебя в одиночестве. А знаешь что, трахни вон ту китайскую шлюху в апартаментах, – он указал на одну из двух китаянок сидевших за столом. – Рекомендую, она настоящая профессионалка в своём деле, и даже, в отличие от тебя, может назвать всех шахматных гроссмейстеров!

Лицо Ричарда вытянулось от удивления.

– Ха-ха, сынок, шутка! – раскатисто рассмеялся Кроуз. – Захаживай к нам в «Усталый Дракон», рад буду тебя видеть.

С этими словами он вышел из-за стола, крепко, по-медвежьи, пожав на прощание Ричарду руку. Тот остался сидеть совершенно ошеломлённый своим первым днём пребывания в Гонконге. Ну и денёк!

– Один!

Сянь Пин за барной стойкой заспешил приготовить очередную порцию двойного «Джонни Уокера» со льдом.

Глава третья. Толковый парень нужен всем!

1

Всю ночь Ричарду снилось, что в Иокогаме идёт снег. В абсолютной тишине и безветрии крупные снежинки медленно падали на мокрую мостовую. Он стоял у окна своей служебной комнаты и смотрел, как разлёгшиеся на земле шерстистые японские собаки ловили их своими угрожающими пастями, отчего в пустоте время от времени раздавался звук клацанья их крепких зубов. От этого Ричард, слегка вздрагивал, а потом снова успокаивался и опять смотрел в окно на снежинки, убеждаясь всё больше и больше, что снег теперь будет идти в Иокогаме всегда.

Но он ошибся: Иокогама, снег и собаки исчезли мгновенно, как только в его сознание ворвался негромкий, но требовательный стук в дверь. Ричард с трудом разлепил глаза, но на удивление быстро вскочил с кровати. Да, это всё сон, я в Гонконге, с облегчением подумал он. Стучал гостиничный портье, которого американец накануне просил разбудить его ровно в 8 утра. Корреспондент взглянул на часы, они показывали одну минуту девятого. Подходя к двери, он успел сообразить, что пунктуальный портье стучит уже целую минуту.

– Доброе утро, сэр. Вы просили…

– Да, да, спасибо, я уже проснулся.

Он пошёл доставать из кармана брюк мелкую монету, чтобы вознаградить гостиничного служащего за дополнительную услугу, но тут вспомнил, что вчера предварительно выложил ему спьяну на стойку целый доллар, чтобы тот с утра про него не забыл. Да и сам портье уже деликатно растворился в коридоре, мягко прикрыв за собой дверь.

«А китаянка была действительно профи, – вспомнил Ричард блаженное окончание своего первого удивительного дня в Гонконге и, рассматривая теперь своё слегка припухшее лицо в зеркале, – я так набрался, что могло бы вообще ничего не получиться, а вот на тебе, всё вышло наилучшим образом.»

Эта распутная девка несколько раз довела его до животного исступления. И всё же, Ричард поймал себя на мысли, что его весь вечер тянуло к загадочной и сентиментальной Цы Си. С чего бы это? Ведь он совсем её не знал. Может быть, в ней скрывалась для него какая-то загадочная тайна восточной женщины, способной к коварному и хладнокровному убийству и одновременно к величайшей чувственности сердца и абсолютной преданности. Ему даже показалось, что Цы Си тайно его приревновала. Он отчётливо запомнил её напряжённый, сосредоточенный взгляд, сверлящий спину, когда они в обнимку с профессиональной китайской проституткой уходили в мир изумрудного света. «Цы Си, Цы Си», – повторил он вслух.

Нужно было поторапливаться. Что сначала: аспирин или душ? Сначала побриться, а потом душ с аспирином, решил корреспондент и энергично направился в ванную комнату. Гостиница была так себе, дешёвенькая, но всё, что нужно джентльмену поутру здесь, слава богу, имелось. Наскоро ополоснувшись, проглотив таблетку аспирина прямо под прохладными струями освежающего душа и надев запасной костюм, Ричард, даже не позавтракав – его слегка мутило – направился в местное представительство «Associated Press». Да, ещё у выхода из гостиницы мальчишка-чистильщик ваксой надраил до блеска его походные репортёрские ботинки.

2

– Так вот ты какой, Ричард Воскобойникофф.

Оценивающе, даже с подозрением разглядывая вновь прибывшего сотрудника и без малейших признаков дружелюбия в голосе, произнёс Уильям Пикфорд.

Новый босс Ричарда Билл Пикфорд («Бульдог Билл» – так его за глаза называли сотрудники) принадлежал к репортёрам старой школы, можно даже сказать, к динозаврам, ещё к тем ребятам, которые не ленились своими руками грести на вёслах в открытом океане, преодолевая по волнам несколько опасных морских миль, чтобы первыми узнать новости, приходящие с пароходами из Европы. В это трудно было поверить, но Бульдог Билл начал свою журналистскую карьеру в Агентстве ещё до появления беспроводного радиотелеграфа! Наверное, поэтому всех молодых сотрудников он считал неисправимыми лентяями и бездельниками. А о выходках своего нового «работничка» в Японии он уже был изрядно наслышан, благо в гонконгском представительстве «Associated Press» имелся теперь уже не то, что беспроводной радиотелеграф, а настоящий телетайп! Новинка, изобретённая в 1930 году.

В кабинет Пикфорда заглянула миловидная молоденькая сотрудница, она быстро положила какие-то бумаги ему на стол, а на обратном пути, находясь уже спиной к боссу и, встретившись взглядом с Ричардом, скорчила шутливую гримасу, означавшую: «Как я тебя понимаю, парень, нас всех здесь тошнит от бульдога Билла, с его деспотизмом и мужланством. Этот старый пёс скорее сдохнет на своём рабочем месте, чем выйдет на пенсию». Всё это и ещё многое другое можно было прочесть в мимолётной, почти непроизвольной женской гримаске.

– Эсминец «Коннектикут» попал в шторм, поэтому в силу непредвиденных обстоятельств мне пришлось задержаться, сэр.

(Ричард должен был прибыть в Гонконг ещё два дня назад).

Пикфорд отложил бумаги, принесённые девушкой, и мрачно взглянул на молодого сотрудника.

– Эсминец «Коннектикут» пришвартовался в гонконгском порту вчера, ровно в 12 часов 32 минуты, – босс явно был раздражён и даже не пытался срыть этого. – Мальчишка! Я 52 года работаю на лучшее в мире информационное Агентство! И если у французского торгового представителя здесь, в Гонконге, сегодня ночью не встанет, то я узнаю об этом вторым, после его жены!

У Ричарда сильно засосало в желудке. А ещё он подумал о том, что в Иокогаме, если так разобраться, было совсем не так уж плохо. Бульдог Билл умел нагнать тоски на своих подчинённых. Но неожиданно настроение шефа сменилось на более деловитое и миролюбивое, как часто случается у подагриков.

– Ты мне нужен был вчера на митинге профсоюза докеров, – он бросил дорогую перьевую ручку фирмы «Parker» на стол. – Никто не может написать толкового репортажа о манифестациях больших социальных групп. Все воротят свои сопливые носы от выскочек профсоюзных лидеров, неграмотных рабочих агитаторов, одержимых коммунистов с их перекошенными яростью лицами. Мои чистоплюи никак не могут взять в толк, что настоящая жизнь бурлит сегодня именно там, в этом дерьме. И именно эта рабоче-крестьянская шваль определит ближайший ход истории. Все до сих пор наивно полагают, что нужно писать о воскресной игре в теннис шведского короля! Но при этом меня считают сумасшедшим ретроградом, которому давно место на свалке. Слепцы!

По всей видимости, бульдог Билл неплохо чувствовал, что о нём втайне думают и говорят за его спиной подчинённые. А ещё Ричард нашёл в его словах нечто общее с тем, что вчера говорил ему Джозеф Кроуз.

– Ты, я знаю, тоже вертелся в Иокогаме среди дипломатической сволочи и пил дорогой коньяк с самурайскими ублюдками в погонах, – он язвительно усмехнулся.

– Самурайские ублюдки в погонах предпочитают саке, – равнодушно заметил Ричард, – а насчёт дипломатической сволочи Вы абсолютно правы – эти, правда, любят хороший коньяк.

– Ладно, не умничай, – махнул на него рукой Пикфорд. – В Китае всё равно больше нет ни настоящих генералов, ни дипломатов, ни аристократов. Теперь одни только коммунисты и буржуа. Все сюда прибежали, – недовольно ворчал он, – можно подумать, что Гонконг – это какой-то Ноев ковчег. А это – баржа, на которую собирают всех жирных крыс, чтобы не бегать за ними по подвалам! Соберут деньги и предприятия отнимут, а потом благополучно затопят баржу вместе со всеми крысами.

И снова Ричард вспомнил свой разговор с хозяином «Усталого Дракона», который, между прочим, упомянул о том, что в Гонконг активно заманивают евреев из Старого Света.

– Но ведь куда-то всем им нужно бежать от японцев, – не слишком уверенно предположил корреспондент, имея в виду китайских промышленников и банкиров.

– В Америку бежать можно только к нам! – безаппеляционно отрезал Пикфорд. – Именно поэтому, Соединённые Штаты вскоре станут самой великой и богатой страной в Мире. И благодари Бога, что у нас с тобой есть американские паспорта!

– Только этим каждый день и занимаюсь, сэр, – едва заметно сыронизировал Ричард.

– Оно и видно по твоей опухшей роже, – саркастически заметил Пикфорд. – Вот, что я решил! – он внезапно встрепенулся, как старый тетерев на току. – Раз уж ты ничего больше не умеешь, кроме как пьянствовать и приятно проводить время с высокопоставленными япошками, мы используем твои связи в Иокогаме здесь, в Гонконге, – бульдог Билл поставил пальцем на столе воображаемую точку. Так он, видно, давал понять, что его решение окончательное и не подлежит всяким заведомо глупым возражениям.

– Я не очень хорошо расстался с тамошними джентльменами, – напомнил корреспондент.

– А кто тебе сказал, что местные джентльмены в восторге от тех, с которыми ты пьянствовал там? – бульдог Билл опёрся руками о свой стол, словно собирался вскочить и бросится на Ричарда.

– Да, но какую службу тогда могут сослужить мои прежние японские связи?

Пикфорд устало вздохнул и убрал руки со стола: ему приходилось объяснять такие простые вещи.

– Во-первых, ты был вхож в определённые военные и дипломатические круги. Странно, как они вообще подпустили к себе такого оболтуса! Во-вторых, когда о тебе здесь наведут справки, то быстро выяснится, что ты там спьяну болтал о Хирохито. И то, и другое, в некотором смысле, расположит к тебе местных японских представителей. Поверь, почти никто из них не хочет конфликта с Британией, а уж тем более, с Америкой! Они-то наблюдают за всем этим безумием со стороны, и «божественный ветер» их Родины ещё не успел окончательно продуть им мозги. Улавливаешь суть?

Ричарду никак не хотелось снова иметь дело с японцами, но вчерашний случай с чуть не сбившим его «Паккардом» и сегодняшнее решение мистера Пикфорда заставляли его смиряться и уже начать верить в то, что это та самая судьба, от которой никуда не деться.

– Кажется, да, – он ответил вяло и без всякого энтузиазма.

– А теперь иди в редакцию. Спросишь у Мери-Энн все материалы и досье, касающиеся важных японских шишек здесь, в Гонконге. К завтрашнему утру ты должен знать их, как своих родственников. Родственники-то у тебя есть? – зачем-то вдруг поинтересовался Пикфорд. – Надеюсь, ты не сирота?

– Есть, сэр, – так же вяло отреагировал Ричард.

– А у меня никого нет, – развёл руками Пикфорд.

Ричарду даже на секунду стало жалко старого Бульдога Билла.

В редакции оказалось 8 сотрудников: семь мужчин и одна женщина – та самая Мэри-Энн, которая приносила бумаги Пикфорду. Она принимала сообщения с телетайпа и была одновременно секретаршей босса. Остальные занимались непосредственно репортёрской работой, то есть являлись коллегами, ну и в чём-то конкурентами Ричарда.

– Джек Доннован, – подскочил к нему невысокий, вертлявый молодой человек, примерно одного с ним возраста, с аккуратно постриженной шкиперской бородкой, как только Ричард вышел от шефа.

– Ричард Воскобойникофф, – безрадостно отрекомендовался Ричард.

– Что, ещё не начал работать, а уже влетело? – Джек размашисто жевал американскую жевательную резинку и преувеличенно радостно скалил зубы. Он как будто был даже рад тому, что новичку немедленно по прибытии досталось от начальства.

– Опоздал на митинг профсоюза докеров.

– А, не бери в голову. Я там был вчера, ничего интересного: одна глупая, напрасная болтовня, – Джек выдул из жвачки внушительных размеров пузырь и радостно лопнул его, от чего пришёл в полный мальчишеский восторг.

После этого короткого диалога Джек Доннован быстро познакомил Ричарда с четырьмя взлохмаченными мужчинами, что-то сосредоточенно строчившими за своими письменными столами. Остальные трое где-то отсутствовали.

– А это наша красавица Мэри-Энн, – глазки Джека масляно заблестели.

Девушка в небольшой отдельной комнатушке разбирала телетайпную ленту, вытягивая её периодически в своих тонких изящных ручках. Когда Ричард с Джеком вошли, она обернулась и слегка смутилась, вновь встретившись с Ричардом взглядами.

– Ричард. Мы, кажется, почти знакомы, – мягко улыбнулся американец.

Глаза девушки сразу же потеплели.

– Мэри-Энн. Можно просто Мэри.

– «Крошка Мэри, ты разбила моё сердце, что же мне теперь делать?» – пропел ломака Джек из известного сингла.

– Купи себе новое, – равнодушно отозвалась секретарша и отвернулась к своей ленте.

Очевидно, мужским вниманием в редакции она была не обделена, но даже, напротив, давно и безнадёжно им тяготилась.

– Мэри, меня к Вам послал мистер Пикфорд, – поспешил пояснить Ричард, – по одному конфиденциальному вопросу.

Это было сказано специально для прилипалы Джека. Тот презрительно хмыкнул и, выдув ещё один пузырь из жевательной резинки, скрылся в дверном проёме.

– Да, я слушаю. – Мэри-Энн, похоже, тоже была рада избавиться от общества Доннована.

– Как бы это сказать, – уклончиво начал Ричард, со значением подбирая слова, – мистер Пикфорд поручил мне чрезвычайно важное и ответственное задание, связанное с получением конфиденциальной информации от некоторых высокопоставленных иностранных особ, здесь в Гонконге. – Корреспондент ещё раз торопливо оглянулся на дверь, – Вы понимаете меня, Мэри? – у девушки округлились глаза. – Масонская ложа, французское торговое представительство, агенты японской разведки, тайные встречи в кантонской опере и всё такое – быстро в полголоса барабанил Ричард совершенно ошеломлённой хорошенькой секретарше.

– Да, но, чем я могу…

– Для того чтобы проникнуть в этот круг избранных мне нужна надёжная спутница. И мистер Пикфорд сказал мне, что лучше вас никого не найти! – последние слова он произнёс с особой, чрезвычайно твёрдой уверенностью в голосе.

Мэри-Энн хотела открыть рот, чтобы вероятно что-то возразить, но Ричард не дал ей опомниться.

– Я понимаю, сразу не получится, нужна тренировка. Начнём с самого простейшего. Сегодня вечером мы идём в кино. По дороге в редакцию я видел афишу, со вчерашнего дня в «Hong Kong Cinema» показывают «Ты не можешь взять это с собой» Фрэнка Капры. Говорят, очень смешная комедия. Вот заодно и посмеёмся перед нашей опасной и ответственной работой, – Ричард значительно сверкнул глазами.

Мэри-Энн сначала пристально рассматривала его лицо, как будто ей предстояло по памяти составлять его фотопортрет для полиции, а потом громко прыснула и расхохоталась.

– Ричард, не валяйте дурака, что вам нужно? – она всё ещё смеялась, аккуратно смахивая платочком слезинки, проступившие в уголках глаз.

– Босс поручил мне изучить досье на всех важных япошек в Гонконге, и это чистая правда. – Ричард мягко взял девушку за руку. – Мне действительно, как и в Иокогаме, придётся вертеться здесь в обществе местных самураев. Пропади они все пропадом! И кто знает, возможно, мне действительно потребуется ваша помощь, Мэри.

Ричард сказал это так печально и проникновенно, что Мэри-Энн снова обрела былую серьёзность.

– Вот, что у нас есть, – она достала из небольшого железного сейфа толстую, перевязанную тугой тесьмой картонную папку. – Не очень много, но есть, за что зацепиться. Вы можете просмотреть всё здесь, так будет лучше, – она указала ему на небольшой стол и стул в углу комнаты.

– Я не помешаю Вам? – вежливо осведомился он.

– Теперь Вы не должны об этом беспокоиться, Ричард, – загадочно ответила Мэри-Энн. – И потом, я действительно сто лет уже не была в «Hong Kong Cinema», – добавила она, уже повернувшись к нему спиной и вновь принимаясь за обработку телетайпной ленты.

«Какие они странные все здесь, – подумал корреспондент и нехотя открыл пикфордовское досье.»

С фотографии 3,5 на 5 дюймов на него сурово смотрел тот самый японец, первый и единственный, с которым Ричард имел неудовольствие повстречаться за прошедшие сутки в Гонконге. Даже военный френч на нём был тот же самый. Под фотографией значилось: «Изаму Такагоси, 44 года. Второй консул Японии в Британском Гонконге с июня 1937 года. Вдовец. Имеет двоих сыновей, проживающих в Киото. Есть основания полагать, что Изаму Такагоси – кадровый офицер японской военно-морской разведки. В совершенстве владеет джиу-джитсу и холодным оружием. Коварен, хитёр, очень опасен. Имеет садистские наклонности, а также пристрастие к женщинам и карточным играм.»

«Хорошенькое дело, – подумал Ричард, – первая встреча в Менге и сразу же граф Рокфор!» Между тем, телетайп, не останавливаясь ни на секунду, приносил в Агентство какие-то тревожные новости. То, что все новости, начиная с лета 1937 года стали тревожными, он почти физически ощутил ещё в Иокогаме. С тех пор это ощущение только усиливалось…

3

– Интересно, – задумчиво улыбнулась Мэри-Энн, когда Ричард объяснил ей происхождение своей странной, непривычной для местного слуха фамилии, – а я чистокровная англичанка, только в Англии никогда не была. Как родилась в Колонии, так никуда отсюда и не выезжала. Только один раз в детстве ездила с отцом в Шанхай, там очень хороший зоопарк, а ещё очень вкусное ванильное мороженое, – она искренне порадовалась своим детским воспоминаниям.

– Какой же я болван! – спохватился Ричард. – Один момент!

Он быстро перемахнул через невысокую чугунную оградку, обрамляющую территорию маленького, уютного субтропического дендрариума, и прямо по газону, напрямик пустился к небольшой парковой площадке, видневшейся за деревьями, туда, откуда доносилась музыка мягкого вечернего джаза и запах воздушной кукурузы.

– Ванильное и клубничное! – напугал он мороженщицу, заслушавшуюся саксофоном, когда внезапно предстал перед ней, будто свалившись с дерева. – Простите, мэм, – смущённо извинился Ричард, когда женщина «ойкнула», а потом закатила глаза и облегчённо выдохнула.

– Один раз, вот так же стою, продаю мороженое. И вдруг, откуда ни возьмись – обезьяна! Самая настоящая. Непонятно, как она сюда попала? И как прыгнет! Сожрала восемнадцать стаканчиков, да ещё умудрилась открыть холодильник и поковырять там своей грязной лапой. Хорошо, что какой-то констебль проходил мимо, он всё видел, и ему удалось отогнать обезьяну своей полицейской дубинкой. А я до сих пор пугаюсь, когда кто-то вот так неожиданно из-за деревьев выскакивает.

– Бывает же такое, – подивился Ричард. – Ещё раз прошу прощения.

С двумя разноцветными шариками на тонких вафельных конусах, он почти так же быстро вернулся к Мэри-Энн, которая недоумённо осталась дожидаться его на том же месте, где он её недавно оставил, опустив свою дамскую сумочку почти до колен и разглядывая прохожих.

– Это не город, а какая-то хроника происшествий! Рай для репортёра! – крикнул он своей спутнице, перелезая обратно через ограду. – Обезъяны грабят мороженщиц! Как ты думаешь, мистер Пикфорд был бы доволен, если бы я пришёл к нему с такой заметкой? – с этими словами он вручил растроганно зардевшейся Мэри-Энн ванильное лакомство.

– Вряд ли, – предположила она, аккуратно охватывая своими мягкими, чувственными губами жёлтую, молочно-карамельную субстанцию, – вот если бы речь шла о специально обученных японских обезьянах, подсыпающих в передвижные холодильники споры сибирской язвы – это было бы уже кое-что.

– В самом деле? – Ричард ещё раз взглянул сверху вниз на невысокую, с осиной талией Мэри-Энн, самозабвенно, по-детски наслаждающуюся его нехитрым угощением. – А, что, это мысль.

Какая она совсем ещё девчонка, подумал он, снова глядя перед собой, на приближающийся, мигающий приветливыми разноцветными огоньками «Hong Kong Cinema».

– А почему именно «Associated Press»? – поинтересовался Ричард, когда протиснулся через очередь, пытающуюся снова завернуть его к билетной кассе, сжимая два заветных синеньких билетика в потной ладошке.

– Я после школы закончила только курсы секретарей-машинисток при американском консульстве, а в Агентство попала случайно. Бульдогу Биллу зачем-то понадобилось срочно перепечатать один текст, написанный китайскими иероглифами. Вот, он и припёрся прямо к нам на курсы, я тогда уже почти заканчивала…

– Постой-постой, ты хочешь сказать, что умеешь печатать по-китайски?! – удивился Ричард. – Как это вообще возможно, там ведь столько иероглифов?

– В нашей группе я делала это лучше всех, быстро и почти без ошибок, – с достоинством произнесла Мэри, определённо очень гордая собой. – У нас была всего одна экспериментальная машинка. Её какой-то Линь Юйтан придумал. Там ведь знаешь как, на каждом рычажке какая-нибудь составная часть, используемая при написании разных иероглифов, чтобы один единственный иероглиф напечатать, бывает, приходится до пяти клавиш нажимать в точной последовательности. Ошибёшься, считай, весь лист сначала перестукивать. Но это всё равно лучше, чем отыскивать нужный иероглиф из более, чем пяти тысяч на клавиатуре длиной в полтора ярда и почти такой же ширины, – на одном дыхании протараторила Мэри-Энн.

– И на какого чёрта ему это было нужно?

– Да кто его знает, – пожала плечами девушка, – а потом, напечатать всё равно мне удалось далеко не всё.

– Почему? – Ричард чуть не налетел на тонкий фонарный столб, но в последний момент успел увернуться и вовремя его обогнуть.

– Там были иероглифы, состоящие из элементов, которых не было на машинке Линь Юйтана, – равнодушно пояснила Мэри-Энн, продолжая поглощать мороженое. – Бульдог Билл очень разозлился, когда я ему это сказала. А потом разозлился ещё больше на себя за то, что я видела, как он не сдержал своих эмоций.

– И что же было дальше?

– Дальше? Дальше он внезапно смягчился, подобрел и пригласил меня работать его личной секретаршей. Я согласилась.

Зал был забит до отказа, протискиваясь между креслами, неловко наступая кому-то на ноги, Ричард упорно прокладывал путь к 11 и 12 местам в предпоследнем ряду.

– Зря не купили воздушную кукурузу, – посетовал он, когда они с облегчением приземлились на жёсткие кресла, обитые чёрным дерматином, – когда сам хрустишь, не так слышно, как вокруг хрустят другие.

– Это точно, – согласилась Мэри-Энн, – только я её не очень люблю: к зубам липнет.

– Я тоже не очень, – охотно поддержал её Ричард.

Свет в кинозале погас, начался киножурнал, напоминавший зрителям зачем-то двухлетней давности коронацию красавчика Георга VI. Репортёру вспомнились слова Бульдога Билла о шведском короле, играющем в теннис.

– О содержании того, что ты перепечатывала ты, разумеется, ничего не знала, – он спросил почти шёпотом, наклоняясь к её изящно вылепленному ушку и обдавая Мэри-Энн свежим ветерком ментоловой конфеты.

– Я думаю, что Пикфорд искал себе для этой работы именно белую девушку, которая ничего не понимает в письменном китайском. Поэтому он и завалился к нам. Хотя мог довольно легко подыскать для этого китаянку, и платить бы пришлось меньше, – трезво рассудила Мэри-Энн.

Когда Георг VI ступил, выходя из золочёной кареты, запряжённой шестёркой белых лошадей, на площадь Вестминстерского аббатства, она вдруг вполголоса добавила:

– Там всё время говорилось про какую-то игру.

Если бы Ричард всё-таки купил попкорн, то вероятность в этот момент подавиться сладковатыми распушёнными кукурузными зёрнами была весьма высока. А так, он просто глупо открыл рот, уставившись на маленькую принцессу Елизавету, которая явно смущалась откровенно приблизившейся к ней камеры. Но в темноте кинозала его ошарашенного выражения лица никто заметить не мог. Мэри-Энн умильно смотрела на девочку-принцессу.

Киножурнал закончился, снова зажёгся свет. Зрители недовольно щурились, с плохо скрываемым раздражением пропуская опоздавших на киносеанс. Ричард решил воспользоваться последними мгновениями суетливой неразберихи в зрительном зале, чтобы, не особенно выдавая своего подлинного интереса, уточнить степень осведомлённости Мэри-Энн о содержании рукописи. В том, что это – та самая рукопись, о которой ему накануне рассказывал хозяин «Усталого дракона», сомнений у него почти не оставалось. Предстояло убедиться в этом окончательно.

– Ты меня удивляешь всё больше и больше, – он осторожно тронул девушку за локоть. – Ну ладно печатать, этому и обезьяну, наверное, со временем можно научить. – Ричард от волнения откровенно сглупил, но теперь уже было поздно, приходилось выдавать всё за неудачную шутку. – Но откуда ты знаешь письменный китайский?

– Похоже, мистеру Пикфорду действительно придётся поручить тебе вести репортёрскую колонку «Из жизни обезьян», – съязвила девушка, впрочем, беззлобно. – Письменного китайского языка я не знаю, просто иероглиф «Игра» висит на каждом казино, их в Гонконге пруд пруди и официальных, и подпольных, и каких хочешь. А в рукописи он встречался значительно чаще любых других. Я бы и сейчас набила его с закрытыми глазами.

И Мэри-Энн, в самом деле, закрыв глаза, по памяти воспроизвела последовательность движений пальцев рук по клавиатуре остроумной машинки Линь Юйтана так, что немолодой господин, сидящий слева, с лицом, похожим на здоровенную прошлогоднюю картофелину, неодобрительно покосился на неё, принимая, очевидно, девушку за какую-нибудь сумасшедшую пианистку. Молодые люди весело глянули друг на друга, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.

Фильм не показался Ричарду очень смешным, как обещали большие цветастые афиши. Может быть, потому что он никак не мог сосредоточиться на довольно незамысловатом сюжете, всё время думая о Самоучителе Игры. Как он или какая-то его часть могли оказаться теперь у Пикфорда? И для чего ему, возможно рискуя, понадобилось перепечатывать его на китайской пишущей машинке экспериментального образца? Однако, не обременённые подобными мыслями зрители, довольно часто и раскатисто гоготали вокруг. Мэри-Энн тоже заливисто смеялась, поглядывая на Ричарда с нескрываемой благодарностью за то, что он её вытащил в «Hong Kong Cinema». Он отвечал неопределённым кивком головы и рассеянной улыбкой.

Единственное, что Ричард ухватил из сценарной задумки «Коламбии Пикчерз» – это то, что современных «Монтекки» и «Капулетти» разделяет не кровная вражда, а абсолютно разные жизненные ценности. Но, к счастью, по этой причине, незачем никому умирать. Все остаются живы, а «Ромео» и «Джульетта» празднуют в финале счастливую свадьбу, где за пиршественным столом раскаявшиеся в жестокосердии акулы бизнеса (сторона «Ромео») пьют и веселятся с городскими сумасшедшими, не пекущимися о завтрашнем дне и прямо намекающими на своё сходство с евангельскими полевыми лилиями (сторона «Джульетты»).

– А он говорит этому денежному мешку: «Давайте, просто сыграем вместе на губной гармошке». Ты помнишь, какое было лицо у мистера Кирби? Правда, здорово? – Мэри-Энн сияла, выходя под ручку с Ричардом из кинотеатра. – А дед-то, дед: «Я не верю в подоходный налог!». А налоговый инспектор: «Как это не верите?» – девушка с удовольствием изобразила скучную рожу занудного до комизма фискала.

Ричард покровительственно вышагивал рядом с Мэри-Энн. Довольство собой сладкой патокой растекалось по его немного усталому лицу. С фильмом, похоже, удалось попасть в самое яблочко – ей, несомненно, понравилось, тут даже к гадалке не ходи. И уж никак он не мог предположить, что чрезвычайно заинтересовавший его рассказ Джозефа Кроуза о Самоучителе Игры получит столь неожиданное продолжение. Но Мэри-Энн всё же почувствовала его тщательно скрываемое за внешним благодушием внутреннее беспокойство.

– О чём ты всё время думаешь? – она снизу вверх пыталась заглянуть в его лицо, заходя чуть вперёд и наклоняя голову. – Вот и фильм ты почти совсем не смотрел, только делал вид. Думаешь, я не заметила?

– Неужели? – немного наигранно усмехнулся Ричард. – Тебе показалось. Я смотрел очень внимательно.

– А вот и не показалось, – не унималась Мэри-Энн. – Ты ушёл в себя после того, как я тебе рассказала про перепечатку китайской рукописи. Тебя что-то сильно заинтересовало и даже, по-моему, встревожило. Я права? – она снова испытующе заглянула в его лицо.

– Ну, хорошо, вас женщин не проведёшь, – Ричард был вынужден сдаться.

Корреспондент остановился, нужно было срочно менять тактику. Жестом он предложил девушке присесть на пустующую невдалеке скамейку, над которой тёмной косматой шапкой нависали густые ветви эвкалипта.

– У меня действительно не выходит из головы твой рассказ о той странной работе, которую тебе предложил мистер Пикфорд. В детстве я любил читать рассказы Артура Конан Доэля о Шерлоке Холмсе, – но он не успел закончить.

– Я тоже безумно их обожаю, – поспешила сообщить Мэри-Энн, нетерпеливо ёрзая на скамейке. – В 10 лет при помощи дедуктивного метода мне удалось разоблачить перед мамой нашего кота Кристофера, тайком стянувшего с остывающей сковородки жареную рыбу.

Ричарда откровенно развеселили успехи юной сыщицы.

– Так вот, – продолжил он, – в том, что шеф захотел кому-то представить копию какого-то необычного китайского документа нет ничего удивительного. Странно то, что этот китайский документ он, судя по всему, никак не хотел показывать самим китайцам. А ещё более загадочным мне кажется то, что на машинке Линь Юйтана не нашлось нужных составных частей к некоторым иероглифам. Это говорит о том, что информация в рукописи была кем-то зашифрована.

– Мне тоже поначалу так показалось. Но потом я убедилась в том, что китайцы обычно шифруют свою тайную корреспонденцию при помощи чисел.

Ричард вопросительно посмотрел на девушку.

– А тебе откуда это известно?

Мэри-Энн поняла, что по неосторожности сказанула лишнее и заметно смутилась.

– Поработаешь в Агентстве, ещё не то узнаешь, – неопределённо отговорилась она, глядя в сторону.

Ричард не стал настаивать, ведь он тоже не договаривал, и ему было, что от неё скрывать. Но сейчас настало самое время перейти в контрнаступление, воспользовавшись временным замешательством Мэри-Энн. Не слишком-то благородно? Возможно. С этим он и не спорил. Репортёрский азарт и издержки профессии автоматически делали своё дело.

– Так что это было тогда?

– Не знаю, я потом не вспоминала об этом случае. И не задумывалась специально о странностях той китайской рукописи. Тем более, старик впоследствии с подобными просьбами ко мне не обращался.

«Напугал. Закрылась, – с досадой подумал Ричард. – И дёрнул чёрт меня спросить об источниках получения информации. Опростоволосился как мальчишка. Это же азбучная репортёрская истина». Как любил говаривать его американский шеф, сморкаясь в свой клетчатый носовой платок: «Не спрашивай у знакомого хорька, откуда он кур таскает, так он и тебе парочку принесёт».

Видимо, придётся приоткрыть карты самому.

– А я думаю, что она написана сразу на нескольких языках, – Ричард небрежно сдвинул на затылок свою любимую шляпу и произнёс эти слова куда-то в небо, глядя на яркие тропические звёзды, тем самым стараясь придать себе максимально беспечный вид.

Уловка сработала, Мэри-Энн заглотила наживку.

– Как это на нескольких? – она даже непроизвольно придвинулась к нему поближе.

– Ну, представь себе канат, – Ричард закинул ногу на ногу по-американски.

– Канат?

– Да, тот, который моряки любят перетягивать, – пояснил корреспондент. – Так вот, канат состоит из переплетения десятков или даже сотен тонких нитей. Каждая нить вроде, сама по себе имеет своё начало и свой конец, а все вместе они образуют толстенный канат.

– Кажется, я поняла, что ты хочешь сказать, – медленно выговорила девушка. – Выходит, что каждая нить – это отдельный язык?

– Может, язык, а может, какие-то древние диалекты одного языка, – уточнил Ричард. – Не мог же Линь Юйтан знать все древнекитайские иероглифы!

– Значит, ты думаешь, что это какой-то старинный манускрипт?

– Возможно, почему нет?

Корреспонденту вдруг пришла в голову ещё одна безумная версия, которая сама непроизвольно сорвалась с его языка, как капелька вечерней росы вдруг срывается с листьев эвкалипта, не в силах больше томиться под собственной тяжестью.

– А может быть, эту рукопись вообще писали разные люди и в разные времена!

Он видел, как заблестели глаза и округлились чётко очерченные, чувственные губы Мэри-Энн. Девушке, похоже, нравилась вся эта закручивающаяся вокруг неё, как тайфун китайская головоломка. Она, должно быть, чувствовала себя, находящейся в самом эпицентре таинственного вихря, и испытывала теперь что-то сродни предгрозовому восторгу. Только вот, не перегнул ли он палку? Не вызвал ли ненароком чрезмерного интереса к Самоучителю, который может толкнуть её на какие-то поспешные и необдуманные поступки. Ричард кожей чувствовал, что всё это небезопасно.

– Ладно, что уж теперь, мы всё равно не узнаем, чем это было на самом деле, – его вздох сожаления получился несколько наигранным. Корреспондент, как мог, пытался охладить им же подогретый интерес Мэри-Энн к рукописи.

– Почему не узнаем? – с неожиданной уверенностью в голосе возразила она. – Может, и узнаем кое-что.

– Это как? – крепкий, без фильтра «Camel» ему пришлось отдирать от внезапно пересохших губ.

– Я хоть и хорошо печатаю по-китайски, но без единой ошибки напечатать целый лист на незнакомом языке практически невозможно, – Мэри-Энн загадочно улыбнулась.

– И ты хочешь сказать…

– Так не хотелось каждый раз вставать из-за стола и идти выбрасывать бракованные листы в мусорную корзину. Я их просто убирала в отдельную папку, – бесхитростно созналась девушка.

– А, Пикфорд? Пикфорд ни о чём не догадался? – Ричард почувствовал, что весь задрожал от возбуждения как мелкий лист.

– Думаю, нет. Ему, наверное, было не до того. – Мэри-Энн изобразила саму невинность.

– Ну, дела! – Ричард откинулся на скамейке, обхватывая её спинку раскинутыми в стороны руками. – И как давно ты работаешь в Агентстве?

– Листочки хранятся у меня почти год. Нет, не на работе, дома, – она поспешила упредить его следующий вопрос.

Корреспондент за два дня пребывания в Гонконге, в который раз уже убедился, что влипает как муха в варенье, в какую-то странную и непонятную историю. Нет, не так, в какую-то увлекательную, но опасную Игру. Но кто её затеял? Для чего? И какое место в этой игре отведено ему? С залива повеяло ночной прохладой, и эвкалипт над их головами едва заметно качнулся и зашелестел.

– Тебе, наверное, не терпится на них взглянуть? – насмешливо предположила Мэри-Энн. – Только ты ведь всё равно ничего там не поймёшь.

– Но проводить-то девушку до дома я обязан! – с чувственным пафосом воскликнул он, подражая брутальному, обволакивающему баритону Кэри Гранта.

Девушка оценила его живое, находчивое чувство юмора.

Мэри-Энн делила небольшую квартирку с матерью буквально в 3-х кварталах от «Hong Kong Cinema», совсем недалеко, на улице Белых Мотыльков. Она теперь и сама казалась Ричарду трепетным, белым мотыльком в ночи, бьющимся о невидимое стекло. Он почти физически ощущал в ней что-то хрупкое, мимолётное, уязвимое. И ему вдруг стало стыдно за своё лукавое актёрство и за вынужденную неискренность. Нет, девушка ему действительно нравилась, чистая правда. Ричарда к ней, безусловно, влекло, тянуло. В какое-то мгновение он даже хотел ей рассказать о своей вчерашней встрече с хозяином «Усталого Дракона», о Самоучителе Игры, обнаруженном Джозефом Кроузом в камине исчезнувшего 45 лет назад Ся Бо, и фрагмент которого странным образом оказался около года назад в руках Бульдога Билла…

Но ведь он и сам ещё мало, что об этом знал, история бывшего инспектора осталась незаконченной. А ещё меньше он понимал, что за силы втягивают его в эту таинственную игру. Тащить за собой туда, в устрашающую неизвестность, Мэри-Энн было бы непростительной, преступной легкомысленностью, даже подлостью. Ричард этого позволить себе никак не мог. Всё правильно, меньше знаешь – крепче спишь и дольше живёшь. «Молчать, ничего не говорить, а лучше – вообще каким-то образом избавить её от этих забракованных листков», – решил он, когда они подходили к её дому.

– Ну вот, здесь мы с мамой и живём, – сказала Мэри-Энн, поворачиваясь к Ричарду и указывая кивком головы на единственное светящееся приглушённым жёлтым светом окошко на втором этаже.

Корреспондент не знал, что в этой ситуации делать дальше, спросил:

– Мама не спит, волнуется?

– Я предупредила её по телефону, что вернусь поздно. После смерти отца она всегда засыпает при свете ночника, а я потом выключаю свет.

Девушка сказала об этом просто и обыденно, как о своей обязанности вовремя поливать комнатные растения. Но Ричарду вновь стало неловко за своё несдержанное любопытство, выдаваемое им за пародию на избитые приёмчики отъявленных повес.

– Всё в порядке, ты можешь зайти, – так же естественно предложила Мэри-Энн.

«А с ней очень легко, – промелькнуло в голове у Ричарда, откуда-то из глубин его памяти на поверхность сознания вынырнуло редко употребляемое русское слово «безыскусно». – Да, – усмехнулся он про себя, – именно так: всё, что она говорила или делала, было просто и безыскусно. – И это само по себе ему очень импонировало».

– Знаешь, поздно уже… – американец бессмысленно щёлкал зажигалкой, периодически выхватывающей из темноты его осунувшееся лицо.

– Ну, как знаешь. Спасибо за киносеанс и за мороженое. Оно, конечно, не такое чудное как в Шанхае, но тоже очень вкусное.

Девушка быстро взялась за его плечо, привстала на носочки и благодарно клюнула его в щёку.

– Пустяки, – расплылся в улыбке Ричард.

– Постой тут, я из окошка сброшу тебе папку, – весёлым заговорщическим шёпотом сообщила о своих планах Мэри-Энн и быстро скрылась за парадной дверью прежде, чем он успел что-то сказать.

Где-то в самом начале пустынной улицы Белых Мотыльков притормозила машина, через несколько секунд мягко хлопнула дверца. «Легковушка, но тяжёлая», – почти бессознательно определил Ричард. В пряном весеннем воздухе звуки оттачивались, заостряясь до предельной ясности новеньких простых карандашей, донося до слуха мельчайшие подробности невидимого в густой, тропической темноте.

– Я её крепко стянула тесёмками, так что разлететься вроде не должна, – Мэри-Энн появилась в распахнутом окне, точнее её белая блузка и её светлые, чуть подкрашенные стрептоцидом волосы. Сама девушка чернела фотографическим негативом в весьма приблизительных очертаниях. – Ты её видишь? Держи.

Он едва успел, пристально вглядываясь во тьму шагнуть к окошку, как ему на шляпу прилетело что-то плоское и серое. Ричард изловчился поймать папку, но при этом упустил свою шляпу, сбитую ею. Наверху раздался негромкий, но заливистый девичий смех.

– Ты, помимо всего прочего, посещала курсы метания бумеранга? – надрывным шёпотом выкрикнул он в сторону её окошка.

Девушка в окне залилась ещё сильнее. Благо, что шляпа, отскочивши от его колена, отлетела недалеко.

– Спасибо, до завтра. Вечер был чудесным. Спокойной ночи.

– Пока, – девушка из окна помахала ему рукой и осторожно прикрыла створки.

Ричард глубоко затянулся сигаретой. С таким удовлетворением курят только после завершения какого-то очень важного дела, достижения какого-нибудь значимого результата. «А что? Всё и впрямь складывалось, как нельзя лучше», – думал корреспондент. Мэри-Энн ему явно симпатизировала, а это наводило на мысль о самых радужных перспективах развития их отношений. Папка, безусловно, очень важная папка с фрагментом таинственной рукописи находилась теперь у него. Он давно втайне мечтал размотать какой-нибудь сложно запутанный клубок, в котором самым причудливым и невероятным образом сплетались бы политические интриги, планы тайных обществ, секреты сильных мира сего, не подлежащие разглашению простым смертным, потоки грязных денег преступного мира и всё такое. Вот это была бы настоящая журналистская работа, требующая мозгов и таланта. Его таланта! А писать репортёрские хроники – это для шустрых и пронырливых недоумков, вроде того Джека Доннована. Подобные мысли частенько посещали Ричарда ещё в Иокогаме, когда он просыпался похмельным утром после очередной тупой и бессмысленной пьянки с японскими вояками. Но это всё осталось теперь где-то в недавнем, но уже в таком далёком прошлом. Теперь начиналась другая жизнь, полная опасностей, хорошеньких женщин и приключений. Он шагал бодрый и трезвый в мягких, чуть прохладных сумерках весеннего Гонконга, легко доносивших до его ушей звуки слегка взволнованного моря и шелеста тропических деревьев.

4

– Ох, простите, – Ричард в темноте, захваченный своими сладкими грёзами, чуть не столкнулся с человеком беззвучно, как тень вынырнувшим откуда-то из темноты прямо перед ним.

– Жалко, что мы как летучие мыши не обладаем эхолокацией, – дружелюбно отозвался незнакомец. – У Вас огоньку не найдётся? А то я, знаете, обронил где-то спичечный коробок.

– Да, да, конечно, – корреспондент полез в карман пиджака за своей гордостью, несколько лет назад вошедшей в обиход бензиновой зажигалкой производства «Zippo Manufacturing Company».

Привычным движением, откинув хромо-никелированную крышку, Ричард крутанул колёсико и взглянул в лицо незнакомцу, надеясь его разглядеть. Но тот уже успел наклониться, сложив кисти рук «домиком», как это делают, чтобы уберечь пламя от ветра. «Странный какой-то, ветра совсем нет», – только и успел подумать Ричард. Потому что в следующее мгновение незнакомец ухватил его за мизинец и резко надавил на какую-то точку в его основании так, что яркие тропические звёзды заплясали перед глазами корреспондента, а тело его карикатурно выгнулось от резкой боли, как будто отразилось в кривом зеркале, выставленном на потеху зрителям. От такой сильной и внезапной боли впору было бы закричать, но Ричард почувствовал, что вместо крика из его горла наружу вырывается только глухой, сдавленный стон, больше похожий на хрип.

Зажигалка звонко брякнулась об асфальт. Незнакомец торопливо огляделся и повёл изламывающегося Ричарда в сторону начала улицы белых Мотыльков. Навстречу им из темноты тронулась машина.

– Что Вы… что Вы делаете…

Всякий раз, когда корреспондент пытался издать какие-то членораздельные звуки и выяснить, наконец, что всё-таки происходит, незнакомец с новой силой надавливал на проклятую болевую точку, заставляя его забывать про слова и снова переходить на невнятное мычание.

– Спокойно, не дёргайся, вот так.

Из задней дверцы подъехавшего, продолговатого «Бьюика» с новыми дисковыми колёсами, проворно выскочил ещё один сообщник незнакомца, чуть ниже ростом, плотный и коренастый, который и помог ему затолкать Ричарда в машину, предварительно выхватив у корреспондента из подмышки заветную папку.

– Кто-нибудь объяснит мне, что всё это значит? – попробовал осведомиться внезапно похищенный, растирая свой измученный левый мизинец, будучи плотно зажатым между двумя широкоплечими молодчиками на заднем сидении «Бьюика». Третий «концессионер» со знанием дела крутил баранку, ловко петляя в небольших узких улочках юго-западного квартала.

Вместо ответа тот, что был пониже ростом, довольно грубо надвинул Ричарду на глаза шляпу, чтобы тот не слишком-то вертел головой по сторонам, и прихватил его за руку. Хотя что можно было увидеть ночью через коричневые триплексные стёкла, да ещё в незнакомом городе?

– Я американский гражданин, я репортёр «Associated Press»! – возмущённо выкрикнул Ричард.

– Заткнись и сиди спокойно, если не хочешь, чтобы я сделал тебе акупунктурный массаж простаты, – предупредил его второй: тот, что попросил огоньку и так подло ухватил ничего не подозревающего Ричарда за палец.

«С тебя станется», – с отвращением подумал корреспондент. А двое других мерзко загоготали, остроумной, по их мнению, шутке.

– Ты что же думаешь, мы не знаем, кто ты? – с презрением спросил коренастый. – Если упаковали тебя, значит, нужен был именно ты, – он ткнул Ричарда пальцем в грудь.

– Интересно, кому я понадобился в городе, в котором нахожусь всего два дня? – без всякой надежды на объяснение, можно сказать, на всякий случай спросил репортёр.

Естественно, ему ничего не ответили.

Примерно через полчаса ночных блужданий по городу – во всяком случае, Ричарду так показалось – с резкими поворотами, запутыванием следов, маневрами, напоминающими своими очертаниями и впрямь какие-то китайские иероглифы, «Бьюик» резко, но без визга тормозов, наконец, успокоился и остановился.

– Подвеска на задней оси пружинная? – зачем-то поинтересовался гонконгский пленник у своих похитителей.

Сначала они недоумённо переглянулись.

– Пружинная. Только зря ты это спросил, – беззлобно, по-отечески пожурил его водитель.

И все трое опять мерзко загоготали.

– Ладно, хватит болтать, выходим.

Судя по всему, «массажист» был в группе захвата главным.

Прежде, чем выйти, Ричарду плотной бархатистой тканью завязали глаза.

– Я не любитель экстремального секса, – предупредил репортёр.

– Да ты просто как следует не пробовал, – мрачно отозвался старший и подтолкнул его в спину. – Давай шагай, комик.

Корреспондента поволокли куда-то вверх по мраморной лестнице через два пролёта. Ещё через пару минут его усадили в невысокое кресло. Это на всякий случай, чтобы трудно было резко встать, догадался он. Прислушиваясь к звуку шагов, Ричард понял, что помещение, куда его доставили бандеролью довольно просторное, возможно, с высокими потолками, но не пустое. Мягко пробили настенные часы. Корреспондент хотел ещё о чём-то спросить своих стражей, стоящих по бокам возле кресла, к которым он начал уже привыкать, но в этот момент другая дверь, ведущая в комнату и располагавшаяся прямо напротив него распахнулась, и в помещение вошла женщина. Да, да, ошибки быть не могло – это была красивая, стройная и ухоженная женщина. Ричард определил это по её плавной, но уверенной походке. Женщина передвигалась на тонких, высоких шпильках, как гордая испанская каравелла, и он был готов поклясться, что слышал мягкий шелест волн её изысканного платья из нежной и дорогой материи. «А папка, где она? – вдруг вспомнил корреспондент. – Неужели, всё из-за неё? Но, как это возможно?»

– Вы вряд ли догадываетесь, мистер Воскобойникофф, почему оказались здесь в столь поздний час, – голос женщины был чарующе приятен.

Глава четвёртая. Приобретения и потери

1

Три следующих дня Джозеф Кроуз провёл в напряжённом и утомительном беспокойстве. Всё это время он почти ничего не ел. Движения его замедлились, а взгляд стал рассеянным и туманным. Справится ли девчонка с переводом? Не заподозрит ли чего неладного? Кроузу пришлось четыре раза подряд в своём служебном кабинете перечитывать заявление некой миссис Уинсли о пропаже домашнего любимца – королевского питона Чарльза. Женщина настаивала на том, что Чарльза похитили с целью приготовления в пищу в одном из китайских ресторанов города. «Вы должны немедленно провести проверку всех этих богомерзких заведений, пока Чарльз ещё жив!» – взывала к решительным действиям полицию разгневанная миссис Уинсли. Инспектор в задумчивости отбросил заявление на стол. На бумажном листе горечь утраты хозяйки питона запечатлелась слёзно-чернильным пятнышком размером с однопенсовую монету.

– Ты второй раз за сегодняшний вечер зеваешь фигуру, – сказал ему отец вечером, на исходе третьего дня, отправляя в рот кусочек сладкой галеты, когда они с бокалами португальского хереса в руках с противоположных сторон внимательно рассматривали шахматную доску.

Ждать больше не было сил. На четвёртый день даже его стальные «полицейские» нервы не выдержали. Джозеф Кроуз, поутру придя на службу, направился не к себе, а прямиком к Ляо, этажом выше.

– Добрый день, Ляо, – он пытался казаться, как можно более приветливым и беззаботным, – как наше общее дело государственной важности? – попытался быть непринуждённым инспектор.

– Добрый день, сэр. – Кроуз про себя отметил, что девушка не выглядела подавленной или растерянной. – Кое-что мне удалось перевести, но не так много и не по порядку.

– Вот как? – офицер приблизился к ней на расстояние вытянутой руки.

– Да, я уже говорила, что текст очень сложный, он весь переплетён сложными философскими метафорами, начало вообще не понятное… Но с примерами проще. Я сосредоточилась на более простых и понятных фрагментах, хотя и там…

– Покажи! – Джозеф Кроуз уже не пытался сдерживаться.

Переводчица протянула ему четыре листка желтоватой, как её собственная кожа, бумаги, расписанной почти каллиграфическим почерком на английском языке. Инспектор выхватил листы, бросил орлиный взгляд на первый, но тут же спохватился, решив, что читать надлежит только в уединении.

– Ляо, благодарю тебя. Я немедленно ознакомлюсь с твоим переводом. Продолжай работу. И помни о том, как это важно для всей Британской Колониальной полиции Гонконга. Удачного дня.

Он уже взялся за медную ручку высокой массивной двери, собираясь выйти, но в этот момент произошло то, чего он больше всего опасался. Кроуз поначалу даже не хотел верить своим ушам. Ляо спросила:

– Сэр, это ведь рукопись Ся-Бо?

Полицейский окаменел, он так и остался стоять, держась за холодную дверную ручку, спиной к девушке.

– Я, наверное, не должна была спрашивать. Простите меня, сэр! Ся Бо пропал, все только об этом и говорят. Я подумала…

Он ничего не ответил и в состоянии лёгкого нокдауна тяжело шагнул за порог.

«Какой же я кретин! И это один из самых перспективных молодых офицеров полиции Гонконга! Эта ускоглазая сучка обо всём догадалась! Без паники. Ну, и что, что догадалась? Дальше что? Ся Бо исчез, ведётся расследование по факту его исчезновения. Полиция обязана изучить все вещественные свидетельства, способные пролить свет на причину загадочного исчезновения гражданина Ли Хун Вея. Что тут особенного? Всё по закону. К тому же, я успел предупредить её, чтобы не трепала языком. Она не посмеет! Спокойно, держи себя в руках. Но всё равно – кретин! Прав, как всегда прав был отец. Ладно, что случилось, то случилось, там видно будет».

Служебный кабинет Кроуз делил со своим коллегой Томпсоном, которого, к счастью, не было на месте, и теперь Джозефу предоставлялась возможность хотя бы наскоро ознакомиться с первыми результатами работы переводчицы, что он и не замедлил сделать. С нетерпеливым раздражением запихнув заявление миссис Уинсли в ящик стола, инспектор начал лихорадочно водить взглядом по ровным исписанным строчкам. Листы желтоватой бумаги, как по команде все разом задрожали в его руках.

«Если вы думаете, что вы вне Игры, то тем хуже для вас. Потому что тогда вас начинают обыгрывать не соперники, а сама Игра. С Игрой нужно играть. Игра капризна, как ребёнок, и мстительна, как женщина, которую отвергли. Перестаньте играть с ребёнком, и он потеряет к вам всякий интерес. Отвернитесь от женщины, если у вас есть на затылке глаза. Выиграть можно только у соперника, обыграть Игру нельзя. Но, только играя с Игрой, можно не проиграть Игре и начать выигрывать соперников. Как мы играем с Игрой? Как Игра играет с нами?

Кроуз вспомнил, какой удар он только что получил в затылок от Ляо.

Игра всегда готова с нами играть. Игра никогда не отказывается от игры. Но мы сами, по своей воле отворачиваемся от неё, пренебрегаем ею. Часто не выигрывают, только потому, что не играют! Для нас игра с Игрой заключается в нашей готовности принять случайность, неопределённость Игры. Только тот, кто не боится проиграть, но лучше умрёт, чем проиграет, только тот – настоящий Игрок. Бледный человек с небесными глазами всегда хотел удалить от себя случайность, свести все случайности к закономерностям. Так, казалось ему, было бы намного спокойнее. Однако, стратегии, обеспечивающие иллюзию нашего спокойствия далеко не всегда выигрышны. Как правило, это не так.

Игрок, играющий с Игрой, не пытается исключить случайность, оттолкнуть её от себя или отвернутся от неё. Напротив, он уважает случайность, он искренне увлечён случайностями и идёт сознательно туда, где они давно поджидают его. Вместо того, чтобы сводить случайности к закономерностям, Игрок пытается постичь, разглядеть их тонкую внутреннюю связь. И если мы начинаем играть с Игрой, Игра, со своей стороны, тут же охотно помогает нам увидеть эти тончайшие узоры, связывающие узелки случайностей между собой. Именно через это видение мы каждый раз ускользаем от поражения. Что толку мухе знать, как паук плетёт свою смертельную сеть, если она её не видит?

Игре нельзя научить, ибо Игра бесконечно разнообразна. К Игре можно только повернуться лицом, и тогда сама Игра начнёт учить вас играть, и если вы будете внимательны и любопытны, она раскроет перед вами возможности выигрыша. Но помните: выигрывать предстоит именно вам. В конце концов, вы поймёте, что то, что вы обретаете, играя с Игрой, имелось у вас в самом начале…».

Джозеф Кроуз опасливо взглянул на входную дверь, слава богу, Томпсона где-то до сих пор носило по служебным надобностям. Ся-Бо, к его досаде, опять темнил, пускаясь в какие-то абстрактные и малопонятные философские экзерсисы. Где? Где? Где обещанные золотые правила выигрыша?! Он нетерпеливо встряхнул листы и заставил себя успокоиться. Тем более, дальше, кажется, следовало что-то более определённое.

«Я понял это, когда совсем молодым человеком приехал в Шанхай. У меня никого не было в этом большом городе: ни друзей, ни родственников, ни знакомых. После трёх дней безуспешных скитаний в поисках работы я присел на ступеньки возле какой-то москательной лавки, чтобы немного передохнуть. Сил почти не оставалось. И тогда ко мне подошёл протестантский миссионер – я это понял по его одежде – и дружелюбно заговорил. Узнав, что мой приезд из провинции связан с желанием заработать, он предположил, что я голоден, и великодушно пригласил меня к себе, в миссионерский центр. Там он меня накормил и сказал, что если мне негде переночевать, я могу запросто остаться на ночлег у него. Ночевать мне было действительно негде. Предыдущие две ночи я провёл под открытым небом. И я с благодарностью принял предложение этого великодушного человека.

Мы проговорили весь вечер, он много расспрашивал обо мне и охотно рассказывал о своей жизни: о том, как стал миссионером в Канзасе, о том, как чуть не женился на девушке из низшей касты в Индии и о своём служении теперь в Китае. «Но, – пожаловался пастор, – дела здесь идут не слишком-то хорошо». Я поинтересовался, что он имеет в виду. «Видишь ли, – вздохнул этот благородный человек, – всю неделю с утра до вечера я хожу по улицам Шанхая, неся местным жителям Слово Божье, а потом приглашаю их придти в воскресенье сюда, в миссионерский центр попить чаю, побеседовать в непринуждённой обстановке, послушать проповедь». «И что, не приходят, – поинтересовался я?» «Приходят, – отозвался пастор, но понимаешь как. В один воскресный день может придти 10 человек, в другой – 40, в третий – 20, а потом вообще только 5. Это не община! Это чёрт знает что, прости Господи, – в сердцах воскликнул он. – И я совершенно не знаю, к чему мне готовиться в предстоящее воскресенье». Мой благодетель выглядел растерянным.

Я ещё тогда интуитивно догадался, что этот честный, добрый и ответственный человек не выигрывал просто потому, что не играл! Он слишком серьёзно относился к своей миссии и думал, что этой «серьёзностью» автоматически заразятся все его прихожане. Между тем, каждый китайский учитель ци-гуна скажет вам, что любые упражнения нужно выполнять сосредоточенно, но без излишнего старания, с едва уловимой небрежностью, играючи. Но никогда нельзя легкомысленно относиться к Игре, игнорировать или недооценивать её значения!

Набравшись наглости, я спокойно сказал ему: «Хотите, я помогу Вам создать небольшую, но крепкую, а главное всё время разрастающуюся общину?». Изумлению пастора не было предела, он посмотрел на меня, как на крокодила, взявшегося доказать Великую теорему Ферма. Безработный, нищий провинциал, приехавший в Шанхай три дня назад, не занимавшийся никогда миссионерской деятельностью, самоуверенно заявлял, что может помочь ему создать то, что он (он!) не мог создать три года! Но это был воспитанный и деликатный человек, и поэтому, скорее, из вежливости согласился на моё предложение о помощи.

Честно говоря, я тоже точно не знал, как именно мне удастся помочь ему. Но я почему-то был абсолютно уверен, что смогу это сделать. Наконец, мне пришла в голову одна разумная идея. Денег у меня было совсем немного, но я решил потратить почти всё, что у меня имелось на библиотеку. Купив абонемент в центральную библиотеку Шанхая, я погрузился в раздел статистики, точнее начал просматривать почти все подряд имеющиеся там статистические данные. И вот, что мне удалось выяснить.

77,3 % подписчиков «The Times» являлись постоянными членами тех, или иных клубов по интересам. 79,2 % любителей бокса регулярно могли встретить друг друга на футбольных стадионах Метрополии, а 78,8 % футбольных болельщиков и любителей бокса были завсегдатаями пивных пабов. 75,8 % женщин Лондона, открыто выступающих за равенство прав с мужчинами, участвовали в демонстрациях в поддержку Североамериканских Соединённых Штатов в период гражданской войны Севера и Юга. 73 % любителей виски хотя бы раз в неделю посещали кофейни. 78,4 % вегетарианцев занимались или занимаются индийской йогой. 76,2 % филателистов совмещают коллекционирование марок с коллекционированием чего-то ещё. (Конкретно, 53 % филателистов коллекционируют дополнительно старинные монеты и денежные знаки). 72,5 % представителей шанхайского общества любителей зелёного чая не относят себя ни к одной из религиозных конфессий. 74,4 % людей, перебравшихся за последние три года из деревенских провинций в города Китая, не состоят ни в каком организованном сообществе. Вот оно! (в этом месте была пометка Ляо: если переводить дословно – «Журавль в руке!»).

Похоже, я нашёл то, что искал. Оказалось, существуют смежные группы людей, пересекающиеся в одних и тех же местах по причинам взаимного притяжения, о которых они даже не подозревают! Нельзя, конечно, сказать, что причиной того, что некоторые британцы регулярно встречались в лондонских клубах, являлась их устойчивая приверженность к «The Times». Однако незримая связь между этими людьми, безусловно, существовала. Мой вывод показался мне настолько же фантастическим, насколько верным: члены некоторых устойчивых групп не имели ни малейшего представления о своём членстве в данных группах. Ещё я заметил, что процент таких пересечений во всех смежных группах колеблется в совсем небольшом диапазоне: всего 5–6%. Мне пришло на ум два возможных объяснения данного феномена. Либо определённая группа сохраняла свою устойчивость по внутренним причинам сплочённости, а не по основным видимым мотивам своей организации. Как это происходило, скорее всего, в случае любителей футбола, бокса и пива. Либо у отдельных людей существовали психологически смежные интересы и предпочтения, в соответствии с которыми они оказывались в смежных группах, как, например, вегетарианцы и те, кто занимались или занимаются йогой.

Исходя из первого предположения, общину следовало формировать из сложившихся групп, а не из отдельных случайных прохожих, как это делал пастор. Исходя из второго, следовало искать людей из смежной группы. Но противоречия никакого здесь не было. Более того, сочетание этих двух факторов обещало только усилить планируемый эффект. Это был бы вообще идеальный случай. Я в результате своих поисков не нашёл абсолютно смежной группы, например, людей выращивающих розы и симпатизирующих протестантизму. Но зато у меня были любители зелёного чая, головы которых были свободны для религиозных проповедей. И городские иммигранты – группа, таких же, как и я провинциалов, незримо сплочённая общими проблемами выживания в большом городе.

Я прибежал в миссионерский центр и спросил у пастора, какой чай он использует при проведении своих воскресных чаепитий? Он ответил: чёрный. Это случилось в четверг. Тогда я сказал, что к ближайшему воскресенью ему необходимо приготовить зелёного чая на несколько десятков персон. Взяв у ошалевшего миссионера немного денег на объявление в газету и оставив его в полном недоумении, я понёсся сначала в шанхайское «Общество любителей зелёного чая», потом на биржу труда и затем в редакцию дешёвой китайской газетёнки, в которой печаталась колонка для разнорабочих. Правда, тогда мало кто из приезжающих в Шанхай на заработки умел читать и писать. Но в этом был и свой плюс – они покупали общую газету на 15–20 человек, среди которых один был грамотным, и все вместе просматривали предложения работы.

Затея была рискованной, неизвестно являлись ли эти группы смежными между собой, и возможно ли было их слияние в единую группу на принципиально иной основе. Но я играл! И я надеялся на проповедческие способности пастора.

Представителей общества любителей зелёного чая я пригласил на выездное чаепитие, а иммигрантов на первое заседание их собственной иммигрантской организации. Когда я рассказал о своём авантюрном плане пастору, он долго и внимательно смотрел на меня, а потом расхохотался. «Хорошо, что ты членов местного гольф-клуба не пригласил!» – сказал он добродушно. Я понял, что пастор включился в Игру.

В ближайшее воскресенье миссию посетили 19 человек, из числа, ранее привлечённых пастором, помимо них пришли 29 любителей зелёного чая и 34 новоиспечённых горожан. Всего – 82 человека! За 1 год число общины увеличилось до 165 человек, 83 % которых в среднем присутствовали на каждой воскресной проповеди. Пастору пришлось искать другое помещение для миссионерского центра, а мне заниматься делами иммигрантской организации, которая разрасталась ещё быстрее, чем протестантская община».

Едва Кроуз успел дочитать этот «шанхайский» фрагмент до конца, в кабинет ввалился красный, запыхавшийся коллега Томпсон. Эдди Томпсон был грузен и лысоват.

– А, Джозеф, дружище, привет, – пробормотал он, сипло отдуваясь.

От него повеяло запахом давно не проявлявшегося служебного рвения вперемешку с ландышевым одеколоном.

– Бегаешь с утра пораньше? – спросил Кроуз, торопливо пряча листы в ящик стола.

– Ох, чтоб им пусто было, – скривился коллега Томпсон. – Ты что-нибудь слышал о дактилоскопии?

– Это, кажется, метод идентификации человека по папиллярным узорам?

– Вот-вот, оно самое. Гальтоновские штучки и до нас докатились! – толстяк вообще относился весьма скептически к идее существования какой бы то ни было неповторимой индивидуальности, ну и почему бы для папиллярной стоило делать какие-то исключения?

– А ты здесь причём? – недоумевал Кроуз.

– А кому, по-твоему, поручили копаться в этом дерьме? – в свою очередь, спросил красный, как рак, Томпсон. – Из меня, инспектора Британской Колониальной полиции, раскрывшего 18 убийств, не считая воровства и грабежей и без всяких там фокусов, делают архивную крысу! Помяни моё слово, у всех узкоглазых отпечатки будут похожими, как две капли воды. Хрен отличишь!

Коллега Томпсон плюхнулся за свой служебный стол, размашисто отираясь платком.

– Если так, то и беспокоиться тебе не о чем, – примирительно заключил Кроуз, подходя к окну и раскуривая сигару.

– Не о чем беспокоиться, – недовольно пробурчал Томпсон. – Плохо ты их знаешь, этих умников из Метрополии…

Он что-то недовольно выговаривал в адрес начальства, но Джозеф Кроуз его уже не слушал, целиком погрузившись в размышления о трудностях перевода Самоучителя, о которых ему рассказала Ляо. «А что, если она делает копию перевода и оставляет её себе? Маловероятно, но вдруг? Догадалась же она об авторстве Ся-Бо и не может не понимать, что его рукопись, возможно, имеет огромную ценность. А вдруг девчонка вообще умышленно не переводит для меня некоторые фрагменты, ссылаясь на многозначность текста? Кто их китайцев поймёт, что у них там на уме. Но как это проверить? Думай, думай, ты же инспектор полиции, должен же быть какой-то способ вывести её на чистую воду, если что…».

– … А я тогда сразу заметил, что растение недавно пересаживали. Земля в горшке по цвету и по фактуре сильно отличалась от той, что я обнаружил на его корнях. Значит – пересадили! – торжествовал коллега Томпсон, вспоминая, должно быть, какую-то стародавнюю историю о невероятной проницательности своего аналитического ума, привыкшего обходиться без всяких там дактилоскопических фокусов.

– Как ты сказал? – вздрогнул Кроуз. – Нестыковочка?

– Какая нестыковочка? – не понял сначала Томпсон. – А, ну да, конечно. Я же говорю, в горшке земля была чёрной и рассыпчатой, а на корнях такой, знаешь, липкой и глинистой, – он даже неприязненно сморщился и потёр своими толстыми пальцами друг о друга.

Коллега Томпсон, сам не ведая того, навёл Джозефа Кроуза на мысль, каким образом он мог бы проверить лояльность переводчицы, не вдаваясь в подробности древних письменных языков Китая и не прибегая к посторонней помощи. И вот, что он придумал.

Рукопись состояла из китайских и английских фрагментов. Чтобы подтвердить или опровергнуть свои подозрения, инспектору нужно было всего лишь сопоставить, как стыкуется смысл китайских фрагментов рукописи, которые переведёт Ляо с английскими вставками, находящимися внутри данных китайских фрагментов. «Как же я не додумался до этого раньше?» – недоумевал он. Кроуз даже едва слышно застонал, чем вызвал изумление на широком «тюленьем» лице Эдди Томпсона. Это же так просто. Прежде, чем идти к ней он должен был уже заранее купировать текст, сделав в принципе невозможным прочтение английских фрагментов, и тем самым исключая возможность какой-либо их искусственной подгонки. Но разве всё предусмотришь? Оставалось надеяться на то, что девчонка просто переводила, не обращая особо внимая на английские вставки. А если всё-таки нет?

2

Прошло ещё три дня мучительных ожиданий, подозрений, томлений, пока Кроуз снова смог пойти к девушке за очередной порцией перевода. Он прекрасно понимал, что ему придётся каким-то образом объясниться с ней по поводу Ся Бо. Впрочем, теперь, поднимаясь по лестнице управления Британской Колониальной полиции, он знал, что скажет ей, а главное как.

– Ляо, ты совершенно права, данная рукопись принадлежит Ся-Бо, по факту исчезновения которого, как тебе известно, ведётся расследование. Возможно, эта тетрадь поможет нам понять его причину, – инспектор говорил спокойно и назидательно, – но есть ряд обстоятельств, по которым мы никак не можем придавать расшифровку рукописи огласке. И я надеюсь, что ты, как ответственная служащая полицейского управления никому не рассказывала о своей важной и секретной работе, – он пристально, испытующе посмотрел на переводчицу.

– Сэр, разумеется, я точно следовала Вашим указаниям. О моей работе не знает никто, клянусь!

– Я верю тебе, Ляо. И ещё, никаких копий! – Кроуз опять решил одним жёстким взглядом проверить своё подозрение.

– Сэр, я и не думала! Вы не сказали, чтобы я делала копии, я и не делала.

Её искреннее удивление успокоило полицейского. «По всей видимости, не врёт».

– Ну хорошо. Что у тебя имеется на сегодняшний день для меня?

Порывшись на самом дне выдвижного ящика стола, переводчица достала несколько таких же, как в прошлый раз желтоватых листков. Кроуз с удовлетворением отметил, что она тщательно их прятала от посторонних глаз.

– Вот. Я очень стараюсь, сэр. Я уже говорила, что не всё могу перевести, но я отмечаю, каким фрагментам в рукописи соответствуют передаваемые мной переводы, так что, если потом Вы решите обратиться к более квалифицированному специалисту, Вы сможете…

– Пока всё идёт просто отлично! Не беспокойся и продолжай работать – офицер широко, но несколько наигранно улыбнулся, – увидимся, хорошего дня.

Он не решился прямо указать Ляо на то, чтобы она сконцентрировала свои усилия на тех местах текста, где говорилось о Золотых Принципах Выигрыша, это совсем уж явно выдавало бы его корыстный интерес и неблаговидные намерения. На сей раз очередной фрагмент рукописи Джозеф Кроуз читал дома, после окончания дежурства. Отец сидел в своём любимой кожаном кресле и внимательно слушал, изредка вынимая изо рта свою любимую ореховую трубку.

«…Игра, играя с нами, обнаруживает для нас не только тонкую связь различных случайностей, но и то, что за любой самой абстрактнейшей логикой скрывается психология. За всякой цепью логических рассуждений стоит психологическая стратегия. Именно в Игре мы понимаем, что логика вторична по отношению к психике. Понятие рождается из метафоры, а не наоборот. Я имею психику, следовательно, мыслю, следовательно, существую, и никак не по-другому.

Безусловная логичность правильных категорических силлогизмов обязательна только для определённой психики, из недр которой и была исторгнута соответствующая логическая система. Если А пожирает М, включая М в свой обмен веществ (еда, которую я съел, через некоторое время станет мной), если далее, по логической цепи питания, В сожрёт А, после того, как А уже проглотило М, следовательно В сжирает не только А, но и М, находящееся в её брюхе. Мне стало совершенно очевидно, что эта пищеварительная логика была порождением психики цивилизованного хищника, гордо стоящего на вершине трофической сети.

Но иной психический склад, иные психологические стратегии остаются невосприимчивыми к ним. Я убедился в этом лично, в своих путешествиях по горному Бадахшану и Афганистану. Нельзя сказать, что там живут какие-то экзотические, абсолютно нелогичные люди, но ценность и правильность аристотелевских силлогизмов остаётся для них близкой к нулю.

«Ах ты, философ, революционер недоделанный», – со злобой подумал Кроуз, но продолжил чтение.

Но, к примеру, логика политической системы средневековой Европы строилась уже на иных психических основаниях, на другой психологической стратегии, поэтому и была принципиально иной. Всепожирательская силлогистическая система древних тираний не была опровергнута логически, она просто была отброшена пинком королевского сапога Карла Великого, который одним своим утверждением сформировал всю новую политическую психологию Европы: «вассал моего вассала, не мой вассал!» Кто в этот момент вспомнил о категорических силлогизмах? Та, новая психологическая стратегия порождает новую логику рассуждений и действий в системе.

Джозеф взглянул на отца, тот медленно и сосредоточенно выпускал дым через узкую щёлочку в правом уголке рта.

Поначалу мне казалось, что чем меньше в игре логики, тем больше в ней психологии, но позднее я понял, что это далеко не точное суждение. Игра в кости – полна случайностей. Научиться выбрасывать шесть костей так, как вам хочется, практически невозможно, хотя есть определённые технические приёмы. Среди игроков в кости обычно кипят нешуточные страсти, но игровые страсти и психология игровых действий – это совсем не одно и то же. В этой игре одновременно мало логики и мало психологии.

Во-первых, попытайтесь понять, имеете ли вы дело с игрой действительно основанной на чистой случайности, или же с псевдослучайной игрой. Большинство игр – псевдослучайны. В таких играх первенствует психология принятия решений, ибо психология приводит за руку логику игровых действий, а не наоборот. Беседуя с Полом Чарльзом Морфи, я обнаружил, что он может объяснить рационально едва ли половину совершаемых им шахматных ходов.

Мой позднейший опыт показал, что относительно псевдослучайных игр можно выразиться гораздо точнее так: если вам кажется, что данная игра не на 100 % случайна, она, непременно, псевдослучайна, и тогда вся логика данной игры скрывается в психологии принятия решений! Нужно понять, в псевдослучайных играх достаточно логики, просто её искать нужно в правильном месте». Здесь стояла аккуратная пометка Ляо. (Дословно: «Ловить рыбу в луже бесполезно, пойдите к карповому пруду»).

Далее шёл знакомый Кроузу отрывок на английском языке, касающийся игры «Камень – Ножницы – Бумага». Но, как отлично помнил Кроуз, обладающий профессиональной, почти фотографической памятью, этот английский отрывок заканчивался так: «Играя много лет в самые разные игры, я пришёл к формулировке нескольких универсальных Принципов Выигрыша. Приведённый пример как нельзя лучше иллюстрирует один из них…». Но перевод Ляо, после пометки «английский фрагмент № 2», начинался совсем с другого места:

«Игра в «Дурака» называется так потому, что всем играющим становится очевидным, что проигравший, действительно, вёл себя глупо, придерживался абсолютно дурацкой стратегии. С точки зрения теории вероятности, оставаться в дураках постоянно абсолютно невозможно. Однако же, теория вероятности легко опровергается дурацкой проигрышной стратегией. Помните об этом, играя в любые игры…».

– Чертовка Ляо! – Кроуз-младший отчаянно хлестнул себя листками по бедру. – Она нарочно пропустила самое важное место?! Интересно, что она скажет, если я укажу ей на этот разрыв в тексте? На какие китайские церемонии сошлётся? Пора припереть её к стенке! – он нервно заходил по кабинету.

– Джозеф, мой мальчик, возьми себя в руки. Иначе ошибок не избежать, – старший Кроуз неторопливо вытряхнул пепел из трубки в кадку с драценой.

– Но что мне делать, отец? Девчонка, это совершенно ясно, водит меня за нос!

– Не подавать виду. Если противник блефует, лучшее средство – это принять игру, не обнаруживая своей осведомлённости о его планах. – Эдвард Кроуз от души со свистом продул мундштук своей любимой ореховой трубки. – А потом, ты не учитываешь одной странности во всём этом деле.

– Какой ещё странности?

– Если бы девчонка хотела тебя по-настоящему надуть, она как раз бы позаботилась о тщательной подгонке друг к дружке английских и китайских фрагментов. Думаю, при желании, это не составило бы для неё особого труда. Но, – Кроуз-старший многозначительно наклонился вперёд, – вместо этого, она почему-то как будто нарочно привлекает твоё внимание к различным кричащим нестыковкам и несуразностям.

Закончив свою тираду, он аккуратно спрятал трубку в карман своего бархатного сюртука.

– Зачем мне рукопись Ся Бо, когда у меня такой умный родитель? – Джозеф и сам не мог понять иронизирует он сейчас над отцом или горько смеётся над самим собой.

– Не стоило оставлять ей Самоучитель. Но, что сделано, то сделано. Читай дальше.

Младший Кроуз не ожидал, что отец скажет об этом так спокойно и даже беспечно. Может, ему тоже стоило подлечить нервы опиумом? Он снова уселся на прежнее место возле книжного шкафа.

«Я заметил с годами, что придерживаться проигрышной стратегии в некоторых играх даже хуже, чем играть случайно. Начав играть на Шанхайской фондовой бирже, я через несколько месяцев пришёл к выводу, что если бы купил наугад 10 наиболее популярных акций и забыл бы о них на 3 месяца, то заработал бы на 12 % больше, чем заработал в результате своих ежедневных и еженедельных манипуляций с покупкой и продажей. Именно этот факт навёл меня на мысль о приоритете психологии принятия решений над логическим анализом движения рынка.

Отец и сын понимающе переглянулись. Запахло важной информацией, это понимали оба, ведь оба были весьма неравнодушны к возможности не просто заработать, а именно до неприличия разбогатеть на биржевых спекуляциях!

Везде царит Игра, и об этом следует помнить. Существуют убийственные проигрышные стратегии и стратегии выигрышные. Почему же люди выбирают проигрышные стратегии Игры?

Дальше была опять пометка Ляо: «английский отрывок № 5». Отрывок был коротким, и Ляо вставила его в перевод, написав красными чернилами: «Мои пальцы будто обжигает огнём, когда я думаю о том, что, зачастую, люди не выигрывают, просто потому, что сами не позволяют себе такой возможности…». И далее, снова чёрными чернилами продолжался перевод китайского текста:

«Приведу простой пример. Отыграв на бирже примерно полгода, я услышал от своих коллег, что из-за второго неурожая риса, он скоро довольно серьёзно подскочит в цене. Многие так же ставили на рост цен на кофе, так как прошёл слух, что пароходная компания, занимающаяся основной доставкой кофе в Китай потеряла за последний год по разным причинам 4 из 12 пароходов. Я послушал своих более опытных коллег и купил контракты на рис и кофе. И вот, что произошло дальше.

За первый месяц цены на рис выросли на 9 %, а цены на кофе, не смотря на прогнозы, упали на 2 %. Месяц второй, цены на рис выросли ещё на 7 %, а цены на кофе – упали ещё на 3 % от первоначальной цены. Я подумал, цены на рис растут уже 2 месяца, рост составил 16 %, не будут же они расти бесконечно, и я, довольный своей осторожной благоразумностью, зафиксировал прибыль. «А цены на кофе, – подумал я – упали всего на 5 %, не будут же они падать вечно, подожду, пока они вырастут, и получу прибыль». Следующий месяц привёл меня в полное уныние – контракты на рис, которых у меня уже не было, выросли ещё на 10 %, а контракты на кофе, остававшиеся у меня руках, рухнули на 11 %. Так как в рис и в кофе я вложил примерно равные суммы денег, то получилось, что за 3 месяца я ничего не заработал! +16 % заработанных на рисе полностью нивелировались -16 % убытков от кофе. Но я и тут ничего не предпринял, ожидая роста контрактов на кофе, и не решаясь вновь купить сильно вросшие контракты на рис. Четвёртый месяц поверг меня в шок. Цены на кофе упали ещё на 5 %, а цены на рис выросли ещё на 5 %. Я в полном отчаянии подсчитывал убытки.

Это характерный пример того, как кажущаяся благоразумность оказывается дурацкой проигрышной стратегией! А теперь представьте себе, что я вовремя, хотя бы после 2-х месяцев падений цен на кофе, зафиксировал убытки, они бы составили -5%, но оставил бы растущие контракты на рис. За первый месяц, с учётом убытков от кофе, я заработал бы 7 %, во второй месяц, с учётом убытков от кофе, я заработал бы 11 % от первоначально вложенной суммы в оба контракта. За третий месяц (когда позиция по кофе была бы уже ликвидирована), я бы заработал 16 % от первоначальных вложений. И, наконец, итоговая прибыль составила бы 18,5 %! Вместо этого, всё приходилось начинать сначала.

Проигрышность моей стратегии заключалась в том, что я потратил всю имеющуюся у меня воду на засыхающее дерево, в результате и здоровое, растущее дерево засохло, и умирающее дерево спасти не удалось. Я не дал себе возможность заработать на растущем рисе, а вместо этого ждал, пока вырастут гнилые кофейные зёрна».

– Вот это уже действительно кое-что! А? – Джозеф Кроуз не скрывал своего удовлетворения.

– Знай я про это раньше, возможно, моя жизнь сложилась бы совсем иначе. – По лицу Кроуза-старшего пробежала короткая судорога, а глаза на мгновение вспыхнули огоньком алчности и снова погасли. – Ждал, пока вырастут гнилые кофейные зёрна – хорошо сказано.

Джозеф Кроуз уже третий год откладывал понемногу денег со своего служебного жалования, чтобы начать играть. И тут, как нельзя кстати, перед ним открывались советы мудрого Ся-Бо. Он не мог поверить своему везению. Но радостное, волнующее чувство тут же смешивалось в нём с нарастающей тревогой, ведь Ляо вместе с ним узнавала всё больше и больше. И, возможно, вела какую-то двойную игру, Кроуз не мог не видеть прямой угрозы своему будущему благополучию. Отец, как будто прочитав его мысли вдруг произнёс:

– Знаешь что, Джозеф, оставлять Самоучитель у девчонки чрезвычайно опасно. В конце-концов можно сделать рукописную копию. Дело, конечно, муторное, но оно того стоит.

– Ну, слава Богу! Сова Минервы соблаговолила коснуться крылом и твоего разума, – облегчённо выдохнул Кроуз-младший.

– Сова Минервы вылетает в сумерках, – сухо засмеялся отец. – Решать, конечно, тебе, но я бы на твоём месте прямо завтра с утра навестил девчонку.

– Да, пожалуй. Медлить нельзя, – согласился инспектор, в задумчивости покачивая ногой.

– Ну, что там дальше? Читай.

Джозеф отыскал нужное место.

«Второй момент выигрышной стратегии на рынке созвучен первому, и в этой истине я так же убедился на собственном опыте. Долгое время я искал акции тех компаний, которые по некоторым моим соображениям, основанным на новостях и здравом смысле «собирались» расти, я вкладывал деньги в эти акции и ждал их бешеного взлёта. Проходило время, а они всё не росли и не росли, а некоторые даже наоборот снижались в цене, в то время как акции других компаний показывали уверенный рост. Получалось, что мои деньги не зарабатывали, хотя могли бы! Тогда я и пришёл к той истине, что на рынке и в жизни не существует того, что «собирается» расти или «собирается» падать. Существует лишь то, что растёт, падает или стоит на месте. Я стал покупать акции и контракты, которые уже реально доказывали своё движение вверх.

Нужно помнить о том, что уменьшение вероятности проигрыша не является автоматическим увеличением вероятности выигрыша. Попробуйте внезапно дать пощёчину очень сильному сопернику, с которым вы сели играть в шахматы. Вероятность вашего проигрыша снизится, так как он, скорее всего, прекратит с вами играть, но возрастёт ли от этого вероятность вашего выигрыша? Довольно большое количество людей придерживаются в Игре откровенно проигрышных стратегий, как я показал в моём первом примере. Но не меньше существует тех, кто выбирают стратегии, не ведущие к выигрышу. Эти люди принимают Игру, увлечены Игрой, даже преданны Игре, но не нацелены на выигрыш. К примерам такого выбора можно отнести второй приведённый мной случай – ставка на перспективу роста, а не на реально происходящий рост.

Но и это ещё не всё. Есть распространённое заблуждение, что получая прибыль нельзя нести убытки – это заблуждение. Семь собак могут семь раз каждая укусить медведя, но, в итоге, медведь останется жив, а несколько собак погибнут.

Если хотите выигрывать нацельтесь именно на выигрыш, не снижая интереса к Игре. Позаботьтесь о том, чтобы ваша стратегия была не проигрышной и не невыигрышной. Вам нужна только выигрышная стратегия! И вот, что ещё необходимо усвоить – в Игру вовлечены все…»

Далее, Ляо вставила первый английский фрагмент текста:

«Я, как блудливая жена, которая всегда находится в игре с любым мужчиной, ибо и она знает, никогда нельзя быть вне Игры (Offside)! Никогда нельзя точно сказать, где кончается одна игра, и начинается другая. Маленькая игра является всегда частью Большой игры. Но и Большая игра – тоже только часть. Но, надо помнить и другое, в самой крохотной, ничтожной игре заключается вся Игра Мира!

Игра охотно играет с нами со всеми, но выигрываем или проигрываем мы все по отдельности. Играя на Шанхайской бирже, я в какой-то момент ясно осознал, что есть только я и Игра, никого больше нет! Мне вдруг показались смешными все разговоры биржевых игроков о том, «куда пойдёт рынок?». Во-первых, я уже сказал, что нет потенциального движения, есть только реальное движение рынка. Во-вторых, меня посетило озарение: куда движется рынок, решаю только я сам!

И никакой мистики или волшебства здесь не было. Я чуть не сошёл с ума, осознав различие между движением рынка и нашим решением об интерпретации направления его движения. Реальное движение, на самом деле, в один и тот же момент происходило куда угодно! За 5 минут движение могло быть восходящим, за 15 минут нисходящим, за час опять восходящим, а за весь день в целом опять нисходящим, я уже не говорю про недели, месяцы и годы. Любое нисходяще движение можно было рассматривать, как часть восходящего, и любое восходящее, можно было рассматривать, как часть нисходящего движения. Всё зависело от интервала, на котором происходило рассмотрение любого движения. Но решение, на каком интервале играть принимает именно игрок, поэтому-то он один решает, куда движется рынок или определённые акции и контракты».

– Что скажешь, отец? – Джозеф отложил листочки на маленький журнальный столик.

– Что скажу? Скажу, что все мы – редкостные идиоты.

3

На следующий день, дойдя до здания полицейского управления, инспектор поднял голову и посмотрел на окна третьего этажа, туда, где находилась комната Ляо, окна были плотно задёрнуты белыми складчатыми шторами. Странно, подумал он, шторы задёргивают обычно вечером. Теперь было ровно 9 часов утра, по мостовой грохотали повозки, жёлтое приплюснутое солнце поднималось в городской пыли Гонконга. Кроуз с нехорошим предчувствием вошёл в оживающий викторианский особняк почти одновременно с коллегой Томпсоном.

Уведомив сослуживца, что ему необходимо пробежаться по делам, он и впрямь почти побежал по громоздкой железной лестнице на третий этаж, перескакивая через ступени. Дверь в комнату переводчиков была заперта. Сначала он подумал, что девушка по какой-то причине опаздывает, но что-то подсказывало ему – случилось худшее.

Тогда он, быстро семеня ногами, стал спускаться вниз на проходную. Каждый, входящий в Управление Британской Колониальной полиции предъявлял пропуск и расписывался. На проходной дежурил тот самый сержант Хаттон, который участвовал вместе с Кроузом в осмотре сгоревшего жилища Ся Бо.

– Послушайте Хаттон, – начал Кроуз, не поздоровавшись, – Вы помните нашу переводчицу Ляо Вэнь Лянь? Молодая такая китайская девчонка, сидит на третьем этаже…

– Так точно, сэр – чётко, по Уставу выпалил верзила Хаттон.

– Она заходила сегодня в управление?

– Никак нет, сэр. Сегодня её не было, – Хаттон тупо уставился на старшего по званию.

– А что с ней?! – Кроуз спросил так, как если бы в отсутствии переводчицы был виноват лично, допрашиваем им сержант, – за ней посылали?

– Не могу знать, сэр! – Хаттон вытянулся, и подобострастно хлопал глазами.

– Дайте мне немедленно ключи от её служебной комнаты!

– Сэр, но…

– Мне, под расписку! – Кроуз требовательно протянул ладонь.

Хаттон медленно снял ключи со стенда и нехотя опустил на ладонь инспектору.

– И пошлите за ней немедленно дежурный наряд! Она живёт, по-моему, здесь недалеко.

– Есть сэр! – Хаттон вообще плохо понимал, что происходит и откуда такая чрезвычайная надобность.

Офицер быстро расписался за ключи и, чуть наклонив голову набок, автоматической походкой вновь зашагал по лестнице вверх.

После двух оборотов ключа в замочной скважине дверь распахнулась, Кроуз быстрым профессиональным взглядом оглядел комнату – пусто. Ему показалось, что в комнате скопилась какая-то зловещая и насмешливая тишина. После небольшой паузы он решительно шагнул к столу Ляо. На столе лежал номер газеты «Сны Британского Льва», в которой была напечатана заметка о том самом пожаре в квартале Устриц и о загадочном исчезновении Ся Бо, больше на столе не было ничего.

Инспектор отыскал в связке ключ от выдвижного ящика, открыл его, произнося вслух неприличные ругательства, и сразу стал рыться на дне, в поисках знакомых листков желтоватой бумаги. Он сразу узнал круглый, почти каллиграфический почерк Ляо. Это был очередной переведённый отрывок. Офицер почти в бессилии упал на стул и стал читать.

«Никогда не проигрывайте до начала игры, но так же никогда не выигрывайте до начала игры! Ибо проигрыш до начала игры – это проигрыш своей неуверенности, а выигрыш до начала игры – своей самонадеянности. Чтобы вы не думали о своём сопернике, поверьте, он ещё умнее! Идеальный выигрыш должен случиться даже не в процессе игры, но вместе с её внезапным завершением…

Далее, в этом месте шёл «английский отрывок № 4», иллюстрирующий смысл сказанного «метафорой Удава», и в котором Ся Бо напоминал, что никогда не следует ставить своего противника в безвыходное положение до момента решающего удара. Далее следовал перевод Ляо:

«…Стратегия Удава – мудра и универсальна, её выигрышность оттачивалась и подтверждалась на протяжении миллионов лет. Удав идеально подготавливает выигрыш и психологически и физически… Идеально подготовленный выигрыш – потому идеален, что ничего другого кроме вашего выигрыша произойти уже не может. Идеальный выигрыш происходит тогда, когда эту мысль внезапно осознаёте не только вы, но и ваш соперник. В этот момент вы со своим соперником достигаете полного согласия относительно настоящего и будущего, а ситуация идеального выигрыша становится вашей общей реальностью…

Стратегией Удава часто пользуются опытные бойцы, готовящие неотвратимый болевой приём, или единственный сокрушительный удар. Но она не ограничивается боевыми искусствами. Прочитав великого русского писателя Достоевского, его «Преступление и наказание», я отчётливо увидел, как стратегией Удава воспользовался полицейский следователь Порфирий Петрович, играя с подозреваемым в убийстве студентом. В жизни часто можно наблюдать, как этой стратегией интуитивно пользуются женщины, стремящиеся выиграть замужество, политики, ведущие переговоры. Единственный способ не проиграть Удаву – это навязать ему свою стремительную игру…».

Джозефу Кроузу во всём сейчас виделись уничтожающие намёки – «чтобы вы не думали о сопернике, он ещё умнее»; «удав идеально подготавливает выигрыш», какой-то русский полисмен Порфирий Петрович; «идеальный выигрыш происходит тогда, когда это понимаете и вы, и ваш соперник». Он через силу заставил себя продолжить.

«Гепард в два раза быстрее антилопы и может догнать любую добычу на равнине, но он будет неделями прятаться в кустах или лежать на ветках, высматривая, выжидая именно антилопу. Но он не погонится за молодой и здоровой антилопой, хотя бегает вдвое быстрее. Гепард будет ждать детёныша антилопы, и не просто детёныша антилопы, который бегает втрое хуже, чем он. Гепард будет ждать больного или хромого детёныша, который в семь раз медленнее гепарда. И только, когда нет ни одного шанса упустить добычу, гепард нападает. Так что не способность быстрее всех бегать приносит гепарду добычу, а его точный расчёт и невероятное терпение. Если не может случиться ничего, кроме выигрыша – случится именно он».

Далее полицейский увидел знакомый ему по предварительному просмотру третий английский фрагмент, снова аккуратно выделенный красными чернилами, с пометкой Ляо «английский фрагмент№ 3».

«Подобно гепарду, никогда не ввязывайтесь в дебют раньше своего противника…».

Кроуз старался читать, как можно быстрее, пока в комнату переводчиков никто не нагрянул, от этого, и по причине возбуждённого состояния смысл написанного давался с трудом.

«Но особый род игр – это те, в которые нужно уметь играть, но никогда нельзя выигрывать! Если игры, в которых целью является выигрыш – это лишь грубые эманации Игры в мире, то игры без выигрыша есть непосредственные ипостаси Игры. Игра едина во множестве таких игр, как дождь един во множестве своих отдельных капель.

Выигрыш в таких играх не просто нежелателен, он ведёт к прекращению Игры, и оборачивается проигрышем! Подобно тому, как полная победа телесных паразитов над телом часто оборачивается их собственной гибелью. Это самый сложный вид игр. В них прямое соперничество трансформируется в соперничество-симбиоз.

Только глупая жена захочет победить мужа, только глупый муж захочет победить жену, потому что не может быть продолжения Игры с окончательно побеждённым соперником. В этом и заключается смысл проигрыша – к игре теряют интерес обе стороны, одна, как окончательно победившая, другая, как безнадёжно проигравшая. Теряется интерес друг к другу, как к соперникам по Игре. Смысл же таких игр в том, чтобы интерес к Игре, напротив, разгорался, а это возможно только в симбиозе соперников, в соперничающем партнёрстве, в их взаимном возрастании друг от друга, как достойных соперников.

Я всегда играл со своими соперниками так, что, даже проигрывая мне отдельные партии, коны, блэджи, они не теряли интереса к Игре. Почему? Я никогда не сеял в них чувства безнадёжности. Я открывал для них в Игре всегда что-то новое, и они понимали, что становятся лучшими соперниками друг для друга. Я был для них не тем, кто их побеждает, а Мастером Игры и её бескорыстным проповедником».

Отрывок был небольшим. То, что он видел перед собой, Ляо перевела вчера, сразу после их встречи. Но что произошло? Сначала исчез Ся Бо, но оставил тетрадь, потом исчезла Ляо с тетрадью! Неужели я безнадёжно опоздал?

Джозеф Кроуз сидел какое-то время за столом переводчицы в тупом, беспомощном оцепенении, подперев обеими руками подбородок, когда в комнату ворвались сержант Хаттон и два дежурных констебля.

– Сэр, переводчица Ляо-Вень-Лянь только что была обнаружена мёртвой у себя дома!

– Что???!!!

– На месте происшествия остался сержант Хорн!

Через минуту Кроуз уже трясся в полицейском фаэтоне, вместе с двумя дежурными констеблями.

Глава пятая. Дьявольская радуга

– Вы вряд ли догадываетесь, мистер Воскобойникофф, почему оказались здесь в столь поздний час, – голос женщины был чарующе приятен.

Но вместе с бархатным очарованием его низких обертонов Ричард почувствовал в нём нотки сожаления и даже грусти. Красивая женщина была чем-то утомлена, если не сказать, отягощена.

– О, вы весьма проницательны. Честно говоря, в последнее время, я вообще перестал понимать, что со мной происходит и, как мне кажется, выбрал единственно верное в данном положении решение – не задаваться никакими вопросами о причинах происходящего.

Закончив свою изысканно-витиеватую фразу, корреспондент зачем-то, не к месту, почесал свой нос.

– Да, да, – быстро отозвалась женщина, – лучше ни о чём не думать. Снимите с него повязку.

По воцарившейся безмолвной паузе Ричард догадался, что его ночные стражи сочли её распоряжение неблагоразумным.

– Вы что, оглохли? – нетерпеливо прикрикнула она.

Ещё немного помедлив, грубые руки нехотя, рывками развязали два тугих узла на его затылке.

– Миленько тут у вас. Ничего, что я при даме сидя? – Ричард стал оглядывать комнату только для того, чтобы сразу не впериться глазами в стоящую перед ним незнакомку. Нет, эта женщина была не просто красива, а магнетически притягательна! «Эдак, и в соляной столп превратиться недолго» – думал он, по возможности, неторопливо разглядывая обстановку.

Комната, в которую его доставили для аудиенции, оказалась стилизованной под версальскую гостиную в стиле раннего рококо с обилием всевозможных рельефных завитушек и картелей на потолке и стенах, а также с дорогой кривоногой мебелью.

– Мне нравится ваше присутствие духа, мистер Воскобойникофф, – холодно заметила женщина, дожидаясь, пока он наконец-то бросит своё дурачество и обратит на неё внимание, – однако, боюсь, Вас несколько огорчить.

На слове «огорчить» Ричард усилием воли заставил себя взглянуть ей прямо в глаза. «Клеопатра, как есть Клеопатра…».

– Огорчить? Да нет, ну, что Вы. Представить себе не могу! – он даже придурковато улыбнулся.

– И, тем не менее. А что касается представить, – она нервно покрутила обручальное кольцо на безымянном пальце, – это действительно трудно. Ещё труднее поверить в то, что это происходит с вами на самом деле.

– О чём Вы? Простите, мадам, не знаю вашего имени. Мои спутники не удосужились…

Крепыш, стоящий справа от кресла злобно ткнул его кулаком в шею.

– Довольно! У нас мало времени, оставьте нас, – приказала женщина.

Стражи снова помедлили, переглянулись, но всё же вразвалочку проследовали к выходу, к той самой двери, в которую пятью минутами ранее втолкнули своего пленника. «Массажист» на всякий случай прежде, чем выйти, оглянулся – может, передумает?

– Всё в порядке, Дик, так нужно.

Клеопатра выждала, пока дверь за ними закроется.

– Моё имя Вам всё равно ни о чём не скажет, пока, во всяком случае. Да и пригласила я Вас сюда не для того, чтобы слушать Вас, а для того, чтобы Вы внимательно выслушали меня. От этого зависит Ваша дальнейшая судьба, да и моя тоже.

Магнетически притягательная женщина, не назвавшая себя, попыталась сделать всё, чтобы её последние слова прозвучали, как можно более серьёзно и убедительно.

Но на Ричарда, как видно, это не возымело должного действия. Он церемонно снял шляпу и слегка поклонился ей прямо из своего «обездвиживающего» кресла.

– Вы можете не паясничать?! – почти с отчаянием прокричала она.

– Увы, далеко не всегда, – корреспондент попытался быть с ней максимально искренним, но почувствовал, что вместо этого ещё более увязает в трясине своих вынужденных острот.

– Идите сюда. – Клеопатра жестом пригласила присесть его на старинный, времён Людовика XV, диван, обитый пурпурным бархатом.

Ричарду только с третьего раза удалось извлечь свой зад из хитроумного кресла. Женщина деликатно отвернула голову, чтобы не видеть его яростных, унизительных потуг.

– Всё, что я вам сейчас скажу, – начала она, когда корреспондент оказался рядом с нею, – меньше всего похоже на правду. Но, поверьте, в действительности, всё обстоит ещё намного неправдоподобней и, почти наверняка, хуже. Впрочем, верить или нет – это ваше дело, – её руки сомкнулись и безвольно опустились на бёдра.

Он молчал, исподволь любуясь чёткими контурами её грациозной, поистине царственной фигуры. «Клеопатра, потерявшая Антония…» – прокомментировал про себя корреспондент.

– Ричард, Вы, сами не подозревая о том, стали участником одной жестокой, дьявольской игры! – она снова ждала бурной реакции на своё сенсационное заявление.

Но американец даже не шелохнулся. А чего тут удивительного? Репортёр уже успел достаточно хорошо убедиться, что все они здесь в Гонконге сумасшедшие и все помешаны на своих странных играх. Но только он-то здесь причём?

– Я как-то и не заметил, – вяло отозвался Ричард.

Странно, но едва незнакомка перешла к самому главному, к тому, что касалось всей его дальнейшей судьбы, ему вдруг решительно захотелось спать, как будто накопившаяся за последние дни усталость только и ждала этого ответственного момента. «Лучший способ разговорить собеседника – не слушать его вовсе» – любил говаривать американский шеф Ричарда, сморкаясь в свой знаменитый на весь журналистский мир Соединённых Штатов клетчатый носовой платок.

– Ох, простите, – он, не в силах более сдерживаться, зевнул.

На лице Клеопатры вырисовалось явное разочарование, смешанное с нескрываемым раздражением, что не укрылось от Ричарда. «Так, а вот это уже очень даже неплохо!». Но она мгновенно вновь овладела своими эмоциями.

– Хорошо. Я расскажу Вам всё по порядку. Это будет непросто. Но, видимо, ничего не поделаешь.

Женщина встрепенулась: «Может кофе?».

– Не откажусь, сделайте милость, – немного помявшись, согласился он, снова борясь с подступающим приступом зевоты.

Клеопатра нажала на какую-то кнопку, ловко вмонтированную в настенный античный барельеф, изображающий любовную схватку Сатира и Нимфы, и через несколько секунд в дверях (в других дверях) показался человек в одежде времён счастливого отрочества французских энциклопедистов. «Ну да, рококо с электропроводкой», – усмехнулся Ричард. Ещё через несколько минут он сидел за накрытым простой льняной скатертью столом напротив своей похитительницы. Она, как будто заново с интересом рассматривала его из-за своей ажурной чашечки, а он просто наслаждался крепким йеменским кофе, охотно заедая его витиеватыми маковыми кренделями, под стать интерьеру.

– Вы простите, Ричард, что всё так глупо получилось. Это ночное похищение…

– Нет, в этом даже что-то есть, что-то будоражащее кровь.

Говорить с непрожёванным кренделем во рту было не совсем удобно. Но не отвечать стало бы совсем неучтиво.

– Вы всё шутите, – она отставила чашечку на стол.

– А Вы предпочли бы, чтобы я хватался за сердце? – с этими словами несколько крендельных крошек самым глупейшим образом вылетели из его рта на штанины.

Женщина и глазом не моргнула.

– Если бы всё зависело от моих предпочтений. Оставим это… Итак, Вы готовы выслушать меня?

«Интересно, а что если я скажу ”нет”?».

– Разумеется. – Ричард тоже отставил чашку, всем своим видом давая понять, что и маковые крендели его тоже теперь больше не интересуют.

Получив согласие, женщина начала издалека.

– Вот уже 86 лет в Гонконге существует масонская ложа. Из этого факта, собственно, никто и никогда не делал тайны. Всем известно, что масоны вездесущи, как… – она быстро взглянула на корреспондента, и тот кивком головы подтвердил – всё верно, какая же это тайна? – Регулярно проводимые балы, собрания, посвящения, приёмы высоких гостей из Метрополии, так сказать, почтенных «градусников»… Всё шло своим чередом до тех пор, пока в конце XIX века с ложей не случилась странная метаморфоза. Что в точности произошло, мне неизвестно. Об этом не принято говорить и каким-либо образом выказывать интерес к данной теме.

Клеопатра занервничала и снова начала теребить обручальное кольцо.

– В том, что некоторые периферийные сообщества со временем обретали самостоятельность, тоже нет ничего удивительного – вполне обычное дело, поверьте. Все эти разговоры о мировом заговоре, об общем масонском центре – это всё бред, – она снова взглянула на Ричарда, и он снова утвердительно кивнул, давая понять, что и с этим спорить не станет. – Но здесь произошёл совершенно особый, экстраординарный случай. Магистр ложи без объяснения причин сложил с себя все полномочия и отбыл из Гонконга в Австралию. Все обязанности по управлению ложей перешли к Совету 12-ти, который решил впредь не выбирать Магистра, а управлять ложей коллегиально. Но и в этом решении Совета, по сути, нет ничего странного, так как подобные прецеденты в разное время имели место. В конце концов, данный факт никак не противоречил идеалам цехового братства, скорее даже наоборот. Вы меня понимаете?

Слышать от неё, от этой утончённой, аристократической особы об идеалах цехового братства Ричарду показалось несколько забавным.

– Думаю, в общих чертах, – он кашлянул в кулак.

– Но вот дальше происходит нечто странное. На одном из собраний ложи большинство членов Совета, мягко говоря, критически высказались относительно строгой вертикальной иерархии масонства. Речь идёт о так называемой концепции пирамиды. Совет 12-ти выдвинул более соответствующую, на их взгляд, Великому Замыслу идей и вещей концепцию Призмы. Я бы пропустила эти детали, если бы они не имели непосредственного отношения к сути проблемы, из-за которой Вы здесь.

«Так, она уже оправдывается».

– Нет, нет, продолжайте, это очень интересно, – корреспондент придвинулся поближе к столу.

Клеопатра недоверчиво посмотрела на него и заговорила снова.

– Точнее, они выдвинули тезис, согласно которому символ пирамиды был, не совсем верно истолкован первыми новоевропейскими масонами, в частности, небезызвестным Элиасом Эшмолом. Нужно сказать, что Эшмол никогда не принадлежал к братству вольных каменщиков. Этот человек родился в семье с положением, среди его предков встречались преуспевающие юристы, нотариусы и зажиточные антиквары. Он и сам имел неплохую солиситерскую практику в Лондоне… Боже мой, зачем я всё это Вам говорю? Я постараюсь покороче…

Так вот, если не вдаваться в детали переписки между Элиасом Эшмолом и Исааком Ньютоном, да, да, тем самым, – последний, ведь тоже принадлежал к членам одной из английских лож, – суть их концептуальных разногласий сводилась к следующему. По Эшмолу, Пирамида есть символ космического устройства, управления и вертикали власти, то есть, почитай, что божественного порядка. Ньютон же полагал, что Пирамида раскрывает своё истинное значение только в виде треугольной оптической призмы…

– Любопытно, я помню, нам ещё в школе рассказывали об этих опытах Ньютона по разложению дневного света на 7 цветов радуги при помощи треугольной призмы. Но я и не подозревал, что эти опыты имеют не только физический смысл. Можно, я закурю?

– Да, конечно.

Свою фирменную бензиновую «Zippo» Ричард обронил в самый момент похищения. Пришлось позаимствовать огоньку у каминного очага.

– Так на чём я остановилась? Ах, да. Разногласия – разногласиями, пусть бы себе дискутировали вволю о тайных смыслах. Разве не этим масоны занимались всегда? Однако концепция Призмы на почве здешней гонконгской ложи очень быстро обрела воплощение в, прямо скажем, довольно дикой с точки зрения современного цивилизованного человека, форме. Сейчас Вы поймёте, что я имею в виду.

Клеопатра хотела как можно быстрее перейти к сути вопроса, но никак не могла вырваться из лабиринта необходимых предварительных пояснений. Это её беспокоило и раздражало.

– Через некоторое время после того памятного собрания, на котором члены Совета 12-ти недвусмысленно намекнули на необходимость кардинальных перемен в ложе, – трудно сказать более определённо, – среди вольных братьев постепенно стала распространяться очень странная игра. Как бы это сказать… Поначалу то, что происходило, никем не воспринималось в качестве игры, а рассматривалось только как символическое воплощение концепции Призмы. Ну, что ли, своего рода ритуал, служащий закреплению нового ландмарка. Я понятно выражаюсь?

– Не беспокойтесь, продолжайте, – Ричард выпустил долгую струю дыма под массивный потолок с лепниной.

– Во всяком случае, члены Совета делали всё для того, чтобы это было истолковано именно так. Брат Исаак открыл нам, говорили они, что наше единство – «Единство Света Божьего» складывается из равноправного синтеза всех семи цветов радуги. Что это значит? Это значит, что любая устойчивая иерархии власти в ложе не только неприемлема, но и противоестественна Великому Замыслу. Добавьте к этому известное библейское пророчество о том, что последние непременно станут первыми, и Вы поймёте, какой фундамент подвели под эту дьявольскую игру члены Совета…

– И всё-таки, чем же она так ужасна? – не утерпел корреспондент.

– Всем приходящим на традиционный масонский Бал, по собственному желанию предлагалось послужить друг другу с истинно братским смирением.

– И? – он слегка изменил поворот головы, как очень умная собака.

– Для этого два любых члена братства должны были получить у Совета 12-ти по одному радужному купону. Купоны так назывались, потому что соответствовали семи цветам радуги от красного до фиолетового, выпадая пришедшим по воле жребия. По крайней мере, так утверждали члены Совета. А потом жребий решал, – она посмотрела на него, и в её глазах он прочёл испуг, смешанный с отвращением, – кто из братьев до следующего Бала будет «рабом», а кто «Господином».

– В каком смысле? – не совсем понял Ричард, продолжая неторопливо курить.

– В том-то и дело, что сначала смысл не выходил за рамки чисто символического. Игра походила на невинное упражнение в смирении, к тому же расцвечивающее серые будни всеми яркими цветами радуги, – женщина горько усмехнулась своему каламбуру. – Всё это, наверное, выглядело в глазах первых игроков как стирание социальных и имущественных барьеров, разъединяющих людей вопреки Великому Замыслу. Да, и члены Совета не уставали разъяснять «радужную» суть истинно братских отношений. А потом ведь, «рабской» повинностью человек был обременён только до следующего традиционного Бала, а там ситуация могла измениться на прямо противоположную – бывший «раб» мог легко стать «Господином».

– Купоны выдавались снова по жребию, и всё начиналось сначала. – Ричард автоматически схватил ещё один завитушчатый маковый крендель и целиком отправил себе в рот.

– Если бы всё было так просто, – вздохнула Клеопатра. – Постепенно, Игра стала разрастаться со стремительностью раковой опухоли, поглощая всё новых приверженцев и диктуя всем, кто соглашался играть с ней свои собственные условия.

– Что же, Игра сама придумывала правила для игроков? – сыронизировал корреспондент.

– А Вам кажется такое невозможным?

– Согласитесь, это почти всякому покажется невероятным, – пожал плечами Ричард.

– Хорошо, я постараюсь разъяснить Вам некоторые принципиальные нюансы Игры. Однако, Вы сами очень скоро поймёте, что всех её нюансов и деталей наперёд знать невозможно. И именно благодаря этому она сделалась для многих столь привлекательной.

Женщина быстро взглянула на комнатные часы.

– Ещё кофе?

– Нет, нет, благодарю, я в полном порядке и весь – внимание.

Она снова несколько секунд внимательно изучала его лицо, а потом заговорила вновь:

– С некоторых пор всё происходящее стало откровенно называться поединками. Почему я говорю «откровенно»? Да потому что это ещё раз доказывает тот факт, что ритуально-символическое значение радужного жребия, все разговоры о смиренном братском служении, об осознании бренности любого земного возвышения и тщетности земной власти были всего лишь высокопарной чушью, призванной скрыть истинные намерения Игры. Не смотрите на меня так, я не оговорилась. Проще всего обвинить во всём Совет. Но, во-первых, члены Совета 12-ти первыми включились в Игру на равных правах с остальными. А, во-вторых, поправками впоследствии занимались вовсе не они.

– Поправками?

– Да, поправками стали называть многочисленные мелкие дополнения к основному Регламенту Игры, появившиеся позднее. Некоторые из них прижились, некоторые впоследствии были отвергнуты или исправлены.

– Но что за люди, в таком случае, взяли на себя роль арбитров? – поинтересовался Ричард, подходя к камину с очередной сигаретой.

– Сначала роль таких людей выполняли приговорённые к смерти преступники.

– ???

– Говорят, что в первые годы для исполнения воли жребия выбирался один из смертников, который на своё усмотрение выдавал игрокам радужные купоны. А после того, как он делал своё дело, от него естественным образом избавлялись, заменяя на следующего приговорённого. Ведь одним из главных условий Игры была и остаётся тайна исхода каждого индивидуального поединка. Только участники поединка знают о том, кто из них выиграл, а кто проиграл. Потом по разным причинам пришлось отказаться от столь пикантной игровой подробности. Знаете, некоторые перед лицом неминуемой смерти изрядно чудили…

– Неудивительно, – мрачно буркнул репортёр, затягиваясь «Кэмелом».

– Вы знаете, что такое «Jukebox»? – Клеопатра вдруг заметно оживилась.

– Вы забыли? Я же американец, – уколол её в самую точку осведомлённости Ричард. – Мне ли не знать о музыкальных автоматах!

– Простите. Я просто хотела сказать, что сегодня всё выполняется специальным устройством, действующим по принципу взбесившегося музыкального автомата. Участвующие в поединке вводят свой порядковый номер и получают случайно выбранную «пластинку», на которой может оказаться Дюк Элингтон, а может похоронный марш. Сколько купонов, и какого цвета заготовлено у автомата на определённый день – об этом не знает никто.

– Но ведь этот ваш игровой автомат тоже нужно заправлять, обслуживать. Кто-то должен, если что, проверить данные об исходе того или иного поединка.

– Да, всё верно, – подтвердила она. – За всем этим стоит Высший Совет Судий, они же и выступают в качестве арбитров всех спорных ситуаций, если таковые возникают. Судьи не участвуют в Игре, и кто они – мне неизвестно. Их личности держатся в строжайшей тайне, чтобы исключить любую возможность сговора или давления на них. Ходят слухи, что новые поправки вносятся тоже через них, но об этом никто из игроков ничего не сможет вам сказать наверняка.

«Хорошенькое дело! Неглупые взрослые люди отдали себя на откуп кучке сумасбродов без лиц, которые ставят над ними свои психологические опыты. А главное – все довольны!».

– И как часто проводятся поединки?

– Сначала поединки проводились один раз в начале каждого лунного месяца. Теперь же, когда игроков заметно прибавилось – раз в неделю.

– Но тогда, насколько я понимаю, ложа должна активно рекрутировать в свои ряды новых членов.

Клеопатра брезгливо поморщилась, как будто увидела пробегающего по полу чёрного скорпиона.

– Ложа давно разорена Игрой, как осиное гнездо. И теперь есть только Игра, которая для своих целей позаимствовала у ложи её одежды таинственности. Разумеется, всякий вовлекаемый в игру пребывает в полной уверенности, что он теперь избранный с особым градусом посвящения. Что касается привлечения новых игроков, об этом я расскажу чуть позже. Сначала обещанные нюансы.

Как я уже сказала, вскрытие купонов, действительных в течение недели, происходит тайно в момент поединка в особой комнате. Для этого «дуэлянтам» нужно снова ввести свои купоны в автомат, который определит победителя и зафиксирует в своей памяти результат.

– Забавно, – хмыкнул Ричард, – а перетасовка купонов происходит после каждого поединка?

– Нет, в конце каждого игрового дня, – это даёт возможность Игре обрастать новыми стратегическими возможностями. Скоро Вы это поймёте…

Если вызванный вами на поединок соперник окажется игроком меньшего цветового достоинства, он становится вашим рабом, по крайней мере, до следующего недельного розыгрыша. Если же большего или равного, то в рабство попадаете вы. Таким образом, например, игрок красного достоинства может победить только в том случае, если его на поединок вызовет кто-то из «красных». Естественно, возникает вопрос, зачем же тому, другому «красному» делать вызов, если это приведёт к неминуемому поражению?

– В самом деле, зачем? – согласился корреспондент.

– Всё дело в том, что если «красный» вызовет «фиолетового», то он будет признан победителем. Но в случае, когда инициатором поединка окажется игрок с фиолетовым купоном, он выиграет у «красного» согласно своему высшему цветовому достоинству.

Она заметила, или ей показалось, как в глазах Ричарда впервые за всё время промелькнул неподдельный интерес к тому, что она рассказывала.

– Думаю, Вы понимаете, что это открывает широкие возможности для блефа красных игроков. Ведь если ты никого не вызываешь на поединок, остальные игроки склонны будут думать, что ты «красный», который не рассчитывает на счастливое выпадение фиолетового соперника. Многие новички, получившие красный купон привлекают к себе внимание и проигрывают именно потому, что пытаются остаться незамеченными. Игроки более опытные ведут себя иначе: с одной стороны, они пытаются вычислить среди присутствующих «фазана»…

– Фазана? Ах, да – фиолетового игрока, – догадался корреспондент.

– … С другой стороны, они хорошо понимают, что качественный блеф может заставить отказаться от поединка соперника с невысоким цветовым достоинством, скажем, «жёлтого» или «оранжевого».

– Выходит от поединка всё-таки можно отказаться?

Ричард подумал, что возможность отказа должна сводить всю интригу Игры на «нет». Но Клеопатра быстро опровергла его предположение:

– Отказаться можно, но только со штрафным понижением цветового достоинства игрока на один или несколько цветов. Так, оранжевые, жёлтые и зелёные игроки после штрафных санкций становятся «красными», голубые – оранжевыми, синие – жёлтыми, ну, а фиолетовые – зелёными. «Красные» отказаться от поединка не могут, так как им некуда понижать своё цветовое достоинство. Но, с другой стороны, им с самого начала нечего терять. А тем, кому нечего терять, порой, ведут себя отчаянно, и это приносит свои плоды. Мне не раз приходилось, имея на руках красный купон, заставить отказываться от поединка своих соперников, и тем самым избегать рабства.

«Неужели? Я бы не отказался, рискнул». Ричарду пришла в голову мысль, что ей, должно быть, приходится очень трудно, в силу того обстоятельства, что многие соперники-мужчины, вероятно, расценивают своё поражение ей, как своего рода победу, как некий не менее желанный для себя исход. Он ещё раз удивился многообразию возможных психологических нюансов Игры.

– А как Вы попали туда? – корреспондент, чтобы ненароком не обидеть её, спросил как можно более неопределённо.

Женщина ответила не сразу.

– Видите ли, Ричард. Вам может показаться, что каждого нового игрока привязывает к Игре ожидание будущих грандиозных побед, предвкушение почти неограниченной власти над другими людьми, но это не совсем так, хотя и не берусь судить за всех. Тебе очень трудно остановиться после того, как ты хотя бы один раз побываешь «рабом», – последние слова дались ей с большим трудом.

Ричард не перебивал, понимая, что возможно сейчас Клеопатра отважится рассказать ему то, о чём никому никогда не рассказывала. «А как же муж? Интересно, он знает? – репортёр снова покосился на её обручальное кольцо».

– «Кодекс Господства», подписываемый всеми участниками Игры строго запрещает лишать «раба» жизни, подвергать его жестоким телесным наказаниям и завладевать принадлежащим ему имуществом. В остальном «раб» в течение недели полностью принадлежит «Господину». Конечно, всегда существовали люди, склонные к мазохизму, но не подумайте, я сейчас говорю вовсе не об этом. – Поспешила упредить неверное истолкование своих слов она. – Вам это наверное трудно понять, но между «Господином» и «рабом» возникают особые отношения, странная иррациональная связь, заставляющая их снова и снова искать встречи, неважно, в какой роли. Игра это прекрасно знает и ловко пользуется этим…

Он невольно съёжился, упоминание Игры, как какого-то личностного, мыслящего существа, обладающего собственными целями, желаниями, способного на коварные ходы и уловки, в который уже раз порождало в нём неприятное, пугающее чувство. «Может ли такое быть в самом деле? – спрашивал он себя, вспоминая о том, что в своём Самоучителе Ся Бо уже писал о чём-то подобном. – Кстати, она ни разу не заговорила о папке. То есть возможно она вообще ничего не знает о рукописи, а я здесь не из-за неё, а совершенно по другой причине. Ну, тогда стоит продолжать делать вид, что содержимое папки меня вообще мало интересует».

– …Среди игроков существуют «семейные парочки» со своей ревностью, изменами, скандалами, разводами и воссоединениями.

– Как у вас тут всё, однако, запутано, – Ричард потёр подбородок. – Но я так и не понял, что в этой Игре, собственно, такого ужасного, если в ней с людьми не случается ничего, чего бы с ними не могло произойти в обычной жизни? Разве почти рабская зависимость друг от друга по обоюдному согласию или без согласия – это не то, с чем каждый человек сталкивается постоянно с самого рождения? Вряд ли в этом есть что-то экстраординарное. Мне не кажется также удивительным и то, что как в жизни, так и в Игре это многим нравится. Ну, а что касается различных соблазнов, то их в мире и без всякой Игры предостаточно, только успевай уворачиваться.

– Приятно иметь дело с умным человеком, – Клеопатра сделала вид, что своими холёными руками аплодирует ему.

Он не нашёл в её голосе и в выражении лица ни малейшей насмешки, и едва удержался от того, чтобы не расплыться в довольной улыбке. Но вспомнив, что как-никак находится в плену и до сих пор не осведомлён о цели его насильственного похищения, решил не терять бдительности.

– Но Вы пока что всё-таки слишком мало знаете об Игре. Поэтому мой Вам совет: не спешите с выводами. А я, с Вашего позволения, продолжу.

Через пару лет после начала Игры в её Регламент была внесена одна существенная поправка, открывающая путь принципиально новым игровым стратегиям. Суть поправки заключается в следующем: игрок, который одержал победу в поединках над противниками всех цветов от красного до фиолетового в произвольном порядке, не потерпев при этом ни одного поражения (победная серия должна быть непрерывной), получает титул «Белого Игрока».

Женщина сделала паузу, чтобы оценить мощь впечатления, произведённого её торжественным заявлением на Ричарда.

– И что это даёт? – он не сразу понял значение этого нововведения в Регламент.

А она явно ждала этого вопроса.

– «Белый» в поединке с любым «цветным» игроком окажется всегда в выигрыше. А случайная встреча между собой двух Белых Игроков считается ничьёй, в результате которой оба останутся при своих высших, белых достоинствах.

– Выходит, «белый» никогда не проигрывает, – соображал корреспондент, – а значит, с каждым новым поединком он будет только приобретать новых рабов?

– Совершенно верно, – похвалила его Клеопатра, – но есть ещё один не менее важный момент, или, как я говорю, нюанс: у Белого Господина невозможно отыграться. – Она плотоядно улыбнулась.

– Да, действительно, и что же делать? – Ричард непроизвольно спросил об этом так, как будто уже сам попал в рабство к Белому Господину (или, точнее сказать, к Белой Госпоже).

– В той же поправке говорится, что если «раб» Белого Игрока сам становится «белым», то через это он обретает свободу. Важно то, что никто не вправе, даже Белый Игрок, запретить своему «рабу» участвовать в поединке с другими игроками.

– Да, но если я не ошибаюсь вероятность стать вторым «белым» довольно мала, а вот у того, кто уже заимел беспроигрышный статус, имеется стопроцентная возможность приобретать себе новых рабов. В итоге, за довольно короткое время все должны стать его рабами. Или я не прав?

– А я в Вас не ошиблась, Ричард, вы всё схватываете на лету.

«Может быть, в моём положении это как раз самое худшее. Нужно было с самого начала строить из себя идиота». Он пожалел, что ещё в «Бьюике» поделился своим наблюдением о подвеске задней оси. А теперь косить под дурачка было явно уже поздно.

– Но Игра, как и сама жизнь, не может смириться с тем, чтобы кто-то спокойно почивал на лаврах, добившись определённого успеха. Всегда должна существовать возможность падения с небес на землю, не так ли? – она сардонически засмеялась.

И корреспонденту показалось, что в её смехе и метафорических намёках содержится скрытая угроза.

– Это справедливо, – неуверенно подбирая слова, заговорил он, – в этом смысле все должны находиться в равном положении.

– Сразу видно, что Вы не протестант. Кем были Ваши предки?

– Русскими.

– Ну надо же! – всплеснула руками Клеопатра, а потом её зрачки вытянулись вертикально, как у ядовитой змеи. – «Русская рулетка»! Как это символично.

«Она уже никуда не торопится?»

– Ещё один вопрос, Ричард. Если бы от Вас зависели правила Игры, Вы бы дали шанс кому-то стать Белым Игроком?

– Нет, – он ответил быстро, не задумываясь.

– Я так и знала, – Клеопатра медленно покачала головой. А через несколько секунд продолжила:

– Вы правильно заметили, что появление «белого» – случай маловероятный, но в принципе возможный. Когда число игроков увеличилось примерно до семисот человек, многие стали беспокоиться, что, ввиду возросшего числа еженедельных поединков, опасность появления абсолютного Господина среди игроков стала реальной. Конечно же, всё это чушь собачья! Однако именно тогда в Игре возникла очередная поправка, которая гласила, что Белый Игрок, если таковой имелся, подвергался опасности потерять всё своё могущество, наткнувшись на «Чёрную Пустышку» или попросту «чёрного». Как вы полагаете, откуда мог взяться «чёрный»? – Клеопатра выжидающе посмотрела на него.

– Вы меня спрашиваете? – удивился Ричард.

– Ну да, откуда бы его взяли именно Вы?

Корреспондент, раздумывая, долго тёр сигарету о днище хрустальной пепельницы.

– Если следовать законам жанра… Это должен быть какой-то патологический неудачник… безнадёжный раб! – догадка осенила его как молния.

– Вот теперь я окончательно поверила, что Вы русский, – она с удовлетворением выхватила из вазочки какой-то особенно витиеватый крендель. – Всё верно! Чёрная пустышка – это «красный», которому его красный цвет доставался семь раз подряд. Если Белый Игрок нарвётся на «чёрного» он тут же становится «красным» с потерей всех своих рабов. Представляете, какое разочарование?

– Надо полагать. И что, такое уже случалось?

– Трудно сказать. Исходы поединков как я уже говорила, официально держатся в строжайшем секрете. – Клеопатра доела крендель и вытерла салфеткой свои длинные тонкие пальцы. – О многом можно только догадываться. Не смотря на то, что все победы и поражения в Игре строго индивидуальны, на деле мир игроков полнится слухами, сплетнями, всевозможными предположениями, складываются тактические коалиции…

– Коалиции? Как это, для чего?

– Хм, ну, простейший пример. Напрямую раскрывать исход поединка запрещает регламент. Но Игра не запрещает нечто во всеуслышание или приватно заявлять о своём цветовом достоинстве. Более того, придя в собрание в «Судный день», так называется день, в который происходит розыгрыш радужных купонов, – это происходит по воскресеньям, – я могу тем людям, которым по каким-то причинам доверяю, предложить «всплытие». Это похоже на добровольное открытие карт в преферансе, когда игроки «ложатся» пытаясь совместно действовать против своего общего противника. Обнаруживая свои радужные купоны друг перед другом, игроки как бы обязываются не вступать ни в какие поединки между собой, то есть внутри образовавшейся коалиции. Естественно, могут быть и «предатели», решившие вероломно воспользоваться представившейся информацией. Но, как правило, такого не происходит. Любой игрок понимает, что впредь он утратит доверие не только тех, кого обманул.

– И что даёт коалиция объединившимся игрокам? – Ричарду снова захотелось курить, но он решил переждать.

– Допустим, один из членов вашей коалиции – «фазан». Его вызывает на поединок некто, и вот когда поединок состоялся, Вы видите по его потерянному лицу, что он проиграл. Вам и говорить ничего не нужно для того, чтобы понять, что соперником «подстреленного фазана» был «красный». Я не беру сейчас в расчёт случай с Белым Игроком, вероятность такой встречи ничтожна…

– Да, а если он был «синим», то его обыграл наверняка «фиолетовый», – легко догадался корреспондент.

– Именно! – Подтвердила Клеопатра. – Коалиция – вещь тонкая, всего так сразу не объяснишь…

«Именно, именно… Она говорит совсем как Джозеф Кроуз!». От этой мысли у Ричарда сильно закололо в селезёнке. Пришлось срочно менять позу и просить воды.

– Вам плохо? – женщина заметила, что он побледнел.

– Не беспокойтесь, всё в порядке… Пару глотков чистой воды, и всё пройдёт. Ну вот, мне уже лучше, – он попытался ей улыбнуться, отставляя бокал на скатерть. – Вы обещали рассказать, откуда берутся новые игроки.

– Да, действительно, обещала…

Ему показалось, что она и в первый раз, и сейчас неохотно касалась этой темы.

– Довольно долго Игра не выходила за пределы ложи. Я уже говорила, что она пропагандировалась Советом 12-ти в качестве действительного воплощения концепции Призмы.

– Я помню, – Ричард снова сделал глоток воды из бокала.

– Но с тех пор, когда ни у кого уже не осталось сомнений, что Игра – это только она сама, возник вопрос о её естественном расширении. Вы когда-нибудь встречали игру, которая не захотела бы иметь большее число поклонников?

– Есть элитарные игры для избранных, – засомневался корреспондент.

– А история пинг-понга Вам ни о чём не говорит? Помяните моё слово, когда-нибудь гольф станет доступным банковским клеркам в обеденный перерыв. – Клеопатра от души посмеялась то ли над будущими клерками, разносящими вдребезги окна своих опостылевших контор неловкими ударами, то ли над ним.

– Не стану спорить, возможно.

– Так вот, привлекать новых игроков могут только «рабы», – заговорила она вдруг неожиданно жёстко, – это делается с одной целью: раб может потребовать у привлекаемого им игрока вызвать на поединок своего Господина.

– Но ведь, если я не ошибаюсь, «раб» и сам вправе сделать такой вызов в ближайший «Судный день»?

– Может, но он также не застрахован от очередного проигрыша, а с «новичком» шансы избавиться от рабской зависимости удваиваются. Если «новичок» выигрывает, то он не только избавляет от рабства того, кто его привлёк, но и приобретает собственного раба. В противном случае, его самого ждёт, как минимум, недельное рабство.

– И Вы решили привлечь в Игру меня и поручить мне своё освобождение?

Он с удивлением обнаружил, что неожиданно для себя бросился играть ва-банк, и теперь ему ничего не оставалось, кроме как внимательно наблюдать за её реакцией, попутно осуждая себя за поспешность.

– Да, всё к этому и шло, – спокойно подтвердила Клеопатра и поправила лёгким движением руки свою причёску а ля Кэтрин Хеппборн, – но Вам, Ричард, я бы не стала, как Вы изволили выразиться, «поручать» своё освобождение из заурядного недельного рабства. Поверьте, у меня много влиятельных покровителей, и оно бы меня, в любом случае, не обременило.

– Так о чём же идёт речь? – корреспондент решил продолжать игру в почти елейную учтивость.

– А Вы ещё не догадались? У меня есть серьёзные основания полагать, что я попала в рабство к Белому Господину!

Ричард глазам не поверил, её голос на ровном месте сорвался, а по щеке весенним талым ручейком быстро потекла крупная слеза. «И когда она успела?».

– Я Вас умоляю, ради Бога успокойтесь… Вот, возьмите платок.

Стремительная перемена в её состоянии привела его в полное замешательство. Клеопатра? Жестокая и властная дьяволица, умело пользующаяся своей неотразимостью? Слабая женщина, жертва? Всё вместе и что-то ещё?

– Но я совершенно не понимаю, чем бы я мог быть в этой ситуации Вам полезен? И потом, с чего Вы решили, что он «белый»?

Женщина остервенело комкала в руках квадратный кусок ни в чём не повинной белой материи.

– Я уже четыре недели подряд не могу у него выиграть, – она снова дала волю слезам.

– Подождите, ну, в конце-концов, четыре поединка – это ещё не показатель. Однажды я играл в рулетку, упорно удваивая ставки на чёрное, – ну, знаете, есть такая стратегия, – но красное, как назло, выпало шесть раз подряд, а на седьмое удвоение у меня просто не осталось фишек. Я не предполагал, что мне в этот день так не повезёт. Представляете, чтобы шесть раз подряд…

– Ричард, это ужасный человек! И моё сердце мне подсказывает, что случилось наихудшее.

Корреспондент нервно забарабанил пальцами по столу.

– Фиолетовый! Вам за четыре недели выпадал фиолетовый купон?

– В том-то и дело, что на третий неделе я была «фазаном» и думала – вот оно! Наконец, я смогу избавиться от него. Не тут-то было, я опять проиграла!

– Постойте, постойте… Это тоже ещё ничего не доказывает. По роковому стечению обстоятельств он на третьей неделе тоже мог получить фиолетовое достоинство! А так как на поединок его вызвали Вы, то…

– Да, я думала об этом, – она теперь утирала платком свой подраскисший и раскрасневшийся безупречный римский нос, – однако слишком, слишком много совпадений. И я не могу передать Вам, как он смотрит на меня. Он смотрит на меня так, как будто уверен в том, что вечно будет наслаждаться моей беспомощностью.

– А Вы не можете просто взять и выйти из Игры? Ну, куда-нибудь уехать из Гонконга, например. – Ричард и сам чувствовал, что говорит не то, что-то глупое, неуместное и тщетное.

– Знаете, Вам это может показаться чудачеством, странностью, но дело в том, что я происхожу из старинного аристократического рода, и для меня это вопрос чести. Ну, если хотите, это как карточный долг, – женщина немного помедлила, – и потом, он мой муж.

– Как-как Вы сказали? Муж?! – корреспондент, как гром среди ясного неба, разразился неприличным, гомерическим хохотом.

– Что Вы находите в этом смешного? – Клеопатра слегка подёрнула плечами, как будто почувствовала озноб.

– Простите, это нервы, тяжёлая бессонная ночь.

Он всеми силами пытался унять случившуюся с ним натуральную смеховую истерику, сотрясавшую всё его существо изнутри – зажмуривал глаза, тёр пальцами переносицу, как делают те, кто носит пенсне, и продолжал беззвучно подпрыгивать на своём кривоногом, дореспубликанском стуле.

– Выпейте ещё воды, – безучастно посоветовала Клеопатра.

– Да, да, Вы правы. Ещё раз простите.

Придя в себя, Ричард почувствовал, что его снова клонит в равнодушный ко всему сон.

– Но, скажите на милость, причём здесь я? – спросил он, пока серое облако апатии не окутало его окончательно. (Этот вопрос уже давно «чесался» у него на языке).

– Я чуть не сбила Вас вчера утром на перекрёстке Натан-роуд и Шанхайского шоссе, помните? – она спросила так, как будто речь шла не о дорожном происшествии, едва не стоившем ему жизни, а о случившемся у них лет восемь назад мимолётном курортном романе.

– Так значит, за рулём «Паккарда» были Вы? – медленно выговорил он, что-то про себя соображая. – Ну, тогда спору нет, я – самая подходящая кандидатура.

– Вы напрасно ёрничаете, – обиделась аристократическая особа. – Как только я Вас увидела, я сразу поняла, что это знак! Я поняла, что Вы – именно тот человек, которого мне посылает судьба и который мне сможет помочь.

Ричарда внезапно охватила безотчётная ярость.

– Послушайте, Вы в своём уме?! Сначала Вы чуть не сбиваете меня на своём дурацком «Паккарде», потом меня едва не лишают пальца ваши костоломы, затем меня силой запихивают в машину, мне угрожают, и теперь оказывается, что я в благодарность за всё это должен каким-то совершенно непонятным мне образом освободить Вас из рабства, в котором вы находитесь у собственного мужа! И всё это только потому, что вчера утром кое у кого внезапно обострилось наследственное аристократическое безумие!

Пока корреспондент на одном дыхании произносил свою гневную тираду, в комнату просунулась коротко стриженая голова одного из ночных похитителей, того, что «едва не лишил его пальца» с вопросительно-недоумённым выражением на лице. Но Клеопатра недовольно посмотрела в его сторону, и дверь снова нехотя затворилась.

– В нашем роду, насколько мне известно, не было сумасшедших, – спокойно отреагировала она, когда корреспондент закончил, – зато по женской линии через поколение у нас передаётся одна маленькая анатомическая особенность – шестой палец на левой ноге. Хотите, покажу?

И не дожидаясь ответа, она ловко сбросила свою воздушную туфельку и распрямила в колене левую ногу почти на уровне столешницы. Он увидел сбоку от мизинца ещё один маленький дополнительный пальчик, разрастающийся из общего с мизинцем основания, как водянистый мексиканский кактус чильпомпо.

– У бабки был точно такой же, – женщина кокетливо повертела ступнёй, любуясь аккуратным костяным отростком, – немного неудобно, приходится делать обувь на заказ, в детстве я ужасно переживала по этому поводу, а теперь привыкла и даже, можно сказать, горжусь им, – после этих слов она снова упрятала свою «драгоценность» в туфлю.

«В самом деле, Клеопатра» – изумился Ричард.

– Вы меня спасёте?

Ему хотелось послать её ко всем чертям, кричать ей в лицо, рекомендуя ещё раз более внимательно рассмотреть своё генеалогическое древо на предмет присутствия в прошлом каких-нибудь сумасшедших родственничков (они там должны отыскаться, обязательно!); что она издевается над ним, ни в чём не повинном человеком, только вчера утром прибывшим в Гонконг; что она требует невозможного и сама прекрасно знает об этом; что он не станет лезть в чужие семейные дела (с какой ещё стати?), и многое другое… Однако ничего такого он не сказал, потому что эта женщина, сидящая перед ним, была не просто божественно красива, она была магнетически, волшебно притягательна, и её глаза снова были готовы в любое мгновение наполниться жгучими бриллиантами слёз.

– У Игры существует какой-нибудь прописанный официальный Регламент?

– Да, конечно! – радостно защебетала она. – Все правила и поправки, а так же Клятва Игрока, Кодекс Господства, Смиренная Грамота раба, полномочия Высшего Совета Судий, порядок разрешения споров…

– Мне нужно ознакомиться с этим документом. Где это можно сделать?

– Всё это находится в моём личном сейфе, – она понизила голос, – я могу тотчас же принести.

– Но сразу предупреждаю, я ничего Вам не могу обещать. Это всего лишь чистая формальность, проделываемая для очистки совести – поиск рыболовного крючка в заливе королевы Виктории. Не обольщайтесь.

– Так я принесу? – Клеопатра грациозно выгнулась и напряглась, готовясь к прыжку.

– Несите.

«Боже мой, что я делаю?». Селезёнка вновь напомнила о себе несколькими аритмичными толчками горячей пульсирующей крови.

– Ещё один вопрос, – женщина уже успела сделать несколько торопливых шагов в сторону двери, через которую она вошла в комнату и теперь с готовностью обернулась к нему – японец, который был накануне с Вами в «Паккарде» – это Ваш муж?

Она посмотрела на Ричарда как на полного идиота – недоумённо и с жалостью, потом зажала себе рот ладонью, а другой обхватила себя за талию, чтобы не лопнуть со смеху.

– Ричард, как Вы могли обо мне такое подумать!

Да, с япошкой он явно попал впросак. «Действительно, как?». Корреспондент смущался и одновременно злился на себя.

– Ну, не сердитесь. Я никак не ожидала, что Вам вдруг придёт в голову такая неожиданная глупость.

Открыв дверь, она ещё раз обернулась: «Если хочешь, называй меня Клеопатрой, или просто Клео»…

Глава шестая. Мускусный коммивояжер

1

Джозеф Кроуз родился на Востоке и ни разу в жизни не был в Англии. Поэтому он с детства привык к укусам неядовитых змей и скорпионов, его не выворачивало наизнанку от одного вида экзотических китайских блюд, готовящихся прямо на местном рынке, как это частенько происходило с прибывшими в Гонконг европейцами. Утончённая восточная жестокость с детства стала для него обыденностью, чем-то более привычным, чем какая-нибудь примелькавшаяся деталь местного колорита вроде многоярусных пагод или конусообразных солнцезащитных шляп из тростника. Почти каждый месяц с какого-нибудь несговорчивого торговца здесь живьём снимали кожу или отдавали на съедение гигантским красным муравьям. К 10 годам Джозеф Кроуз и сам не хуже любого восточного факира умел прокалывать язык специальной острой спицей и ходить по толчёному стеклу, перемешанному с раскалёнными углями. А уж загнать несколько аптекарских иголок под ногти мальчишке с соседней улицы, покусившемуся на дворовую голубятню – это было вообще в порядке вещей, обычным делом (за кражу бойцовского петуха в тогдашнем Гонконге просто и без раздумий отрубали голову).

Но то, что он увидел, войдя в маленькую комнатку, ещё недавно служившую жилищем Ляо, произвело впечатление даже на него. Девушка сидела на старой вылинявшей циновке в позе Сукхасаны, её голова и плечи чуть завалились вперёд. Несмотря на это на шее переводчицы явно просматривался глубокий зияющий порез, окантованный чёрной запёкшейся кровью. Ляо была в традиционном шёлковом китайском одеянии цвета индиго, залитом на груди ярко-красной кровью.

Рядом с безвольной, начинающей коченеть рукой, на полу, валялся окровавленный причудливой формы нож. Другая рука Ляо покоилась на бёдрах, сжимая в руках… да, да, тот самый веер, который Кроуз подарил ей каких-нибудь несколько дней назад!

Хозяйка дома, у которой Ляо снимала крохотную каморку, показала, что ещё вчера вечером видела девушку живой, но какой-то очень серьёзной и сосредоточенно погружённой в себя. Хозяйка также утверждала, что ночью в комнату девушки никто не входил.

– Почему Вы в этом уверены? – жёстко спросил Кроуз, пристально всматриваясь в пожилую домовладелицу.

– Для того чтобы подняться на второй этаж, нужно пройти мимо моей двери. Пойдёмте, я Вам покажу. Она находится прямо у лестницы, ведущей к мансарде. А я очень чутко сплю, да и ступеньки уже очень старые – скрипят, всё не сподоблюсь заменить на новые, – пожаловалась немолодая леди, – с тех пор, как умер мой муж…

– Я понял, понял, спасибо, мэм, – он кивком головы приказал сержанту Хорну сопроводить женщину на первый этаж.

– Так что будьте уверены, господин офицер, мимо меня ни одна мышь не проскочит! – не унималась хозяйка, мягко увлекаемая Хорном по скрипучей лестнице вниз. – А девушка – хорошая, приличная, скромная, ничего себе такого не позволяла… Я, как увидела, своим глазам не поверила… Да как же такое могло случиться?

Джозеф Кроуз ещё раз оглядел комнату, не смотря на потрясение смертью переводчицы, все его мысли были заняты Самоучителем. Простенькая, даже бедная обстановка жилища Ляо прямо и недвусмысленно свидетельствовала о том, что рукопись здесь спрятать даже при желании было просто негде. С другой стороны, если рассуждать логически, если рукописи здесь нет, значит, либо девушка спрятала её в другом месте, опасаясь чего-то или кого-то, либо… её кто-то похитил прямо отсюда, убив Ляо?

– Кто обнаружил тело? – спросил Кроуз вернувшегося с первого этажа Хорна.

– Я и обнаружил, сэр, – вытянулся Хорн. – Когда вы послали за ней дежурный наряд, мы прибыли по адресу. Спросили хозяйку, дома ли гражданка Ляо Вэнь Лянь. Та ответила, что она сегодня утром ещё не выходила из своей комнаты. Тогда мы начали стучать, а поскольку никто не отзывался, мы открыли дверь запасным ключом, – сержант Хорн достал из кармана и показал Кроузу массивный томпольный ключ.

Всё, что видел перед собой инспектор, внешне очень походило на ритуальное самоубийство. Особый кривой нож, облачение в специальную одежду, никакого шума, никаких видимых следов насилия. Только вот разве простые китаянки совершали ритуальные самоубийства? Он где-то читал о так называемых «самоубийствах благочестивых вдов», добровольно отправлявшихся в мир иной сопровождать своих умерших сановных мужей. А ещё, в северокитайском государстве Вэй существовал жестокий обычай заставлять накладывать на себя руки матерей будущего наследника престола. Но причём здесь девчонка? Она ведь была незамужней и бездетной молодой китаянкой! И потом, веер… Зачем он здесь? Подаренный им веер, лежавший на бёдрах девушки, не давал ему покоя, указывая на что-то такое, что – интуитивно чувствовал он – могло бы вплотную приблизить его к разгадке смерти Ляо.

– А окно, когда вы вошли, окно было открыто?

– Створки были, как бы это сказать, – замялся Хорн, – слегка прикрыты, но потом я распахнул их пошире, на всякий случай… чтобы не было запаха.

– Чтобы не было запаха?! – изумился Кроуз. – Вы что, первый день в полиции, сержант Хорн?! Да вы должны были первым делом лично обнюхать здесь каждый угол до прибытия следствия, ничего при этом не трогая руками! Чтобы не было запаха! – возмущению инспектора не было предела. – Болван! Я вам устрою патрулирование японского квартала до самой пенсии!

– Да мне и обнюхивать специально ничего не нужно. – обиженно себе под нос пробубнил худой долговязый сержант. – У меня, между прочим, с детства особая чувствительность к запахам. Меня даже в школе полиции «Тобби» прозвали, ну то есть, как собаку ищейку. Я мог, например, с улицы, на спор, за сто ярдов определить, что служанка полковника Бэйли готовила ему на ужин. И, между прочим, никогда не ошибался… сэр!

Джозеф Кроуз совершенно не ожидал такого поворота. Так вот оно что, оказывается, этот недотёпа, сержант Хорн, обладал почти собачьим нюхом.

– Ну, и что же вы тут такого учуяли, Хорн? – смягчился Кроуз, заглядывая снизу вверх сержанту в лицо.

– А Вы не чувствуете? – он стал лёгкими движениями ладони подгребать к своему сверхчувствительному носу воздух. – Здесь до сих пор пахнет чёрным мускусом.

– И что это значит? – спросил инспектор, с силой раздувая ноздри вслед за Хорном, и повторяя его движения.

– Обычно чёрным мускусом пользуются довольно состоятельные мужчины для того, чтобы произвести впечатление на дам, – сержант насмешливо хмыкнул.

– И Вы хотите сказать, Хорн, что в комнате девушки этой ночью был неизвестный мужчина?

– Вряд ли сама она стала бы пользоваться чёрным мужским мускусом, женщины обычно используют в качестве ароматических средств либо так называемый белый мускус, либо его растительные разновидности на основе семян гибискуса или корня дягиля, – отрапортовал сержант, явно довольный собой.

– Да Вам, Хорн, не в полиции работать, Вам в пору свою парфюмерную лавку открывать! – саркастически, но уже без злобы заключил Кроуз.

– Ну, во-первых, сэр, мои способности, как можно видеть, и в полиции весьма полезны. А, во-вторых, когда я скоплю немного деньжат и выйду в отставку, – он опять мечтательно затянулся ноздрями, – я непременно последую Вашему совету. Я и сам об этом давно подумываю… сэр – опомнившись, добавить он.

Ещё раз пройдясь по комнате, лейтенант Кроуз поручил одному из дежурных констеблей, прибывших с ним на место происшествия, срочно возвращаться в управление полиции за коллегой Томпсоном. Труп нужно было срочно дактилоскопировать и, если это возможно, снять отпечатки пальцев с предполагаемого орудия убийства. (Томпсон об этом ничего не рассказывал, возможно ли такое. А вдруг, благодаря этому, как его, Френсису Гальтону, в Метрополии уже и такие штуки вытворяют?). Он представил себе недовольное лицо толстяка Томпсона.

После завершения всех необходимых процедур Джозеф Кроуз приказал лично сержанту Хорну доставить труп в полицейский морг для патологоанатомического заключения, отчего тот изобразил на своём лице гримасу непередаваемого страдания.

– Да, и пусть один из констеблей опросит всех жильцов дома!

Итак, следствие продолжалось. Если некто проник ночью в комнату Ляо, то он мог это сделать только через окно, рассуждал инспектор, подходя к распахнутым створкам, отрывающимся в пространство небольшого хозяйского фруктового садика.

– Послушайте, Хорн. А где собственный ключ Ляо?

– Её ключа в дверях не было, иначе бы пришлось ломать дверь, сэр. Но, как я уже сказал, комната была заперта.

Выходит, если её ключа в комнате обнаружить не удастся, то это ещё раз будет свидетельствовать в пользу версии убийства. Только вот зачем убийце уносить с места преступления лишнюю улику против себя? Вернуться сюда вновь? Но зачем, для чего? Почему, например, снова через окно не проникнуть в помещение?

– Останьтесь пока здесь, Хорн, а я поищу выход на крышу.

Во внутреннем дворике Джозеф Кроуз снова столкнулся с взволнованной хозяйкой.

– Черепица очень хрупкая, того и гляди треснет, а приставная лестница в сарае, а сарай на замке, – заметя его блуждающий поверх окон взгляд, дала исчерпывающие пояснения женщина, угадывая, о чём он морщит лоб. – С тех пор, как 4 года назад умер мой муж…

– Скажите, мэм, а Ляо… то есть, гражданка Ляо Вэнь Лянь обычно на ночь запирала дверь на ключ?

– Так вот, молодой человек, с тех пор, как 4 года назад умер мой муж, – ещё раз начал женщина, – никто в моём доме не запирает двери на ключ. Таковы правила!

На слове «правила» она торжественно указала пальцем в небо.

– Правила? – удивился Кроуз.

– Да, я их ввела сама, – ничуть не смутившись, продолжала хозяйка. – Если бы мой драгоценный Уэйн не заперся тогда на ключ в своём кабинете, то я просто совершенно уверена, его бы можно было спасти. Вы верите в камфару, инспектор? Я ещё совсем девочкой, санитаркой оказывала помощь раненым…

– Так значит, Вы хотите сказать, что двери в комнатах всех постояльцев никогда не заперты?

– Нет, вовсе нет. Я этого не говорила, – хозяйка явно хотела уколоть Кроуза за неверное истолкование её слов и уличить в невнимательности. – Во-первых, на постое у меня жила только Ляо, я сжалилась над бедной девочкой. Кто же знал, что так всё получится? – она снова чуть всхлипнула. – Я сама запирала её дверь, когда она уходила на службу. Она ведь работала у вас, в полиции, верно?

Джозефу показалось, что хозяйка укоризненно покачала головой в его адрес и в его лице укоряла всю Британскую Колониальную полицию Гонконга. Дескать, если её не уберегли, то о чём вообще говорить…

– А ещё, кроме меня в доме живёт садовник и служанка Луиза, но у меня нет никаких оснований не доверять им.

– Послушайте, миссис…

– Хогерти!

– Миссис Хогерти. А что обо всём этом думаете Вы? Ну, кто-то ведь запер её там, в комнате, хотя Вы утверждаете, что никакого ключа у неё не было.

Старая леди чуть не взмыла ввысь фейерверком и едва не разлетелась от возмущения на множество искрящихся огней прямо на старте.

– Молодой человек! – произнесла она как можно более язвительно. – Я никогда не утверждала, что у Ляо не было собственного ключа. Я лишь сказала, что по заведённому мной после смерти моего мужа в доме порядку, никто не смел запираться в комнате на ключ!

– Но зачем ей нужен был второй ключ, которым она всё равно не имела права пользоваться?! – теперь уже вышел из себя Кроуз, которому надоело копаться во всевозможных дурацких причудах престарелой вдовушки.

– Ключ ей не был нужен, ключ у неё просто был!

Произнеся эти слова, хозяйка гордо зашагала прочь по узкой мощёной дорожке, оставив ничего не понимающего Кроуза.

Он решил, что всё-таки не помешает ещё раз внимательно осмотреть весь дом снаружи. Добраться до черепичной крыши без помощи лестницы вряд ли было возможно. К тому же, старая хрупкая черепица наделала бы много шуму. Воспользоваться растущими во внутреннем дворике деревьями с тем, чтобы пролезть в незапертое окно на высоте примерно 12-ти футов над землёй тоже оказывалось делом фантастическим: тонкие ветви персиковых и грушевых деревьев, не выдержали бы веса и средних размеров обезъяны. К тому же, держались они от окон мансарды на почтительном расстоянии в полтора-два ярда. «Что же это получается, – недоумевал Кроуз, – убийца попал в комнату Ляо через дверь? Потом, совершив своё мерзкое злодеяние, запер дверь её ключом, выпрыгнул в окно, прихватив с собой Самоучитель и ключ? А зачем же тогда он заставил её перед смертью облачиться в эти странные одежды? Может быть, Хорн что-то напутал с чёрным мускусом? Ведь никаких других осязаемых следов присутствия убийцы в комнате девушки не имелось». Джозеф Кроуз ещё раз осмотрел траву под окном мансарды и ближайшие деревья – они не источали ничего, кроме флюидов нетронутой невинности.

– Поверьте мне, здесь не обошлось без вмешательства нечистой силы!

Решительно заявила на прощание хозяйка, когда провожала Кроуза до ворот, у которых дежурил один из прибывших с ним констеблей.

2

– Кто-то несомненно был у неё ночью, – Кроуз-старший снова раскуривал любимую ореховую трубку, сидя в своём драгоценном кожаном кресле. – И дело здесь не в чёрном мускусе, а в пропавшем втором ключе и в исчезнувшем Самоучителе.

– Девчонка знала, что переводит рукопись Ся Бо. Она могла назло мне избавиться от Самоучителя. Ты ведь сам видел, как она ловко жонглировала фрагментами. А ключ, ключ можно было просто запустить из окна подальше, закрыв дверь своей комнаты изнутри.

– Ты меня не понял, Джозеф, – с мягким сожалением заключил Эдвард Кроуз. – В комнате переводчицы в момент её смерти был ещё один человек, очень может быть, что это был именно пахнущий чёрным мускусом мужчина. Но он не был убийцей.

– Так какого чёрта он там делал?! – не сдержался Кроуз-младший.

– Возможно, пришёл за Самоучителем, возможно, помогал.

Старый коп насмешливо смотрел на своего недостаточно опытного в таких делах отпрыска.

– Помогал Ляо пререзать себе глотку?

– Ну, ты же сам рассказал мне про веер. Вон там, – он повернулся в сторону дубового книжного шкафа, – найди книгу о ритуалах японских самураев.

«Причём здесь японские самураи? – подумал Джозеф, но нужную книгу довольно быстро отыскал в отцовском книжном шкафу.»

И вскоре убедился, что всё, что произошло с Ляо, было действительно чертовски похоже на то, о чём рассказывалось в книге. Обычно, ритуальное самоубийство (харакири или сэппуку) совершалось путём вспарывания живота особым ритуальным кинжалом – кусунгобу. Но! В некоторых случаях, когда речь шла об особо опасных преступниках, или людях не способных проделать ритуал самостоятельно, в силу каких-либо причин, «самоубийца» использовал ритуальный веер! Которым он делал символическое движение в области своего живота, и тогда специальный помощник (кайсякунин) отсекал самоубийце голову. Ещё чуть дальше Кроуз-младший нашёл информацию о том, что женщины самурайских родов не вспарывали животы, а перерезали ритуальным ножом себе горло.

– Абракадабра какая-то получается! – Джозеф растерянно посмотрел на отца, который так же невозмутимо покуривал свою ореховую трубочку.

– А что тебе непонятно, мой мальчик?

– Во-первых, причём здесь самураи? Во-вторых, если это ритуальное самоубийство с помощником, то у девчонки должна быть отсечена голова.

– Не будь формалистом, – кашлянул Кроуз-старший. – У девчонки на коленях был твой веер, а отрезать голову ножом довольно трудно, да и ни к чему. Ты же читал, бабёнке достаточно просто перерезать горло. Ей просто помог этот твой «мускусный олень».

И Эдвард Кроуз громко с надсадным кашлем захохотал под ошеломлённым взглядом сына, опасающимся за его душевное и физическое здоровье.

– Нет, здесь всё-таки много нестыковок. – Джозеф Кроуз с силой растирал виски руками. – Китаянка совершает самоубийство по японскому самурайскому обряду…

– Это не совсем так…

– Допустим. А ключ? А Самоучитель? – он вдруг бросил лечить свою разболевшуюся голову. – Отец! Этот её помощник пришёл за Самоучителем. А тебе не кажется, что это мог быть сам Ся Бо?!

Эдвард Кроуз на минуту задумался, глядя куда-то в сторону своих распрекрасных бабочек на стене.

– Ключ – формальность. Оставь и не бери в голову. Самоучитель? Если бы за ним пришёл Ся Бо он, возможно, захотел бы наказать таким жестоким образом девчонку, но это вряд ли… Она могла, если уж на то пошло, вообще не догадываться об авторстве рукописи. И легко убедить Ся Бо, что просто честно выполняла свои служебные обязанности. Скорее, Ляо добровольно передала рукопись какому-то другому человеку, тому, которого ты называешь помощником, а я мускусным оленем, – он опять попытался разразиться хохотом, но быстро задохнулся.

– Но зачем? Для чего?

– Для того, чтобы нас с тобой оставить в дураках, и поделом! – сдавленно прохрипел отец.

Кроуз-старший неожиданно побагровел, повернувшись к сыну в своём кожаном кресле, и сжал кулаки так, что Джозефу показалось, отцовская любимая ореховая трубка вот-вот треснет под натиском его иступлённой ярости. Ярости, скопившейся за долгие никчемно прожитые годы, а может быть, за всю свою неудавшуюся жизнь…

3

Сам не зная зачем, вечером Джозеф Кроуз потащился в кантонскую оперу. Нет, на самом деле, он знал. Такие поездки имели целью, как он говорил себе, «прочищение мозгов». Действо кантонской оперы казалось ему настолько нереальным и бессмысленным, что имело свойство рассеивать дурные мысли, а главное, прекращало тягостный внутренний диалог, все эти вопросы, зачем и почему? Да и потом, отец снова накурился опиумом. Ему теперь было хорошо. Снова из правого уголка его рта стекала сладковатая струйка слюны, а на лице застыла блаженная улыбка. Кроуз-старший, оставив своё быстро дряхлеющее тело, парил где-то в нездешних, иных пространствах. А что делать ему, Джозефу? Смотреть на это добровольное безумие ещё не старого, когда-то волевого, целеустремлённого и умного человека?

Перетащив отца из его любимого кожаного кресла на кровать, сняв с него обувь и укрыв пледом, заботливый сын с некоторой внутренней брезгливостью, с удивлением обнаруженной в себе, поспешил тут же оставить родительский приют.

Можно было развлечься в каком-нибудь небольшом китайском заведении с приватными услугами. Многие его коллеги, в особенности, китайцы и индусы этим не брезговали. Причём делали это на особых правах, считая вполне уместным время от времени получать маленькие дополнительные вознаграждения (маленькие земные радости) за свой опасный и нелёгкий труд. Ну и, конечно же, что может быть на Востоке первостепеннее уважения? Главное – уважение! А если к представителям власти не проявляется какого-то, хоть маломальского уважения, тогда уж, не обессудьте… Но Джозефу Кроузу сейчас было не до бесплатных развлечений, и именно поэтому он направился в нудную и заунывную кантонскую оперу Гонконга.

Это сейчас она находится в новом здании почти в самом центре всемирно известного мегаполиса (иногда представления проходят в так называемом «бамбуковом театре»). А тогда, взяв извозчика в Сохо небольшого колониального городка, он покатил по булыжной мостовой, напоминающей панцирь древнего гигантского бронтозавра в квартал каракатиц, где, в самом деле, под жареных каракатиц и прочую подобную снедь давали всевозможные экзотические представления. (Никакой единой, официальной кантонской оперы Гонконга тогда просто не существовало). Нужно сказать и то, что белые люди вообще в том районе появлялись редко. Но инспектора Джозефа Кроуза в квартале прекрасно знали. Ибо он ещё простым патрульным констеблем начинал там свою службу.

– Проходите, проходите, очень Вам рады, мистер Кроуз. – Приветствовал его хозяин, часто раскланиваясь. – Сегодня очень, очень хорошее, – он сказал, – «зрелище». Император Ляо, побеждающий демонов пустыни.

Кроузу показалось, что он ослышался.

– Как ты сказал? Император Ляо? Его так звали?

– Нет, что Вы, мистер Кроуз, – рассмеялся хозяин, обнажая редкие жёлтые зубы, – Ляо – это одно из великих китайских государств прошлого на северо-востоке. Даже императоры династии Сун какое-то время платили им дань.

Хозяин при этом наставительно погрозил пальцем, то ли Кроузу, то ли давно почившим в бозе сунским императорам и снова учтиво заулыбался.

«Фу ты, чёрт», – подумал Кроуз, проходя в небольшой зал, освещаемый приземистым светом старых газовых фонарей. Но слова хозяина опять натолкнули его на мысли о странной смерти переводчицы. «Она постоянно подавала мне какие-то знаки, – думал он, – сначала эти очевидные нестыковки в переводе, потом веер. Можно было перерезать себе горло и без моего веера. Возможно, исчезновение этого дурацкого ключа, которым она никогда не пользовалась, это тоже какой-то знак?» Вопросы, скапливающиеся в голове Кроуза, верещали, паясничали и гримасничали, как пустынные демоны на сцене бутафорской китайской оперы. А невыносимо протяжные звуки примитивной китайской скрипки чжунху казались ему нелепыми стонами собственного отчаяния и бессилия.

Наконец, когда Джозеф Кроуз уже начал впадать в блаженное безмысленное оцепенение, столь желанное сейчас, до его ушей донёсся какой-то неуместный посторонний звук.

– Мистер Кроуз, у меня, кажется, есть то, что вы ищите.

Мужской гортанный шёпот доносился сзади. Очевидно, говоривший человек сидел прямо за инспектором и чуть наклонялся вперёд. А ещё ему показалось, что оттуда, сзади до его обонятельных рецепторов донёсся едва уловимый мускусный запах.

– Вы имеете в виду себя? – не оборачиваясь, спросил Кроуз, быстро прикидывая свои шансы на успех в этом сомнительном месте и неудобном для себя положении.

– Нееет, – сдавленно засмеялся голос, – Вам я вряд ли буду интересен. Перед законом я чист. Я просто хотел вернуть Вам то, что Вы потеряли.

– А я, кажется, ничего и не терял, – так же, не оборачиваясь, равнодушно ответил Кроуз, всё больше внутренне напрягаясь. – Ах, нет, знаете, на прошлой неделе где-то оставил свой зонт. А где, припомнить не могу.

«Мускусный» голос опять сдавленно рассмеялся.

– Бумажки Ся Бо у меня, и я готов передать их Вам тотчас. А зонта Вашего, мистер Кроуз, я, извините, не находил, – вежливо пояснил голос, став обычным тихим баритоном.

«Если он убийца и вор, то почему ведёт себя столь уверенно, да ещё предлагает мне возвратить рукопись Ся Бо? – прикидывал Кроуз. – С момента предполагаемого убийства не прошло ещё и суток. Если он был даже только помощником Ляо, то по Британским законам он всё равно считается убийцей. И вообще, откуда ему столько известно о Самоучителе?»

– Кто Вы? – холодно спросил Кроуз.

– Я же говорю, моя личность вряд ли Вас заинтересует, – не унимался вкрадчивый голос, – у меня просто есть то, что, как мне кажется, Вам нужно.

– Ну, заинтересует или не заинтересует – это уж мне решать.

Полицейский, почувствовав, что ему ничто не угрожает, вальяжно повернулся, облокотившись на своё кресло. Немногочисленные зрители в зале, привлечённые их диалогом забегали в темноте огоньками глаз. «Точно тараканы», – подумал Кроуз.

Перед собой он увидел белого человека средних лет с вытянутым лошадиным лицом, на котором жизнь оставила глубокие продольные морщины. Человек имел бакенбарды, большие серые глаза, широкий рот и был чуть залысоват, хотя и носил довольно длинные прямые волосы. «Лошадь, страдающая язвой желудка», – пронеслось в голове у Кроуза. Можно было биться об заклад, что повидал он на Белом Свете немало. Но мог ли убить? Вряд ли… Скорее – мошенник, авантюрист, нечистый на руку бухгалтер, что-то вроде того.

Человек, встретившись взглядом с Кроузом, стал невозмутимо рыться в своём саквояже, что-то бормоча себе под нос.

– Да, вот это – то самое.

Он протянул Кроузу знакомую бухгалтерскую книгу. Полицейский узнал её даже в темном зале кантонской оперы. Это действительно был Самоучитель Игры Ся Бо.

– Откуда, милейший, это у Вас?

Поинтересовался Кроуз, быстро выхватывая Самоучитель из рук незнакомца и пряча его за полой своего партикулярного сюртука. При этом он не отрывал взгляда от собеседника, всем видом давая понять, кто здесь отныне будет задавать вопросы.

– Пересядьте-ка ко мне, – инспектор настоятельным жестом пригласил человека с саквояжем сесть с ним рядом.

В этот момент немногочисленная публика оперы была увлечена сценой соблазнения одним из пустынных демонов юной дочери могущественного императора.

– Я простой коммивояжер, – начал собеседник, как только осторожно и как будто чуть виновато присел на стул, слева от Кроуза, – меня попросила передать это Вам одна девушка, которая…

– Которая была убита сегодня ночью, – закончил за незнакомца Кроуз.

Он с детства хорошо усвоил от отца, учившего его английскому боксу, что лучший удар – это неожиданный удар.

Большие серые глаза мускусного коммивояжера стали ещё больше.

– Но я, я… ничего не знаю об этом… она просто отдала мне эту бухгалтерскую книгу и сказала, чтобы я передал её лейтенанту Джозефу Кроузу лично в руки.

– То есть вы были настолько хорошо знакомы с ней, что она доверила именно Вам передать мне, офицеру полиции, столь важный следственный документ? – Кроуз напирал всё сильнее. – Почему же она не сделала этого сама?

Сыпать вопросами, прижимая к стенке, Кроуз умел, и он с удовлетворением отметил, что этот его профессиональный коповский приём, так же доставшийся ему в наследство от отца, явно поставил бывалого плутишку в тупик.

– Я не знаю, почему она этого не сделала сама. Я, я просто ухаживал за ней, мистер Кроуз, – наконец кое-как вывернулся тот. – У неё никого больше не было в Гонконге. Она ведь была сиротой и, должно быть, поэтому она выбрала в качестве курьера меня, – на последнем слове незнакомец даже гулко стукнул кулаком себя в грудь.

– Вас видели вместе? Кто-то может это подтвердить?

– Я даже не знаю. Мы встречались наедине, гуляли по городу…

Кроуз пропустил его последние слова мимо ушей.

– Да, а главное она сказала, что передать посылку мне нужно, непременно выследив меня в кантонской опере, а не спросив меня в Управлении полиции. Но вот только откуда Вы знаете, как выглядит лейтенант Джозеф Кроуз?

Полицейский с силой притянул к себе незнакомца, за кургузый галстук и заговорил, сыпля горячими углями прямо в его лошадиное лицо:

– Вас видели у неё сегодня ночью, господин коммивояжер, – при этом Кроуз гневно взглянул на саквояж, прижимаемый незнакомцем чуть ли не к груди, – к тому же, Вы изрядно наследили в комнате девушки, и я, поверьте мне, сумею представить доказательства Вашего пребывания там в ночь убийства суду. А сейчас, прямо сейчас, Вы поедете со мной и всё расскажете начистоту, иначе будет только хуже. Может быть, у Вас найдутся какие-то смягчающие обстоятельства, и это облегчит Вашу участь.

Предъявив своё гневное обвинение, Джозеф Кроуз чуть ли не за воротник потащил несчастного из зала. В темноте снова быстро забегали огоньки удивлённых глаз, и зашелестел зловещий шёпот. Похоже, даже грозный Император Ляо на сцене обратил внимание на происходящее движение в зале и слегка помедлил с ниспровержением коварного демона пустыни Гоби.

Выйдя на улицу, Кроуз показал свой жетон дежурившему у Оперы констеблю и приказал ему немедля свистком вызвать экипаж, что тот и не замедлил исполнить. Запихнув коммивояжера в фаэтон, Джозеф Кроуз направил извозчика прямо к Управлению Британской Колониальной полиции.

«А ведь он не убийца, нет, совсем не убийца», – рассуждал инспектор, трясясь на выбоинах булыжной мостовой, и краем глаза приглядывая за своим жалким арестантом (коммивояжер выглядел подавленным и растерянным). И даже на помощника-кайсякунина в ритуальном самоубийстве он явно не тянет, шут гороховый. Но ведь он определённо знал девчонку и был у неё. Ай да сержант Хорн, с его собачим нюхом! Но тогда, кто он? Вор? Человек, который охотился за Самоучителем? Он знал меня в лицо, знал и то, что рукопись Ся Бо попала ко мне, а через меня каким-то образом вышел на девчонку. Втёрся, сукин сын, к ней в доверие, похитил Самоучитель, но предположить не мог, чем всё это обернётся… Вроде бы всё у Кроуза выходило логично, всё за исключением одного! Какого дьявола этот странный человек вернул ему Самоучитель?» Вот это и предстояло выяснить, продолжая запугивать его тем, что он единственный подозреваемый.

За своими мыслями Кроуз не заметил двух вещей. Первой, что мускусный коммивояжер, пока он был погружён в свои размышления, заснул (вот тебе и убийца!), и теперь его «лошадиная» голова безвольно каталась по груди. И второй, что они приехали, и извозчик терпеливо ждал справедливого вознаграждения.

– Послушай, дружище, гони-ка к «Усталому Дракону», на вот тебе, – инспектор достал из бокового кармана несколько мелких центовых монет и протянул ему на козлы.

– В «Дракон» так в «Дракон», – согласился кэбмен, взвешивая на ладони мелочь.

Инспектор внезапно изменил своё решение допросить своего чудаковатого незнакомца официально в полицейском управлении. «Злой» полицейский странным образом, без боя, уступил место «доброму». А может быть, Кроуз просто почувствовал, что угрозами из коммивояжера он вытянет гораздо меньше, чем тот сам расскажет, если захочет, если повести дело с умом. И так ведь ясно, про обстоятельства смерти Ляо он вряд ли добавит что-то новое, а вот про Самоучитель Игры или про Ся Бо… Он отчётливо почувствовал, что незнакомец, на самом деле, интересует его вовсе не в связи со смертью девушки. Нет. Что-то подсказывало ему, что мускусный коммивояжер может знать кое-что именно о причинах, заставивших столь стремительно исчезнуть загадочного автора Самоучителя. «В конце концов, никуда он не денется», – думал Кроуз, вталкивая своего слегка обескураженного арестанта вместо Управления Британской Колониальной полиции в заведение с, мягко говоря, сомнительной репутацией.

– Сами видите, мистер Кроуз, посетителей совсем мало. С тех пор, как пропал бедный Ся Бо… Кстати, не слышно ли чего о нём? Все до сих пор только о его загадочном исчезновении и говорят. А насчёт азартных игр не беспокойтесь, с этим у меня строго. Я хоть и терплю убытки, но закон уважаю. Ся Бо ведь ни с кого и цента не брал, такой был человек! – тараторил хозяин «Усталого Дракона» – маленький толстопузый китаец, проводя полицейского и его спутника к особому, привилегированному месту в своей небольшой забегаловке.

Полицейский успел заметить, что при упоминании Ся Бо, лицо незнакомца сделалось каким-то тупым и упрямым.

– Ищем, ищем, достопочтенный, – наскоро отговорился инспектор, давая понять хозяину «Дракона», что хотел бы поскорей остаться со своим спутником наедине для важного приватного разговора. – Принеси-ка нам лучше виски. Есть у тебя что-нибудь приличное?

– Обижаете, сэр! Чтобы для Вас и ничего такого не было у старого Ли. Эксклюзивная новинка из Шотландии – «Джонни Уокер». Не сомневаюсь, Вы и Ваш друг останетесь очень довольны. За счёт заведения! – торжественно добавил китаец.

Джозеф Кроуз погрозил старому Ли кулаком, но от бесплатного угощения не отказался.

– Думаю, раз уж мы здесь, не мешает выпить за знакомство, – начал разговор Кроуз поднимая стакан с желтовато-коричневой жидкостью. – Кто я, Вам известно. А вот, что Вы за птица?

Задав вопрос, полицейский губами немного отцедил из стакана и кивнул стоящему за прилавком и наблюдающему за его реакцией хозяину, который не замедлил в ответ расплыться в довольной улыбке и слегка поклониться.

Незнакомец, тоже отхлебнув немного, заговорил:

– На самом деле, меня зовут Лемюэль Смит. Я говорю «на самом деле», мистер Кроуз, потому что, не скрою, в жизни мне приходилось иметь множество самых разных имён. Но, поверьте, я не преступник. Просто так складывалась моя судьба. Родившись в Ирландии, я в 17 лет убежал из дома. Нет-нет. У меня не было какого-нибудь злого отчима или ненавистной мачехи. Так ведь обычно бывает?

Кроуз хмуро промолчал.

– Отец пользовал лошадей на небольшом конезаводе, мать – набожная католичка – вела скромное домашнее хозяйство.

– А Вы мечтали о путешествиях и дальних странствиях, – инспектор ещё немного процедил сквозь зубы виски.

– И опять же нет, мистер Кроуз! – коммивояжер заметно повеселел. – Я убежал из дому с дочерью хозяина конезавода, на которого работал мой отец!

(«И в проклятие за это получил лошадиное лицо», – сострил про себя полицейский).

– И куда же Вы потащили бедную девушку?

– В том-то и дело, что она была не бедной. То есть, мы были не бедными, – поправился он. И это вовсе не я, это она потащила меня, решив, что мы сначала направимся в Лондон, а потом в Париж, – коммивояжер глуповато прыснул. – Представляете, Бетти прихватила с собой всю конезаводческую кассу своего отца!

– Лихо, – оценил Кроуз, – и что же вы намеревались сделать с этими деньгами в Париже?

– Как что? – торопливо отхлебнул из своего стакана Лемюэль Смит. – Конечно же, вести богемную жизнь! Я намеревался сделаться великим художником, а она, естественно, рассчитывала стать блестящей актрисой! Мы хоть и жили в глуши, но до нас тоже доходили кое-какие слухи об эпатажных проделках импрессионистов.

– Забавно. И что же?

– А вот дальше уже всё как обычно. До Парижа мы, конечно, добрались, но наши денежки закончились, как нетрудно догадаться, быстрее, чем я успел стать вторым Эдуардом Мане, а она ровней Саре Бернар. Мы расстались примерно через полтора года. Она ушла от меня к бакалейщику. Какая пошлость, не правда ли? А я остался на парижских улицах без сантима в кармане. Но, может быть, это Вам не очень интересно. Я же должен был только назвать своё имя, – спохватился он.

– Ну, а как же Вы, Лемюэль Смит, узнали о Самоучителе?

Кроуз решил снова упреждающе ударить в самую точку, а не выслушивать всю историю жизни этого шута.

– Интересно, – задумчиво проговорил тот, – а почему Вы решили, что я вообще что-то о нём знаю?

(«Ага, значит, не отрицаешь!»).

– Так это же совсем просто, – приблизился к нему Кроуз, – не Ляо искала Вас, это Вы зачем-то увязались за ней и для чего-то были у неё прошлой ночью.

– Вы не верите, что я могу быть просто случайным человеком во всей этой истории? – уже без всякой надежды спросил коммивояжер.

– Конечно нет, милейший, – расплылся в добродушной улыбке полицейский, не предвещавшей ничего хорошего своему собеседнику. – Ну, вы, допустим, художник, хоть и не состоявшийся. Но я не верю в то, что Ляо для того, чтобы объяснить Вам, кто такой лейтенант Джозеф Кроуз, которому следует передать посылку, нарисовала для Вас мой портрет. К тому же, Вы, несомненно, следили за мной, Смит.

– Ну да, ну да. Всё действительно просто, – с грустью согласился коммивояжер, глядя в окно, за которым быстро сгущались липкие, как дёготь тропические сумерки.

Шустрый китаец половой, принёс от старого Ли ещё две порции «Джонни Уокера» со льдом и забрал пустые стаканы, унося их на своём подносе, ловко лавируя между столами.

– В Марселе я не нашёл ничего лучше, как наняться матросом на торговый корабль, отплывавший в Сиам. Париж для меня был навсегда потерян, как первая любовь. Думаю, Вы меня понимаете, мистер Кроуз. Я, кстати, там больше никогда не бывал и не хочу… Потом я вёл бухгалтерские дела одного рисового плантатора, ещё я занимался контрабандой индийских алмазов и чуть не погиб. Ходил с японской китобойной флотилией. И даже умудрился 2 года прожить в Непале послушником одного странного монастыря. Да, я ещё забыл про должность шпрехшталмейстера в сиднейском цирке и… Вы думаете, для чего я это всё Вам рассказываю? – снова спохватился Лемюэль Смит.

– Думаю, – предположил полицейский, принимаясь за второй стакан, – Вам хочется плавно подвести меня к тому, как вы стали коммивояжером. Кстати, что вы носите в своём саквояже?

– А у Вас острое чувство юмора, мистер Кроуз! – немного осоловело улыбнулся Смит. – Там всё, что нужно человеку, у которого нет ни прошлого, ни будущего, а одно лишь только настоящее.

(«Начал пьянеть?»)

– И всё-таки, почему Вы следили за мной? – настаивал инспектор.

– Эх, мистер Кроуз, мистер Кроуз, я следил не за Вами, я выслеживал Ся Бо.

– Вы знали о существовании Самоучителя и хотели выкрасть его?

Смит брезгливо поморщился.

– То, что я передал Вам сегодня в кантонской опере, не является Самоучителем Игры, это всего лишь какие– то личные записки и комментарии Ся Бо. Они, должно быть, не лишены смысла и представляют для Вас, как я понял, определённую практическую ценность. Только, повторяю ещё раз: это – не Самоучитель Игры, – коммивояжер цокнул языком и развёл в стороны свои длинные худые руки, мол, хотите, верьте, хотите нет.

«Вот так, так! – подумал Джозеф Кроуз. – Теперь понятно, почему Лемюэль Смит вернул мне рукопись, он искал у Ляо что-то совсем другое».

– Я, право, не совсем понимаю, что Вы имеете в виду, – инспектор был явно обескуражен, хоть и старался это скрыть. – Дело об исчезновении Ся Бо поручено вести мне, и я должен знать…

– Вы, уважаемый мистер Кроуз, не то, что не совсем понимаете, Вы совсем не понимаете, что я имею в виду, – выговорил коммивояжёр уже изрядно заплетающимся языком.

Инициатива диалога явно ускользала от следователя.

– Попросите у китайца ещё виски, пожалуйста, – Смиту не терпелось снова выпить.

«Эк, его развезло, но оно, может, и к лучшему». Кроуз щёлкнул пальцами, и к ним опять заспешил половой.

– Сначала Вы подумали, что я убийца. Потом Вы подумали, что я вор, пытающийся похитить рукопись Самоучитель в корыстных целях. Но ведь это Вы, Вы, мистер Кроуз под предлогом служебного расследования хотели воспользоваться чужой собственностью! – Смит начал говорить слишком громко, так, что его могли услышать другие. – А я лишь хотел восстановить справедливость и вернуть украденное!

Лейтенанту пришлось собрать всё своё хладнокровие, чтобы окончательно не проиграть начатое дело. А заодно нужно было урезонить разошедшегося коммивояжера.

– Во-первых, перестаньте орать, – зловеще прошипел он, ухватив собеседника за провисший рукав. – А, во-вторых, с Вас, милейший, никто ещё не снимал подозрения в убийстве переводчицы, – полицейский отпустил рукав коммивояжера и оправил свой сюртук. – Всё, что Вы сейчас рассказываете очень прелюбопытно, только, возможно, всё это – лишь хитроумная попытка замести следы. И помните, что окончательные выводы следствия предстоит сделать именно мне. Так-то.

– И, тем не менее, я говорю правду, – угрюмо отозвался коммивояжер. – Это Ся Бо похитил настоящий Самоучитель Игры из монастыря Тяо Бон, а я лишь разыскивал его, чтобы вернуть то, что принадлежало многим поколениям монашествующих игроков, обратно.

– Но Ся Бо, насколько мне известно, ни от кого не скрывался, – повторил Кроуз слова своего отца, – устраивал прямо здесь в «Усталом Драконе» свои аттракционы и ещё во многих местах. Его в Гонконге каждая собака знала.

– Это для Вас он был местным чудом, а я искал его 7 лет по всей Индии и юго-восточной Азии. Хорошо, что он вообще не удрал в Америку или в Канаду. К тому же, этим именем он прозвался уже здесь, в Гонконге. Мне этот человек был известен, как Патриарх Тлаху.

– Патриарх Тлаху? – с сомнением переспросил Кроуз. – У него, кажется, был паспорт Британского подданного на имя гражданина Ли Хун Вэя. («Нужно будет проверить, однако, где он его получил и при каких обстоятельствах»).

– Вот видите, инспектор – «кажется». Этот проныра мог доказать, что он российский Цесаревич. Однако, кто он на самом деле, не знает никто, уж поверьте.

– Но в своей рукописи Ся Бо довольно подробно пишет о пребывании в молодые годы в Шанхае. Скажете, тоже «липа»? – Кроуз уже и сам не знал, что думать и чему верить.

– Не знаю, про это ничего сказать не могу. Я встретился с ним в монастыре Тяо Бон и знал его под именем Патриарха Тлаху, – упрямо повторил Лемюэль Смит.

– Но как же тогда Вы вообще нашли его?

– В том-то и дело, что я не нашёл его, не успел. Мне на глаза случайно попалась заметка из газеты «Сны Британского Льва» от 24 июня сего года, в которой писалось о его загадочном исчезновении.

– И Вы сразу поняли, что в заметке писалось про него? – рассмеялся Кроуз, почёсывая свой коротко стриженый затылок.

– Конечно, это был он! И, между прочим, я оказался прав, – совершенно серьёзно отреагировал на снисходительный тон инспектора Смит. – Да, я не застал его в Гонконге, должно быть, он первым узнал о моём присутствии здесь и решил дать дёру. Но я видел записи, сделанные его рукой. Говорю Вам, это не кто иной, как Патриарх Тлаху!

«Дурацкая мистика какая-то» – подумал испектор.

– Так как же Вам всё-таки удалось заполучить его рукопись? Я-то думал, что о ней кроме меня и переводчицы никто не знает.

На лице Лемюэля Смита блеснула плутоватая гордая улыбка.

– Прочитав заметку, я тут же кинулся на пожарище в квартал Устриц. Сами понимаете, отыскать жилище Ся Бо среди выгоревших домов не представляло никакой трудности. Все не в меру распускали языки, только успевай внимательно слушать.

Полицейский кивнул, раскуривая сигару.

– Мои действия объяснялись весьма просто: если Ся Бо погиб, то Самоучитель Игры должен быть спрятан в каком-нибудь тайнике в его жилище. И я должен был попытаться его там найти.

– Да, но если мне не изменяет память газета «Сны Британского Льва» сообщала, что Ся Бо не был найден среди мёртвых. Там прямо писалось о его исчезновении, – полицейский пыхнул облаком сигарного дыма в бумажный фонарик, висевший над столом.

– Это так, мистер Кроуз. Но пожар, сами знаете, дело такое. Разобраться поначалу трудно. Потом газетчики могли что-то напутать, – он нервно всплеснул руками, – и что мне оставалось делать? Я десять лет гонялся за этим человеком и вот, когда я почти настиг его… Я пытался ухватиться за любую возможность.

– Это мне понятно. Продолжайте.

– Прибыв на место, я сразу понял, что меня опередили. Заглянув в выгоревший дом, я увидел там Вас и ещё одного полицейского.

– Сержант Гарри Хаттон. Со мной был сержант Гарри Хаттон, – пояснил Кроуз.

– Да, и вы, как это у вас там говорится, производили осмотр помещения. Оцепления ещё не успели выставить, поэтому вокруг выгоревших домов сновало много зевак, некоторые из них откровенно рассчитывали в случае удачи поживиться тем, что возможно уцелело при пожаре. Я же, перейдя на противоположную сторону улицы, с которой хорошо просматривался второй этаж, не отрывал взгляда от комнаты Ся Бо.

– И Вы увидели, как я нашёл рукопись? – с откровенным недоверием спросил инспектор.

– Нет, конечно же, нет. Но когда Вы с сержантом Хаттоном закончили необходимые дела и отбыли, я пробрался в выгоревшее помещение после вас и обнаружил там пустой огнеупорный тайник. Сами посудите, мистер Кроуз, что я должен был подумать?

– То, что если Самоучитель Игры сохранился, и Ся Бо не успел по каким-то причинам захватить его с собой, он должен быть у меня. – резюмировал инспектор, пожёвывая свою сигару.

– Вот видите, Вы верно меня поняли. И заметьте, я опять оказался прав! Довольный собой коммивояжёр развернулся к столу чуть боком и наконец-то опустил свой саквояж на пол. («Ну вот, наконец, и расслабился…»).

– Если и в самом деле окажется, что вы не убивали переводчицу, я похлопочу, чтобы Вас приняли на службу в полицию, сразу на должность инспектора.

– Ха-ха-ха. Опять Ваши шуточки, мистер Кроуз, – коммивояжер ослабил ворот.

– Ну, хорошо, допустим. А как Вы вышли на девчонку?

– Тем же самым дедуктивным методом! – снова не без гордости за себя объявил он. – Настоящий Самоучитель ей всё равно вряд ли бы удалось перевести, но на Вашем месте, имея дело с любопытной китайской рукописью, сулящей многие выгоды, я бы поступил точно так же.

– Но она – не единственная переводчица с китайского в управлении Британской Колониальной полиции, – заметил инспектор.

– Да, мистер Кроуз, да, – махнул указательным пальцем Смит пред своим, приобретшим выразительную мимическую подвижность лицом, – только две другие – англичанки. Ну какой же идиот станет обращаться с таким деликатным поручением к англичанкам! – коммивояжёр громко захохотал.

– Я хочу, чтобы Вы понимали, мистер Смит, что всё, что Вы дальше расскажете о контактах с переводчицей Ляо Вэнь Лянь, может свидетельствовать, как в Вашу пользу, так и напротив, – инспектор сказал это больше для того, чтобы успокоить разгорячённого Смита.

– Я Вас понял, мистер Кроуз, – засопел носом коммивояжер. – Контакты… Контакт был только один, вчера вечером. Я предварительно выследил, где именно она живёт и положился на удачу. Только сначала мне пришлось угостить садовника той старой леди, у которой она снимала комнату. Я убедил его, что имею виды на Ляо, и она вроде бы не против, но нас волнует хозяйка дома, известная своими строгими нравами. Тогда благодарный садовник поспешил меня успокоить и поддержать в моём предприятии. Он рассказал, что леди принимает в качестве снотворного опиумные капли, и это даёт ему возможность самому вволю резвиться по ночам с домработницей Луизой.

(«Вот тебе, и ни одна мышь не проскочит! Старая кошёлка»).

– Девушка вполне могла оставлять рукопись в рабочем кабинете, – продолжал коммивояжер, – и тогда, сами понимаете, мне никак не светило до неё добраться. Как видите, я снова хватался за единственную призрачную возможность. Садовник в назначенный час открыл мне ворота и указал на лестницу, ведущую в мансарду, где жила Ляо. Я поднялся по скрипучим ступеням, но старая леди, видимо, и вправду дрыхла как сурок, наглотавшись своих чудесных капель.

Через оконце комнаты Ляо во внутренний двор проливался тусклый желтоватый свет. Девушка ещё не спала. А то, что она даже на ночь не запирает дверей, я узнал от того же садовника. Охальник как-то сам попытался пробраться к ней, но получил по такому месту, что три дня был вынужден что-то невнятное потом объяснять Луизе, – Смита и теперь, когда он обо всём рассказывал инспектору вновь позабавила эта интимная подробность. – Больше всего я опасался, что она примет меня за насильника, пробравшегося в дом. Поэтому я тихо постучал в её дверь. Мне никто не ответил. Тогда я постучал во второй раз, а потом, не дождавшись ответа и во второй раз, я без приглашения вошёл. Сердце моё бешено колотилось, возможно, я был у самой цели.

– И что Вы увидели?

– Девушка стояла посреди комнаты и держала двумя руками перед собой какой-то странный кривой нож. Она была готова ко всему, это читалось в её взгляде. Тогда я сказал: «Ляо, Вам не нужно бояться меня. Я не опасен. Меня послал Ся Бо, он хочет вернуть то, что принадлежит ему по праву».

– И она Вам поверила? – Кроуз недоверчиво глянул на свою потухшую сигару.

– Не сразу. Но на моей стороне было то, что я кое-что знал о настоящем Самоучителе Игры и о Патриархе Тлаху. Выслушав меня, она, немного поколебавшись, всё-таки отдала мне рукопись Ся Бо, произнеся при этом странную фразу: «Когда лиса попадает в капкан, ей всё равно, в какую сторону бежать».

Инспектор на несколько секунд задумался, осмысливая последние слова Ляо.

– Но Вы же поняли, что это не настоящий Самоучитель, не так ли?

– Разумеется. Только что же мне было делать? Вернуть его тут же девушке обратно, сказав, что Ся Бо эта рукопись уже не нужна? Если бы я тогда придал серьёзное значение её словам, если бы знал, чем всё обернётся, то я бы непременно так и поступил, хоть и выглядел бы чрезвычайно глупо, – коммивояжёр стал терзать свои редкие длинные волосы. – А ещё она дала мне ключ и попросила запереть дверь снаружи.

– И Вам это не показалось странным?

– Конечно, показалось! Но я был так разочарован тем, что у неё не оказалось того, что я искал все эти долгие годы… И я, почти в беспамятстве, сделал то, что она просила.

– И её ключ до сих пор у Вас?

– Да, он в моём саквояже, – Лемюэль Смит потянулся вниз, но Кроуз остановил его, сказав, что возьмёт ключ у него позже.

– Ну, а что же, в таком случае, было в настоящем Самоучителе Игры?

– Этого я не знаю, – снова выпрямившись на стуле, твёрдо выговорил коммивояжер. – Я был лишь послушником в монастыре Тяо Бон, в монастыре истинных ценителей Игры. – Говоря про истинных ценителей Игры, он в знак особого уважения высоко вскинул голову.

– Но Вы сказали, что Ся Бо, то есть Тлаху, был Патриархом?

– Поймите, Кроуз, Игра – это высокое, запредельное и даже смертельно опасное искусство. Это искусство избранных, посвящённых. Когда я говорю «Игра», то не имею в виду ни одну из конкретных игр, известных человечеству. И в то же время, Игра охватывает все когда-либо существовавшие, существующие и ещё не придуманные, а только будущие существовать в мире игры. Вы понимаете меня?

– Честно говоря, с трудом, – признался Кроуз.

– Так вот, поначалу, Тлаху был обычным монахом, но ему каким-то образом удалось придумать некую игру, в которую он вовлёк решительно всех в монастыре, и в результате из этой игры он вышел абсолютным победителем. Это, знаете, как если бы всех великих математиков мира развратили какой-нибудь особенно удачной и привлекательной разновидностью бриджа. И вот теперь, увлекшись этой новой придумкой, они бы, все как один, забросили свои математические построения и только играли бы в карты дни и ночи напролёт. Примерно так и случилось. Именно победа в такой «карточной игре» позволила стать Тлаху Патриархом обители Тяо Бон.

А Самоучитель… Самоучитель – это коллективный труд многих поколений. Он писался на протяжении нескольких сотен лет, и каждый Патриарх вписывал в него что-то новое, некие свои откровения об Игре, снисходившие на него после долгих уединённых размышлений. Но Тлаху решил присвоить себе этот труд и вынести его из монастыря. Какую цель он преследовал, я не знаю. Для простых смертных Самоучитель Игры бесполезен, почти как учебник геометрии для муравьёв. Но, может быть, он решил всё-таки попытаться сделать из Самоучителя что-то более понятное и практически значимое? – пожал плечами Лемюэль Смит, – иначе, зачем, ему понадобилось выносить Самоучитель в мир? Возможно, он решил разбить единое незамутнённое, как воды горного озера, зеркало Игры на множество мелких осколков, в каждом из которых отражается путь выигрыша, приложимый к одной из существующих человеческих игр. С точки зрения любого монаха – это, конечно же, непоправимая глупость и великое кощунство, – он немного помолчал. – В общем, что сделано, то сделано. Моя задача не судить Патриарха Тлаху, а вернуть Самоучитель Игры в монастырь Тяо Бон, если, конечно, он ещё существует в целости и сохранности.

Коммивояжер многозначительно умолк.

– Вам кто-то поручил эту миссию? – Кроуз спросил без всякого намёка на иронию.

– Я вызвался сделать это сам, но, естественно, получил благословение от Наместника.

– Да, и ещё один вопрос: а что за игру придумал Патриарх Тлаху в монастыре Тяо Бон?

– Она называется «Дьявольская радуга», – зло, уставившись в опустевший стакан, сквозь зубы процедил послушник.

Джозеф Кроуз заметил как старый, толстопузый Ли из-за прилавка посылал кому-то глазами энергичные знаки. Полицейский догадался, что хозяин «Усталого Дракона» кого-то предупреждал о его присутствии.

Глава седьмая. Гонконгский карнавал

1

– Сначала мой новый сотрудник по прибытии сутки шляется неизвестно где, а потом на второй день ещё и опаздывает на работу!

Бульдог Билл, взгромоздив свои лакированные штиблеты на стол, с нескрываемым интересом рассматривал Ричарда, как рассматривал бы блоху неизвестно как заскочившую в его редкие, седые, отливающие пегой желтизной волосы. Прежде, чем раздавить блоху ногтем, нужно было сначала как следует надивиться этой необыкновенной тварью. При этом кончики пальцев его рук выбивали неровную чечётку. Мистер Пикфорд походил на католического падре, в нетерпении ожидающего откровенной исповеди молодой и особенно соблазнительной прихожанки.

Ричард возбуждённый, с болезненным блеском в глазах, после бессонной ночи похищения, пытался сосредоточиться на лице шефа.

– У меня, кажется, наклёвывается сенсационный материал! – он даже сделал шаг вперёд, навстречу боссу.

– Да, об обезьянах, нападающих на мороженщиц! – съязвил Бульдог Билл.

(«Откуда он, чёрт возьми, знает?! Неужели Мэри-Энн выложила ему всё в таких подробностях?! Вот маленькая дрянь!»).

– Нет, это касается тайных обществ Гонконга.

Реакция шефа показалась ему странной. Бульдог Билл отвёл от него взгляд куда-то в сторону и стал языком изнутри вылизывать свою правую щёку.

– Конкретно я имею в виду масонскую ложу, точнее то, во что она превратилась…

– Послушай, Ричард, – шеф спрятал ноги под стол, – присядь-ка, – он указал корреспонденту на стул напротив.

Ричард, пошатываясь, проследовал к стулу и неловко плюхнулся на мягкое, ватное седалище.

– Ты в Гонконге человек новый, можно сказать, гость, – Пикфорд пытался тщательно подбирать слова. – Многого ты здесь не знаешь, а понимаешь и того меньше. Но ты, каким-то непостижимым для меня образом, всего лишь за двое суток, не прилагая к тому никаких усилий, умудряешься просовывать свой нос туда, куда люди, повыше и попочтеннее тебя стремятся попасть годами! Нет, для репортёра – это ценнейшее качество! – мистер Пикфорд взмахнул руками над головой.

«Старый Бульдог Билл расщедрился на похвалу! Неужто, всё и в самом деле так плохо?»

– Но, поверь мне, сынок, – он минорно улыбнулся, – тебя затягивает в адскую мясорубку. Скоро нас всех затянет в общую гигантскую мясорубку, – с печальной усмешкой добавил он, – но это вовсе не означает, что нужно стараться попасть туда первым.

– Да я никуда не лезу, мистер Пикфорд, – пожаловался Ричард, – всё происходит как-то само собой!

– И слышать об этом больше ничего не хочу! – бульдог Билл замахал руками, как будто отгонял от себя кусачих пчёл. – Ты изучил досье, которое тебе вчера дала Мэри-Энн?

– Да, конечно, – снова озадаченный странным поведением шефа подтвердил Ричард.

– Я переговорил с американским консулом, он прихватит тебя на субботний приём в японское торговое представительство. Ходи, смотри, слушай, много не пей и не болтай. Для начала, он познакомит тебя, с кем надо, дальше освоишься, будешь действовать по обстановке.

– Но что я должен делать?

Бульдог Билл нахмурил брови и приложился грудью к столу.

– Поработать на дядю Сэма, сынок. Нас будет интересовать всё, что касается возможных перспектив торговой блокады Гонконга японским военным флотом, – всё это Пикфорд произнёс, как чревовещатель, почти не размыкая губ. – Усёк?

(«Поздравляю, мистер Воскобойникофф, теперь ты ещё, ко всему прочему, военный разведчик», – равнодушно отстучал телетайп в голове Ричарда).

– Есть, сэр! – корреспондент отдал честь шефу на американский манер взлётом правой руки от виска.

– Не паясничай, – скривился Бульдог Билл. – Иди лучше прими душ и выспись, как следует – смотреть страшно. А завтра ровно в 6 вечера у меня, трезвый и с иголочки, консул заедет в Агентство, и только потому, что я его об этом попросил. Тебе всё ясно? – Пикфорд, как заправский психиатр пощёлкал пальцами перед лицом своего нерадивого сотрудника. – Суббота завтра! Не вчера и не через двое суток, а завтра! Иди!

Выходя из кабинета шефа, Ричард чуть не столкнулся с Мэри-Энн.

Девушка, смущённо улыбнулась, опустила свои утренне-серые глаза и поздоровалась. Американец вполоборота зло и быстро оглядел её с ног до головы, и, ничего не ответив, поспешил на выход. Джек Доннован, ставший свидетелем этой сцены, из своего угла нагло и раскатисто расхохотался в спину уходящему Ричарду. А потом с удовольствием выдул очередной пузырь из своей вечной жевательной резинки и с наслаждением его лопнул.

«То опаздываешь, то иди, выспись», – с досадой думал репортёр, выходя на шумную улицу с вечно спешащими куда-то курьерами, клерками и торговцами, разносящими горячий чай на своих прямолинейных коромыслах. Да, выспаться и впрямь сейчас не мешало. Ричард уже хотел направиться прямо в гостиницу, но почувствовал нервный голод и решил предварительно заскочить в «Усталый Дракон», что-нибудь перекусить. Благо, что было по пути.

– А, господин корреспондент! Рады Вас снова видеть у нас! – на чистейшем русском поприветствовал его Сянь Пин, едва Ричард забренчал деревянными висюльками при входе в зал.

«Наверное, в прошлый раз я спьяну выболтал ему, чем намерен заниматься в Гонконге, – догадался репортёр. – А там, кто его знает…» – Он снова с негодованием вспомнил о безобразном «доносе» Мэри-Энн.

– Только учтите, – предупредил Сянь Пин, – если рассчитываете на бесплатный виски. С тем, кто посещает наше заведение во второй раз, мы уже играем в игру «Кто первый скажет двести».

Хитрый уйгур-«оппортунист» беззвучно затрясся.

– Нет, нет дружище, – поспешил заверить бармена Ричард, – мне бы чего-нибудь перекусить. С утра во рту маковой росинки не было, – блеснул он перед стариком, вспомнившимся русским фразеологическим оборотом.

Сянь Пин одобрительно и понимающе закивал. Похоже, ему нравилось здесь, в азиатских тропиках, слышать русскую речь.

Из изумрудного коридора, будто услышав Ричарда, вынырнула плавная и грациозная Ци Си.

Корреспондент заказал яичницу из перепелиных яиц и рубленый бифштекс. Хотел спросить ещё кофе, но передумал, решив выпить сельтерской воды.

В зале помимо него находились ещё только двое китайцев, которые курили и читали одну на двоих газету, периодически тыча в неё пальцами и что-то объясняя друг другу. Ци Си была с ним предельно церемонна и подчёркнуто холодна.

Ричард взглянул на бармена. Тот весело подмигнул в ответ, указав кивком головы на девушку. Мол, ничего, ничего, подуется и перестанет. Корреспондент картинно вздохнул и заговорил с китаянкой.

– А что, мистер Кроуз не появляется в заведении в первой половине дня?

– Мистер ещё чего-нибудь желает? – вместо ответа спросила она и в её раскосых глазах сверкнула холодная разящая сталь её далёких предков.

– Мистер желает сыграть в шахматы, – не придумав ничего лучшего, наобум ляпнул Ричард.

– Это невозможно, я выполняю свою работу, – так же холодно ответила Ци Си.

Репортёр снова взглянул на Сянь Пина, тот сжал кулак и всем своим видом рекомендовал не сдаваться.

– Но сейчас почти нет посетителей, – Ричард обвёл рукой зал, точно Ци Си сама этого не знала.

– Простите, но это совершенно невозможно. Я не могу присаживаться к клиентам за стол.

Ричард уловил, что всё же что-то в ней дрогнуло. Она потупила глаза.

– А зачем присаживаться? – нашёлся он. – Представьте, что вы даёте сеанс одновременной игры одному единственному сопернику.

Теперь Ци Си посмотрела на Сянь Пина. Тот не замедлил и выказал своё полное согласие с Ричардом. Дескать, садиться нельзя, а играть можно. Клиент всегда прав!

– Ну, хорошо, – с каким-то внутренним облегчением согласилась она, – только сеансёр всегда играет белыми, – напомнила официантка.

– Не беспокойтесь. Я знаю правила, – обрадовался корреспондент.

Всё-таки ему удалось смягчить сердце девушки.

Сянь Пин проворно достал из-под барной стойки шахматную доску и передал её Ричарду. Но только тот начал расставлять фигуры, как в заведение ввалились четверо шумно переговаривающихся между собой молодых человека внешности начинающих банковских клерков. Они размахивали руками, таращили глаза во все стороны. Клерки явно были в заведении в первый раз. «Какого чёрта сюда занесло этих «пингвинов»?» – с раздражением подумал Ричард. Но Ци Си успокоила его, прикрыв на секунду глаза («ты расставляй, расставляй, всё остаётся в силе…»).

Когда все фигуры стояли на своих местах, в «Усталом Драконе» стало ещё на два посетителя больше. На ланч заглянул толстый вальяжный индус и его тощий суетливый товарищ, оба, как полагается, в белоснежных чалмах.

Сянь Пин поставил перед собой табличку, предлагающую сыграть в игру, кто первый скажет «сто». Но на неё никто из присутствующих не обратил внимания.

Ричард уже было заскучал, но вынырнувшая как всегда неожиданно из-за его спины Ци Си шепнула в его сторону: «е2 – е4». И тут же направилась к столику молодых клерков, принимать заказ.

Корреспондент передвинул на две клетки вперёд белую пешку, и решил, что будет играть «Сицилианскую защиту». Его чёрная пешка выскочила в ответ на поле с5.

Оставшись наедине с собой, он глубоко задумался, в его душу чёрной тенью снова стала заползать минувшая тревожная ночь.

Регламент Игры, в духе напускной масонской таинственности, оказался на деле множеством папирусных свитков, исписанных красными чернилами при помощи очинённого гусиного пера. Всю эту охапку Клеопатра радостно вывалила перед ним на стол. Ричарда охватила тоска. Перечитать всю эту «ересь», накопившуюся за много лет за раз было просто невозможно. Но и выносить эти свитки из здания, в этом не было никаких сомнений, она бы ему не позволила. «Может, всё-таки послать её куда подальше?» – ещё раз подумал он. Но во взгляде женщины Ричард прочёл странное сочетание решимости на любые, самые безрассудные поступки, причудливо смешавшуюся с неподдельно искренней и беззащитной мольбой о помощи. Нужно было каким-то образом сужать область поиска.

Первое, что ему бросилось в глаза, было то, что Клеопатра, умышленно или просто за отсутствием времени, не совсем точно передала ему суть некоторых принципиальных моментов Регламента.

(Белый конь Ци Си как и полагается, ушёл на f3. Ричард ответил: e7 – e6).

Она сказала, что «чёрным» становится игрок, которому 7 раз подряд выпадает красный купон. То есть, будто бы всё сводилось только к воле случая. Ты приходишь в воскресный день на это «адское сборище» и неумолимо бесчувственный железный автомат выдаёт тебе низшее, «красное» достоинство. И так должно произойти семь раз подряд. Случай почти невероятный. Ричард прикинул: один на 7 в седьмой степени!

– Сянь Пин, а сколько будет семь в седьмой степени?

– 823543 – почти не задумываясь, ответил бармен, с усердием протирая бокалы. Только глянул в потолок.

«Да, это всё равно, что джек-пот сорвать в национальной лотерее», – прикинул Ричард.

Однако, внимательное чтение поправки, касающейся «чёрной пустышки» навело его на мысль, что это не совсем так. Клеопатра говорила, что красный купон должен 7 раз подряд «выпасть». Но в поправке употреблялось слово «остаться». А именно, для того, чтобы превратиться в «чёрного», на руках у игрока в конце каждого «Судного дня» должен был именно оставаться красный купон. При этом, имея красный купон и просто избегая поединков сделаться «чёрным» было невозможно, так как Регламент предписывал не менее 7 поединков в течение 7 недель.

Ситуация получалась неоднозначной. С одной стороны, обладатель красного купона, выданного по случаю автоматом, должен был провести хотя бы один поединок в неделю, и тогда ему выдавался следующий купон, который мог уже совсем не быть красным, что, казалось бы, делало появление «чёрной пустышки» не менее невероятным событием, чем при простом случайном выпадении. Но, с другой стороны, между «оставаться» и «выпадать» существовала очевидная смысловая разница. Ричард определённо это чувствовал, как и то, что этой разницей можно каким-то образом воспользоваться. И только когда рассветные лучи восходящего приплюснутого гонконгского солнца стали пробиваться сквозь щель между тяжёлых синих портьер, освещая груду изломанных окурков в хрустальной пепельнице, к нему наконец пришло внезапное, но очень простое решение.

(Ци Си сходила d2-d4, Ричард взял её пешку на d4 своей пешкой c5).

Всё дело в штрафном понижении цветового достоинства! Умышленно отказываясь от поединков, можно было с лёгкостью каждый раз понижать своё цветовое достоинство до низшей «красной» степени. Однако, само по себе, это ещё ничего не давало. Для того, чтобы через семь недель стать «чёрной пустышкой», нужно было непременно провести, как минимум, 7 поединков. Каким-то образом нужно было их организовывать. Как это в точности сделать Ричард не знал, но, тем не менее, он почувствовал, что принципиальная и притом единственно возможная лазейка была найдена. Об этом он и сообщил Клеопатре, вызвав её специальным звонком из спальни.

Выслушав суть стратегической находки, она сначала долго и пристально смотрела на Ричарда, как будто гипнотизировала его. И ему даже в какой-то момент показалось, что зрачки её прекрасных миндалевидных глаз стали снова вертикальными, как у ядовитой змеи. А потом неожиданно весело и просто произнесла, будто стряхнув с себя пелену магнетизма: «Чёрт возьми! Никто никогда не удосуживается внимательно прочитать правила». На что корреспондент возразил, высказав ей предположение, что, скорее всего, не он один додумался до этого, в сущности, несложного решения. Другое дело, что, возможно, никому не приходилось всерьёз заподозрить своего господина в статусе «белого» игрока.

«Да, среди играющих много весьма респектабельных адвокатов», – в задумчивости согласилась она.

– А кроме того, в Регламенте есть пункт, пользуясь которым, Белый Господин может весьма удачно скрывать свой статус.

Клеопатра немало удивилась и вопросительно вскинула брови.

– Ну, как же, как же, – поспешил объяснить Ричард, – он может время от времени отпускать на волю часть своих «рабов», просто отказываясь от поединка с ними, в случае вызова с их стороны. При этом, как известно, его высший «белый» статус сохраняется неизменным. Отпущенный же таким образом на волю раб, просто подумает, что его господину на этой неделе выпал купон не самой высокой масти и тот, чтобы не рисковать просто согласился на понижение цветового достоинства. Ведь, отказавшийся от поединка игрок, как известно, не считается проигравшим в данном поединке и поэтому он не становится «рабом».

– Да, Вы гений Ричард! Я же говорю, само Провидение послало мне Вас! – восхитилась Клеопатра.

Но тут же снова погасла, озаботившись новым сомнением.

– А зачем «белому» скрывать свой статус?

– Если община игроков всерьёз заподозрит в ком-то «белого», она тут же станет готовить к бою с ним специального «чёрного рыцаря», тем самым способом, о котором я Вам только что рассказал, чтобы не сделаться его вечными рабами.

– Да, всё верно, – немного поразмыслив, опять согласилась она.

Ричарда слегка удивило то, что его последние слова, которые должны были, скорее, порадовать женщину, привели её в некоторое рассеянное замешательство.

Напоследок, Клеопатра предложила корреспонденту «Бьюик», чтобы отвести его, куда пожелает. Но он от этого предложения с саркастической вежливостью отказался, напомнив, однако, что ему ещё не возвратили его папку с нужными бумагами. Папку, к его облегчению, тут же вернули без всяких вопросов и подозрений.

Ричард и не заметил, что, пока он предавался воспоминаниям прошедшей ночи, «Усталый дракон» почти опустел. Ушли молодые клерки, толстый и тонкий индусы, остались только те двое китайцев, которые продолжали читать одну на двоих газету, по-прежнему что-то растолковывая друг другу на кантонском наречии. Ци Си стояла перед ним и лукаво улыбалась. В её чёрных смоляных волосах, собранных в традиционный китайский «узелок» виднелись две деревянные спицы.

– Устроим блиц, пока никого нет? – предложила китаянка.

– Попробуем, – живо отозвался Ричард.

Всё шло стандартно до 18 хода, фигуры и пешки носились по шахматной доске со скоростью ползающих по столикам бодрых утренних мух. Но на 18 ходу Ци Си неожиданно предложила жертву чернопольного слона за две пешки на клетке h6. Ричард немного подумал, и, как джентльмен, согласился, хотя и не предвидел для себя из принятия этой жертвы ничего хорошего. После чего последовал шах ферзём. Дальше его защитные редуты рассыпались буквально на глазах. Уже на 29-ом ходу всё было закончено.

Сянь Пин, из-за барной стойки наблюдавший за ходом партии, только беззвучно посмеивался в кулачок. Ци Си играла невозмутимо, как будто знала все ходы наперёд, точно вонзала в доску деревянные спицы из замысловатого убранства своих волос. А Ричард, скатываясь в шахматную пропасть, гадал, сочиняет ли она сейчас, играя с ним, лирические стихи, как о том рассказывал мистер Кроуз? Но по мраморно-спокойному выражению лица девушки понять было решительно ничего невозможно. Получение мата принесло корреспонденту небывалое облегчение, почти как от окончания физического соития.

Поздравив Ци Си с красивой победой и попрощавшись с мелко прыскающим Сянь Пином он поплёлся к себе в номер, спать. Ричард явственно ощутил, что теперь свой сон он не смог бы отсрочить даже на час. С той же решительностью, с какой его молодой организм требовал своих прав на перенапряжение сил, теперь он требовал их на срочный, немедленный отдых…

2

– Знакомьтесь, мистер Токура-сан, торговый представитель Японии в Гонконге. – Американский консул, невысокий благообразный старикашка, немного похожий на увядающего Вольтера, запечатлённого в одном из бюстов работы Гудона, слегка подтолкнул Ричарда в плечо по направлению к грузному лоснящемуся японцу в пенсне и с тростью.

– Ричард Воскобойникофф, – корреспондент протянул руку.

(Бульдог Билл настоятельно советовал ему не представляться репортёром Агентства, а просто называть своё имя и делать многозначительное лицо).

– О, я слышал мистер Воскобойникофф – большой либерал, – насмешливо поприветствовал его японец, кивая своей, по-военному коротко стриженой головой на жирной шее.

«Ну, началось!» – с досадой подумал Ричард.

– В тех кругах, которые я представляю, либерализм вовсе никакая не экзотика, а политическая норма, – он, как полагалось, сделал многозначительное лицо, – к тому же, я думаю, уважаемый Токура-сан согласится с тем, что политический либерализм – это наилучшее, а возможно и единственное условие для свободной взаимовыгодной торговли, которой в иных условиях всегда грозит некая опасность.

Японец снова закивал головой, только теперь уже совсем серьёзно, без насмешки. «Сработало!» – похвалил себя Ричард.

Третьим по счёту знакомств шёл тот самый Изаму Такагоси, официально второй консул Японии в Британском Гонконге, а неофициально, согласно досье Бульдога Билла, офицер японской военно-морской разведки. Такагоси встретившись взглядом с корреспондентом, напрягся, как будто припоминая, где он мог видеть стоящего перед ним человека, и заодно соображая, стоит ли его немедленно убить. Но видимо, не найдя ничего определённого в своей памяти благодушно рассмеялся, как будто был он не дипломатом или разведчиком, а простым торговцем на рыбном рынке. «Вот сволочь!» – думал Ричард, вежливо улыбаясь и пожимая крепкую почти квадратную ладонь Такагоси.

Американский консул хотел было уже предоставить корреспонденту осваиваться в обществе самостоятельно, но пару секунд поразмыслив, решил всё-таки немного подождать и представить его ещё кому-то. Он, как выпь на болоте, высматривающая лягушек, выискивал глазами нужного человека среди присутствующих, но не находил, чем, по всей видимости, был немало раздосадован. Ричард только отвернулся, чтобы раскурить предложенную ему проходящим мимо разносчиком напитков сигару, как тут же ощутил лёгкий толчок в бок. Это был костлявый кулачишка консула. Ричард тут же услышал его особенно приветливый голос и краем глаза заметил, что «Вольтер» заговорил, слегка распахивая руки для объятий: «Мистер Кроуз! Как я рад!».

Корреспондент с силой сжал зубами сигару и сглотнул горьковатую табачную слюну. Когда он повернулся, то увидел перед собой дежурно улыбающегося консулу Джозефа Кроуза, стоящего под ручку с Клеопатрой. Она, узнав Ричарда, неопределённо стрельнула глазами в пространство, но мгновенно взяла себя в руки и смотрела теперь на него с некоторой недоумённой холодностью.

– Живём в одном городе и так редко видимся, – продолжал ворковать консул, в то время как Кроуз весело наслаждался застывшим удивлением на лице репортёра. – Но, видит Бог, не я тому виной! Это Вы, мистер Кроуз, отчего-то по большей части избегаете нашего общества. Может быть, просто прячете от нас свою прелестную супругу, – с этими словами консул галантно поцеловал руку Клеопатре.

– Она сама кого угодно спрячет, – спокойно отпарировал Джозеф Кроуз, продолжая неотрывно и испытующе смотреть в лицо Ричарду.

Заметив его интерес к своему спутнику, консул поспешил представить репортёра супружеской чете, как молодого, но весьма перспективного американского дипломата (?), отчего корреспондент мгновенно вспотел по всему телу.

– Не сомневаюсь, – усмехнулся мистер Кроуз, пожимая мокрую ладонь своего молодого приятеля.

– Очень приятно, – светски улыбнулась миссис Кроуз своему ночному пленнику.

«Этот человек может в Гонконге всё! И очень осведомлён! Советую тебе найти возможность сблизиться с ним, хотя, предупреждаю, это будет совсем не просто и, более того, весьма опасно – цедил сквозь зубы консул, когда они отошли в сторонку. – Но я видел, что ты чем-то его заинтересовал. Используй этот шанс, – «Вольтер» с силой сжал локоть Ричарда. – Только не вздумай спутаться с его женой. Та ещё стерва! Она погубит тебя раньше, чем ревность Кроуза успеет свести с тобой счёты. И всегда помни, для чего ты здесь».

После этого консул преувеличенно громко рассмеялся, похлопал Ричарда по плечу и оставил стоять его с бокалом шампанского в руке в неуютном людном одиночестве.

«Значит, миссис Кроуз! Хорошенькое дельце» – корреспондент нервно промокнул салфеткой лоб. Это что же получалось! Едва, совершенно случайным образом, он оказался приятелем одного из самых таинственных и могущественных людей Гонконга, а теперь по прихоти его жёнушки – неотразимо притягательной стервы, он должен срочно переквалифицироваться в его недруги, хуже того – стать его врагом? Иначе… «Иначе, что? Что она мне сделает?». Ричард залпом допил шампанское. Рассказать обо всём мистеру Кроузу? И как это будет выглядеть? «Вы представляете, мистер Кроуз, прошлой ночью меня похитила Ваша жена с целью ниспровержения Вас с трона Белого Господина». Чушь какая-то… Может, она вообще всё выдумала и преследует какие-то свои, ведомые только ей цели, а никакой Игры вовсе не существует! Но Ричард тут же вспомнил как всполошился Бульдог Билл, едва только он заикнулся ему о сенсационном материале, касающемся местной масонской ложи. «Нет, выдумать она такое не могла…». Что бы ни хотелось ему думать теперь о миссис Кроуз, но Игра, похоже, и вправду была странной и зловещей реальностью Гонконга.

Пока Ричард размышлял о дурацкой неоднозначности своего нынешнего положения, бесцельно рассматривая картины в малолюдной извилистой галерее, к нему незаметно сзади как пума (она была в бежевом платье) подкралась Клеопатра.

– Муж сел играть в покер, – тихо сказала она, легко тронув его за руку, и оглядевшись по сторонам. – Я всё продумала.

Ричард тоже озабоченно завертел головой.

– Что всё?! Ставлю десять против одного, что мистер Кроуз уже осведомлён относительно моего вынужденного ночного визита к Вам!

– Не преувеличивайте. Он умный и могущественный человек. Но у меня тоже есть кое-какие собственные возможности, – Клеопатра явно укоряла его за малодушие.

– Нас могут увидеть здесь, – взмолился Ричард.

– Пойдут сплетни об очередной моей мелкой интрижке, не первой и не последней, только и всего, – ледяным тоном возразила она. – Неужели Вы думаете, что я не в курсе того, что здесь можно, а что нельзя? – Клеопатра говорила с вызовом, делая ударение на «Я».

– Ну, хорошо, говорите, только скорее, – корреспондент старался не смотреть ей в глаза.

Женщина презрительно фыркнула.

– У меня есть надёжные сообщники, которым я вполне доверяю, и они не один раз доказывали мне свою лояльность, – заговорила она, не смотря на всё своё показное бесстрашие действительно нервно и торопливо. – План очень прост. Сначала при помощи одного или двух поединков с моими сообщниками Вы понижаете своё цветовое достоинство до «красного». Они будут вызывать Вас сами. На втором этапе Вы вызываете на поединок меня и почти наверняка проигрываете. Если Вам сразу выпадает красный купон, то Вы, проиграв мне, быстро покидаете игровой зал, дабы не попасть в «рабство» к кому-нибудь ещё. Если у меня окажется «фиолетовый», я сама вызову Вас на поединок. На крайний случай, я привлеку ещё одного сообщника. Он всегда сможет, если что подстраховать Вас от непредвиденных вызовов со стороны других игроков, сказав, что ангажировал Вас раньше. В таком случае, наложенный вызов непрошенного гостя будет считаться ничтожным. Проиграв, в таком случае, этому сообщнику, Вы опять же быстро выходите из Игры и удаляетесь.

– Всё?

– Нет, не всё, – в голосе Клеопатры послышалось раздражение. – Мой человек завтра с утра завезёт Вам карнавальный костюм.

– Что, простите? – Ричард не поверил своим ушам.

– Чему Вы удивляетесь? Многие стараются сохранить своё участие в Игре инкогнито. А впрочем, это уже скорее дань традиции, – Пояснила она теперь устало и с безразличием.

«Ещё и шута из меня собирается сделать» – со злостью подумал корреспондент.

– И как же тогда мне узнать Вас на этом карнавале?

– Об этом не беспокойтесь. Я буду в восточном одеянии и в чадре.

У Ричарда вдруг возник вопрос, и он, позабыв про осторожность, взглянул Клеопатре прямо в лицо. О том, чтобы сдать её с потрохами мистеру Кроузу не могло быть и речи!

– Но, как тогда определяются итоговые результаты поединков? – произнёс он, как заговорённый, проваливаясь в её зовущие в бездну бесконечной египетской ночи глаза.

– Не беспокойтесь, это всего лишь техническая деталь. Все игроки имеют определённые порядковые номера, а кроме того, за этим следит Высший Совет Судий.

Клеопатре, несомненно, доставляло удовольствие видеть на лице Ричарда эффект, производимый её женскими чарами. Но за мягким изгибом галереи послышались шаги и она, более не говоря ни слова, направилась прочь, чуть подбирая полы своего длинного, с глубоким вырезом на спине, бежевого платья.

Корреспондент, ещё немного потоптавшись у масляной картины, написанной каким-то неизвестным ему абстракционистом, тоже проследовал в гостиную.

Не смотря на предупреждения бульдога Била, Ричард к концу приёма изрядно надрался с секретарём японского военно-морского атташе и одним из членов американской дипломатической миссии. Это привело к неожиданным и далеко идущим последствиям.

В пьяном запале американцы на пару, со знанием дела, доказывали узкоглазому собутыльнику, что «Лексингтон» гораздо лучше «Акаги». А если они, японцы, захотят переделывать свои, только начинающиеся строиться на верфи Йосука линкоры типа Ямато в авианосцы, то те сильно потеряют в огневой мощи, но всё равно не сравняются по своей авианесущей способности с лучшими американскими образцами. Сами не подозревая того, янки подбросили японцам идею, которой те и воспользовались в самом начале Второй мировой войны. А секретарь военно-морского атташе, красный от горячительного и от возмущения низкой оценкой императорского флота, в свою очередь, проболтался о планирующейся в следующем году закладке линкора «Синано». (Этот третий из четырёх линейных кораблей типа Ямато после битвы за Мидуэй, действительно, как и предрекали американцы, был переделан в авианесущей крейсер).

3

Воскресным утром голова Ричарда неимоверно трещала. В черепной коробке периодически раздавались залпы 138-миллиметровых орудий корабельной артиллерии. А в распахнутое настежь окно щебетали птицы. Птицам было хорошо, они вчера не употребляли спиртного, и теперь беззаботно радовались жизни.

Корреспондент с отвращением курил лёжа в постели. Неужели всё это не сон, и ему сегодня предстоит участвовать в этом идиотском маскараде по прихоти взбалмошной Клеопатры? «Нет, Кроуз точно поджарит меня на вертеле». Он отчётливо представил своё голое тело со скрюченными конечностями, медленно вращающееся над рыжим с голубыми всполохами высоким пламенем. В этот момент в дверь решительно постучали. «Не портье» – с сожалением подумал Ричард. Ему нравился этот предупредительный и вежливый человек небольшого роста и с залысиной, которая всегда как-то особенно блестела, будто каждое утро он натирал её полиролью.

В коридоре стоял знакомый ему крепыш из «Бьюика», картинно державший на одном пальце за крюк деревянную вешалку, на которой покоилось нечто пропахшее пудрой и нафталином. Запах был такой явный, что разносился не смотря даже на мутную целлофановую упаковку, накинутую сверху. «Маскарадный костюм, – догадался Ричард, – нашла, кого прислать».

– Ещё парик, ленточка, туфли, гетры, чулки и маска, – бесстрастно, как начётчик, перечислял крепыш.

На вешалке Ричард увидел расшитый канителью камзол, простую белую рубашку без кружев и красные штаны-кюлоты.

– А жюстокор? Жюстокор где?! – издевательски поинтересовался корреспондент, что-то с трудом припоминая о французском костюме XVIII века.

Крепыш не оценил иронической шутки Ричарда и полез с серьёзным видом в карман своего пиджака.

– Такого не значится, – определённо сказал он, сворачивая бумажку, очевидно, данный ему список.

– И как мне всё это всё на себя напяливать? – с отчаянием в голосе спросил репортёр, держа в одной руке парик, а в другой маску.

– Разберёшься, – недобро усмехнулся крепыш. – Я заеду ровно без четверти 6, будь к этому времени готов.

Он захлопнул за собой дверь.

«И я в таком виде пойду через холл?! Они не могли придумать что-то менее дурацкое и вычурное?» – Американец представил выражение лица вежливого портье с залысиной, когда тот увидит его в маскарадном облачении, пропахшем нафталином и пудрой, и ему стало ещё хуже.

Ричард снова рухнул ничком на свою помятую постель и громко, в голос застонал.

Ровно в 6 вечера «Бьюик» подкатил к зданию собраний местной масонской ложи, с лестницей и колоннами. Там уже стояло два десятка разных дорогих авто. Корреспондент сразу заметил среди них знакомый «Паккард». Дверцу «Бьюика» открыл швейцар в зелёной суконной ливрее и безмолвным учтивым жестом предложил проследовать за ним. Ричарду казалось, что посмотреть на эти воскресные театрализованные проходы должна собираться, как минимум, половина жителей Гонконга. Но, к своему удивлению, оглядевшись по сторонам, он обнаружил, что окаймляющие здание собраний улицы были совершенно пусты. Уже поднимаясь по лестнице, он увидел, как вслед за их «Бьюиком» мягко пристроился гигантский чёрный роллс-ройс.

Проведя новичка по сандаловому коридору, швейцар открыл перед ним высокую дубовую дверь, ведущую в небольшую приёмную с рядами одинаковых викторианских стульев, расположенных по периметру. Кроме стульев и красного мелко-ворсистого ковра, под стать его штанам-кюлотам, в комнате не было ничего. Швейцар, так же безмолвно и учтиво указал Ричарду на возможность присесть, а сам остался стоять возле дубовой двери, вытянувшись, словно часовой на посту.

«Сейчас посвящать будут» – с тоской подумал корреспондент, разглядывая зачем-то свои ногти. А ещё он беспрестанно морщился от запаха пудры и нафталина, в который раз обнюхивая свой маскарадный костюм. Минут через десять-пятнадцать внезапно и торжественно распахнулась вторая дверь напротив, и другой швейцар, или бог его знает кто, в точно такой же зелёной суконной ливрее и с накрахмаленным воротником-жабо, громко объявил: «Совет Судий ждёт Вас!». Его слова подняли бы из гроба покойника. Ноги Ричарда непроизвольно спружинили в коленях и подбросили его с насиженного места.

Войдя в довольно просторную сумрачную залу, освещаемую лишь немногочисленными свечными канделябрами, репортёр оказался перед длинным столом, покрытым дорогой бархатной скатертью, за которым сидели 11 господ в строгих чёрных одинаковых сюртуках и в масках. Маски были тоже одинаковыми, белыми. Они полностью закрывали лица Судий и выражали своими гротесковыми личинами театрально-трагедийную скорбь.

Ричард, сам не зная отчего, вдруг сделал изящный реверанс в стиле века своего костюма в сторону почтенных господ. И тут же смутился искренней безотчётностью своего поступка. С масками ничего не произошло. Они остались такими же неподвижными, будто навсегда застывшими в своём немом бутафорском отчаянии.

– Назовите себя!

Было непонятно, какая именно маска это произнесла.

– Ричард Воскобойникофф, – негромкий его голос, тем не менее, отчётливо пронёсся по зале, многократно отразившись от стен и сводчатого потолка.

– Кто может поручиться за Вас? – почти с брезгливостью спросила другая маска.

– Я могу!

Ричард увидел, как откуда-то сбоку метнулась изящная тонкая тень. Он узнал Клеопатру. Маски, словно удивлённые небывалой и неслыханной дерзостью, синхронно развернулись в ту сторону, откуда появился возмущающий торжественное спокойствие звук. Но Ричард догадался, что это всего лишь представление.

– Назовите себя!

– Милинда Кроуз.

Клеопатра в костюме арабской принцессы, с прикрывающей до глаз её лицо чадрой встала рядом с Ричардом, напротив Совета Судий.

– Знает ли новичок наши правила? – недоверчиво проскрипела третья маска, откуда-то слева.

– О да, Ваша честь!

– Готов ли мистер Воскобойникофф подписать Договор благородного Игрока и поклясться соблюдать все правила настоящего Регламента, а также следовать всем, вносимым в будущем в Игру поправкам?

«Это что ещё за хрень?» – Ричард помедлил с ответом, и Клеопатре пришлось слегка дёрнуть его за рукав камзола.

– Да, готов.

(«Боже, это я говорю?»)

– Признаёт ли мистер Воскобойникофф непререкаемый авторитет Высшего Совета Судий?

– Да, Ваша честь, – на этот раз корреспондент ответил без промедления, окончательно смирившись со своим безнадёжным положением.

– Тогда следуйте сюда и подпишите договор.

Когда Ричард вписал своё имя в нужную графу и поставил подпись символическими красными чернилами, Председатель Высшего Совета Судий (маска, находившаяся в самом центре) поздравил его с Великим Посвящением и поручил Клеопатре провести новоиспечённого Игрока в «комнату жребия». Это там, где стоит сумасшедший «Jukebox», догадался он. Первый его купон оказался голубого достоинства…

Игровой зал Ричард примерно так себе и представлял. Он был похож одновременно на огромных размеров сцену оперного театра, на которой разворачивалось грандиозное массовое действо, и на крытый восточный базар, на котором странным образом торговались между собой участники ежегодного венецианского карнавала. Декоративные янычары, смуглые от грима индусы, опереточные джентльмены, до смешного галантные мушкетёры, не расстающиеся со своими чётками иезуиты, бравые молодящиеся драгуны и загрунтованные белой извёсткой гейши о чём-то переговаривались, смеялись, спорили, кучковались небольшими группами, сходились и расходились вновь. «Вавилонское столпотворение» – коротко заключил корреспондент об увиденном и затосковал ещё больше.

Клеопатра предусмотрительно вошла в зал чуть раньше, отдельно от Ричарда, и теперь он мог наблюдать как она, проходя между разноцветными островками маскарадных костюмов, легко приветствовала некоторых из игроков. «Очень скоро рядом со мной Вы увидите наших сообщников», – предупредила она и просила его издали внимательно наблюдать за ней. Корреспондент, стараясь не привлекать к себе ничьего внимания, притулился спиной к стенке в одном из тёмных уголков и старался не спускать с неё глаз. Но то и дело невольно отвлекался на разных особо колоритных персонажей в маскарадной толпе. И тогда приходилось снова отыскивать Клеопатру взглядом в этой расфуфыренном балагане.

– А Вы, очевидно, новенький, первый раз здесь? – весело спросил Ричарда немолодой «Адмирал Нельсон», отделившись из гомонящей пёстрой густоты и подходя к нему.

– А Вы, очевидно, хотите вызвать меня на поединок? – огрызнулся корреспондент.

По плану Клеопатры ему было всё равно с кем понижать своё «голубое» цветовое достоинство.

– Да, Вы, молодой человек, петушок! – рассмеялся Нельсон. – Ну, что ж, пожалуй, настоящих дуэлянтов здесь и в самом деле не так много. Что-то мне подсказывает, что Вас зафрахтовала женщина! – адмирал понимающе улыбнулся, а его единственный мутный глаз при этом хитро сощурился.

– Фрахтуют торговые шхуны, которые Вы не без успеха грабите. А за меня поручились своей честью и репутацией!

Если бы у Ричарда была шпага…

– О! Сразу видно благородного человека, – предводитель пиратов чуть поднял обе руки вверх, давая понять, что сражён уже одним благородством своего сухопутного «современника». – Я не намерен с Вами драться, но право вызова, если угодно, остаётся за Вами.

Нельсон ещё несколько секунд постоял, ожидая, что скажет Ричард, но поскольку тот промолчал, удалился, напоследок галантно и с достоинством поклонившись. «Скажите, пожалуйста, какая куртуазность!» – глядя в подзорную трубу, сложенную из пальцев вслед прихрамывающему адмиралу, думал американец. Ему вдруг отчего-то стало весело.

Вовремя спохватившись, он снова начал из своего, как оказалось, не слишком-то надёжного укрытия высматривать Клеопатру. Вскоре он заметил её недалеко от себя, стоящую в окружении трёх мужчин. Один представлял собой голого по пояс атлетически сложенного «чёрного раба», закованного в декоративные кандалы. Другой, судя по всему, был испанским конкистадором, если не самим капитаном Кортесом. А третий, очевидно, старался выглядеть каким-то древним халдейским звездочётом. Но Ричард нашёл его костюм, расшитый серебристыми звёздами, не слишком убедительным.

Судя по тому, что Клеопатра немного нервничала, то и дело поворачивая свою хорошенькую головку в разные стороны от своих собеседников, она его потеряла. «Пора выдвигаться из своего тёмного угла, – решил корреспондент, – и присоединиться к компании заговорщиков».

– Это тот человек, о котором я вам говорила, – неопределённо представила его Клеопатра.

Все трое в ответ утвердительно кивнули.

– Думаю, теперь не стоит медлить со «всплытием», – заключила она.

В результате Клеопатра в раскладе оказалась всего лишь «оранжевой». Чёрный раб – «красным». Но зато у конкистадора и звездочёта на руках оказались синие купоны. Ричард прекрасно помнил, что понижение цветового достоинства с голубого до красного может произойти только в результате двух подряд отказов от поединка. Сначала «голубой» становился «оранжевым», а уж только потом «красным». Первый вызов ему сделал звездочёт.

Они проследовали в комнату поединков, где стоял автомат, похожий на «Jukebox», только чуть больших размеров. Если некий игрок после того, как его соперник вставлял свой купон в специальную прорезь в течение 30 секунд, не делал того же самого, это считалось официально зарегистрированным отказом. После чего автомат выдавал отказавшемуся от поединка игроку купон соответствующего пониженного достоинства. Первый же следовало сдать тому же автомату через другую прорезь в его серебристом корпусе. Таким образом, из комнаты поединков Ричард вышел уже преображённо «оранжевым».

Клеопатра тут же направила его обратно вместе с Кортесом. Однако им пришлось немного подождать, пока свои отношения выясняли две других пары. Китайский бонза состязался с какой-то древнеримской куртизанкой, а один из мушкетёров «фехтовал» с американским ковбоем в рыжих «чапсах», подбитых свалявшимся козьим мехом, и с гигантским револьвером времён гражданской войны Севера и Юга в кобуре. Ричарду показалось, что мушкетёр остался недоволен исходом поединка, а куртизанка до этого сильно огорчила бонзу.

Отказавшись вставлять свой купон и во второй раз, корреспондент предстал перед Клеопатрой в нужном «красном» цветовом достоинстве. Выждав несколько минут, она потащила его к заранее запланированному проигрышу, сделав предварительно публичный вызов при двух свидетелях (чёрном невольнике и звездочёте). Игроки, привлекавшиеся в свидетели вызова, считались секундантами поединка. В данном случае, сообщники просто попеременно страховали друг друга. «При такой системе, – думал Ричард, следуя за неотразимо покачивающей бёдрами арабской принцессой, – члены некоторой устойчивой коалиции могли просто скрывать отказы от поединков внутри своих малых групп. Но, ведь они, как правило, и не вызывали друг друга, обнаруживая достоинство своих купонов. Однако требовать публичности отказа от поединков было делом весьма проблематичным. В таком случае, отказавшийся игрок становился бы очень лёгкой добычей для всех обладателей купонов высших цветовых достоинств, и рисковал попасть в рабство, одновременно, к огромному количеству других игроков всего лишь в течение одного Судного дня».

Когда они вышли из комнаты поединков, Клеопатра тихо проговорила, сквозь свою чадру, слегка пощекотав его ухо своими длинными бархатистыми ресницами:

– Из здания есть ещё один выход, «испанец» проводит Вас к нему. Так будет надёжнее.

– Это будет похоже на бегство, – заметил ей Ричард.

– Это будет разумно, – поправила она, – или Вам захотелось поиграть, помимо всего прочего, ещё и в рыцаря без страха и упрёка?

– Было бы весьма интересно попробовать, – не без едкости отозвался корреспондент.

– Такое безрассудство совершенно излишне. И потом, не забывайте, теперь Вы мой раб, – она сверкнула на него глазами.

– Согласно Регламенту, Господин не может запретить даже своему рабу играть, – напомнил Ричард. – И уж тем более, не может приказать быть трусом!

– Чего Вы хотите? – она остановилась.

– Просто немного Вас позлить, – простодушно признался Ричард.

– Очень глупо, но Вам это почти удалось.

В её глазах он впервые увидел отблески затаённого страха.

– Вас беспокоит, что с красным купоном на руках, я стану ещё чьим-то рабом? – он как в ту ночь похищения почувствовал, что ему удалось перехватить инициативу. – А может, я хочу просто поохотиться на жирного «фазана»?

– Бросьте, для этого у Вас пока нет ни малейшего навыка. А Ваше попадание в рабство к кому-нибудь ещё может непредвиденно осложнить наши планы.

– Ваши планы, – приторным голосом уточнил Ричард.

– Убирайтесь ко всем чертям и поскорее! – самообладание на этот раз напрочь отказало Клеопатре.

– А я вот возьму и вызову сначала на поединок Вашего «фиолетового» халдейского астронома, а потом уйду, – не унимался репортёр.

– Он откажется! – женщина была в ярости и даже не пыталась этого скрывать. – А второй раз за один день вызвать отказавшего Вам в поединке игрока, согласно Регламенту невозможно.

– Да, он откажется, даже не сомневаюсь, – неопределённо, словно самому себе, заметил Ричард. – Ну, что же, ведите меня к своему Кортесу.

Клеопатра резко повернулась, и быстро вошла в игровой зал на своих мягких чувяках с изогнутыми носами.

Конкистадор, взяв Ричарда под руку, стал медленно и как бы непринуждённо беседуя продвигаться с ним в сторону чёрного хода. Незаметно чуть откинув одну из кулис и прикрывая образовавшийся просвет спиной, он быстро проговорил:

– Сначала прямо по коридору, потом направо. Найдёте.

Нырнув в кулису, корреспондент увидел ярдах в десяти перед собой совершенно тёмный тоннель, напоминающий подземный вентиляционный штрек.

Он уже было ринулся к нему, но слева от себя услышал спокойный и немного насмешливый знакомый голос: «Не так быстро, сынок. Удели мне немного времени, если тебе не трудно. Два отказа от поединков подряд – для новичка это не совсем обычно. Да и с адмиралом ты не захотел играть».

Ричард остался стоять на месте, как вкопанный, машинально сжав кулаки.

Глава восьмая. Послание с того Света

1

Лейтенант Британской Колониальной полиции Джозеф Кроуз лежал, заложив руки за голову на своей жёсткой, спартанской постели и смотрел в потолок. Его ноги вытянулись и застыли крест-накрест, и вся его напряжённая поза свидетельствовала о том, что теперь он пребывал в глубокой задумчивости. В пользу этого также говорил остановившийся, будто покрывшийся мрачным арктическим льдом его взгляд. Да, в самом деле, Кроузу было теперь о чём поразмыслить.

Вчерашний импровизированный допрос коммивояжера, устроенным им в заведении плутоватого толстяка Ли, не принёс полицейскому ничего, кроме самого обычного досадного разочарования и подтверждения своих подспудных, тревожных подозрений. Вся эта история с обнаружением Самоучителя, загадочным исчезновением Ся Бо и смертью Ляо, как он в глубине души и предполагал, оказалась намного более запутанной и неоднозначной, чем хотелось бы и чем показалась ему на первый взгляд.

«Патриарх Тлаху» – вслух, с явным раздражением в голосе произнёс инспектор и нетерпеливо заёрзал спиной по скомканной, слегка влажной простыне.

И что теперь делать? На Джозефа Кроуза поначалу не произвёл особого впечатления тот факт, что Самоучитель Игры, извлечённый им из огнеупорного тайника, по словам коммивояжера, был ненастоящим. Ведь тот же Лемюэль Смит утверждал, что подлинник не имеет никакого практического значения. Это он помнил прекрасно. «Но тогда зачем Ся Бо понадобилось похищать его из монастыря Тяо Бон?», – в который уже раз за сегодняшнее утро спрашивал себя Кроуз, кривя рот и сосредоточенно шевеля губами. Сегодня поутру ему всё представилось несколько в ином свете, чем накануне. Возможно, послушник о чём-то недоговаривал и скрыл от него истинное значение Самоучителя Игры. Иначе трудно представить себе, что такой удивительный мастер выигрывать во все игры, как Ся Бо утащил манускрипт только для того, чтобы в одиночку упражняться в каких-то абстрактных, недоступных простым смертным измышлениях.

Рассказ коммивояжера о сути «Дьявольской радуги», при помощи которой Ся Бо перевернул с ног на голову весь древний, многовековой уклад монастыря Тяо Бон и сам стал его Патриархом, окончательно убедили Джозефа Кроуза в исключительно практическом характере всех намерений этого загадочного человека. Патриарх Тлаху явно пытался что-то привнести в мир обычных людей не без определённой для себя пользы. Но что у него было на уме? Это по-прежнему продолжало оставаться для инспектора неразрешимой головоломкой.

По большей части, Кроуз досадовал на другое, на то, что после смерти девчонки теперь некому будет переводить его рукопись. Что ему, желающему быстро разбогатеть, честолюбивому и жадному до успеха молодому мужчине, до высоких и утончённых монашеских прозрений, ниспосланных с Неба и не достигающих земли? А вот от хитрого замухрышки Ся Бо он мог бы научиться многому и, несомненно, весьма полезному в практическом смысле.

Из отцовского кабинета послышался глубокий, надрывный кашель. Кроуз-младший приподнялся, опершись на локоть и повернув голову вполоборота к двери, какое-то время внимательно вслушивался в ужасающие сипы и свисты, легионом демонов вырывающихся из лёгких родителя. Наконец, отбросив тонкое суконное одеяло и накинув свой шёлковый домашний халат, он вышел в гостиную.

– Оставь ты этого чудака в покое. Кхе, кхе, кхе…

Кроуз-старший понемногу приходил в себя и даже пробовал курить свою любимую ореховую трубку, не смотря на настоятельные уговоры сына пока повременить с крепким индийским табаком.

– Зачем ты запер его в «мышеловке»?

– С моей стороны было бы глупо доверять ему полностью, отец. А потом, я чувствую, что он может ещё пригодиться, – Джозеф Кроуз неторопливо потягивал утренний кофе.

– Может ты и прав, сын, – рассудил Кроуз-старший после того, как сделал с усилием глоток из своей кофейной чашки и отставил трясущимися руками её на блюдце, – одержимых фанатиков всегда лучше иметь под рукой, на всякий случай.

– Он, думается мне, не так прост и имеет какой-то личный резон во всём этом деле, – сощурился инспектор.

Кроуз-младший поделился с отцом своими соображениями по поводу того, что он думал о похищении настоящего Самоучителя из монастырской обители.

– И что, теперь ты будешь вместе с этим ненормальным гоняться за Ся Бо и за украденным им подлинником? Которого, возможно, вообще никогда не существовало! – Эдвард Кроуз сильно похудел за последнюю неделю и теперь напоминал помятого старого ястреба. – Я бы на твоём месте сосредоточился на поиске подходящего переводчика, умеющего держать язык за зубами, раз уж тебе так не повезло с девчонкой, и молил Бога, чтобы Ся Бо никогда не нашёлся.

– Мне нет смысла лично встречаться с Ся Бо, отец. А уж, тем более, гоняться за ним. В этом я с тобой полностью согласен, – у Кроуза-младшего явно заваривалась в голове какая-то новая каша, поэтому он говорил медленно, будто озвучивая свои, пока ещё не вполне ясные ему самому мысли, – но, если настоящий Самоучитель Игры нужен двоим, он, вероятнее всего, нужен всем! И именно поэтому я попридержу Лемюэля Смита возле себя.

2

Коммивояжер ел с отменным, завораживающим аппетитом. За те несколько дней, что он провёл в маленькой, затхлой камере управления Британской Колониальной полиции, лёжа на каменном полу, выстланном грязной, истрёпанной соломой, мужчина успел изрядно осунуться, отчего его лицо вытянулось ещё больше, глаза углубились в тёмные болезненные глазницы, а от запаха мускуса не осталось и следа. Долгие и однообразно бессмысленные часы, проведённые в ожидании своей участи (Джозеф Кроуз, уходя, сказал, что ничего ещё не решил относительно его дальнейшей судьбы), периодически расцвечивались для него только возобновлением отчаянной битвы с проживающими в камере многочисленными клопами.

И вот теперь освобождённый арестант имел возможность насладиться не чем-нибудь там, а самым настоящим горячим черепаховым супом! Не всякому лорду в Метрополии приходилось испробовать столь экзотической и утончённой пищи. Но Лемюэль Смит чувствовал, что для него наступили хорошие времена. А всё почему? Инспектор Кроуз и не подозревал, что он, простой «коммивояжер», за те годы, которые провёл послушником в монастыре Тяо Бон, весьма неплохо изучил древние письменные языки Китая, а также мог свободно изъясняться на двух северных диалектах и на местном кантонском наречии Юэ. «Ах, – блаженно вздыхал Смит, наклоняя набок тарелку с остатками супа, – судьба всегда оказывается в итоге благосклонной к тому, кто с пользой проводит время». И тут же перевёл этот, сочинённый им за трапезой афоризм на гуаньхуа.

Далее новоиспечённого переводчика потчевали бараниной с зеленью, сдобренной лимонным соком, коньяком и гвоздикой, к которой присовокупили бокал красного вина. А потом ещё подали десерт с чаем и толстенную в два пальца бомбейскую сигару! Виданное ли дело?

Кроузы поселили Лемюэля Смита в гостиной, находившейся в самом центре их холостяцкого жилища и разделявшей кабинет Кроуза-старшего с комнатой Кроуза-младшего. Любезно предоставили ему для отдыха и сна дорогой персидский диван (кровати в гостиной не было), – на который тот с мечтательным удовольствием имел обыкновение заваливаться после своих вечерних прогулок, не снимая уличной обуви, – и небольшой письменный стол для работы с рукописью.

Очень скоро по всему дому распространился навязчивый и стойкий запах чёрного мускуса, которым коммивояжер с великим тщанием душился всякий раз перед выходом, доставая маленький гранёный пузырёк из своего потёртого, доисторического саквояжа. Отец из-за постоянного курения опиума этого запаха вовсе не замечал, а вот для Джозефа Кроуза он превратился в настоящую муку. Но он, в силу известных причин, решил ничего не высказывать по этому поводу «гостю», а просто смирился с временными неудобствами и лишь советовал Смиту регулярно перед сном принимать гигиенический и контрастный душ, якобы для успокоения нервов.

Для начала инспектор решил испытать переводческое искусство коммивояжёра, подсунув ему в качестве материала для работы те отрывки, которые уже были переведены покончившей с собой Ляо. Помимо всего прочего, у Джозефа Кроуза не выходил из головы вопрос, почему же всё-таки девушка некоторым образом искажала текст рукописи Ся Бо, что со всей отчётливостью выявилось в нестыковке английских и китайских фрагментов текста в её переводах. Разумеется, чтобы разгадать эту загадку, рукопись необходимо было, совершенно однозначно, купировать, изъяв из неё все англоязычные вставки, да так, чтобы коммивояжер ни о чём не догадался. (То, что он не сделал своевременно раньше прежде, чем передать Самоучитель китаянке). Только таким образом полицейскому представлялось возможным получить ответы на интересующие его вопросы.

Что касалось, разыскания подлинного Самоучителя Игры, о котором вечерами тосковал его вынужденный постоялец, то Джозеф Кроуз решил излишне не торопиться, здраво рассудив, что такая незаурядная личность, как Ся Бо очень скоро обнаружит себя сам, едва только устроит в каком-нибудь городе несколько своих удивительных игровых сеансов. «Всё, что нам нужно – это внимательно просматривать, как можно больше всевозможных провинциальных газет, – успокаивал коммивояжера полицейский, – не думаю, что Ся Бо покинул пределы Китая, он давно объявлен в розыск по подозрению в подделке британского паспорта».

На самом деле, Кроуз прекрасно понимал, что императорским подданным совершенно наплевать, кто, как и зачем подделывает британские паспорта и прочие документы. За соответствующую плату китайские стражи границ всегда готовы были, если нужно, на своих плечах перетащить любого, даже через Гималаи в Индию. Правда, в таком случае, вероятность попасться в образцовой Британской колонии для Ся Бо возрастала многократно. Но он об этом, конечно же, и сам догадывался. Можно было легко сбежать во французский Сиам, в Непал, в Бирму, отплыть на острова Филиппинского архипелага. Да мало ли куда ещё! Но что-то подсказывало инспектору, что Ся Бо далеко не ушёл, он затаился где-то совсем рядом, и Джозеф Кроуз снова, в который раз, как мог, утешал отчаявшегося в своём сердце послушника.

– Скажите, Лемюэль, а почему Вам не захотелось всё-таки ознакомиться с рукописью Патриарха Тлаху? – Кроуз-младший прохаживался взад-вперёд по освещённой янтарным утренним светом гостиной. Смит что-то сосредоточенно выискивал в своём саквояже. – Ведь это, возможно, бы прояснило для Вас некоторые мотивы его неблаговидного поступка, а может быть, и навело бы Вас на какие-то мысли о его дальнейших планах.

– Вы правы, мистер Кроуз, я поступил поспешно и опрометчиво. А всё дело в том, что я был крайне разочарован, ибо не нашёл того, что искал, – коммивояжер на секунду прервал своё копание в саквояже. – Но видите, как интересно получается. Вам потребовался переводчик, а, следовательно, мне, хочешь, не хочешь, придётся прочитать рукопись, – он снова углубился в поиски.

– Да, в самом деле, вышло занятно, – сдержанно прокомментировал Кроуз, подходя к окну и думая о чём-то своём.

– Ну, наконец-то, вот она! А я уже решил, что где-то её потерял. Как хорошо, что она нашлась!

Полицейский обернулся, в руках у послушника он увидел коротенькую деревянную флейту в пять дырочек. Не хватало ещё, чтобы к стойкому запаху мускуса добавилось ежедневное музицирование!

– Вы, наверное, подумали, что это обычный музыкальный инструмент? – усмотреть на лице инспектора его нескрываемую обеспокоенность не составляло никакого труда. – Нет, нет! Сейчас Вы поймёте, что это вовсе не так. Эту флейту мне подарил наместник монастыря Тяо Бон перед тем, как я отправился на поиски Самоучителя Игры, – с гордостью отрекомендовал флейту послушник.

– И что же в ней необычного? – из вежливости, заинтересовался инспектор.

– А вот, взгляните, – Лемюэль Смит жестом подозвал его, – обычная флейта работает на принципе образования так называемых «стоячих волн» в её теле, когда прямая волна накладывается на отражённую от стенок инструмента и распространяющуюся в обратном направлении. Зажимая и открывая отверстия, мы, таким образом, получаем стоячие волны разной частоты, а, следовательно, и звуки различного тона. Я понятно объясняю?

– Вполне, – сухо подтвердил Кроуз.

– Тогда Вам должно быть понятно и то, что частотный интервал между звуками, извлекаемыми при блокировании пальцами определённых отверстий должен оставаться всегда одним и тем же!

– По-моему, иначе и быть не может, – снова согласился инспектор.

– Вот! Всё это справедливо для обычной флейты, но только не для этой! Интервалы всегда разные, их выбирает сама флейта!

– Как такое возможно? – с сомнением спросил Кроуз, однако же, и в самом деле, заинтересовавшись таким неслыханным чудом.

– Слушайте.

Лемюэль Смит аккуратно и даже почтительно приложил мундштук к своим губам, прикрыл глаза и последовательно, через равные промежутки времени, перекрыл пальцами все пять отверстий.

– Запомнили? – послушник быстро открыл глаза, в них прыгали маленькие весёлые искорки.

Мелодию из пяти нот запомнить было нетрудно. Инспектор утвердительно кивнул.

– А теперь внимательно следите за тем, что будет дальше! – он снова прикрыл дрожащие от нетерпения веки и извлёк ещё пять последовательных звуков.

– Постойте, – изумился полицейский.

Мало того, что следующая музыкальная фраза, это было совершенно ясно слышно, отличалась от предыдущей, Кроузу показалось, она являлась вполне осмысленным продолжением первой! Послушник тут же подтвердил его догадку.

– Да, да, мистер Кроуз, она сама сочиняет музыку, – он глубокомысленно улыбался, глядя в глаза ошарашенному инспектору.

– И это, в самом деле, никакой не фокус?

– Хотите, попробуйте сами, – Смит с готовностью протёр мундштук своим не первой свежести носовым платком.

Однако Кроуз предпочёл в сложившейся ситуации поверить ему на слово, предоставив послушнику удивить его ещё раз. Сомнений не оставалось – чудесная флейта опять выдала новую музыкальную фразу, не смотря на то, что пальцы Лемюэля Смита, – полицейский внимательно следил за этим, – проделывали одно и ту же простую последовательность движений, закрывая все пять дырочек от мундштука до выходного отверстия.

– Невероятно. Но для чего наместник подарил Вам такую необычную флейту, мистер Смит?

– Этого я не знаю, – простодушно сознался коммивояжер, – укладывая подарок обратно в саквояж. – Единственное, что он сказал, благословляя меня в путь: «Помни: то, что ты берёшься разыскать, может быть найдено только чистыми помыслами сердца». В доказательство своих слов, Лемюэль Смит повторил эту фразу на одном из горных диалектов китайского так, как она некогда прозвучала из уст наместника.

Кроузу несказанно повезло. Английский фрагмент № 2 там, где Ся Бо повествовал о наблюдениях великого Сунь-Лу за игроками в «Камень – Ножницы – Бумагу» занимал ровно две страницы бухгалтерской книги. Таким образом, данный лист, исписанный с двух сторон, можно было просто аккуратно вырвать из рукописи. Об Универсальных Принципах Выигрыша Ся Бо писал с начала следующего листа. Конечно, в таком случае, вынужденно создавался определённый смысловой разрыв китайских фрагментов, о значении которого ему оставалось только догадываться. Но полицейского больше всего интересовали именно Универсальные Принципы Выигрыша, которых его, по неизвестным причинам, лишила наложившая на себя руки Ляо.

Едва только Смит упаковал свою волшебную флейту, Джозеф Кроуз раскрыл перед ним текст, с указанием того фрагмента, который следовало перевести. Своими пометками инспектор захватил неизвестный ему китайский отрывок немного до того места, где предположительно располагались «Принципы», и немного после. Всё это он постарался представить так, чтобы у послушника не возникло ни малейших подозрений в произвольности сделанного им в пользу данного фрагмента выбора. Ну, будто бы ему просто захотелось окончательно убедиться в профессиональной компетентности нового переводчика.

3

– Ты знаешь, дружище, по всей видимости, придётся всё-таки признать, что я погорячился насчёт Гальтона с его дактилоскопическими новшествами, – с какой-то неясной озабоченностью высказался коллега Томпсон, шелестя за столом бумагами.

– Боже мой! Что я слышу? – развеселился Кроуз. – Старина Томпсон откатал пальчики сотни, другой китайцев и убедился, что папиллярные узоры у них у всех разные?

– Ты не больно-то радуйся, Джозеф, – осадил его коллега Томпсон. – Похоже, я прибавлю тебе головной боли. Это касается дела о предполагаемом самоубийстве нашей переводчицы, которое, если мне не изменяет память, расследуешь именно ты, – он не глядя, ткнул в направлении Кроуза дымящейся сигарой.

– А что такое? – напрягся инспектор.

– А то, – устало пояснил коллега Томпсон, продолжая перебирать свои бумаги, – что на ноже я вообще не обнаружил никаких отпечатков.

– На том самом странном ноже, которым…

– Да, да, на том, которым она, якобы, перерезала себе горло.

– Что же ты молчал?! Я уже полчаса в кабинете! А ты вместо того, чтобы сообщить мне важную новость, пасьянсы из документов раскладываешь!

– Я не пасьянсы раскладываю, – обиделся коллега Томпсон, – я в отличие от вас, молодых, прежде, чем нестись сломя голову неизвестно куда и зачем, думаю! – он указал пальцем на свой выпуклый, нависший над припухшими глазами лоб.

– И о чём же ты думал? – стараясь успокоиться, спросил Кроуз.

– О том, зачем девчонке понадобилось сводить папиллярные узоры.

– Ты шутишь! – Джозеф Кроуз рванул галстук.

– Вовсе нет. Сходи к доктору Кинсли, он делал вскрытие и при осмотре тела обнаружил, что ладони рук и пальцы у трупа сильно обожжены, предположительно кислотой.

– Чёрт возьми! Почему я об этом узнаю последним?!

– Ты должен был обнаружить это сам! – крикнул коллега Томпсон, когда за Кроузом уже захлопывалась входная дверь. – Молодёжь! – мотнул головой старый сыщик и, не вынимая сигары изо рта, застучал двумя толстенными пальцами по клавишам печатной машинки «Адлер-рояль».

Доктор Кинсли сообщил Джозефу Кроузу, что вскрытие тела девушки удалось провести только накануне вечером, а до этого она несколько дней пролежала в новеньком адсорбционном холодильнике полицейского морга.

– Говорите, сводила кислотой?

– Я сказал: «сведены кислотой», – педантично поправил инспектора патологоанатом.

– Ну, да, разумеется, – согласился тот. – Можно взглянуть?

– Извольте, – доктор Кинсли не спеша подошёл к леденящему душу металлическому шкафу и привычным движением выдвинул наружу нижнюю полку.

Когда морозный туман рассеялся, Джозеф Кроуз увидел лежащую под простынёй, белоснежную, заиндевевшую Ляо (Кинсли обнажил мёртвое тело наполовину).

– Вот, полюбопытствуйте, – доктор не без труда развернул правую ладонь девушки для обозрения, – это очень было похоже на сильный, кислотный ожёг. Сейчас, по прошествии времени, конечно, картина поражения несколько изменилась.

Ладони переводчицы показались Кроузу будто бы изъеденными какой-то страшной смертельной болезнью, на них явственно виднелись плавные жёлто-фиолетовые разводы и тёмно-серые, почти чёрные бугроватые «оспины».

«Странно, как я не обратил внимания», – сокрушённо думал он. Но потом вспомнил, что руки мёртвой Ляо покоились на бёдрах, а кисти были собраны в кулак.

– Благодарю Вас, доктор Кинсли. Больше ничего?

– Ничего, что могло бы относиться к причине смерти, – доктор сбросил пенсне, и чуть откину голову назад, посмотрел на инспектора.

– И всё же? – Джозеф Кроуз, уже готовый ко всему, снова насторожился.

– Шестой палец на левой ноге. Причуды морфологии.

Инспектор какое-то время ещё соображал, можно ли «пришить к делу» шестой палец левой ноги Ляо. Но вскоре пришёл к тому же выводу, что и патологоанатом – к убийству или самоубийству это никак не может иметь непосредственного отношения. Попрощавшись с доктором Кинсли, Джозеф Кроуз решил не возвращаться сразу в свой служебный кабинет, а сначала немного прогуляться по аллеям недавно разбитого в центре города английского парка и всё спокойно обдумать.

Картина, нужно сказать, складывалась и в самом деле престранная. Если Ляо покончила с собой, то зачем ей нужно было в день самоубийства сводить, да ещё таким жестоким образом папиллярные узоры? Где, в таком случае, находились остатки кислоты? Никаких намёков на неё он не обнаружил. А Хорн?! Сержант Хорн со своим собачьим нюхом? Он ведь должен был непременно что-то учуять!

Джозеф Кроуз усилием воли заставил себя не побежать сразу бегом в сторону управления полиции, а продолжить с виду размеренное движение по алее между свободно расставленными молодыми кипарисами и ещё невысокими развесистыми эвкалиптами.

«Спокойно, соберись, – уговаривал себя инспектор. – Значит, действительно, Лемюэль Смит девчонку не убивал, его отпечатков нет на ноже, это уже хорошо. Однако ведь можно было совершить убийство в перчатках, или тщательно протереть рукоятку после того, как… В таком случае, убийца должен быть осведомлён о дактилоскопическом методе идентификации. Это почти невозможно, если учесть, что Томпсон ещё только неделю назад… Томпсон неделю назад сам об этом знал только понаслышке. Но, если Ляо сводила папиллярные узоры, она, следовательно, имела представление о дактилоскопии. А если её заставили сделать это? Нет, убийца бы просто протёр рукоятку и вложил орудие убийства в руки девушке. Только ведь нож валялся на циновке прямо перед ней. И совсем не похоже на то, что она его после смерти просто «обронила»».

Он вспомнил спокойную, почти непринуждённую позу «Сукхасаны», в которой девушку запечатлела смерть. Нет, никто её не убивал, она всё делала сама. Только зачем? Нестыковка отрывков текста, ритуальное самоубийство, а теперь ещё сведение папиллярных узоров. «Что ты хотела сказать мне, Ляо?» – эти слова Джозеф Кроуз незаметно для себя произнёс вслух. И рыжий, высокий джентльмен в белоснежном теннисном костюме, двигавшийся навстречу, недоверчиво покосился в его сторону.

– Сэр, многие, даже очень едкие кислоты бесцветны и не обладают запахом, – высокий, худощавый сержант Хорн терпеливо объяснял молодому лейтенанту, почему его удивительный нос ничем не может помочь следствию.

Инспектору стало неловко. Как сказал бы коллега Томпсон, услышь он этот разговор: «Ты должен был это знать сам!»

– Но, если в доме держали кислоту, то она, вероятно, должна находиться у садовника, – предположил Хорн.

– Почему Вы так решили, сержант?

– Я слышал, что некоторые кислоты используются для подкормки почвы и в качестве компонентов минеральных удобрений. А ещё их применяют для защиты от вредных насекомых, – чётко отрапортовал он.

Инспектор был посрамлён два раза подряд. Кроузы в обозримом прошлом своего рода всегда брезговали мелким копанием в земле, предпочитая уноситься в своих мечтаниях подальше от неё в заоблачные выси.

– А что, это мысль, сержант Хорн, – лейтенанту для сохранения лица ничего не оставалось, как проявить себя, хотя бы щедрым и справедливым начальником, – я лично допрошу садовника, – он уже хотел уйти. – Да, а насчёт патрулирования японского квартала, я погорячился, – Кроуз доверительно тронул догадливого сержанта Хорна за руку. – Я отмечу в рапорте полковнику Бэйли вашу сообразительность.

– Благодарю, сэр! Служу Британской короне!

– И у вас это весьма неплохо получается, – инспектор, снова погрузившись в свои размышления, заспешил по лестнице.

Теперь он думал о словах коллеги Томпсона, в которых усмотрел одну немаловажную и существенную для себя деталь. «Старый тюлень отчего-то совершенно определённо не верил в самоубийство девчонки, – ещё раз прокручивая в голове состоявшийся между ними разговор, повторял сам себе Кроуз. – Я отчётливо помню, он сказал: «Которым она, якобы перерезала себе горло». Якобы перерезала… Разве не сам Томпсон проинформировал его об отсутствии каких-либо доказательств причастности к смерти переводчицы кого-либо ещё? Тогда почему, якобы?»

– Нет, нет, Джозеф, поверь мне, здесь что-то не так.

Коллега Томпсон перевёл каретку своего «Адлер-рояля» в исходное положение и перестал стучать по клавишам. Сигарный пепел, который толстяк, увлекшись, забыл стряхнуть, полетел на рассыпанные по его служебному столу бумаги.

– За тридцать лет службы мне никогда не доводилось сталкиваться с тем, чтобы самоубийцы заметали следы или уничтожали улики. Спроси у отца, если мне не веришь. Ты знаешь, мы с ним начинали распутывать грязные делишки, когда здесь ещё не было телеграфа!

– Знаю, знаю, – устало подтвердил Кроуз. – Если бы она не пыталась сжечь кислотой себе руки…

– Послушай меня, Джозеф. Я бы скорее поставил все свои деньги на зеро в Монте-Карло с мошенником крупье, чем на то, что девчонка хоть что-то слышала о дактилоскопии.

– Значит, ты полагаешь, что она не…? – немного опешив, переспросил молодой инспектор.

– Это что-то другое. А «пальчики» стёр убийца! – коллега Томпсон со значением снова вставил в рот сигару и продолжил невозмутимо стучать по клавишам.

Вот тебе и на! Кроузу, конечно, и самому казалась странной такая осведомлённость простой переводчицы в новинках криминалистической экспертизы. Но представить себе, что её странный поступок может и вовсе не иметь никакого отношения к сведению папиллярных узоров, он как-то не догадался. Ай, да старина Томпсон!

– Да, я подумаю, – рассеянно из своего угла отозвался он.

– Подумай, – согласился толстяк, – только не вздумай отпускать этого, твоего «гуся». Он ещё у нас, в «мышеловке»?

Джозеф Кроуз уклончиво ответил, что Лемюэль Смит находится под надёжным присмотром. О том, что коммивояжер проживает у них с отцом в доме, занимается переводами рукописи Ся Бо, да ещё безнадзорно разгуливает вечерами, где ему вздумается, он предпочёл умолчать.

4

Послушника инспектор застал привычно развалившимся на персидском диване в гостиной с блаженной, детской улыбкой на лице поглощающим сэндвичи.

– Не дождались ужина, Смит?

Тот даже как будто не сразу заметил полицейского.

– Ах, простите, мистер Кроуз, – спохватился он, принимая вертикальное положение, – дурацкая привычка. Ничего не могу с собой поделать! Как только я натыкаюсь на какую-нибудь любопытную загадку, так тотчас же у меня разыгрывается зверский аппетит!

– Что-нибудь кроме волшебной флейты? – сострил инспектор.

А сам подумал, что в таком случае его постоялец должен был бы поглощать пищу беспрерывно, с тех пор, как покинул пределы монастыря Тяо Бон.

– Ну что Вы! Флейта – это безусловное чудо, тут и думать нечего! Мои мысли заняты исключительно фрагментом рукописи, который Вы мне поручили перевести.

– Возникли какие-то трудности? – отстёгивая накладные манжеты, осведомился Кроуз.

– Да, как бы сказать, переводить текст было, в общем-то, несложно, но у меня создалось впечатление, что в середине текста выпущен какой-то важный фрагмент, точнее два фрагмента!

«Интересно, откуда взялся второй?» – удивился инспектор, приглаживая волосы перед старинным зеркалом, закованным в почти музейное бронзовое литьё. Но постарался не подать виду.

– А вот, взгляните сами, – подпрыгнул коммивояжёр, быстро вскакивая с дивана и стряхивая со своего сюртука крошки от сэндвича.

Джозеф Кроуз взял из рук переводчика два исписанных нервным, изломанным подчерком белых листа бумаги. Перевод отрывка текста, где Ся Бо писал о соотношении логики и психологии в псевдослучайных играх был выполнен Лемюэлем Смитом, если не считать небольших стилистических расхождений, почти тождественно переводу Ляо, и заканчивался словами: «В как бы случайных играх достаточно логики, но следует ловить рыбу в карповом пруду, а не забрасывать удочку в лужу». Это показалось инспектору несколько прямолинейным, у Ляо данная концовка выглядела намного изящней. Однако, смысл текста в редакции Смита, в целом, оставался идентичным.

Дальше в оригинальной рукописи следовал отрывок на английском языке «Камень – Ножницы – Бумага», который Кроуз благополучно удалил. А после него Ся Бо, как известно, сообщал об открытых им Универсальных Принципах Выигрыша: «Играя много лет в самые разные игры, я пришёл к формулировке нескольких Универсальных Принципов Выигрыша. Приведённый пример, как нельзя лучше иллюстрирует один из них…».

Инспектор с замиранием сердца приблизил к глазам второй лист, но каково же было его разочарование, быстро сменившееся ещё более сильным удивлением, когда он обнаружил там, как и в переводе Ляо, вместо обещанных принципов, всё тот же, хорошо ему знакомый фрагмент об игре в «Дурака»!

Джозеф Кроуз в полной растерянности посмотрел на переводчика, протягивая обратно ему листы, будто этим жестом спрашивал: «что это такое?! где?!». Но коммивояжер истолковал этот немой вопрос по-своему.

– Вы заметили? – торжествующе спросил он. – Два разрыва! Во-первых, Патриарх Тлаху пишет английскими, в смысле, латинскими буквами: «Приведённый пример как нельзя лучше иллюстрирует один из них», имея в виду какие-то «универсальные принципы выигрыша». Но ведь никакого конкретного примера в данном тексте просто нет! Как и обещанного универсального принципа выигрыша!

– Так, что же это получается? – Кроузу и самому срочно потребовался персидский диван. – Девчонка, которую я подозревал в тайном коварстве здесь вообще не причём?! Просто Ся Бо в этом месте действительно ничего не написал?

– Я Вам говорил, мистер Кроуз… Вы разочарованы, мистер Кроуз? Патриарх Тлаху – очень хитрый и умный человек! А что покойная переводчица? Вы прежде сталкивались с чем-то подобным? – стрекотал без умолку коммивояжер, пока инспектор в который раз за сегодняшний день обдумывал, каким образом к общей картине произошедшего присовокупить, вновь открывшиеся весьма удручающие обстоятельства.

– Да, помолчите, Вы, ради Бога! – полицейский, не скрывая раздражения, наконец, оборвал немолчный гомон Смита.

– Хорошо, хорошо, я просто хотел… – коммивояжер умолк как ребёнок, которого обидели глухим и чёрствым непониманием.

«Что касается рукописи, теперь уже можно играть в открытую. Пусть этот паяц окончательно уверится в том, что я снял с него все подозрения в совершении убийства Ляо, а там посмотрим… Неплохо было бы ещё выяснить, что он думает по поводу произвольной последовательности, в которой она переводила записки Ся Бо…» Кроуз прекрасно помнил, что в её переводе первый английский фрагмент обнаруживался после 5-го, а четвёртый – после 1-го. В то время как в оригинале все они располагались в порядке естественной последовательности натурального ряда чисел.

Инспектор вдруг снова вспомнил о чудесной флейте из саквояжа Смита, выдумывавшей, каждый раз новые мелодии.

– Ну, полно Вам, Смит, не дуйтесь, – (на коммивояжера было жалко смотреть). – Признаюсь Вам откровенно, – Кроуз предложил ему присесть рядом с собой на персидский диван, – я хотел проверить, не скрыла ли умышленно от меня Ляо некоторые важные детали текста, а заодно мне нужно было окончательно убедиться в Вашей, дорогой Лемюэль, компетентности и лояльности.

– Вы подумали, что она скрыла от Вас эти Универсальные Принципы?

– Теперь Вы понимаете моё разочарование тем, что я увидел?! – драматически воскликнул инспектор. – Вы просто обязаны извинить мою несдержанность.

– Да нет, это как раз я был несдержан и совершенно неделикатен со своей глупой болтовнёй! И не возражайте! Я знаю, мистер Кроуз, за мной водится такой грешок, – расчувствовался в ответ коммивояжер.

Дав ему вполне выговориться, Джозеф Кроуз решил, что можно спросить о главном.

– Скажите, Лемюэль, я ведь ничего не понимаю в этой «китайской грамоте», почему, как Вы думаете, девушка не стала переводить рукопись последовательно, с самого начала, сославшись на некие непонятные трудности построения текста. Более того, она сказала, что записки Ся Бо каким-то образом хитроумно зашифрованы. Это, в самом деле, так?

– Неужели? – теперь настала очередь Смита выказать своё удивление. – Я ведь просмотрел рукопись только весьма бегло, а Вы, в свою очередь, мистер Кроуз, предоставили мне для перевода лишь небольшой её фрагмент. Признаться, я ничего такого не заметил, – коммивояжёр немного помялся, – однако чтобы высказаться по этому поводу более определённо, мне нужно ознакомиться с записками Патриарха Тлаху целиком.

– О да, конечно! Я понимаю Вас, – подытожил Кроуз, поднимаясь с персидского дивана. – Давайте поступим так: рукопись будет находиться полностью в Вашем распоряжении, а Вы попытайтесь перевести её сначала и до конца, забыв всё, о чём я Вам только что здесь говорил.

– Великолепно! Только так я, возможно, смогу помочь Вам, мистер Кроуз! И, кроме того, как Вы совершенно справедливо заметили ранее, может быть, смогу узнать и кое-что для себя полезное о замыслах и намерениях Патриарха Тлаху.

– Джозеф, я же говорил, называйте меня просто Джозефом…

Инспектора несколько насторожила такая подчёркнутая высокопарность и удивительная покладистость своего нового переводчика, но он решил пока не придавать этому большого значения. «Служба в полиции сделала меня излишне подозрительным ко всяким мелочам, – думал Кроуз, угощая коммивояжера крепким индийским чаем с молоком. – Что тут удивительного? Я продемонстрировал ему своё доверие, открывшись в своих сомнениях по поводу переводов Ляо. В конце-концов, он это оценил – любопытный и немного восторженный чудак».

5

За последнюю неделю, прошедшую со дня смерти девушки-переводчицы, Джозеф Кроуз потерял много сил. Постоянное умственное напряжение, возникающее и отбрасываемое, только для того, чтобы возникнуть, вновь подозрения, загадки, не дающие покоя, всё пребывающие необъяснимые факты и новые подробности, а, в довершение ко всему, плохой сон – сделали своё дело. Он похудел и постарел на несколько лет. Так ему, во всяком случае, казалось, когда он рассматривал своё кое-как выбритое лицо с тёмными кругами вокруг глаз и заострившимся хищным носом в старинное зеркало, обрамлённое литыми бронзовыми завитушками. В какие-то мгновения инспектору даже мерещилось, что в зеркале он видит не себя, а своего отца, которому за последнюю неделю стало заметно хуже. Эти морочные видения явно не предвещали ничего хорошего, а только ещё больше расстраивали нервы и угнетали ещё недавно молодое и крепкое тело.

Смит с головой погрузился в рукопись Ся Бо. Он оставил свои вечерние прогулки и даже перестал валяться на так полюбившимся ему персидском диване, целыми днями проводя за письменным столом, морща лоб, почёсываясь, чему-то удивляясь и быстро делая какие-то пометки. Кроуз старался не мешать ему, ни о чём не спрашивал, да и тревога за здоровье отца уводила его мысли в сторону от Самоучителя, пока о нём не заговорил сам Кроуз-старший.

– Джозеф, сын мой, – (последние дни он почти не вставал с постели), – знаешь, о чём я сейчас думаю?

– О чём, отец? – он бережно наложил свою ладонь на сухую, пожелтевшую отцовскую руку.

– Я думаю о том, что жизнь не дала мне шансов быть счастливым, так, как я себе это представлял, глупец, – старик то ли хохотнул, то ли прерывисто всхлипнул. – Однако же именно теперь, когда она постепенно покидает меня, я счастлив, – Эдвард Кроуз зажмурился, и по его пергаментным щекам потекли слёзы.

– Отец, отец, что ты!

– За меня не беспокойся, – поторопился он успокоить сына, пожимая его запястье, – это совершенно ни к чему. Лучше выслушай меня. Ты помнишь, что сказал нашему Лемюэлю наставник монастыря Тяо Бон, когда благословлял его в путь?

Джозеф Кроуз прекрасно помнил слова наставника, тем более, он лично рассказал о них Кроузу-старшему, не присутствовавшему при его разговоре со Смитом. Но ему показалось очень странным и удивительным, что отец назвал коммивояжера «нашим Лемюэлем». И теперь он так и этак, с разных сторон рассматривал услышанное, диковинное словосочетание.

– Он сказал: то, что ты ищешь, может быть найдено только чистыми помыслами сердца! И я теперь всё время думаю над его мудрым наставлением.

Старик немного помолчал.

– Я получил прекрасное медицинское образование в Метрополии и мог бы стать неплохим доктором, лечить, а может быть, даже спасать людей. Но я погнался за приключениями и за лёгкой наживой. Чисты были тогда помыслы моего сердца? Нет! Когда я потерпел неудачу и остался без средств к существованию, разве не мог я вернуться к врачебной практике? Конечно, мог. Но вместо этого я пошёл на службу в полицию. Спроси меня, Джозеф: отчего так? Чистыми ли были помыслы моего сердца на этот раз? И я тебе отвечу: о, нет, оно до краёв оказалось наполненным самой чёрной завистью и желанием отомстить всем за свои неудачи и за свою неудовлетворённую алчность. Кровь от злобы кипела и клокотала в нём. И что же дальше? Я – доктор, даже не смог спасти твою мать! Единственную женщину, которую я любил в этой жизни, – Эдвард Кроуз отвернул голову к стене. – Может быть, её смерть, которая должна была послужить мне уроком, смягчила моё сердце? И опять же – нет! Она только удвоила моё ожесточение…

И вот, в конце-концов, опиум, за которым я много лет назад погнался сюда, в Гонконг, за тысячи морских миль, убивает меня ещё не в очень преклонных годах, меня – врача, сбежавшего в молодости от своих пациентов, и скоро убьёт. Жизнь не дала мне шансов быть счастливым, она лишь читала помыслы моего сердца, как открытую книгу, и давала мне то, что видела там. А там…, – Кроуз-старший не договорил, лишь отчаянно махнул рукой.

Джозеф Кроуз поразился перемене, произошедшей в отце. Опиумный дурман, казалось бы, уже навсегда поселившийся в нём, как будто куда-то исчез, внезапно выветрился, а его драгоценный родитель, в одно мгновение сделался вдруг каким-то до прозрачности трезвым во всех своих суждениях и умиротворённым. Инспектор изумлённо молчал и ждал, что старый Кроуз скажет дальше.

– Оставь службу, Джозеф! – он попытался приподняться с постели. – Не делай со своей жизнью то, что с ней сделал, когда-то я.

– Но, отец…

– Не спорь, я знаю, о чём говорю, а ты – нет, и поэтому продолжаешь упорно цепляться за свою погибель. Ты должен помочь Лемюэлю разыскать Ся Бо, чтобы возвратить ему рукопись и вернуть настоящий Самоучитель в монастырь Тяо Бон! – Эдвард Кроуз, обессилев, упал на подушку.

– Да, но ты, должно быть, забыл, что я ещё не закончил расследование загадочной смерти переводчицы, и возможно, мистер Смит всё-таки имеет какое-то отношение к её убийству. Вот и Томпсон считает, что…

– Брось, Джозеф. Если кто и убил девчонку, так это ты.

Теперь Кроуз-младший изобразил на своём лице нескрываемую, крайнюю степень изумления.

– Что ты на меня так смотришь? Ты знаешь это не хуже меня, – спокойно выговорил старик. – Если бы ты не подсунул ей записки, она бы осталась жива.

– Ну, знаешь, отец, это надо ещё доказать! Убийца, если таковой действительно присутствует в этом деле, почему-то не взял рукописи, а значит, скорее всего, она и не могла послужить причиной смерти Ляо.

– Джозеф, мой мальчик, твоё сердце глухо, а потому ты либо не хочешь, либо не можешь понять то, что я тебе говорю. А главное, ты не в состоянии признать очевидное. И за это я виню теперь прежде всего себя! – Кроуз-старший снова беспокойно заметался по постели. – Дай мне слово, что оставишь службу в полиции, как только я навсегда сомкну веки!

– Да что ты такое говоришь, отец?! – уже откровенно возмутился отпрыск.

– Я знаю, что говорю. Пообещай мне! – он снова попытался судорожно схватить за руку сына.

– Ну, хорошо, я обещаю, но…

– Вот и отлично! И никаких «но», – старик мгновенно успокоился, как будто и не было между ними только что этого эмоционального и малоприятного для Джозефа разговора. – А теперь позови ко мне Лемюэля, я хочу услышать его чудесную флейту. Она будет мне петь о прибрежных скалах Шотландии и о зелёных долинах Уэльса, о тех местах, к которым мне самое время возвратиться теперь.

Кроуз-старший блаженно прикрыл глаза и какое-то время ещё слышал немного грустную чистую мелодию, будто бы доносившуюся до его сознания ветром, в которой его детские мечты сливались с небом, небо сливалось с морем, а море с землёй, поросшей вечно молодой, сочной травой…

6

На следующий день после похорон отца, на которые из всего управления Британской Колониальной полиции пришёл вразвалочку, тяжело отдуваясь, один только коллега Томпсон, Джозеф Кроуз получил письмо. На синем конверте, доставленном ему вежливым китайцем, плохо говорящим по-английски было начертано: «Мистеру, Джозефу Кроузу. Лично».

– Кто Вам передал этот конверт? – почти безразлично спросил полицейский.

– Какой-то муссина с обоззённый лица передавать мне. Он говорить, отнеси мистер Дзозеф Кроуз, отень важный бумага! – случайный почтальон беспрерывно и глупо улыбался, отчего понять его английскую речь было ещё труднее.

В синем конверте оказался единственный листок. Кроуз готов был поклясться, той самой желтоватой бумаги, на которой Ляо делала для него свои переводы, но почерк был явно не её. Бросив не глядя китайцу монету в десять центов, инспектор быстро повернулся на каблуках и проследовал в дом.

– Лемюэль, Лемюэль! Нам письмо!

– Я здесь, мистер Кроуз! Письмо? От кого? – коммивояжер, не меньше самого Джозефа печалившийся смертью Кроуза-старшего, был несказанно рад, услышав это по-человечески трогательное «нам».

– Листы! Они жёлтые! – продолжал беспорядочно восклицать инспектор, – Ляо! Она писала для меня на точно таких же!

– Вы хотите сказать, что… – Смит сделал неопределённый жест рукой.

Всё, и в самом деле, выглядело так, как будто полученное письмо было отправлено с того света.

Усадивши послушника рядом с собой на персидский диван, Джозеф Кроуз стал бегло читать вслух:

«Один человек шёл по горной тропинке и увидел начертанный на скале иероглиф «Стой», он на минуту задумался, очевидно, знак предупреждал об опасности. Но это был смелый и любопытный человек, поэтому, немного поразмыслив, он пошёл дальше, только чаще оглядывался. Пройдя ещё пару ли, он опять увидел иероглиф «Дальше не ходи», он опять ненадолго остановился, но вскоре снова продолжил путь, только твёрже сжимал в руке посох. Почти у самой вершины горы, человек увидел третий знак из 2-х иероглифов «Предупреждаю последний раз». Он посмотрел на вершину, до которой оставалось не более 100 жэней, и подумал: «Я столько шёл к вершине, и вот она предо мной, неужели мне теперь повернуть обратно?». И пошёл дальше, только теперь с молитвой. Взобравшись на самую вершину, он увидел камень, на котором было написано: «Последнее предупреждение, не ходить сюда, уже было, поэтому их больше не будет». Человек рассмеялся и лёгкой походкой беспечно стал спускаться вниз, довольный тем, что все предупреждающие его об опасности знаки, оказалось, ничего не значили! Но в узком месте он оступился и упал в пропасть. Ибо, разве есть на свете знаки, которые ничего не значат?».

Кроуз и Смит молча переглянулись. После чего, инспектор стал читать дальше.

«Мистер, Кроуз! Примите мои соболезнования в связи с кончиной Вашего почтенного родителя. Мир его праху. А теперь о том, что Вам кажется сейчас, судя по всему, очень важным.

В смерти маленькой птички никто не виноват – ни я, ни Вы, ни Ваш новый друг Лемюэль Смит. Думаю, как раз именно он вскоре сможет продемонстрировать Вам это вполне наглядно (не сомневаюсь в его лингвистических способностях). Что же касается его талантов по части детективных расследований, то тут позволю себе усомниться. И здесь одна надежда на Вас, мистер Кроуз. Помогите ему докопаться до истины. Хотя, не могу не признать, что даже ошибки этого человека идут ему только на пользу. (Ещё раз моё восхищение и мой поклон наместнику Лунгху).

Меня не ищите, так как я даже при желании не смогу дать вам того, чего каждый из вас сможет отыскать для себя, если вы будете держаться вместе и способствовать друг другу.

Прощайте! Надеюсь, я сказал всё, что должен был сказать вам».

– Никаких сомнений – это патриарх Тлаху! – Смит машинально схватил сэндвич со стола и стал быстро запихивать его себе в рот.

– Мда, это действительно Ся Бо, – помахивая желтоватым листком, в задумчивости согласился Кроуз. – И, как я предполагал, он весьма близко, скорее всего, даже здесь, в Гонконге.

– Что будем делать? – осведомился послушник, и несколько крошек из его рта всё-таки просыпались на персидский диван.

Но инспектор не обратил на это никакого внимания.

– Думать будем, Лемюэль, думать, – он высоко скрестил руки на груди. – Скажите, какое место в письме особенно привлекло Ваше внимание?

– Я думал о человеке, который потерял бдительность и оступился в пропасть. – с сожалением пояснил коммивояжер.

– Да, по всей видимости, речь шла о неверной трактовке знаков. Но я имел в виду вторую, личную часть послания. Что Вы скажете на сей счёт?

– Я совсем не понял, каким образом я бы мог помочь Вам в расследовании загадочной смерти переводчицы, – недоумевал Смит.

– А вот я, кажется, понял, – уставившись на свои мягкие домашние туфли, заявил Кроуз. – Ся Бо намекнул на Ваши лингвистические способности. Что это означает?

– Что? – приоткрыл рот коммивояжер.

– А то, что загадка смерти Ляо содержится в самом тексте рукописи – вот что! – инспектор, довольный собой вновь стал прохаживаться по гостиной. – Как у Вас, кстати, дорогой Лемюэль, продвигается перевод?

Послушник на минуту задумался.

– Помните, Джозеф, Вы спрашивали меня, почему бедная девушка переводила рукопись не по порядку, не в той последовательности, в которой китайские иероглифы были нанесены на бумагу рукой патриарха Тлаху? Я пока не уверен, но мне кажется, я кое-что нащупал.

– Я Вас внимательно слушаю, – отозвался инспектор с противоположной стороны гостиной.

– Как бы это объяснить… Есть такая игра: соперникам предлагается несколько гласных и согласных букв, из которых они должны составить как можно больше слов. И у кого слов из данных букв окажется больше – тот и победил!

– Да, я знаю такую игру, продолжайте.

– Так вот, представьте, что различные фрагменты текста рукописи – это, на самом деле, «буквы» в нашей игре, из которых можно составить множество различных осмысленных слов. – Лемюэль Смит уже подбежал к инспектору и тряс его за руку. – На этом же принципе работает чудесная флейта, подаренная мне наместником Лунгху!

– Значит, для того, чтобы раскрыть тайну смерти девушки, нам нужно понять, какое «слово» из данных букв составила она? – Кроуз не верил своему прозрению.

– Мне нужно всё то, что она успела перевести! Если Вы, конечно, не возражаете, – чуть смутившись, добавил послушник.

Лемюэль Смит тут же засел за переводы Ляо, периодически заглядывая в свои пометки. Кроуз медленно курил свои любимые бомбейские сигары, пуская и разглядывая облака дыма перед собой. Он ещё и ещё раз прокручивал в голове текст письма Ся Бо. Когда часы в гостиной пробили к обеду, инспектор вдруг весело по-мальчишески расхохотался.

– А знаете, Лемюэль, Патриарх Тлаху не крал настоящего Самоучителя Игры! Сдаётся мне, он до сих находится на территории монастыря Тяо Бон.

С кончика пера, застывшего в руке коммивояжера нехотя сорвалась и упала на белый лист бумаги жирная, чернильная капля.

Глава девятая. Рабыня-Госпожа

1

– Не так быстро, сынок. Удели мне немного времени, если тебе не трудно. Два отказа от поединков подряд, для новичка это не совсем обычно. Да и с адмиралом ты не захотел играть…

Ричард замер, как мелкий, неопытный воришка, застигнутый врасплох. А когда обернулся, то не поверил своим глазам. Эту человеческую фигуру, сидящую на металлической конструкции в позе старой, задохнувшейся от собственного надрывного лая собаки, с равнодушно склонённой вниз головой даже в полумраке нельзя было ни с кем перепутать.

– Бульдог Билл?! Мистер Пикфорд, но как Вы здесь…?

– Бульдог, бульдог, так вернее, – не стал возражать босс. – Присядь-ка рядом. У нас не так много времени, просто хочу ещё раз убедиться, что это ты, мой доблестный сотрудник – Ричард Воскобойникофф!

Корреспондент в своём маскарадном костюме сел рядом на прямоугольный каркас, служащий, по всей видимости, остовом для каких-то сценических декораций, и от волнения стал застёгивать на все пуговицы свой расшитый золотой нитью, пёстрый камзол.

– Ай, красавец, ай, молодец! Можно сказать, гордость местной редакции «Associated Press», – саркастически похвалил его вид шеф, – представляю, кто тебя втянул в этот карнавал, – он даже негромко хохотнул, но потом сделался совершенно серьёзен. – Ты ещё не забыл на кого ты работаешь, сынок? Мир стоит на пороге новой мировой войны, япошки не сегодня, завтра заблокируют Гонконг с моря, а потом и доберутся сюда по суше на своих маленьких кривых ножках. А ты, похоже, с головой дал себя одурачить этой циничной и безжалостной стерве – Милинде Кроуз! И теперь играешь в её игры? – Пикфорд только за ухо не потрепал «негодного мальчишку», зато больно ущипнул его за руку, чуть повыше локтя.

– Это Вас не касается, мистер Пикфорд! – одёрнув руку, попытался с достоинством своего театрализованного века отбить выпад корреспондент. – Речь идёт о сугубо личном деле, затрагивающим только меня и интересы одной аристократической особы, которую Вы назвали…

– Безжалостной и циничной стервой, – бульдог Билл спокойно договорил за не решившегося повторить этот бульварный эпитет корреспондента, – да ещё работающей, ко всему прочему, на японскую разведку.

– А мистер Кроуз?! – Ричард поймал себя на мысли, что его сейчас больше всего волновало не то, что он так бездарно попал впросак с Клеопатрой, а то, знает ли его новый приятель, чем занимается его жена.

– Мистер Кроуз! – снова расхохотался Бульдог Билл. – Пойдём отсюда, сынок, мы и так уже засиделись, пора сваливать, если ты, конечно, не желаешь вызвать на поединок меня!

– Как, и Вы тоже, мистер Пикфорд? – обомлел корреспондент. – Вы тоже участвуете во всём этом маскараде?!

Но шеф уже энергично подталкивал его в сторону тоннеля, который должен был их вывести наружу из здания масонских собраний. Однако Ричарду казалось, что он вместе с воздухом, пропахшим летучими мышами увлекает его в полную неизвестности чёрную космическую бездну.

В воскресный вечер в Агентстве никого, кроме дежурившей за телетайпом Мэри-Энн не было. (Пикфорд сначала на своём «Форде», оставленном недалеко от чёрного хода, завёз Ричарда в гостиницу переодеться. «Только новички и дурачки так поступают», – недовольно проворчал он по поводу необходимости возить своего горе-сотрудника по городу в нелепом маскарадном костюме). Девушка сильно удивилась их появлению в столь поздний час, и корреспонденту даже показалось, заметно встревожилась.

– Мистер Пикфорд, – обратилась она к шефу, вспорхнув мелкой пташкой со своего рабочего места.

– Оставь нас, иди домой! – бульдог Билл, даже не взглянув в её сторону, направился прямиком в свой кабинет.

Зато Ричард, проследовавший за ним, не упустил случая смерить девушку ещё раз своим холодным уничтожающим взглядом, от чего Мэри-Энн вся зарделась, как прилежная курсистка, не выучившая урок, и только сильнее прижала к груди какие-то папки, которые, видимо, собиралась положить на стол Пикфорду.

– А на девчонку ты зря дуешься, – выдохнул шеф, усаживаясь за стол. – Я просто попросил её повнимательнее присмотреться к тебе, только и всего. А она без умолку потом целый день трещала мне, какой ты чудесный парень. Мэри-Энн ведь, знаешь, Ричард, мне как дочь.

Что это всё значит, «как дочь»? Корреспондент с сомнением всматривался в лицо Пикфорда, пытаясь отыскать хоть малейший намёк на попытку босса, при помощи игры на его чувствах, прикрыть своего тайного осведомителя. Но, чем дальше он изучал лицо Бульдога Билла, тем больше убеждался, что тот, скорее всего, не лгал.

– Ну, чего ты уставился? Я хорошо знал её отца. Он тоже работал на нас, пока шесть лет назад не умер от заражения крови. Глупо так всё вышло, повредил себе палец о какую-то дурацкую проволоку, мастеря ей воздушный шар с корзинкой. Она тогда была ещё совсем девчонкой. Я ему перед тем, как он отдал Богу душу, пообещал присмотреть за ней. Её мать ещё при его жизни начала сильно прикладываться к бутылке. На неё какая надежда? И он, и я это прекрасно понимали… Да что ты так смотришь на меня, чёрт подери!

Ричард виновато опустил глаза в пол. А сам думал, кто же из них двух врёт. Он прекрасно помнил, что Мэри-Энн рассказывала историю знакомства с бульдогом Биллом совершенно иначе. Он специально приходил на курсы машинисток в американское консульство, чтобы выбрать наиболее способную девушку, а потом рвал на себе от ярости волосы оттого, что на машинке Линь Юйтана, видите ли, не нашлось нужных составных частей к некоторым иероглифам рукописи Ся Бо.

– Вы сказали, что Милинда работает на японскую разведку, мистер Пикфорд?

– Об этом не знают здесь только грудные младенцы. Она чаще крутится возле этого чудовища Изаму Такагоси, чем находится в компании своего мужа, – босс смачно выругался, как это умеют только жители американского Юга.

– Они меня чуть не сбили на «Паккарде» в то утро, когда я прибыл в Гонконг. А когда я рассказал эту историю мистеру Кроузу, он, как мне показалось, весьма ею заинтересовался, – Ричард всё ещё не поднимал глаз на Пикфорда.

– Боже мой, боже мой… Ты уже и с Кроузом успел сойтись, – теперь бульдог Билл даже не пытался скрыть своей полной растерянности и изумлённости.

– Ричард, сынок, ты кто вообще такой, а? – он пристально всматривался в своего чудо-сотрудника, чуть наклоняя по-собачьи голову набок. – Ты откуда свалился на мою седую голову? Нет, ты скажи, я пойму! Я здесь за последние 30 лет проиграл в карты 8 государственный тайн только для того, чтобы в итоге выиграть 10 для своей Родины! А ты с первого дня сошёлся не только с Кроузом, но и успел вляпаться в доверие к его воистину удивительной жёнушке! Я не оговорился, именно «вляпаться»! – шеф даже для пущей убедительности картинно заломил руки.

– Я и сам не понимаю, Билл, что со мной происходит, – он впервые назвал шефа по-приятельски «Биллом». – А Вы откуда знаете мистера Кроуза?

Ричарду нужно было хотя бы о чём-то спросить, чтобы совсем уж не впасть в безнадёжное уныние. К тому же, он хорошо помнил, что часть непереведённых листков рукописи Ся Бо каким-то образом попала к шефу. А уж от него как-то подозрительно легко через секретаршу Пикфорда к нему.

– Ты ещё здесь? – крикнул шеф Мэри-Энн, распахивая модную полупрозрачную дверь своего кабинета.

– Вот, уже собралась уходить, – виновато откликнулась девушка.

– Принеси нам бутылку коньяку, два кофе, а потом и уходи, пожалуй, – Пикфорд помедлил. – Иди сюда.

Мэри-Энн покорно засеменила к «отцу». Он наскоро чмокнул её в темя.

– Коньяк и кофе! Мы работаем! Всё!

– Так, значит, Вы отлично знаете мистера Кроуза, если я Вас правильно понял? – Ричард по возможности пытался как можно меньше отхлебнуть из роскошных коньячных рюмок, вероятно предназначавшихся для очень важных гостей Агентства.

– У тебя может создаться ложное ощущение, сынок, что мы с тобой ровня. А уж, не дай Бог, тебе придёт в голову мысль, что ты одного поля ягода с мистером Кроузом, – шеф отхлебнул, не скупясь из своего бокала.

– По-вашему, я настолько глуп?

– Ахаха! Ещё более! Но тебе, как это ни странно, это идёт тебе только на пользу, – Пикфорду захотелось курить, и он потянулся к бронзовой зажигалке-«чернильнице».

– Я познакомился с ним в те годы, когда ему поручили расследование исчезновения одного престранного человечка.

– Ся Бо? – корреспонденту показалось, что с бокалом коньяка в руке он выглядит солидным джентльменом, осведомлённым во всех тайных делах старого Гонконга.

– Тьфу! – бульдог Билл выплюнул кончик сигары. – Он тебе и об этом рассказал?

Ричард в ответ предпочёл вальяжно кивнуть, рассматривая свои обработанные пилкой ногти, и добавил:

– Он мне кое-что и про тайник успел рассказать.

При слове «тайник», Пикфорд облизнул свои внезапно пересохшие бесцветные губы.

– Ладно, раз уж ты всё знаешь, – он повременил немного, что-то про себя прикидывая, а потом заговорил, вертя в своих лапах коньячным бокалом:

– Та статья в «Снах Британского Льва» об исчезновении Ся Бо, вышедшая в 1894 году – моих рук дело. Да, да. А знаешь почему, сынок? Потому что я всегда был хорошим репортёром! – он со значением наклонился к Ричарду. – И на месте происшествия я оказался раньше Кроуза и всей этой грёбаной Британской Колониальной полиции, – бульдог Бил довольно оскалился.

– И что же Вы там увидели? – Ричард даже забыл про свой коньяк.

– Тайник! Тайник Ся Бо, – Пикфорд снова щедро отхлебнул из своего бокала.

– Но разве тайник обнаружил не мистер Кроуз? – удивился корреспондент.

Бульдог Билл разразился гомерическим хохотом, а потом его лицо снова стало злой «бульдожьей мордой».

– Нет, повторяю тебе, нет! Тайник нашёл я.

– Но, как тогда Самоучитель оказался у Кроуза?

– А их там было два, – невозмутимо пояснил бульдог Билл и клацнул зубами.

– То есть как два? – Ричард отставил свой наполовину опустевший бокал на стол, прямо на какие-то важные бумаги босса.

– А вот так, два! – снова убеждённо подтвердил Пикфорд. – Там были две почти одинаковые бухгалтерские книги, исписанные китайскими иероглифами.

– Но, почему же Вы не взяли себе обе, если имели такую возможность?

– А ты бы так и сделал на моём месте? – ухмыльнулся Бульдог Билл.

– Почему нет? – ответил ему корреспондент открытой и белозубой, чисто американской улыбкой. – Если удача сама плывёт к тебе в руки, хватай её за хвост!

– Ну и дурак! Теперь я понимаю, почему эта сучка так легко окрутила тебя. Ты понял, о ком я, – обругал его Пикфорд.

Ричард выразил на своём загорелом лице кинокрасавчика нескрываемую обиду.

– Пойми ты, дурья башка, Кроуз, который, безусловно, тоже бы добрался до тайника, не поверил бы, что от Ся Бо осталось всего лишь несколько старинных монет и связка ничего не значащих писем. Весь Гонконг полнился слухами о его несметных богатствах. А главное, о какой-то дьявольской книге, при помощи которой он выигрывает во все игры. К тому же, Кроуз знал, что на месте пожарища уже побывали представители прессы. Он бы из меня всю душу вытряс. – Бульдог Билл перевёл дыхание, – никогда не бери больше, чем можешь унести, сынок. Налей-ка нам ещё понемногу.

Ричард не замедлил исполнить приказание босса.

– Даже боюсь спросить Вас, мистер Пикфорд.

– Да, знаю я, о чём ты хочешь спросить, – махнул рукой бульдог Билл, – пытался ли я её переводить, и о чём там идёт речь? Разумеется, пытался. На протяжении многих лет, используя самых разных переводчиков. Мэри-Энн тебе, наверное, и об этом успела проболтаться, а? – шеф испытующе посмотрел на Ричарда.

– Нет, она сказала только о том, что Вы хотели зачем-то перепечатать рукопись, причём сравнительно недавно. Зачем? – Ричард попытался сказать это как можно более холодно и спокойно.

Бульдог Билл взметнулся из-за стола. Лицо его побагровело, а глаза повыпрыгивали из орбит.

– Я в порошок сотру эту маленькую дрянь! – взревел он нечеловеческим голосом.

– И это свою-то названную «дочь»? – так же ровно сыронизировал репортёр.

– Заткнись, мальчишка! – Пикфорд ударил со всего маху кулаком по столу так, что его бокал опрокинулся и со звоном рухнул на пол. – Не лезь не в своё дело!

Ричард понял, что настало его время повышать ставку.

– А что если мистер Кроуз, мой хороший приятель, – с особенно издевательской улыбочкой пояснил репортёр, – от кого-нибудь узнает, что Вы пытались перепечатать его рукопись.

– Это рукопись Ся Бо, – задыхаясь, прохрипел Бульдог Билл, – и потом с чего ты взял, что я перепечатывал рукопись Кроуза. Я же ясно сказал, что в тайнике их было две! А значит, мы с Кроузом в равных условиях. Если я вор, то он и подавно!

– Вот Вы и потрудитесь объяснить всё это сами мистеру Кроузу. А потом ведь прошло столько лет, – Ричард сделал вид, что делает вычисления в уме. – Кажется, 45, не так ли? И Вы хотите уверить меня, дорогой мистер Пикфорд, что только теперь всерьёз взялись за это дело, а всё это время она Вас не интересовала? Зачем Вы пытались её перепечатать?

– Не твоё дело, щенок! Рукопись моя! – бульдог Билл, казалось, в любую секунду был готов броситься на Ричарда и перегрызть ему горло.

– Нет-нет, дорогой мистер Пикфорд никакой второй рукописи не существовало, Вы просто украли её у Кроуза, – с невозмутимым спокойствием подытожил корреспондент, допивая свой коньяк. – И у меня есть вещественные доказательства.

– Какие ещё к чёрту доказательства? – проревел Билл Пикфорд.

– Доченька-то Ваша приёмная, Мэри-Энн, сохранила забракованные листочки, лень ей было до мусорной корзины ходить, ножками переступать. А теперь эти листочки у меня. Так-то.

Какое-то время Пикфорд осознавал сказанное, если его состояние в этот момент вообще можно было назвать сознательным, а потом заговорил изменившимся голосом.

– Ричард, сынок, – он явно пытался придать всей ситуации совершенно иной оборот, – выслушай меня спокойно, без эмоций.

(«Как должник с кредитором заговорил» – злорадно подумал корреспондент)

– Я, я, попал в безвыходное положение… Это всё Милинда, – Пикфорд снова крепко выругался, – это она украла рукопись. Клянусь! Она, как бы это сказать, стала рабыней Такагоси, ну ты его знаешь. И он приказал ей сделать это. А она не могла ему отказать. Ты же знаешь правила Игры. Ну, знаешь же!

– А причём здесь тогда Вы? – корреспондент бесцеремонно обнюхивал дорогую сигару, извлечённую им из чёрной с золотой каймой коробки, стоящей на столе у шефа.

– А я был тогда рабом Милинды в этой проклятой масонской головоломке, и она сказала, что я должен перепечатать рукопись. Но Мэри-Энн, наверняка, тебе проболталась, что у меня из этой затеи ничего не вышло, точнее, рукопись удалось перепечатать частично. Ну не может эта чёртова машинка набрать все тамошние дурацкие иероглифы!

На бульдога Билла было жалко смотреть. Он выглядел как нашкодивший пёс, получивший по морде тапком.

– Как же это понимать? То есть Вы, сраный патриот Соединённых Штатов, передавали какие-то материалы агенту японской разведки?! – начал наседать Ричард и даже сломал сигару.

– Говорю же, у меня не было выхода! И потом, разве это какая-то государственная тайна? Ну, подумаешь, какие-то записочки этого сумасшедшего Ся Бо.

– Записочки человека, который никогда никому не проигрывал. А ты не подумал, старый дурак, что в этих «записочках» может быть и то, как никогда не проигрывать в войне! – Ричард встал со своего стула и грозной тенью навис над Биллом Пикфордом, который теперь казался и вправду, будто сжавшимся маленьким щенком.

Внутренне корреспондента разбирал смех от той ахинеи, которую он нёс в данную минуту. Но торжество победителя не давало вырваться этому смеху наружу, продолжая придавать ему грозный вид. «Это тебе и за эсминец «Коннектикут», и за «мальчишку», и за всех остальных сотрудников Агентства, думал Ричард. Будешь знать старый пёс, как издеваться над людьми».

– И ведь где перепечатывал? В американском консульстве! – продолжал наступление разоблачитель.

– Ричард, ну что ты хочешь от меня? – взмолился бульдог Билл, и даже руки сложил умоляюще, «лодочкой». – Ты ещё сам узнаешь, какую безжалостную вещь подкинул нам этот дьявол Ся Бо!

– Вы хотите сказать?

– Да, да, именно это я и хочу сказать, будь он неладен! Всё началось с него. А вся эта масонская хрень собачья с призмой, с идеей равенства, всё это только прикрытие для Игры.

Ричард с удовлетворением про себя отметил, что нечто подобное ему говорила Клеопатра в ночь похищения.

– Прежде, чем он исчез, он уже посеял вредоносные споры.

– Тогда скажите мне, откуда Вы знали, что я отказался от поединков? Ведь по Регламенту об этом могут знать только члены Высшего Совета Судий, которые и понижают цветовое достоинство игрока.

– Нет, нет, Рич, что ты! Ты переоцениваешь меня! Я просто внимательно наблюдал за всей вашей тёплой компанией из-за кулисы. И видел, как Милинда выводила тебя на нужных игроков. Только идиот не понял бы, для чего это делалось.

– И для чего же?

– Эта стерва подкладывала тебя под них, – бульдог Билл с тоской посмотрел в окно на сгустившиеся сумерки, только что не завыл.

– Может быть, наоборот, она дарила мне рабов, – усмехнувшись, возразил корреспондент, – и потом, откуда вы узнали, что поединки не состоялись?

Пикфорд молчал примерно минуту, и Ричарду было отчётливо слышно, как тикают огромные, почти в человеческий рост, антикварные часы в его кабинете.

– Видишь ли, сынок, я 30 лет играю в «Дьявольскую радугу». Милинда не стала бы дарить рабов даже Царю Соломону, попроси он её об этом, стоя на коленях. Да и к чему это делать всего на одну неделю? А вот понижать цветовое достоинство, раз за разом, из недели в неделю, – шеф быстро повернул голову и посмотрел Ричарду прямо в глаза, отчего тот почувствовал, как начинают потеть его ладони – это может иметь далеко идущие последствия.

(«Он всё понял, старикан Билл!»)

– И она наверняка наплела тебе, что находится в рабстве у Кроуза, а он Белый Господин?

Ричард был поражён, насколько быстро Пикфорд раскусил их «хитроумный план», а потом ещё несколько секунд раздумывал, стоит ли выкладывать ему правду.

– Ну, что-то в этом роде, – неопределённо пожимая плечами, ответил корреспондент.

К бульдогу Биллу вернулось прежнее душевное равновесие, он снова почувствовал, кто здесь босс. И к его смеху теперь возвратилась былая раскатистость и покровительственность.

– Кроуз вообще не играет! Он никогда, слышишь ты, никогда не участвовал в «Дьявольской радуге»! – с этими словами Пикфорд помахал сигарой перед носом оторопевшего Ричарда. – Это я тебе говорю.

– Но тогда кто, Такагоси? Она пытается избавиться от его гнёта?

– «Гнёта», слово-то какое подобрал, – поехидствовал босс. – По мне, сынок, Белый Господин – это вообще миф. Да, теоретически его появление возможно, но…

– Один случай на более чем восемьсот тысяч, – выпалил Ричард, памятуя о вычислениях Сянь Пина.

– Вот-вот, ты в курсе, – он опять наклонился к Ричарду через стол и почему-то заговорил сдавленным шёпотом. – Послушай, Рич, людей во всём Гонконге вдвое меньше. По-моему, так Милинда просто водит тебя за нос. А планы у неё, на самом деле, совсем другие. Ты не знаешь, что это за женщина! – в глазах бульдога Билла сверкнул испуг, смешанный с восхищением.

– Планы другие, – механически повторил корреспондент, рассматривая свой отсвечивающий янтарём бокал.

– Но раз уж так получилось, может, ты попробуешь кое-что выведать у этой стервы для меня? – осторожно, почти заискивающе спросил Пикфорд.

Гостиничный портье, как ему показалось, с каким-то особым, нарочитым уважением приветствовал его уже за полночь, передавая ключ от номера. Будто был он не простым постояльцем, а, по меньшей мере, вице-королём Индии, неизвестно какими перипетиями судьбы оказавшийся в их скромном приюте. Ричард брезгливо сморщился, вспомнив сегодняшний маскарад, и быстро проследовал к себе.

Горячей воды в номере почему-то не было. Открытый кран издавал лишь предсмертные хрипы и стоны раненного кашалота. Корреспондент наскоро сполоснул лицо холодной водой и как есть, в ботинках завалился на кровать. Ему казалось, что сегодняшний день высосал его изнутри, как толстый гурман с особой тщательностью высасывает мозговую косточку. Но, если раньше Ричарду хотелось всё бросить, от всего отказаться, ускользнуть, растворится, исчезнуть, то теперь он думал, лишь о том, как бы наилучшим образом сыграть в эту игру и выйти из неё победителем! Игра невероятно быстро затягивала. Неясные планы Милинды интриговали. Бульдог Билл, Кроуз, таинственная фигура Ся Бо, японская разведка… Нет, от всего этого отказаться было просто невозможно. Уже невозможно.

Рассказать обо всём Кроузу? Но, если верить Пикфорду, тот мог вообще ничего не знать об Игре. А потом, ведь Милинда хоть и порядочная стерва, но его жена. Станет ли он играть против неё, даже если в её планы входит вторичное разрушение Иерусалимского Храма? Как это по-русски? Муж и жена – один Сатана? Но поговорить с ним, во всяком случае, необходимо. Ричард поймал себя на мысли, что безотчётно доверяет Кроузу, и что тот, в любом случае, не причинит ему вреда. С верой в то, что Джозеф Кроуз – его истинный друг, широко и сладко зевнув, он провалился в глубокий вентиляционный тоннель, пахнущий летучими мышами и ещё чем-то. Ему показалось, что это был запах азарта, сулящего удачу.

Когда Ричард был совсем ещё ребёнком (задолго до Великой Депрессии), отец, будучи важной шишкой в Сан-Франциско, водил гулять его на набережную кормить чаек. Мальчик мог поклясться, что завидев его статную, могучую фигуру на причале, буксирные тралы посылали в их сторону приветственные протяжные сигналы. Это чайки, говорил отец. «Тиайки», повторял сын, путавший в то время английские и русские слова. «Пап, а почему ты говоришь «чайка», а мама «seagull»?» «Потому, что на разных языках эта птица называется по-разному». Ричард неловко бросил хлебный мякиш в воду. Как интересно, оказывается любые вещи можно называть как угодно, как тебе вздумается! Но взрослые почему-то не разделяли того мнения, о котором говорили сами, и ему нередко доставалось от матери по губам за выдуманный им произвольный, тарабарский язык.

А вообще-то было хорошо до Великой Депрессии. В ноябре 1929-го отец с того самого причала, с которого они вместе кормили чаек бросился в воду вниз головой… Ричарду шёл 15-ый год и буксирные тралы в заливе Сан-Франциско выли как обезумившие от горя волки, потерявшие вожака…

2

– Так вот, в какой дыре ты обитаешь.

– А? Что? – корреспондент, захваченный во сне воспоминаниями своего детства, не успел проснуться и понять, что происходит, и кто с ним разговаривает.

Ричард угрём извернулся на своей кровати. На пороге его гостиничного номера стоял хитро улыбающийся Джозеф Кроуз, а из-за его плеча робко и виновато выглядывал портье.

– Вы можете быть свободны, – Кроуз сказал это портье, почти не оборачиваясь.

– Мистер Воскобойникофф, я просто не знал, не знал, что… и я не виноват.

Последние слова портье выкрикивал, стремительно уносясь по коридору.

– А ты, дружище Рич, прямо, значит, как Чацкий, с корабля на бал, – Кроуз протёр пальцем по пыльной поверхности обшарпанного стола времён его молодости.

– Только не напоминайте мне, ради всего святого, об эсминце «Коннектикут». При одной мысли о пятидневной качке меня мутит. А Вы, мистер Кроуз, оказывается, читали русского поэта Грибоедова? – удивился корреспондент.

– Увы, только Пушкина: «И путешествия ему, как всё на свете надоели. Он возвратился и попал, как Чацкий, с корабля на бал», – почти без акцента процитировал Кроуз по памяти. – Глава восемь, строфа тринадцать.

Ричард успел присесть на постели и несколько раз провести рукой по волосам, а Джозеф Кроуз подтащил единственный в номере, обитый плисом стул и сел напротив корреспондента на него задом наперёд.

– Я распорядился, они сейчас постараются нам организовать приличный завтрак, – Кроуз весело подмигнул.

– Мистер Кроуз, у меня же нет ни малейших сомнений в том, что Вы не завтракать сюда со мной пришли, – Ричард, как за спасительный круг, ухватился большими пальцами за свои брючные подтяжки.

– Знаешь, почему у тебя всё так сложно?

– Почему?

– Ты всё сам усложняешь, – голос Кроуза был мягок и дружелюбен. – Для тебя сложно даже называть меня просто Джозефом, хотя я тебе говорил много раз, – он шутливо погрозил корреспонденту пальцем. – Ты думаешь, я старше тебя, богаче и могущественнее, что я большая шишка здесь, да?

– Ну, примерно так, – Ричарда развеселил такой оборот, и он несколько раз по-мальчишески хихикнул.

– А какая тебе разница, кто тебя убьёт? Большой босс, перед которым ты трепещешь, или мелкая сошка, которую ты презираешь. Человек, к которому ты почтительно обращаешься «сэр», или лучший друг, с которым вы всегда, с самого детства были на «ты»?

Такого перехода корреспондент не ожидал, тем более, всё это Кроуз произнёс абсолютно ледяным тоном. («Он решил всё-таки убить меня из-за…?»).

– Чего ты молчишь? Ответь мне, – настаивал Кроуз, и на его скулах заиграли угрожающие желваки.

– Мне было бы всё равно, Джозеф, – выдавил из себя корреспондент.

– Вот видишь, как теперь легко тебе называть меня Джозефом. А? – он разразился почти безудержным смехом, длившимся с минуту.

Ричарда тоже мелко затрясло на его кровати.

В дверь вежливо постучали. И гостиничный кёльнер в накрахмаленной рубашке и белом коротком пиджаке с бабочкой торжественно вкатил столик, уставленный всякой приятно пахнущей всячиной.

– Я не знал, что такие здесь есть, – признался Ричард, намазывая паштет из гусиной печени на ломтик душистого белого хлеба.

– А таких здесь и нет, – со знанием дела заявил Кроуз, откусывая маленький ломтик лимбургского сыра и запивая его кофе. – Вон, видишь французский ресторан чуть поодаль, – он указал в окно, – я думаю, оттуда.

– Вы… Ты просто волшебник, Джозеф! – Ричарду очень нравился такой французский завтрак.

– Я? Да, ну что ты! Куда мне? Если кого и называть настоящим волшебником, так это тебя, друг мой. – Кроуз отложил грейпфрутовую корку и стал вытирать руки салфеткой.

– Это почему ещё? – Ричард застыл с набитым ртом.

– Ну, во-первых, ты умудрился за пару дней раскрыть дело о похищении Самоучителя. Во-вторых, ты произвёл просто какое-то мистически неизгладимое впечатление на мою жену миссис Милинду Кроуз, настолько неизгладимое, что она даже затребовала тебя посреди ночи в свой будуар. И наконец, в-третьих, ты продержался целых 29 ходов в шахматы против Ци Си! – мистер Кроуз после завтрака явно благодушествовал. Его глаза светились прохладным, но мягким светом.

– Джозеф, скажи мне, пожалуйста, только честно, ты знаешь обо всём, что происходит в Гонконге? Да, и ведь украденные листы Самоучителя у меня, мне их передала секретарша Пикфорда, моего босса! Я могу их…

– Не трудись. Это древний трактат по садоводству, – остановил Ричарда его могущественный приятель.

– ???

– Милинда вообще ничего не знала о Самоучителе Игры, а вот Такагоси что-то пронюхал. Когда я узнал, что она спуталась с ним, то спрятал Самоучитель в надёжном месте, а японцу через неё подсунул руководство по выращиванию древних садовых растений. Он написан за несколько веков до нашей эры, так что ни одна современная печатная машинка его не возьмёт. Между прочим, мне стоило немалых денег заполучить его из бывшей Императорской библиотеки.

Отсмеявшись, Кроуз продолжил:

– Если бы я знал обо всём, Рич, то не стал бы тебя тревожить в столь ранний час своим незваным посещением. А здесь я именно потому, что хотел бы узнать у тебя о некоторых вещах, о которых даже я ещё не знаю.

– Есть ли таковые? – усомнился корреспондент, вытирая губы и готовясь к серьёзному разговору.

– Даже не сомневайся, – бывший коп закурил свою любимую бомбейскую сигару. – Скажи мне, Рич, почему ты согласился помогать Милинде? Ведь ты же понимал, что она тебя втягивает в очень нехорошую игру.

Корреспондент задумался, скосил глаза куда-то в пол и честно признался:

– Ей трудно отказать.

– Это правда, – вздохнул Кроуз даже как-то по-стариковски. – Она попросила тебя освободить её из «рабства»?

– Да, она сказала, что ты, вероятно, «белый».

Ричард и не сомневался, что он определённо сообразит, о чём идёт речь. И не ошибся. Тот понимающе и немного печально улыбнулся.

– То есть она сказала, что это я её беспощадный деспот, вот как. А ведь я даже не играю в эту дурацкую Игру. Но, если верить доктору Фрейду… Ричард, ты веришь в психоанализ?

– Я думаю, что речь в действительности идёт о японском ублюдке Такагоси, – быстро заговорил корреспондент, уклоняясь от прямого ответа на вопрос, – Джозеф, почему его просто не прихлопнуть?

– Ты плохо её знаешь, Рич, – тихо проговорил Джозеф. – Попади она в рабство к самому Дьяволу, и он бы нырял за жемчугом для неё на дно морское.

– У меня, честно говоря, тоже создалось такое впечатление от Милинды, – смущаясь, признался корреспондент, – но Такагоси, похоже, втягивает её в игры японской военно-морской разведки, а это может плохо для неё кончится, – с жаром закончил он.

– А ты всерьёз думаешь, что возможен вариант, при котором для неё всё закончится хорошо? – в голосе Кроуза послышался отчаянный вызов то ли своему молодому приятелю, то ли самой судьбе.

Корреспондент промолчал. Он вдруг понял, что сила красоты и магнетической притягательности Клеопатры, если внимательно в неё всмотреться, состояла, как минимум, наполовину из какой-то странной прелести, выдающей её роковую, гибельную обречённость.

– И что же делать? – Ричард опять стал нервно теребить свои подтяжки.

– Вот я и хотел тебя спросить, что ты намерен делать дальше?

– Ты хочешь, чтобы я больше не играл в её игры, Джозеф?

– Мои желания тут не причём, хотя тебе это, вероятно, трудно понять. Важно то, что будешь делать именно ты, Рич, – Кроуз подпёр свой массивный подбородок кулаком.

– Ну, если так, я попытаюсь узнать, чего в действительности входит в её планы.

Корреспондент почувствовал явное внутреннее облегчение от того, что его могущественный приятель странным образом предоставил ему выбор, не вышвырнул одним махом из Игры, а ведь мог бы…

– Тут и понимать нечего, – сморщил лицо Кроуз, – она хочет власти и только власти, любой ценой.

– Значит, её рабская зависимость – это, по-твоему, просто блеф?

Ричард прекрасно помнил весь разговор с бульдогом Биллом, состоявшийся накануне и его намёки на то, что Милинда просто водит его за нос. Но сейчас корреспондента интересовало именно мнение Джозефа Кроуза, которому он почему-то безотчётно и почти безгранично доверял.

– Судя по всему, да, – он медленно, в задумчивости закивал головой.

– Значит, будем думать.

– Да, думать это хорошо, думай, Рич. А потом, не раздумывая, стреляй! Если я тебе срочно понадоблюсь, скажи Сянь Пину, у нас с ним телепатическая связь, – Кроуз улыбнулся одними губами, потрепал Ричарда по щеке и направился к двери. – Да, и подари ты, наконец, Ци Си какую-нибудь маленькую безделушку, хотя бы простенький веер. На девчонку жалко смотреть, прямо пантера во время течки, ей богу. Бай!

– До встречи, Джозеф, спасибо за чудесный завтрак!

Кроуз отмахнулся, дескать, пустяки, шагнул за порог и быстро зашагал по гостиничному коридору, думая о том, что много-много лет назад он уже подарил одной молодой китаянке веер, и чем всё это закончилось.

Минут через пять после его ухода в номер к Ричарду заглянул гостиничный портье, его лысина была покрыта крупными капельками пота.

– Мистер Воскобойникофф, – осторожно позвал он.

Корреспондент вскинулся со своей кровати.

– Я и не думал, что Вы знакомы с самим мистером Кроузом! – при этом он посмотрел куда-то вверх, как будто его гонконгский приятель был, по меньшей мере, 12-ти футов росту.

На лице портье сияло нескрываемое восхищение.

– А, он приходил сказать мне, что если я ещё раз взгляну на его красавицу жену, он мне яйца оторвёт, – равнодушно пояснил Ричард.

– Ради Бога, не шутите с этим человеком, – заговорщическим шёпотом предупредил портье.

– Вот и он мне советовал ровно то же самое, – сказав это, корреспондент демонстративно отвернулся на бок.

Портье неслышно прикрыл за собой дверь, что-то бормоча, и на цыпочках удалился, оставив Ричарда в глубоких раздумьях, в которых причудливым образом смешивались сладострастные мысли о Ци Си, чувство вины за несправедливо обиженную им Мэри-Энн, и попытки разгадать коварные замыслы неотразимо притягательной Клеопатры – Милинды Кроуз.

3

За всю следующую неделю бульдог Билл попросил Ричарда всего о двух «одолжениях». (Он так и сказал: «Дружище Ричард, сделай одолжение»). Слышавший всё это Джек Доннован, чуть не подавился своей жевательной резинкой. Никогда ещё босс ни с кем из сотрудников Агентства так не разговаривал. Одно одолжение состояло в том, чтобы взять интервью у знакомого уже ему по субботней попойке в торговом представительстве секретаря японского военно-морского атташе. А второе – написать репортаж о забастовке работников сахарной фабрики «Чайн шугар Рефайнинг». И то, и другое оказалось делом несложным.

Секретарь атташе, только завидев Ричарда на пороге, тут же выставил на стол бутыль отвратительной рисовой водки, видимо считая, что так интервью займёт больше времени, но зато окажется более содержательным (так оно и вышло). Что касается репортажа о забастовке работников сахарной фабрики, здесь Ричарду пришлось включать собственную фантазию и додумывать за них несколько политических, антимилитаристских требований. (Действительные требования рабочих были скучны и банальны, как солнечный календарь). Бульдог Билл был доволен, или, во всяком случае, делал вид, что доволен работой Ричарда.

Так что времени на неделе было предостаточно, чтобы во вторник вволю пошляться по Гонконгу, которого корреспондент совсем ещё не знал. В среду помириться с Мэри-Энн, подарив ей букет чудесно пахнущих местных кантонских роз и пообещав в пятницу, в знак примирения, сводить её в цирк. И, наконец, в четверг заглянуть в «Усталый Дракон», с приобретённым символическим веером для Ци Си, как советовал ему Джозеф Кроуз.

– А, господин корреспондент, заходите, заходите!

(Сянь Пин теперь всегда разговаривал с ним исключительно по-русски)

– Дорогим гостям мы всегда рады, – бармен широко улыбался, и как всегда протирал за прилавком бокалы. – Я гляжу, Вы не один.

Корреспондент удивился и даже осмотрелся по сторонам, рядом с ним никого не было.

– Что ты имеешь в виду, Сянь Пин?

– У нас уйгуров говорят, когда гость приходит с подарком, то он приходит не один, – пояснил оппортунист-полиглот.

– Откуда ты знаешь, старый чёрт? – поднося палец к губам, спросил Ричард.

Веер находился во внутреннем кармане его пиджака.

– Эх, такова моя природа, – со вздохом философски заметил бармен, – видеть то, что другие люди почему-то не замечают.

– Наверное, мистер Кроуз за это тебя и держит, да? Не за умение же играть в «Кто первый скажет сто», в самом деле, – усмехнулся «дорогой гость» заведения.

– Наверное, – с таким же философским смирением ответил Сянь Пин. – Она вон тоже говорила мне с утра: «Сегодня пожалует мистер Воскобойникофф».

– Она что, даром предвидения обладает? – американец чем дальше, тем больше удивлялся всевозможным удивительным тонким способностям людей, которыми окружил себя его приятель, могущественный Джозеф Кроуз.

– Какая же баба им не обладает? – старик, дотерев бокал, поставил его на место. – Если симпатия имеется, – подмигнул он Ричарду.

– И где она сейчас?

– Да, как всегда, за Вашей спиной, господин корреспондент, – Сянь Пин указал глазами и впрямь куда-то в пространство позади Ричарда.

– Ци Си! Боже мой, как ты всегда пугаешь меня. Ты, случайно, не обучалась искусству ниндзя?

Девушка ничего не ответила, но явно была довольна произведённым на Ричарда впечатлением. Всегда предельно сдержанная, сегодня она откровенно сияла тем загадочным светом, сочетающим в себе мягкость смущённой Луны и резкость отблесков разящей стали, которую может излучать только настоящая восточная женщина.

– Я приготовила для Вас жирного фазана, мистер Воскобойникофф, – отчётливо произнесла она.

– Жирного фазана? – Ричард недоумённо посмотрел на Сянь Пина. – Но почему?

– Потому что так нужно, – потупив взор, сказала Ци Си. – Я сама его готовила.

– Сама? Для меня? – корреспондент был самым искренним образом растроган. – Ну, так и у меня есть для тебя небольшой подарок, – заторопился он.

Ричард извлёк из внутреннего кармана пиджака веер и раскрыл его перед девушкой. Он напоминал своим раскрасом крыло гигантской бабочки махаона. Ци Си всплеснула руками и запунцевела так, что это было заметно даже сквозь толстый слой традиционной китайской извёстки.

– Это для меня так много значит, мистер…

– Называй меня просто Ричард, – пародируя манеру Кроуза, покровительственно произнёс корреспондент.

Девушка и бармен залились благодушным, весёлым смехом, оценив его весёлую шутку.

– Ну, неси что ли своего фазана, – по-хозяйски распорядился Ричард.

Ци Си быстро убежала на кухню, сжимая подаренный ему вер в своих маленьких изящных кулачках, а Ричард расположился за своим любимым столом, прямо возле барной стойки. Он был немало удивлён тем, что посетителей в этот вечерний час в «Усталом Драконе» совсем не было.

После жирного фазана, сдобренного каким-то мудрёным соусом, да ещё с красным вином, корреспондент совсем разомлел.

– А что это никого нет сегодня? – ковыряя заострённой палочкой в зубах, спросил он у Ци Си.

– Когда Луна освещает нефритовую беседку, она пуста, – метафорически ответила китаянка.

А потом мягко взяла Ричарда за руку и повлекла за собой в сторону изумрудного коридора.

Через пять минут корреспондент ощущал себя настоящим мифическим Драконом, наслаждающимся скатыванием с горок черепичных пагод, а потом взлетающим с их закруглённых трамплинов ввысь туда, где не хватает воздуха, порой, даже его огненному, драконьему дыханию…

Когда Ричард уже глубокой ночью вышел на улицу, он заметил висящую на дверях табличку, обращённую наружу, на которой было написано: «В полнолуние заведение не работает». Он взглянул на небо и оторопел: из чёрного пространства над плоскими, приземистыми крышами гонконгских особняков, печально улыбаясь, на него глядела неприлично большая узкоглазая Луна.

4

В воскресенье утром снова приехал крепыш коротышка с новым маскарадным одеянием для Ричарда. На этот раз всё ограничилось чёрным костюмом-тройкой, цилиндром, увесистой тростью с изящной резной ручкой и очковой маской на резинке. Однако корреспондент наотрез отказался следовать в таком виде через гостиничный холл, заявив, что переоденется в машине, непосредственно у здания масонских собраний. Коротышка что-то недовольно пробурчал, но возражать не стал. Объявив, что заедет за Ричардом, как и прежде без четверти 6 вечера. Он, как и в прошлый раз, прибыл без опоздания.

Ровно в шесть, Ричард уже поднимался по ступеням здания с колоннами в своём новом облачении, рассуждая, что Клеопатра легко отыщет его сама.

Войдя в игровой зал, господин в цилиндре и с тростью, как ему и полагалось, стал вежливо раскланиваться с встреченными гномами в полосатых гетрах и в колпаках, рыцарями в доспехах, генералами в эполетах (в одном из них Ричард без труда опознал Бульдога Билла), с куртизанками в париках. Один раз пришлось поприветствовать даже самого египетского фараона Тутанхамона. Правда, тот был несколько староват для своих прижизненных лет. Узнал он и старого одноглазого адмирала Нельсона (тот, похоже, никогда не менял маскарадный костюм)

– А, это вы, молодой петушок? – высоко пропищал адмирал.

– Вы меня узнали? – улыбнулся старику Ричард.

– Ну, как же Вас не узнать? Всё тот же гордый профиль, молодецкая осанка. Вы ещё нам всем старикам тут бой дадите, чует моё сердце, – Нельсон подмигнул корреспонденту своим единственным мутным глазом. – Только, что с нас толку? Вот дамочку, какую, молодую приамурить, а?

Старик скрипуче засмеялся и заковылял прочь.

– Как тебе мой сегодняшний наряд?

Клеопатра тронула Ричарда за плечо. Он обернулся. Сегодня она была в костюме ангела, за белым атласным платьем раскинулись внушительных размеров перистые крылья, лицо её прикрывала тонкая пергаментная маска, выражающая саму кротость и невинность.

«Дьяволица под маской ангела, как это символично» – подумал корреспондент, но вслух сказал, что её костюм он находит весьма пикантным и даже несколько провокационным.

– Ну, что ж, не будем терять времени, наши друзья уже получили свои купоны, – сказала Клеопатра сладчайшим голосом, успокоившим бы и разъяренного африканского слона.

– Да, узнаем, что судьба уготовала нам на этот раз, – как можно галантнее отозвался Ричард.

Через пять минут вся компания была в сборе. Только халдей-звездочёт теперь представлял собой средневекового нищего в домотканом рубище, капитан Кортес преобразился в индийского факира, а тот господин, что был на прошлой неделе чёрным рабом в кандалах, походил теперь на средневекового викинга, о чём недвусмысленно говорил его рогатый шлем и заплетённые в две косицы накладные светло-русые волосы.

– Всплываем, господа, – отдала команду Клеопатра, придав своему голосу магическую властность, не терпящую возражений.

Первым открыл свой купон Факир, он оказался зелёным. Клеопатра посмотрела на Нищего, и тот дрожащей рукой послушно предъявил оранжевую пластинку. Викинг оказался «голубым». Клеопатра – «жёлтой». Теперь все выжидательно смотрели на Ричарда, тот немного помедлив, и как бы нехотя обнаружил заговорщикам-компаньонам своё высшее «фиолетовое» цветовое достоинство.

Вроде бы проблем никаких не было, за два отказа от поединка с игроком любого цветового достоинства из «фиолетового» Ричарда опять бы получился «красный» Ричард. Но с Клеопатрой что-то внезапно произошло. Корреспондент увидел, как она слегка покачнулась, а потом её забила мелкая дрожь.

– С Вами всё в порядке? – спросил Нищий.

– Вам нехорошо? – осведомился Факир.

– Может, воды? – подхватил Викинг.

Ричард молча наблюдал за всем происходящим.

– Нет, нет, господа. Это минутное. Всё уже хорошо.

И вправду, голос её уже звучал по-прежнему ровно и уверенно.

– Можно Вас на пару слов, – она взяла за локоть Викинга, – извините, господа, вынужденная необходимость.

Ричард лихорадочно соображал, что произошло. А произошло нечто такое, что совершенно очевидно выбило Клеопатру из колеи. Но что? Почему бы просто не продолжать разыгрывать задуманный план? Он внимательно следил за ней и за Викингом. Парочка, явно по инициативе Клеопатры, двигалась в сторону комнаты поединков! Зачем? По идее, сначала он должен был отказаться от поединков два раза подряд, а потом проиграть «жёлтой» Клеопатре. Зачем она тащила туда Викинга?! Викинг – «голубой». Факир – «зелёный». Нищий – «оранжевый». Она – «жёлтая». А он… А он «фазан», жирный, глупый «фазан», приготовленный на съедение! Ай, да Ци Си! Неужели она его, таким образом, предупреждала?

До Ричарда внезапно дошло, что происходит, и зачем она потащила Викинга в комнату для поединков. Ему показалось, что его мозг кто-то как будто повернул на пол оборота, как калейдоскопическую трубу, и теперь прежняя картинка рассыпалась, но зато вместо неё возникла новая, ещё более яркая и обозримая во всех подробностях. Прав был Бульдог Билл! И Кроуз тысячу раз прав! Клеопатра не была в рабской зависимости ни у Такагоси, ни у кого бы то ни было ещё. Она находилась в одном шаге от того, чтобы самой стать «белой», Белой Госпожой!

Очевидно, ей каким-то образом, удалось пройти все стадии побед по всем цветам радуги, и теперь Клеопатре не хватало только одной победы – победы над «фиолетовым». Именно для этого ей срочно потребовалось сделаться «красной». Ибо «фиолетовый» мог проиграть только «красному», да и только в том случае, если вызов делался последним. Ричард прекрасно помнил это место Регламента. А как это сделать? Да, очень просто – отказаться от вызова Викинга, и зафиксировать этот отказ в комнате поединков, а потом вызвать его, Ричарда. И в таком случае заветная цель достигнута! Другого объяснения просто не было. Вот, для чего она теперь тащила Викинга туда, в комнату поединков. Ей оставалось сделать последний решающий шаг. Один отказ «жёлтого» игрока и она уже «красная», а потом…

Ричард видел, как Клеопатра чуть ли не вприпрыжку вылетела из комнаты поединков и направилась в его сторону, за ней едва поспевал грузный, бутафорский Викинг. 20 метров, 15, 10, 5, 3…

– Господа! Господа! – корреспондент пытался говорить как можно более громко, чтобы привлечь к себе всеобщее внимание.

Многие в игровом зале действительно перестали гомонить и заинтересованно повернули головы в его сторону.

– В Вашем достопочтенном присутствии я официально вызываю на поединок Ангела! – при этом он указал пальцем на Клеопатру.

По залу прокатилась волна ропота.

– Прошу Вас, быть свидетелями, господа!

– Мерзавец! – прошипела Клеопатра, стараясь, слово кобра плюнуть ему в лицо весь скопившийся у неё яд.

– Извольте, сударыня, проследовать со мной, – господин в цилиндре и с тросточкой издевательски вежливо подставил ей ручку, от которой она, разумеется, гневно отказалась.

Но вот только, будучи «красной» от поединка она отказаться не могла.

– Послушай, ну зачем тебе это? – почти простонала Клеопатра.

Они стояли в комнате поединков, возле замершего серебристого автомата, определяющего результаты исходов.

– Да, признаюсь, я обманула тебя, я хотела использовать тебя. Рано или поздно тебе должен был выпасть фиолетовый купон, но я не предполагала, что это произойдёт так быстро. Ричард, ну посмотри на меня, – выкрикнула она в отчаянии, – я обещаю, я клянусь отпустить тебя, как только стану Белой Госпожой. Мне это очень нужно!

– Нужно было делать болвана из кого-нибудь другого. Я разговаривал с мистером Кроузом, он обо всём знает, и о том, как ты пыталась передать его бумаги мерзавцу Изуми Такагоси.

– Но я была у него в рабстве!

– Тогда ответь мне на другой вопрос, почему именно я? Рано или поздно, как ты говоришь, одному из твоих сообщников должен был выпасть фиолетовый купон.

– Регламент! – взревела Клеопатра, – Нужно было выигрывать семь недель подряд, разве я могла рисковать? Ну, я же тебе говорила, что с самого начала верила в то, что ты мне принесёшь удачу. Взгляни на меня, Ричард, ну же! – приказала она.

Однако корреспондент, не глядя в её сторону, хладнокровно вставил свой купон в прорезь «Джукебокса».

Милинда Кроуз бросилась с диким визгом на него, пытаясь расцарапать ему лицо, но Ричард увернулся, схватил её за волосы и грубо швырнул на пол.

– На колени, рабыня!!!

Женщина вскрикнула от неожиданности, а потом отчаянно разрыдалась всем телом, лёжа у его ног…

Глава десятая. Монастырь Тяо Бон

1

– То есть, Вы полагаете, Джозеф, что все эти годы я напрасно преследовал патриарха Тлаху?! – ещё одна чернильная капля собиралась на кончике пера коммивояжера, и, вместе с ней, слёзы подступили к его рассеянным, подслеповатым глазам.

– Лемюэль, послушайте, ничего никогда не делается напрасно, если это делается от чистого сердца и с верой! – Кроуз с удивлением вслушивался в свои слова, как будто бы откуда-то со стороны, и ему казалось, что это говорит не он, а через него успокаивает переводчика его покойный отец. – Вот и Патриарх пишет в своём письме, что даже Ваши ошибки удивительным образом идут Вам на пользу, взгляните! – инспектор снова не поленился развернуть письмо Ся Бо, чтобы показать своему растерянному другу нужное место.

– Но, почему, почему, Джозеф, Вы пришли к такому выводу? – недоумевал Смит.

– Видите ли, мой друг, во-первых, Патриарх Тлаху передаёт как бы через нас с Вами своё восхищение Наместнику Лунгху и, более того, свой поклон ему. А ведь именно он, если я не ошибаюсь и послал Вас на поиски Самоучителя!

– Да, и великодушно подарил мне чудесную флейту, – напомнил про свою драгоценную спутницу послушник, смешивая нотки восторга со всхлипами, совсем как малое дитя.

– Что это означает? – наставительно продолжал Кроуз. – Ведь здесь, безусловно, намёк! Я убеждён, что Патриарх и Наместник действовали заодно, или же, во всяком случае, каждый из них понял, что произошло на самом деле.

– Вы хотите сказать, Джозеф, что меня изначально одурачили и направили по ложному следу? – вторая чернильная капля сорвалась одновременно со слезой.

– Лемюэль, ну что Вы! – он протянул Смиту свой всегда безупречный носовой платок. – Если мне не изменяет память, Вы сами вызвались отыскать подлинный Самоучитель Игры, а Наместник Лунгху только благословил Вас и не чинил Вам никаких препятствий в Ваших поисках. Разве не так?

– Да, конечно, всё так, – промокая глаза, согласился послушник, – но зачем ему было отправлять меня в дальний путь, если он с самого начала всё знал, знал, что Самоучитель находится в монастыре, а Патриарх Тлаху ни в чём не виноват?

– Ну, я не могу утверждать наверняка, что Наместник всё в подробностях знал с самого начала. Возможно, Патриарх Тлаху, как и нас, в своё время известил его каким-то письмом о некоторых важных обстоятельствах, из которого тот и сделал соответствующие выводы. – Кроуз поигрывал чётками, найденными им в тайнике Ся Бо, как бы и не зная, что сказать дальше. – Ведь Наместник Лунгху, думаю, мудрый человек…

– Да, да, Джозеф! – послушник решительно вернул платок инспектору. – Я забыл о главном смысле послушания! Послушание – это не кратчайший путь к цели, это путь смирения и познания истины длиною в жизнь! – но едва привстав и торжественно замерев в патетической позе, тут же обмяк и снова плюхнулся за свой письменный стол. – Что же мне теперь делать?

– Нам, дорогой Лемюэль, нам, – твёрдо и отчётливо поправил его Кроуз. – Мне нельзя нарушить предсмертной воли моего отца. А она состоит в том, чтобы я оставил службу в полиции, и помог Вам разыскать настоящий Самоучитель Игры.

Теперь Джозеф Кроуз напоминал всей своей фигурой литой, бронзовый монумент, то ли революционерам-романтикам, борющимся за свободу Греции, то ли отважным первооткрывателям Австралии.

– Вот как? Я всегда знал, сколь благородным человеком был покойный мистер Эдвард Кроуз, но его слова сумели заново растрогать моё бедное сердце, – носовой платок снова, каким-то образом незаметно оказался в руках у Смита.

– Я завтра же подам рапорт полковнику Бэйли! – решительно объявил инспектор. Мой друг, Вы должны помочь мне разгадать загадку смерти Ляо, а потом мы вместе отправимся в монастырь Тяо Бон, – всё это он произнёс, как во сне, но вместе с тем отчётливо и твёрдо.

– В монастырь Тяо Бон?! – руки послушника затряслись. – Но Вы уверены, Джозеф…

– Иного выхода всё равно у нас нет.

Джозеф Кроуз быстрым шагом покинул гостиную, ему нужно было ещё раз всё хорошенько обдумать наедине с собой. И он решил это сделать не как обычно, в своей спальной комнате, а в отцовском кабинете, в котором всё, казалось, теперь поддерживало его и направляло на какой-то неведомый путь «чистых помыслов сердца», начавший удивительным образом открываться расчётливому и честолюбивому «ищейке» только со смертью отца. Именно так он теперь брезгливо оценивал себя в своём недавнем прошлом.

Ровно на 9 день по кончине Кроуза-старшего, Кроуз-младший, надев парадный лейтенантский мундир и до блеска надраив свой полицейский жетон, явился в Управление Британской Колониальной полиции Гонконга с рапортом к полковнику Бэйли.

Полковник, завидя с раннего утра такой парад, в своём кабинете чуть не поперхнулся горячим чаем, который он любил заедать приготовленными его любимой супругой миссис Бэйли мягкими гренками, обильно сдобренными сливочным маслом. Начальник полиции Гонконга даже недоумённо оглянулся на внушительных размеров портрет королевы Виктории, висевший за его спиной, как бы осведомляясь у Высочайшей особы, не запамятовал ли он, случайно в ворохе неотложных дел, о каком-нибудь важном государственном празднике? Но лейтенант Кроуз, прямо перейдя к делу, тут же опроверг все его опасения на этот счёт.

– Что это, Джозеф? – Бэйли глянул на положенную ему на стол бумагу. – Рапорт?

– Так точно, сэр! – рапорт об увольнении со службы из Её Величества Британской Колониальной полиции.

Полковник Бэйли снова через плечо покосился на Викторию. Высочайшая особа безмолвствовала, но явно ждала каких-то активных действий от своего подданного, поставленного следить за порядком в её далёкой восточной Колонии.

– Джозеф, что всё это значит? – полковник поставил на стол стакан чая в подстаканнике, отложил на тарелку надкусанную гренку и с силой стал оттирать салфеткой свои пышные командорские усы. – Я возлагал на тебя такие надежды! Ты же, ты же… лучший молодой полицейский Гонконга! Как же я? С кем мне работать? Через год-другой я бы назначил тебя своим заместителем, а там глядишь и…

Всё это полковник Бэйли говорил сумбурно, и один раз даже схватился за сердце.

– Не с кем работать, Джозеф! Эти узкоглазые болваны… А индусы? Нет, даже не думай, я не подпишу! Прибавку к жалованию, это я могу с губернатором переговорить…

– Сэр, моё решение окончательно и бесповоротно! – жёстко прервал его Кроуз-младший.

– Ты обиделся на меня, что я не пришёл на похороны твоего отца? Ну, скажи, так? – полковник уже хотел было подняться со своего насиженного места, чтобы шагнуть навстречу Джозефу. Но тот поспешил упредить его от ненужного сближения.

– Это не имеет никакого отношения к принятому мною решению. Да, и если хотите знать, такова последняя воля моего покойного родителя, – спокойно пояснил инспектор.

Бэйли хотел, уже было, в сердцах, ляпнуть, что старый Кроуз перед смертью окончательно выжил из ума, но вовремя спохватился, вспомнив, что про покойников либо хорошо, либо никогда.

– Да, но на тебе два нераскрытых дела! – шеф снова расслабился и стал спокойно пить чай, закусывая его своим любимым лакомством. – Одно открыто по факту исчезновения Ся Бо, – говорил он с набитым ртом, – а другое гораздо серьёзнее, оно, если ты ещё не забыл, касается убийства нашей сотрудницы, переводчицы Ляо Вэнь Лянь. Между прочим, Британской подданной!

Он даже покрутил надкусанной гренкой перед Джозефом и в третий раз оглянулся на Её Величество.

Начальник Британской Колониальной полиции Гонконга уже почти торжествовал, но у Кроуза-младшего и на этот его ход была заранее припасённая домашняя заготовка.

– Сэр, мне нужен отпуск, но без отрыва от службы. Тогда я бы мог в течение каких-нибудь пары месяцев закрыть оба дела разом.

Бэйли с недоверием оглядел своего подчинённого.

– Отпуск без отрыва от службы – это что-то новенькое. Но, будь по-твоему, – сказал он, поразмыслив. – Твой рапорт останется у меня, и помни, я не подпишу его, пока ты не закончишь свою работу. А там, глядишь, и одумаешься, – полковник пробурчал это в свои седые командорские усы, скосив глаза на застрявшую в них крупную хлебную крошку, когда молодой лейтенант уже вышел из его кабинета.

«А что, так даже лучше, – рассуждал Джозеф Кроуз. – Все служебные права представителя власти останутся за мной, но у меня появится свободное время для предстоящего путешествия в горы к монастырю Тяо Бон. Два дела, о которых говорил полковник Бэйли, это, по сути, одно дело. И оно напрямую касается Самоучителя Игры! И чтобы там ни случилось, я уйду по окончании отпуска со службы в полиции. Отец, ты будешь гордиться мной!»

С этими мыслями инспектор, высоко подняв голову, гордо вышагивал в своём парадном мундире прямо посреди проезжей булыжной мостовой. И от него, как испуганные тараканы, разбегались в разные стороны попадавшиеся навстречу оборванцы-рикши со своими утлыми повозками и торговцы чаем с прямолинейными коромыслами на плечах, натыкаясь на лоточников, торгующих всякой экзотической снедью на обочинах по обеим сторонам улицы.

Ещё через пару дней, в течение которых Джозеф Кроуз не делал ничего, кроме как изучал волшебную флейту, подаренную Смиту Наместником Лунгху, дивясь живому разнообразию и чистоте сочиняемых ей мелодий, его новый друг, погружённый в сложные лингвистические головоломки, издал торжествующий вопль.

– Джозеф, Джозеф! Я нашёл, я понял, что имел в виду Патриарх Тлаху!

Кроуз отложил флейту, и выбежал из отцовского, – теперь уже своего, – кабинета в гостиную.

– Вы имеете в виду его намёк в письме на то, что девушку убила сама рукопись?!

– Да, это невероятно, но всё, кажется, всё именно так, – переводчик сидел вполоборота к Кроузу за письменным столом и весь сиял, как рождественская звезда. – Помните, я рассказывал Вам об игре, в которой каждому играющему предлагается из набора гласных и согласных букв составить наибольшее количество слов?

– Лемюэль, дорогой, не тратьте время понапрасну, продолжайте ради Бога.

– Фрагменты! Английские фрагменты! У меня всё последнее время не выходила из головы Ваше сообщение о том, Джозеф, что девушка переводила рукопись в какой-то непонятной последовательности. Хотя, никакого видимого смысла в этом не было.

– Я помню, что Вы изрядно удивились этому факту, мой друг. И он действительно подтверждается непрямым следованием друг за другом в её переводах английских отрывков текста, – подтвердил инспектор, – но скажите же, наконец…

– Так вот! Смысл всё-таки в этом был! – послушник встал из-за стола и направился к инспектору с рукописью Ся Бо в дрожащей от волнения руке. – И этот убийственный смысл нашла сама Ляо.

Так друзья снова оказались вместе на персидском диване.

– Вы помните, сколько всего в рукописи английских фрагментов?

– Их ровно пять! – уверенно отчеканил Кроуз.

– А в каком порядке они идут в переводе Ляо? – хитро сощурившись, как провинциальный учитель, задающий ученику каверзный вопрос, поинтересовался Смит.

– Постойте, дайте-ка припомнить, – инспектор наморщил лоб. – Сначала № 2, – медленно стал перечислять он, – потом № 5, потом № 1, потом почти рядом № 4 и № 3. Так?

– Превосходно, превосходно! – похвалил его довольный «учитель».

– Да, у меня почти фотографическая память, – как о чём-то само собой разумеющимся, дежурно пояснил Кроуз, – Так и в чём здесь дело? – Ему явно не терпелось поскорее узнать об открытии Смита.

– Танка, Джозеф, танка! – коммивояжер откинулся на спинку дивана.

– Вы имеете в виду, Лемюэль, короткие японские стихотворения в пять строк?

– Именно, мой друг. Ляо погубила танка, которую она разглядела в английских фрагментах!

– Быть не может… она же китаянка и потом, причём здесь английский текст рукописи?!

На секунду инспектору показалось, что его друг, переутомившись переводами рукописи, сошёл с ума.

– Помните, Вы как-то сказали, что при осмотре тела доктор Кинсли показал вам рудиментарный шестой палец на ноге девушки?

– Я разве об этом говорил Вам? – засомневался Кроуз.

– К счастью, да, дорой Джозеф. И надо же случиться такому совпадению, что, будучи послушником в монастыре Тяо Бон, я читал об одном загадочном женском самурайском клане, единственном во всей Японии. Так вот, отличительной чертой этих «амазонок», – Смит вплотную приблизил своё лицо к инспектору, – был шестой палец на левой ноге, наследственно передающийся по женской линии. Её отцом мог быть китаец, но вот матерью…

– Это нужно будет выяснить, – закусил губу инспектор, впав в глубокую задумчивость – ну так, а что всё-таки с танка?

– Смотрите, как всё просто!

Кроуза даже немного покоробило, что о смерти девушки Смит сказал: «как всё просто». Но он продолжал внимательно слушать и всматриваться в текст.

– Итак, дорогой Джозеф, читаем начальные фразы английских фрагментов в порядке: 2-5-1-4-3, так как они следовали в переводах Ляо. Что мы получим?

– Что?

– А вот убедитесь сами.

Коммивояжёр разложил в нужном порядке листы желтоватой бумаги, и стал водить по первым строчкам английских фрагментов указательным пальцем:

Прикасаясь к страницам какой-то тайной книги,

Мои пальцы будто обжигает огнём.

Я, как блудливая жена,

Пытаюсь отдать то, что не принадлежит мне другому.

И меч позора рассекает мою душу.

– Позвольте, позвольте, любезнейший, Лемюэль, но ведь в третьем фрагменте сказано: «Меч позора рассечёт Вашу душу».

Лемюэль Смит через свои давно помутневшие, видавшие виды пенсне укоризненно посмотрел на инспектора:

– Ах, Вы совсем не поэт, мой друг, не поэт, – с сожалением констатировал он.

– Да, это верно, – вздохнул Кроуз, прикидывая про себя, что полковник Бэйли, представь ему подобный мотив самоубийства переводчицы, вряд ли и сам будет в поэтическом восторге.

Однако, он теперь вспомнил об отцовской книге, которую уже один раз держал в руках, и в которой рассказывалось о тонкостях ритуальных самоубийств женщин в средневековой Японии.

– А что Вам вообще известно об этом женском самурайском клане, любезный друг?

– Названия его я не помню, – задумался Смит, теребя свои длинные прямые волосы, – известно, кажется, что они зачинали детей от пленённых ими мужчин-воинов, а потом безжалостно убивали их. Да, и если у «амазонки» рождалась шестипалая девочка, как это и положено, то она наследовала от матери все тонкости боевых навыков и философии духа, а вот если рождался мальчик…

– Я понял, его тоже умерщвляли, – закончил за коммивояжера инспектор.

В таком случае, получалось, что китайский отец Ляо был на данный момент наверняка мёртв. А её мать? В принципе, могла себе где-то преспокойно жить-поживать, ведь она была ещё совсем не старой женщиной. Но какое это теперь имеет значение…

Джозеф Кроуз и Лемюэль Смит единодушно решили, что не отправятся в монастырь Тяо Бон до истечения 40-го дня по кончине Кроуза-старшего. До этого времени Смит должен был продолжать переводить рукопись Ся Бо, а инспектор заниматься необходимыми к дальнему походу приготовлениями. Это отнимало у них почти месяц времени, но, с одной стороны, уважение к памяти родителю, а, с другой, то, что послушнику удастся выудить какую-то важную дополнительную информацию из рукописи Ся Бо, заставило придти их к этому согласному решению.

Монастырь находился в горах Тибета, и Кроуз вечерами подолгу, склонясь над картой последней Китайской Империи, анализировал и вычерчивал тупым синим карандашом различные варианты маршрута, делая дополнительные пометки.

– Да я знаю, как добраться туда, милейший мой Джозеф, – уверял послушник, глядя с насмешливой улыбкой на географические «фобии» своего друга.

Но Кроуз, и не без основания, считал Смита человеком, мягко говоря, немного беспечным, больше доверявшим своему бродяжьему наитию, чем точному логическому расчёту, единственно способному по мнению инспектора привести к результату скорейшим образом, достаточно безопасно и с наименьшими финансовыми затратами.

Между тем, флейта наместника Лунгху почти полностью перешла в распоряжение Кроуза. Он день ото дня всё более увлекался ею и после своих долгих картографических изысканий, совершаемых им, одновременно с занесением множества помет в блокнот и производимых расчётов, с удовольствием предавался так успокаивавшему его душу звукоизвлечению, сидя в отцовском кожаном кресле и вспоминая Кроуза-старшего. Ему казалось, что флейта и душа отца каким-то незримым образом связаны. И что через неё с ним говорит чуть ли не сам его покойный родитель.

Впрочем, Смит этому и не возражал, скорее даже наоборот, он с самым чистым умилением вслушивался из гостиной, где корпел над переводами, в эти нежные, всегда чарующие звуки. За пару недель ему удалось продвинуться довольно далеко. И инспектор, сидя за ужином, выслушивал от своего друга регулярные отчёты, касающиеся выигрышных стратегий.

Во время таких слушаний Джозеф Кроуз всё больше убеждался, что Патриарх Тлаху в своей рукописи рассматривал не просто отдельные, частные выигрышные стратегии, но именно создавал единую, стройную и грандиозную теоретическую систему Выигрыша. Но, чем более стройной и грандиозной эта система постепенно становилась в его глазах, тем больше он задумывался об отыскании настоящего, подлинного Самоучителя Игры. Что-то внутри него произошло, сдвинулось, перевернулось. То ли флейта наместника Лунгху на него так действовала, то ли смерть отца и его последние предсмертные слова, а может быть, и то, и другое вместе. Только, ещё раз повторю, чем больше перед Джозефом Кроузом открывалась перспектива стать богатым, могущественным и непобедимым, тем больше его душа алкала чего-то иного.

Примерно за неделю до назначенного отправления, около двух часов пополудни, инспектор услышал из гостиной непередаваемый звук, принадлежавший, безусловно, голосовым связкам Лемюэля Смита.

– Лемюэль, что, что опять случилось?! – инспектор даже не успел препоясать свой шёлковый халат.

– Нет, нет, этого не может быть! – Смит мотал головой, и как будто пытался стряхнуть невидимую пелену со своих раскрасневшихся от напряжения глаз.

– Да что, чёрт возьми, произошло? – рассердился Кроуз – Вам удалось узнать что-то очень важное?

– Джозеф, это только предположение, – переводчик с усилием сглотнул, – только предположение, но меня вдруг осенило – письмо!

– Какое письмо? То самое, которое мы получили от Ся Бо?

Переводчик не мог говорить и только утвердительно махнул рукой.

– Там что-то срыто ещё, чего мы не заметили ранее? – инспектору приходилось вопросами помогать своему другу, наконец, выговориться.

– В том письме, Патриарх Тлаху назвал Ляо «маленькой птичкой».

– Да, он написал «В смерти маленькой птички никто не виноват», – подтвердил Кроуз, который перечитывал письмо множество раз и помнил его содержание наизусть.

– Джозеф, в одном из диалектов китайского языка «маленькая птичка» и «дочка» – это один и тот же иероглиф! Так, ласково, называют отцы своих дочерей.

Инспектор опустился на многострадальный персидский диван, и его халат распахнулся совсем уж неприлично.

– То есть, ты хочешь сказать, что отцом Ляо был Ся Бо??? Но, он ведь остался жив, а должен был непременно умереть после зачатия, если сама она принадлежала к тому самому женскому самурайскому клану.

– Я не знаю, Джозеф, может быть, я просто сошёл с ума, но Патриарх Тлаху вряд ли бы написал это случайно. Его намёки всегда умышленны.

– Да, он никогда ничего не делает просто так, – согласился Кроуз, в задумчивости почёсывая свою волосатую грудь.

В гостиной, заливаемой масляным, как из керосиновой лампы, гонконгским солнцем, воцарилось недоумённое молчание.

– Послушайте, Лемюэль, – наконец заговорил инспектор, – теперь нам уже совершенно точно нужно во что бы то ни стало добраться до монастыря Тяо Бон. Все нити, безусловно, ведут туда. Я не удивлюсь, если…

– Если что? – вскинулся послушник.

Но Джозеф Кроуз ничего не ответил, а только, наконец, запахнул свой шёлковый халат и отправился снова в бывший отцовский кабинет.

Смит с нескрываемой тоской посмотрел на висящий на стене отрывной календарь: до отправления в монастырь Тяо Бон оставалось ждать ещё целых 12 дней.

2

Поездка через весь Китай с Юго-востока на Северо-запад, к предгорьям Тибета заняла чуть больше недели и невероятно измотала Кроуза, не смотря на всю его предусмотрительность в прокладке маршрута, основательность подхода к остановкам на ночлег, а также на предупредительную разумность в выборе одежды и пищи для путешествия.

А вот бродячему коммивояжёру Смиту было всё хоть бы хны. Если из инспектора их дальнее странствие день ото дня последовательно высасывало жизненные силы, то послушнику оно их только прибавляло. Он, как дикий жеребец, вырвавшийся на волю, с каждым днём становился всё более ретив и весел. Часто беспричинно смеялся, мечтательно о чём-то щебетал (у Кроуза даже не было сил вслушиваться, о чём) и постоянно указывал своему унылому спутнику на какие-нибудь красоты ландшафта, что ещё больше того раздражало.

Наконец, миновав лесистые долины Уханя, посетив расположившийся среди множества холмов и рек цветастый и благоуханный Чунцин, заночевав напоследок в предгорном Чэнду, путешественники двинулись чуть южнее Сунпаня, углубляясь, таким образом, в обширное и необжитое пространство Тибетского нагорья с его восточной стороны.

– Смотрите, дорогой Джозеф, какой странный осёл! Если внимательно вглядеться…

– Ну хватит, Лемюэль, прошу Вас! Все эти долины, залитые полуденным светом, валуны, напоминающие шанхайские лепёшки, странные ослы… Я очень устал и хочу есть. Давайте присядем, съедим по куску вяленого мяса и выпьем немного вина.

– Вот вина я бы вам не рекомендовал, дорогой друг, лучше чистой воды вон из того ручья. Слышите, где-то недалеко за кустами журчит ручей, – Смит приложил ладонь к уху. – Нам предстоит подъём в горы, а горы, уж поверьте мне, не терпят никакой нетрезвости.

– Ну, хорошо, хорошо, только за водой тогда, пожалуйста, сходите Вы, – выдохнул совершенно измождённый Кроуз.

После привала путники неторопливо двинулись дальше в горы (Смит лишил инспектора и послеобеденной сигары). Они входили в совершенный и загадочный горний мир, в котором, по всей видимости, не было места ничему «земному», во всяком случае, уж точно – ничему приземлённому.

Полицейскому казалось, что с каждым часом продвижения температура падала, по крайней мере, на пару-тройку градусов, и он предложил Смиту переодеться в заранее припасённые тулупы из оленьих шкур, выменянные инспектором в Чэнду за 100 коробков спичек. Но тот, к его удивлению, отказался, продолжая скакать по острым камням с ловкостью горного козла в своём лёгком «дирижёрском» фраке.

– Вы одевайтесь, милый Джозеф, а я, знаете, привычен, – отозвался он, издали оторвавшись зигзагами футов на сто вперёд замерзающего и задыхающегося от недостатка кислорода Кроуза.

Выругавшись, и с досады плюнув в остроконечный, размером с доброго быка, камень, инспектор навьючил на себя тёплое, сшитое из больших косых лоскутов одеяние, и неловко спотыкаясь и чертыхаясь, поспешил догонять коммивояжера.

Ещё через полчаса Кроуз объявил своему спутнику, что не в силах идти дальше и приказал Смиту развести костёр из ещё попадавшихся на их пути редких сухих колючек.

– Вы точно знаете, что мы на правильном пути? – почти со злостью спросил Кроуз.

– Дорогой инспектор, это станет ясно только ночью, когда над этими чудесными заснеженными вершинами появятся звёзды, – с вежливым поклоном отозвался коммивояжёр.

– То есть вы хотите сказать, что мы как древние мореплаватели будем ориентироваться исключительно по звёздам?! – оторопел инспектор.

– Ну почему же, исключительно, – весело хохотнул Смит, уносясь за колючками, – в дневное время нам будет помогать наша волшебная флейта.

– И сколько же ещё продлится наше путешествие к монастырю? – спросил Кроуз, когда коммивояжер уже разводил огонь под охапкой собранных колючек.

– Видите ли, дорогой друг Джозеф, – послушник, смирив прежнюю весёлость, говорил очень серьёзно, – наверняка это сказать невозможно. Может быть, мы достигнем монастыря Тяо Бон за 3–4 дня, может, за неделю, а возможно, и не найдём его никогда.

Нет, инспектор не верил своим ушам! Что значит, возможно, не найдём никогда?! И при этом, Смит говорил всё это как о чём-то само собой разумеющемся. Так же спокойно он мог бы рассказывать своему другу о перспективах торговли карманными часами с секундной стрелкой в отдалённых провинциях Поднебесной.

Видя нешуточную обескураженность своего друга, Лемюэль Смит сам поспешил дать разъяснения.

– Разве Вы забыли, дорогой друг, что писал Патриарх Тлаху в своей рукописи? Никогда нельзя быть вне Игры. А что такое монастырь Тяо Бон? Это и есть самое средоточие Игры! Я вижу, что Вы отчаялись и уже готовы, что называется, бросить карты, перестать играть с Игрой. Но именно это было бы вернейшим путём к гибели! Роковой ошибкой! Нужно во что бы то ни стало продолжать играть. Слышите? Всеми силами поддерживая свой интерес к Игре для того, чтобы она, не дай Бог, не потеряла интереса к нам. Только так, мой милый друг, только так у нас есть хоть какой-то шанс выйти победителями.

Не то тепло разгоревшегося костра благотворно подействовало на Кроуза, не то он действительно осознал всю серьёзность писаний Ся Бо и сказанных ему послушником слов, но ему почему-то вдруг стало невероятно легко. И он через некоторое время громко и радостно расхохотался, глядя на своего друга, так, как это случается только с людьми, которые на какое-то мгновение теряют страх смерти, ибо ощущают вдруг всю полноту жизни. А прозрачный горный воздух разнёс этот его победный смех в горах на многие-многие километры, десятки раз отразившись эхом. Именно это заставило наместника Лунгху повернуть свою гладко обритую голову чуть влево, как бы к чему-то прислушиваясь и слегка улыбнувшись, сказать одному из своих помощников: «Лвангха. У нас скоро будут гости».

16 сентября 1894 года Джозеф Кроуз сделал следующую запись в своём походном блокноте: «Мы поднимались по крутой тропе, огибавшей гору. И вдруг монастырь Тяо Бон предстал перед нами. Меня поразила не толщина монастырских стен, а громадность постройки. Восьмиугольное сооружение сбоку выглядело четырёхугольником. Южные грани возвышались над центральной монастырской площадью, а северные росли из склона горы и отважно повисали над многокилометровой бездной. Снизу, с некоторых точек казалось, будто не монастырь, а сама каменная скала громоздиться до неба. Подойдя ближе, я увидел, что на каждом углу квадратного основания стояла семигранная башня, из семи сторон которой пять были обращены вовне так, что четыре стороны большого восьмигранника оказывались превращены в четыре малых семигранника, которые снаружи представлялись пятигранниками. Витиеватость и определённая многозначность форм строений монастыря Тяо Бон внушала робость и почтенное благоговение всякому взору, которому вдруг открывалось сие зрелище. Добро ещё в тот ясный день у постройки был не такой мрачный вид, как это могло привидеться в ненастную погоду».

– Моё смиренное почтение, Наместник Лунгху, – Лемюэль Смит низко склонил голову перед человеком, встретившим их в самом центре монастырской площади, выложенной грубым, серым булыжником. – Я не выполнил данного мной обета.

Человек, который стоял перед ними, был среднего роста, сух и светел как кленовый лист, через который проглядывало осеннее солнце. Инспектор подумал, что его трудно было бы отнести определённо к одной из человеческих рас. Он не походил ни на индуса, ни на китайца, ни на европейца, а будто бы был причудливой смесью всех известных малых и больших человеческих рас и народностей. Одеждой его, не смотря на высокогорный холод, служил самый обычный кусок жёлтой ткани, напоминавший индийское сари, а на ногах его Кроуз заметил простые плетёные сандалии. Инспектор так же отметил про себя, что слова Смита, произнесённые им с неким артистическим надрывом, не изменили в лице человека ничего. Оно оставалось таким же сиятельно спокойным и не выражало собой ни радости, ни сожаления.

– Откуда тебе это известно, Татху? Разве твоя игра закончена? – наместник Лунгху говорил по-английски, с каким-то странным едва уловимым гортанным акцентом. Как будто бы некоторые звуки английской речи давались ему с трудом, или его голосовой аппарат был устроен несколько иначе, чем у обычного человека.

Послушник только ещё ниже склонил голову, и его длинные волосы закосматил подувший с горных вершин ветер.

– Кто Вы, я знаю, – наместник перевёл взгляд на инспектора, – добро пожаловать в монастырь Тяо Бон, мистер Кроуз.

– И я, кажется, знаю, кто Вы. Благодарю, Наместник Лунгху, мне о Вас рассказывал, – на этом месте инспектор запнулся и покосился на, стоящего рядом Смита, сделав рассеянный жест рукой в сторону коммивояжера, – Татху. Но откуда Вам известно, кто я, для меня остаётся загадкой.

– Так уж и загадкой? – карие глаза наместника слегка сузились и заиграли лукавыми бликами. – Впрочем, неучтиво держать гостей столь продолжительное время на холодном ветру. – (Инспектор заметил, что при слове «гостей» Смита слегка передёрнуло) – Лвангха проводит вас в заранее приготовленные для вас кельи.

Лвангха один из монахов с поклоном пригласил Кроуза и Смита следовать за собой. Наместник же остался стоять посреди монастырской площади, провожая вновь прибывших своим чистым незамутнённым взглядом.

К своему удивлению, в продолжение всего пути, проходившего через ряд сводчатых галерей и тоннелей, сопровождавшегося спусками и подъёмами по самым разным прямым и закручивающимся каменным лестницам, иногда, вдоль старых полуразрушенных стен и бойниц, инспектор не заметил ни одного человека. Не услышал он также, как не прислушивался, ни единого звука человеческой речи. Более того, у него сложилось впечатление, что монастырь Тяо Бон не просто необитаем, а необитаем уже много лет! Как долго, сказать было трудно.

– Вам сюда, мистер Кроуз. – Лвангха указал инспектору на маленькую железную дверь в каменной стене. – Татху пойдёт со мной дальше.

«Так, вот нас уже и разделили» – с нарастающей в груди тревогой подумал инспектор. Ещё более его обеспокоили и обескуражили слова, сказанные Смитом. Нет, даже не сами слова, а то, как он их произнёс. Друг Лемюэль обернулся к нему и с виноватой улыбкой клоуна, идущего на эшафот, поджимая губы, вымолвил просто и сердечно:

– Прощайте, дорогой друг Джозеф.

Инспектор с недоумённым негодованием посмотрел на их проводника Лвангха. Что происходит? Что значит, прощайте?! Но тот и глазом не моргнул, а коммивояжер делал своим лицом примирительные гримасы, выражающие полную смиренность и покорность судьбе. Все понимали, что происходит. Но только не он, Джозеф Кроуз!

– Вам не следует беспокоиться, – наконец, выдавил из себя до того безмолвный Лвангха, – и добавил через пару секунд, – никогда.

После того, как две фигуры скрылись за ближайшим лестничным пролётом, бывший полицейский осторожно отворил дверь предназначенной ему кельи. Он ожидал увидеть перед собой нечто наподобие мрачного средневекового каземата. Но вместо этого его взору предстало залитое безупречным солнечным светом, свободно проникающим внутрь меду распахнутыми настежь оконными створками, укромное продолговатое помещение. Пол его для утепления был выстлан ячьим мехом, а голые каменные стены оказались задрапированными какими-то плетёными циновками с непонятными на них руническими начертаниями. Также в келье обнаружилась низенькая всего в несколько дюймов жёсткая лежанка с валиком у изголовья, и ещё нечто напоминающее стол, чуть большей высоты.

Когда Джозеф Кроуз, быстро расшнуровав свои походные ботинки, выглянул в оконце, на какое-то мгновение дыхание его перехватило. Внизу простиралась самая настоящая бездна, на дне которой поблёскивала тонкая полоска горной реки, а до проплывающих вверху редких перистых облаков, казалось, можно было дотянуться рукой. В ушах инспектора свистел ветер, и он вынужден был ухватиться за одну створку, чтобы ненароком от избытка чувств не вывалиться в оконный проём, сразу же по прибытии в монастырь Тяо Бон.

После этого инспектор с удовольствием завалился на лежанку, привычно скрестив ноги и заложив руки за голову. В келье было довольно прохладно, но оконных створок закрывать не хотелось, лишая себя припекающих и убаюкивающих солнечных лучей, почти прямо попадавших на его ложе, да к тому же, постепенно рассеивающих возникшую было в нём тревогу. Так он и сам не заметил, как провалился в сладкую дрёму, которую примерно через полчаса нарушил вкрадчивый стук в дверь.

– Мистер Кроуз, мистер Кроуз, – бывший полицейский, а ныне странноприимец загадочного монастыря Тяо Бон, узнал голос монаха Лвангха, – достопочтенный Наместник Лунгху приглашает Вас в трапезную с ним отобедать, если Вы, конечно, не против.

Его английский, отметил инспектор, был безупречен. Но он, по своей привычке, почему-то оканчивал начатую фразу после определённой паузы.

– Да, да, конечно, входите, – пригласил Кроуз, нехотя поднимаясь со своей нагретой теплом его тела лежанки.

Но монах предпочёл деликатно дожидаться его за дверью.

Затяжной переход из кельи в трапезную по многочисленным тоннелям, коридорам и лестницам, напоминающий движение в пространственном лабиринте трёх измерений, к изумлению инспектора, снова не выявил ни малейших признаков жизни в загадочной монастырской обители.

Каково же было удивление Джозефа Кроуза, когда в конце своего пути в трапезную он увидел сидящим за обеденным столом вместе с Наместником Лунгху своего друга Лемюэля Смита, который уже, было, так странно распрощался с ним. Однако Кроуз заметил также и то, что коммивояжер пребывал в весьма удручённом состоянии. Инспектору даже показалось, что тот ему как будто не рад, и что послушнику вообще тягостна вся эта ситуация предстоящего совместного застолья. Лицо же Наместника, как и прежде, не выражало ничего, кроме сиятельного спокойствия.

– Присаживайтесь, мистер Кроуз. Обычно мы не пользуемся столами, стульями и прочей мебелью, но для гостей у нас имеется, во всяком случае, я на это надеюсь, всё необходимое.

– Вот как, и часто ли монастырь посещают гости? – живо поинтересовался инспектор, усаживаясь на крепко сколоченный деревянный стул и омывая руки водой из кувшина, заботливо наклоняемого для него Лвангха и стекавшей горным водопадом в небольшой медный таз.

– До сей поры никогда.

Чтобы не выказать своей полной растерянности, Джозеф Кроуз больше не стал задавать никаких вопросов, а вместо этого стал с преувеличенным интересом рассматривать стоящие на обеденном столе прикрытые глиняные горшочки, источающие густой, насыщенный аромат какого-то варева и большую вазу с фруктами, представляющую собой, безусловно, сложно выполненную художественную композицию.

– Так какова же цель Вашего визита в монастырь Тяо Бон, мистер Кроуз? – Наместник Лунгху оторвал от крупной, свисающей на бок грозди, чёрную виноградину.

– Я просто хотел помочь своему другу отыскать Самоучитель Игры, чтобы вернуть его обратно в монастырь, – он даже слегка поклонился Наместнику. – Но у меня возникли основания полагать, что Самоучитель не покидал пределов обители, – коротко изложил цель своего визита инспектор.

– Помочь другу? Это весьма благородно с вашей стороны, – рассудил Наместник Лунгху, – и насколько я понимаю, помогая своему другу, Вы рассчитывали также оказать добровольную услугу всей монастырской братии?

– Полагаю, что так, – ответствовал гость. – Правда, я должен признаться, что имел и некий собственный интерес в этом дальнем путешествии.

Лунгху понимающе кивнул.

– Мне хотелось узнать об Игре, о которой мне рассказывал мой друг, – Кроуз недоумённо глянул на как-то совсем поникшего и съёжившегося коммивояжера.

– Скажите, мистер Кроуз, – Наместник отщипнул ещё одну спелую сочную виноградину, – а Вы видели здесь кого-нибудь из монастырской братии?

– Пока что, кроме Вас, Наместник Лунгху, и Вашего помощника Лвангха я не видел здесь никого, – сознался в своём недоумении инспектор. – Не скрою, это несколько озадачило меня, но я подумал, что строение достаточно велико, и что впоследствии я буду иметь возможность увидеть монахов монастыря Тяо Бон. И, если это возможно, с Вашего позволения, познакомиться с их упражнениями в чистой Игре.

– В Игре всё возможно, – неопределённо отозвался Наместник, – если Она захочет Вам показать монахов, будут и монахи. Ну а ты что скажешь, Татху?

(Тот во всё время обеда так и не притронулся к кушаньям).

– Что же ты молчишь, дорогой друг, Лемюэль? – попытался взбодрить коммивояжера Кроуз. И чуть даже не хлопнул его по плечу, но решил, что в данной обстановке это не вполне уместно.

– Не называйте меня так, Джозеф. Я не достоин называться более Вашим другом Лемюэлем Смитом, я жалкий и ничтожный Татху, – из глаз послушника брызнули слёзы.

– Да объясните мне, наконец, что происходит?! – Кроуз отбросил на стол деревянную ложку, которой только что с удовольствием вкушал жирную чечевичную похлёбку.

Его вопрос был обращён, пожалуй, даже больше к Наместнику Лунгху, чем к самому внезапно переменившемуся его другу.

– Мне самому интересно, что сейчас происходит, – невозмутимо отпарировал Наместник, – только сам достопочтенный Татху может объяснить, какой ход сделала Игра, играя с ним.

– Вы смеётесь надо мной, Наместник Лунгху? – почти захлёбываясь, навзрыд произнёс коммивояжёр. – Вы только делаете вид, что Вам ничего неизвестно!

– Ты когда-нибудь видел меня смеющимся, достопочтенный Татху? И, кроме того, то, что известно мне не имеет никакого значения для того, что ты хотел бы рассказать, если я правильно понял, мистеру Кроузу. Только скажи, и мы с Лвангха оставим вас наедине.

Наместник уже приготовился встать из-за стола, но Смит умоляющим жестом остановил его.

– Нет, я должен рассказать это всем! Пусть и Вы, достопочтенный Наместник Лунгху, и досточтимый Лвангха и эти горы, и это Солнце, пусть весь мир услышит из моих собственных уст слова о моём позоре, мою исповедь. О том, как я, дав свой монашеский обет, не выстояв перед искушением, низко пал!

Кроуз уже привык, что в минуты душевного напряжения или подъёма его друг говорил с большим артистическим пафосом. Но вот такого оборота он, при всей его профессиональной проницательности, предвидеть не мог. Хотя, нельзя сказать, что инспектор не заметил того, что для Лемюэля Смита с самого начала в монастыре Тяо Бон что-то пошло не так.

– Помните, Джозеф, я рассказывал Вам об игре в «Дьявольскую Радугу»? Эту игру действительно придумал Патриарх Тлаху. Только я Вас обманул тогда, сказав, что Патриарх, да простит он меня, придумал её с той целью, чтобы захватить власть в обители. Человек, которого Вы знаете под именем Ся Бо, к тому временем уже был Патриархом монастыря Тяо Бон, и авторитет его среди монашествующих игроков был непререкаем. Единственной его целью было только испытание братьев на прочность в их приверженности чистой Игре. Но, видит Бог, что не один я впал в искушение, коему подверг Патриарх Тлаху братию, и во впадении в которое я превзошёл всех.

Смит сделал жадный глоток воды, и продолжал.

– Патриарх поставил себя в равное положение со всеми игроками, объявив, что победителю в этой игре достанется ни больше, ни меньше – патриарший трон монастыря и сан Блюстителя Игры! Братия с невероятной живостью тогда восприняла эту новость. Каждому хотелось преуспеть и доказать, что, таким образом, именно ему благоволит сама Игра. Но в результате честной борьбы, длившейся чуть более двух месяцев, победил Патриарх Тлаху, став Белым Господином над всеми. Вы понимаете, о чём я…

А потом, одним ранним весенним утром, когда Солнце ещё не взошло над горами и весь монастырь, окутанный туманной дымкой облаков, ещё спал, этот мудрый человек просто поднялся со своего ложа и ушёл. Ушёл, оставив нас, дав тем самым нам понять, что все мы, как в придуманной им игре были на самом деле только рабами, рабами своих суетных страстей и жажды власти над своим ближним. Из оставленного им короткого письма мы узнали, что ведение всех монастырских дел он препоручает Наместнику Лунгху.

Наместник Лунгху подтвердил свои полномочия лёгким кивком головы.

– Первое время монахи были невероятно подавлены, осознав, что на самом деле произошло. Однако потом кто-то вдруг вспомнил про Самоучитель Игры. Все знали о том, что, согласно древним установлениям, доступ к Самоучителю имеет только действующий Патриарх монастыря Тяо Бон, который и записывает в него свои откровения об Игре. Легенда гласила, что так происходит на протяжении вот уже многих сотен лет.

– Я помню. Вы рассказывали мне об этом в первый вечер нашей встречи в «Усталом Драконе», продолжайте.

– Так вот, выйдя из оцепенения, длившегося несколько дней, после ухода Патриарха Тлаху, братия вдруг в едином порыве стала требовать у достопочтенного Наместника Лунгху предъявить им Самоучитель. Но поскольку Наместник отказался это сделать, кто-то пустил слух, что Патриарх, покинув монастырь, унёс, – а некоторые прямо говорили «украл», – Самоучитель Игры, который, конечно же, никак не мог считаться его личной собственностью, а был достоянием многих поколений монашествующих игроков. Возникли ропот и возмущение. И среди тех, кто подозревал Патриарха в воровстве, каюсь, был и я. Ведь именно эта моя твёрдая уверенность в том, что Блюститель Игры совершил неблаговидный поступок, заставила меня испросить благословения у достопочтенного Наместника Лунгху на поиски беглеца и на возвращение святыни в пределы обители.

– И я его дал, – подтвердил Лунгху со странной, едва уловимой усмешкой на своём необычном лице «за семью печатями».

– Я Вам говорил, Джозеф, что разыскивал Патриарха много лет. Это тоже неправда, – продолжил коммивояжер, – я довольно скоро обнаружил его в Гонконге, ибо слава о таком человеке не могла не распространиться далеко за его пределы по всем юго-восточным и южным провинциям Империи. И потом, Вам не хуже меня известно, что он ни от кого не скрывался.

– Да, мне и самому приходилось видеть его пару раз в том же «Усталом Драконе», – напомнил инспектор.

– Сначала этот факт меня сильно озадачил. Публичная жизнь Патриарха в миру никак не вязалась в моей голове с образом вора, который, безусловно, должен был хорошо осознавать то, что его наверняка будут разыскивать и преследовать. Мне захотелось во всём разобраться самому, подтвердить или развеять свои сомнения. И тогда я стал следить за ним. Однако, чем больше я наблюдал за жизнью Патриарха, за его многочисленными победами в различных игровых состязаниях, тем больше чаша моих внутренних весов склонялась в сторону того, что Самоучитель Игры всё-таки находился у него. Ну, поймите, Джозеф, просто невозможно было поверить, что такое под силу одному, пусть даже самому умному и удачливому человеку! Наверняка с ним прибывала вся сила Игры, собранная опытом многих поколений. И эта сила была заключена, конечно же, в Самоучителе – самом загадочном и тайном манускрипте из всех тех, которые когда-либо знали люди! Тут у кого хочешь, голова пойдёт кругом…

Коммивояжер снова отхлебнул воды.

– Тогда я решил выкрасть Самоучитель у Патриарха, которого уже все знали в Гонконге, как Ся Бо! Но не для того, чтобы вернуть его сюда, в монастырь Тяо Бон, как следовало поступить в силу данного мной священного обета, о нет. Может быть, я хотел заполучить Самоучитель для того, чтобы сказочно разбогатеть или проделывать такие же фокусы, какие Ся Бо проделывал в тавернах Гонконга, спросите Вы? И я опять отвечу – нет. Меня интересовала только одна игра – «Дьявольская Радуга», игра, дающая власть над людьми, и не выходившая у меня из головы с тех пор, как Патриарх Тлаху покинул обитель. Я был уверен, что найду в Самоучителе Игры записи, сделанные рукой Патриарха и раскрывающие тайну его удивительной победы над своими собратьями. При этом я тешил себя мыслью, что выкрав Самоучитель у «вора», тем самым, не совершу большого греха. В конце-концов, почему ему можно, а мне нельзя?! Вот видите, собратья, насколько помрачился тогда мой разум. Я не хотел понять того, что, поступив подобным образом, совершил бы поступок куда более низкий и бесчестный. Ведь я бы стал не просто вором, а ещё и нарушившим обет предателем! Но, повторяю, мой разум отказывался это принять, ибо я был целиком захвачен искушением и страстью.

– Я Вас прекрасно понимаю, Лемюэль, и более того, пока что не заметил в Вашем рассказе ничего такого, что не было бы свойственно практически всем другим людям, окажись они в Вашем положении и на Вашем месте, – стараясь довести спокойствие своего голоса почти до равнодушия, заметил Кроуз.

(Ему ли было не знать о том искушении, о котором рассказывал Смит).

– Ах, не оправдывайте меня, Джозеф! – отмахнулся коммивояжер. – Ведь Вы не дослушали ещё мой рассказ до конца.

– Я много раз пытался пробраться тайком в его жилище, но всякий раз безуспешно. Всегда мне что-то мешало: то девчонка, которая приходила стирать ему портки, то хозяйка дома, у которой он снимал свою скромную комнатушку, то его многочисленные соседи. – Татху задумался, говорить ли о том, что произошло дальше, а, возможно, ему нужно было просто собраться с духом. – И тогда я решил устроить пожар.

– Так это Вы?! – остолбенел инспектор.

– Да, да, да, Джозеф! Это я устроил пожар в доме, где проживал Ся Бо. Противочумная дезинфекция, проводимая британскими властями в соседнем квартале здесь не причём, как и какой-то там русский самовар, о котором писали газеты. Он тоже не имел к пожару никакого отношения. Я лично поджёг дом!

Смит, похоже, наконец-то сказал то единственное, что хоть как-то, ненадолго, могло облегчить его душу.

– Но… но ведь в результате совершённого Вами поджога погибло столько людей! Вы понимаете, что Вы натворили?! – вот теперь Кроуз был по-настоящему ошеломлён.

Только теперь инспектор осознал весь ужас содеянного Смитом. Он посмотрел на Наместника Лунгху, но его, похоже, совсем не поразила громом эта новость. Лунгху оставался всё таким же отстранённым и спокойным и готов был слушать рассказ Татху дальше.

– Мне нет оправдания, Джозеф, – глухо отозвался коммивояжер, – я первый начал кричать «Пожар!», чтобы все жильцы дома успели спастись, выбежав на улицу. Но ветер, будь он проклят, в ту ночь был очень сильный ветер. И я не успел опомниться, как всё здание изнутри запылало адским огнём, а потом пламя стало перекидываться по крышам на соседние дома. А я, я стоял в оцепенении, смотрел на всё это и ждал, ждал, что из дома выбежит патриарх Тлаху с Самоучителем Игры, тем единственно ценным, что следовало бы в случае пожара ему спасти.

– Да Вы чудовище, Смит!

– Я знаю, инспектор. Дослушайте мой рассказ до конца, а потом делайте со мной, что хотите.

– Мои ожидания оказались напрасными, Ся Бо не ночевал в ту ночь у себя. Потом приехала пожарная команда, я это видел, наблюдая за всем происходящим с противоположной стороны улицы, спрятавшись за деревом. Они делали всё возможное, но от дома осталась лишь одна обгорелая головешка. И тут меня осенило: в комнате Ся Бо наверняка должен иметься тайник, в котором он, вероятно, прятал Самоучитель в своё отсутствие. Конечно, это было только предположением, тайник мог быть сделан совсем в другом месте, но моё предположение казалось мне вполне вероятным. Вы не хуже меня знаете, что в итоге оно оказалось верным.

Но проникнуть в выгоревший дом мне опять-таки не удалось. Сначала на пожарище крутился какой-то репортёришка, прибывший туда почти одновременно с пожарными. Я видел, он тоже пытался зачем-то заглянуть внутрь выгоревшего изнутри дома, но его спугнули приехавшие на место происшествия и оцепившие всё полисмены. Завидев полицию, репортёришка быстро ретировался. Я уже говорил Вам, Джозеф, что тогда я впервые увидел Вас и сержанта Хаттона. А что было дальше Вы уже и сами знаете, к этому мне добавить больше нечего…

«Да уж, хорош гусь», – подумал про себя Кроуз, а сам, после некоторой паузы спросил наместника Лунгху:

– Но, если Самоучитель Игры никому найти не удалось, и Патриарх Тлаху не выносил его из монастыря, значит, он действительно должен быть здесь, в обители, как я и предполагал?

– Тот, кто вынес Самоучитель из монастыря, тот его и вернул обратно, – отрезал Наместник.

Коммивояжер нервно вскинулся.

– То есть Вы хотите сказать, достопочтенный Лунгху, что Патриарх Тлаху, сначала вынес Самоучитель Игры из обители, а теперь вернул его обратно? – попытался уточнить инспектор.

– Нет, я этого не говорил. Это он, – наместник указал пальцем на Смита, – Татху вынес Самоучитель, а теперь вернул его обратно.

Смит открыл рот от удивления и побледнел.

– Я??? Но я… Джозеф, – он обернулся к инспектору, – клянусь, я рассказал Вам всю правду! Я не выносил Самоучителя из монастыря!

– Наместник, объясните, наконец, что всё это значит? – Кроуз был обескуражен не меньше самого, ничего не понимающего коммивояжера.

– А кто вам сказал, что Самоучитель Игры – это манускрипт?

Кроуз со Смитом переглянулись.

– Самоучитель Игры – это флейта.

В нечеловеческих глазах Наместника Лунгху сверкнула молния.

Эпилог

1

Засунув руки в карманы и нервно насвистывая что-то врезавшееся в память из Дюка Элингтона, Ричард подходил к «Усталому Дракону». Он прекрасно знал, что застать хозяина заведения здесь в дневное время было делом почти безнадёжным. Но то, что произошло вчера вечером в игровом зале, будоражило его воображение всю прошедшую ночь так, что заснуть новоиспечённому «рабовладельцу» удалось с превеликим трудом уже только под утро. И потом, друг Джозеф ведь сам говорил ему, что если он внезапно понадобится корреспонденту, тот его может быстро отыскать через Сянь Пина. Ричард счёл совершенно необходимым безотлагательно уведомить Кроуза о случившемся накануне. И поэтому сразу по пробуждении направился в «Усталый Дракон», рассчитывая там заодно и позавтракать. Китаец в расшитом бутафорским золотом лиловом сюртуке, в парике с буклями и в ситцевых чулках над башмаками с пряжками, стоящий, как всегда, у дверей заведения, встретил репортёра непривычно, если не сказать, неприлично холодно. Открыл перед ним дверь молча и ответил на приветствие, как-то стыдливо отворачиваясь, едва-едва.

«Так, что-то уже не так» – думал с тревогой Ричард, спускаясь по слабоосвещённым ступенькам лестницы ниже уровня городских мостовых. – Можно подумать, я здесь вчера устроил пьяный дебош, только об этом ничего не помню, в то время, как остальным всё известно в подробностях».

– Добрый день, дружище Сянь Пин!

За спиной привычно брякнули деревянные висюльки.

Вместо ответа бармен приложил к губам указательный палец.

Репортёр с тревогой оглядел зал – четыре посетителя за разными столиками спокойно и сосредоточенно уплетали свой ланч. Осторожно приблизившись к барной стойке, он почти шёпотом спросил:

– Что-нибудь случилось?

– Случилось, – Сянь Пин отчего-то старался не смотреть ему в глаза. – Мистер Кроуз там, – уйгур указал на коридор, освещённый изумрудным светом.

– К нему можно войти?

– Думаю, раз уж пришли, нужно, – старик говорил так же тихо, чтобы их не могли слышать посетители, хотя вряд ли кто-нибудь из них понимал по-русски.

– Хорошо, я и не надеялся его застать здесь в столь ранний час.

Ответ бармена не на шутку озадачил Ричарда. Что это значит, «раз уж пришли»? Стараясь не привлекать к себе лишнего внимания посетителей, корреспондент быстро скользнул за полупрозрачную занавеску. Место расположения кабинета хозяина заведения он узнал ещё в прошлый раз, оказавшись в мире изумрудного света вместе с Ци Си. Кстати, где она? Ричард поймал себя на мысли, что её отсутствие он воспринял, как, несомненно, дурной для себя знак, и окончательно запутался в происходящем.

Джозеф Кроуз предстал перед корреспондентом, сидящим за столом, совершенно бледным и пьяным. Его непривычная, неестественная бледность, почти слилась с ослепительной белизной его волос. «Вот тебе и белый Господин!» – Ричард удивился, своей дурацкой аллегории. С первого взгляда было ясно, что у непоколебимо всесильного и всегда уверенного в себе Кроуза случилось что-то непоправимо страшное.

– Джозеф, что?!

– Милинда… Милинда сегодня ночью перерезала себе горло опасной бритвой, – не сказал, а с трудом прохрипел он.

У корреспондента чуть не подкосились ноги.

– Джозеф, я не хотел, я и представить себе не мог, что она…

– Сядь! – Кроуз дотянулся до своего личного бара и достал оттуда вторую, внушительных размеров пузатую рюмку, после чего наполнил её до краёв русской водкой. – Пей!

Ричард на ватных ногах, с трудом доковылял до стола. После чего, не говоря ни слова, залпом опорожнил граммов семьдесят пять прозрачной, немного вязкой жидкости, и тут же рухнул на мягкий восточный ковёр.

– Не хватало мне, чтобы ты ещё сейчас убился насмерть, разбив свою ничего не стоящую голову о дорогую антикварную мебель, – хозяин «Усталого Дракона» оттирал корреспонденту виски нашатырём и периодически совал ему под нос резко пахнущий тампон.

К Ричарду медленно возвращалась ясность очертаний окружающего мира.

– …Ты просто, всё ещё не понял что такое Игра, Рич, – Кроуз говорил тяжело, как будто ворочал каменными жерновами, – Татху, обнаруживший, что Ляо убила рукопись Ся Бо, не смог в то же время, простить самому себе гибели людей на пожаре, устроенном им в ночь с 23 на 24 июня 1894 года в квартале Устриц. Мне было тогда, примерно, столько же лет, сколько сейчас тебе, и я тогда тоже считал его вину несомненной.

– А разве это не так? – американец потирал ушибленный затылок.

Кроуз сморщил лицо и с энергичным отчаянием сильно пьяного человека завертел головой.

– Нет. Тебе, возможно, будет трудно сейчас это понять, а мне нелегко это объяснить. Но когда-нибудь ты сам всё поймёшь.

– А что случилось с Татху?

– Он не смог вписать семнадцатиугольное стихотворение в окружность и погиб, – Джозеф одним махом опрокинул в себя рюмку.

Ричарду показалось, что кто-то один из них, или он, или Кроуз сошёл с ума.

– Семнадцатиугольное стихотворение? О чём ты?! – корреспондент и сам уже изрядно захмелел.

– После того, как Наместник Лунгху обескуражил нас новостью о том, что Самоучитель Игры – это не какой-то старинный манускрипт, как об этом думали все монашествующие игруны, а та самая флейта, которую мы с Татху сами на своих ногах принесли в монастырь, я попросил Наместника продемонстрировать, каким же образом, она, то есть он действует. На что Наместник ответил мне, что это может сделать только сам Патриарх Тлаху.

– Так, значит, Патриарх в то время находился в обители? – к Ричарду на секунду вернулась трезвость.

– Да, это так. Он появился неожиданно, как будто сгустился из разряжённого горного воздуха. Но я едва узнал его. От желтозубого китайского замухрышки Ся Бо не осталось и следа. Перед нами стоял самый настоящий Патриарх Тлаху, чудесный светящийся старец – Блюститель Игры. Тогда, прежде чем повторить свою просьбу, я сначала выказал самую решительную готовность вернуть Патриарху его рукопись.

– Джозеф, ты захватил её с собой в монастырь Тяо Бон?!

– Да, Рич. Но об этом я не сказал даже своему спутнику и другу Татху. Я решил, что на пути чистых помыслов сердца так и только так будет правильно.

Корреспондент восхищённо смотрел на совершенно пьяного и убитого горем Кроуза и представлял, каким тот был когда-то молодым, как теперь он.

– И что же ответил Патриарх Тлаху?

– Он сказал мудрые слова: «Если ты принёс рукопись в обитель, ты уже вернул её мне, но пусть она останется у тебя». «Почему, – спросил я, – он, не хочет взять её обратно?» «Во-первых, – ответил Патриарх, – рукопись ему не нужна. А, во-вторых, он поздравил меня с победой».

– С какой победой?

– Вот и я спросил тогда то же самое – с какой победой? – передразнивая любопытствующую манеру Ричарда, повторил Кроуз. – На что Патриарх терпеливо пояснил мне, что рукопись может оставаться только у того, кто победил в себе страстную привязанность к ней и нашёл в себе силы возвратить её законному владельцу, прекрасно осознавая, какие она открывает возможности её обладателю.

Какое-то время приятели помолчали, обдумывая мудрые слова Патриарха.

– Но ведь, можно сказать, одно прикосновение к рукописи убило Ляо, а ведь она даже не пыталась ею завладеть! – вдруг вспомнил корреспондент.

– Ты опять ничего не понял. – Кроуз наливал по новой. – Ляо просто проиграла.

– Что значит «проиграла»? – в голосе Ричарда послышалось живейшее несогласие. – Она действовала в соответствии со своей внутренней моралью.

На этот раз Кроуз сморщился уже откровенно брезгливо.

– Из текста рукописи можно было составить, при желании, десять тысяч всевозможных танка и хокху, но именно эту увидели только двое – она и Татху.

Американец снова задумался.

– Ляо действительно была дочерью Ся Бо? – спросил он после паузы, заполняемой мерным хрустом, пережёвываемого солёного огурца.

– Нет, у Ся Бо не было детей. Тем более, их не могло быть у Патриарха Тлаху. Это всё причуды Игры, Рич, как и то, что произошло сегодня ночью, – взгляд бывшего полицейского инспектора потемнел, будто бы кто-то залил ещё тлеющие угли.

Ричард не мог поверить, что Кроуз ни в чём не винит его.

– Когда я женился на Милинде, я и представить себе не мог, что увижу у неё на ноге этот чёртов шестой палец, точно такой же, какой я видел давным-давно у Ляо в морге доктора Кинсли.

(«Милинда сказала, что я могу называть её Клеопатрой, Клео. Что это? Ведь у Клеопатры тоже, как гласит предание…»)

– Однако когда я увидел его, я понял, что Игра решила разыграть со мной давно забытую партию вновь, и эта партия снова закончится не в мою пользу. Только теперь Милинду погубила не рукопись, которую я прятал, пойми ты, прежде всего, от неё, а уж потом от твоего шефа, Такагоси, и всех остальных, – Кроуз с третьей попытки прикурил сигару. – Разумеется, это было с моей стороны глупой мальчишеской наивностью. Но, пойми, Рич, я любил её, – он с силой выдохнул. – Игра же нашла другой убийственный ход, она заставила проиграть Милинду в «Дьявольской радуге». Точнее, не дала ей выиграть.

– Джозеф, но ведь именно мне пришла в голову эта дурацкая мысль сделать её своей «рабыней», этого могло не произойти. Ты же не будешь отрицать, что именно я…

– Дурак ты, Рич, – к безутешному вдовцу вдруг вернулось какое-то странное равнодушное спокойствие. – Хочешь, я тебе расскажу, как погиб Татху?

– Да, не скрою, узнать об этом мне было бы очень интересно.

– Когда я попросил продемонстрировать Патриарха Тлаху, как работает Самоучитель, он спросил меня, готов ли я проиграть Игре и заплатить за этот проигрыш своей жизнью? Я был таким же молодым придурком, как ты сейчас. Знаешь, что я ему ответил? – Я не проиграю!

– Почему ты был в этом так уверен, Джозеф? – удивился корреспондент, примеряя на себя данную ситуацию, – ведь ты никогда не пробовал играть с самой Игрой.

– Я не был уверен, я просто так ответил, – уточнил Кроуз. – А вот Татху сказал, что, вне всякого сомнения, готов умереть.

– И в этой разнице скрывался какой-то существенный смысл?

– Оказалось, что на тот момент, да. Как бы тебе это объяснить, – бывший полицейский подёргал мочку своего уха, – для Игры важен не смысл сказанных слов, а состояние твоего духа и что-то ещё, о чём можно только догадываться. Но, скажу тебе, лучше этого не делать. Игра не любит, когда кто-то пытается выведать все её тайны.

– Это я уже понял, – Ричард постучал зажигалкой по столу.

Кроуз с сомнением посмотрел на своего молодого приятеля.

– Под руководством Патриарха мы с Татху сели на специальные войлочные коврики, поджав по себя ноги, и закрыли глаза. Через некоторое время, Патриарх тихо заиграл на флейте, а Лвангха начал мерно бить в гонг, подвешенный в специальной шестиугольной деревянной беседке на восточной окраине монастырской площади.

Сначала я слышал всё по отдельности – музыку флейты, мерные удары гонга, шум ветра. Но потом все звуки окружавшие меня странным образом слились в единый лиловый поток, который насквозь стал проходить прямо через мой мозг, не находя для себя внутри моей черепной коробки никаких препятствий. Сколько-то я с удивлением наблюдал за этим причудливым течением, а потом всё пропало.

Кроуз умолк, его голова стала склоняться на грудь, и Ричарду показалось, что он сейчас заснёт, сидя в своём кресле.

– Джозеф, а потом, что было потом?

Этот вопрос заставил рассказчика встрепенуться.

– Ты встречал когда-нибудь птиц, разбирающихся в геометрической поэзии? – заплетающимся языком спросил Кроуз.

«Эх, опьянел на самом интересном месте» – с досадой подумал корреспондент.

– Тогда налей ещё.

– Джозеф, тебе уже хватит.

– Наливай, кому говорю! – Кроуз сдвинул, как он это умел, свои густые брови, изображая нешуточный гнев.

Но в его серых с проледью глазах Ричард не увидел ничего, кроме смирившейся со своим одиночеством печали.

– Здесь нет ничего, – американец повертел перед его лицом и в самом деле почти пустой бутылкой.

– Нужно срочно выпить абсенту, что-то меня и в самом деле развезло. Прими бокалы.

– Какие бокалы, у кого? – Ричард подумал, что Джозеф начал бредить.

– Да у Ци Си, чёрт возьми! У кого ещё…

Китаянка, как всегда, внезапно обнаружилась за спиной ничего не подозревающего Ричарда. В руках она держала поднос, на котором стояли два бокала, наполненных наполовину жгучей зеленоватой жидкостью.

– Ци Си… – корреспондент только и смог произнести эти два слога.

Девушка слегка поклонилась, но не произнесла ни слова в ответ и была предельно серьёзна и сосредоточенна. Наблюдавший за ней Ричард почувствовал, что она очень хочет встретиться с ним взглядом, но считает это в данной ситуации совершенно неуместным, а потому невозможным. «Китаянка…» – вздохнул про себя репортёр и уныло подпёр кулаком свою щёку.

Проделав с абсентом в бокалах стандартные пиротехнические процедуры, она ещё раз поклонилась мужчинам и бесшумно удалилась в неизвестность, из которой же и возникла несколькими минутами ранее.

Абсент, и в самом деле, резко взбодрил Кроуза. Сжав кулаки и передёрнув плечами, он посидел в своём кресле какое-то время, наслаждаясь разливающимся по телу, приводящим в чувства каждую клеточку его организма живительным огнём, а потом продолжил, как ни в чём не бывало.

– Игра может сделать тебя кем угодно, поставить в любые обстоятельства. Нам с Татху она предложила стать птицами и посостязаться друг с другом. Но, повторяю, мы были не простыми птицами, ведь наше сознание превосходило любые птичьи и человеческие возможности.

– Так в чём же заключалось состязание? – нетерпеливо поинтересовался корреспондент.

Причиной такого нетерпения был всё тот же горячий, зелёный абсент.

– Мы должны были взлететь над обителью ввысь и в безупречной синеве неба начертать своими крыльями столь же безупречные семнадцатиугольники вписанные в окружность. Но этого мало, – задвигался в своём глубоком кресле Кроуз, – в каждом углу этой сложной фигуры, задачу построения которой при помощи циркуля и линейки удалось решить только великому Гауссу, должен был располагаться иероглиф, да ещё таким образом, чтобы при их последовательном прочтении образовывался глубокомысленный и прекрасный стих, – Кроуз, вспоминая о состязании, вскинул голову, как настоящий вдохновлённый поэт.

– Подожди, Джозеф, а в каком порядке, я имею в виду последовательность углов, должен был читаться этот стих?

– Ты мыслишь в верном направлении, друг мой, – похвалил корреспондента потеплевший Кроуз. – Игра потребовала от нас, чтобы стих складывался, как при просмотре иероглифов в направлении хода часовой стрелки, так и против него. А, кроме того, мы могли на своё усмотрение усложнять себе задачу сами, чтобы создать ещё более совершенные геометрические стихотворные формы.

– Как это?

– Помимо всего прочего, в конструкцию своего стихотворного произведения, мы могли вписывать другие, малые стихи, читающиеся, например, по чётным и нечётным углам семнадцатиугольника, или по тем углам, нумерация которых соответствовала простым числам. Здесь Игра давала полную свободу нашему воображению и нашей способности вычерчивать в небе крыльями иероглифы.

Ричард не сразу вспомнил, что такое «простые числа».

– Мда, это даже трудно себе представить, – философски согласился корреспондент. – Но что же всё-таки случилось с Татху?

– Поначалу у него получалось всё гораздо быстрее и лучше, чем у меня. Вычерчивая в пространстве свой стих, я успевал наблюдать за тем, что делал он и поражался, и, откровенно говоря, завидовал тому великолепию и той вдохновенной лёгкости, с которой выстраивалось его геометрическое произведение. Я, безусловно, проигрывал и уже отчаялся победить в состязании, предложенном Игрой, пока не заметил в планах Татху одной пугающей странности. Его семнадцатиугольник был слишком велик, и одним из своих углов касался земли. Что это значит? Я подумал, что он ошибся в своих расчётах и стал делать ему энергичные знаки, отчего стал отставать от своего друга ещё больше. Но он не обращал на мои отчаянные попытки указать ему на грозящую опасность никакого внимания. Хотя я и сейчас абсолютно уверен, что мои тревожные предупреждения не остались незамеченными им.

– Значит, Татху сознательно рисковал? – предположил Ричард.

– Татху сознательно стремился к гибели, – твёрдо возразил Кроуз. – Но стремится к гибели и хотеть уйти из жизни – это не одно и то же. Можно потерять интерес к жизни, Рич, но при этом не потерять интереса к Игре. Улавливаешь, о чём я?

– Пока что, не совсем.

– В глубине души он до последнего надеялся спастись. Пока окончательно не осознал, что для исполнения его победного шедевра всё-таки придётся погибнуть.

– Ты хочешь сказать, что Татху заплатил объявленную цену?

– Видишь ли, друг мой, много кто, играя с Игрой, делает различные ставки, объявляет цену, блефует, срывается и откровенно идёт в разнос, искренне полагая, что ему уже всё равно. Но только когда настаёт момент истинного выбора, когда нужно реально заплатить по счетам здесь и сейчас, только тогда становится понятно, кто ты. И важнее всего здесь то, что это становится понятно тебе самому.

Ричард вспомнил отца, бросившегося в залив Сан-Франциско вниз головой, когда его партия с Игрой была безнадёжно проиграна. И всё случившееся с Милиндой увиделось ему вдруг совсем в ином свете. «Милинда была настоящим игроком, – подумал корреспондент. – А я? Кто я?»

– Так чем же закончилось Ваше состязание, Джозеф? Я имею в виду, как на самом деле погиб Татху?

Кроуз откровенно удивился, отчего его лицо даже слегка перекосилось.

– Что ты имеешь в виду, говоря «на самом деле»? Заканчивая свой семнадцатиугольный стих, он разбился о землю, совершенно справедливо посчитав, что без этого задуманное им не может иметь совершенного вида.

– Но, по окончании Игры, я так полагаю, Вы обнаружили именно мёртвого человека, а не мёртвую птицу? – робко предположил Ричард.

– Разумеется, если с Игрой начинает играть человек, для человека Она и заканчивается. Если тебя интересуют физические подробности, изволь, он бросился со стены обители в пропасть. Только зря ты уделяешь этому такое большое значение, – Кроуз сделал маленький равнодушный глоток абсента.

– Почему же зря?

– Хочешь взглянуть на Милинду? – вместо ответа внезапно предложил Кроуз.

Ричард подавился и закашлялся.

– Ты хочешь мне показать мёртвую Милинду?! Джозеф, но я…

– Тебе просто многое станет понятно, без лишних слов, – так же спокойно объяснил он.

Через каких-нибудь полчаса приятели уже спускались по ступенькам Британского военного госпиталя, стремясь в самый низ, в подвал.

– Только не упади снова в обморок, – с нехорошей усмешкой предупредил хозяин «Усталого Дракона» прежде, чем откинуть смертное покрывало усопшей.

Ричард ничего не ответил и только натужно сглотнул.

На металлическом настиле лежала средних лет отёчная, некрасивая японка с короткими кривыми ногами и неестественно вздувшимся животом. Корреспондент мельком успел заметить на её левой ноге маленький рудиментарный отросток – шестой палец. Вся она походила на большую мёртвую рыбину, кишащую червями-паразитами. На шее женщины зиял чёрный глубокий шрам запекшейся кровью.

– Кто это?! – обомлел Ричард.

– Откуда мне знать? – вынимая сигару изо рта, безразлично ответил Кроуз и задёрнул покрывало.

На этот раз корреспондент устоял на ногах…

3

– Что ты намерен делать дальше, Джозеф? – спросил Ричард, когда они снова оказались вдвоём в кабинете у Кроуза.

– Возвратиться в монастырь Тяо Бон. Больше мне здесь, в этом распадающемся мире делать нечего.

– Ты думаешь…

– Я не думаю, я знаю, – резко перебил он Ричарда, – скоро здесь в Гонконге камня на камне не останется от прежней жизни с её мнимым благополучием и вырожденчески-утончёнными тайными играми в «Господ» и «рабов». Да и не только здесь, скоро весь мир сыграет в эту игру по-настоящему.

– Все говорят о грядущей большой войне, – Ричард смотрел куда-то в пустоту перед собой. – А кто всё-таки начал в Гонконге играть в «Дьявольскую радугу», неужели это сделал снова Патриарх Тлаху?

– Ричард, да ты полный идиот! – расхохотался Кроуз. – Смит, Лемюэль Смит – Татху. Он же был просто одержим ею. Втёршись каким-то образом в доверие к масонам, он нашёл ключик к сердцу самого их Магистра. Ты, надеюсь, знаешь, мой друг, что именно сердце – вечный приют наших страстей. Он же был и автором первого Регламента, который воспроизвёл по памяти из того, что некогда монастырской братии предложил Патриарх Тлаху.

– И про «чёрную пустышку» тоже он прописал в Регламенте?

– Нет, «чёрного» игрока придумали позже, как и многие другие поправки. Это уже дело рук Высшего Совета Судий.

– Послушай, Джозеф, я не знаю, как ты, но Смит обязательно должен был спросить у Патриарха, как ему удалось сделаться Белым Господином и одержать безусловную и окончательную победу над всеми братьями.

– Ты не поверишь, Рич, но когда Татху снова оказался в монастыре Тяо Бон, его «Дьявольская Радуга» больше уже не интересовала, совсем. Она была его наваждением, мороком, который развеялся так же внезапно, как некогда внезапно его поработила эта страсть. Теперь Татху интересовала только чистая, подлинная Игра, с которой он никогда не играл, ведь он был только послушником, а не монахом. Так что, состязаясь с ним, мы были в равном положении. К чему я это тебе всё рассказываю? – усмехнулся Кроуз. – Этот вопрос Патриарху задал я.

– И Патриарх ответил тебе, рассказав о выигрышной стратегии?

– Я гляжу, ты сейчас из штанов выпрыгнешь, – засмеялся Кроуз, – а хуже того, приставишь мне нож к горлу и будешь выпытывать секрет Белого Господина.

Ричард смутился, он и сам отчётливо видел теперь, что вкусив сладкий плод победы над Милиндой, поверив в свои возможности и в свою удачу, он уже и сам стал рабом «Дьявольской Радуги», как когда-то несчастный Татху.

– Патриарх рассказал мне, как это делается, но взял с меня слово, что я никому об этом не расскажу, и сам никогда не буду играть в эту игру.

«Так вот почему Кроуз никогда не играл», – понял Ричард.

– И тебе не позволю, – после небольшой паузы добавил он, – поэтому думай, как тебе поскорей убраться из Гонконга.

– Ты это серьёзно, Джозеф?

Ричарду совсем не хотелось покидать Гонконг, город, раскрывший перед ним за столь короткое время такое количество своих тайн, и явно благоволивший к нему. А ещё он должен был расстаться со своим другом Джозефом, никогда больше не видеть Сянь Пина, оставить Мэри-Энн, бросить Ци Си… Но посмотрев на своего приятеля, корреспондент понял всё без слов.

– Только Ци Си с собой не забирай, оставь уж, пожалуйста, её мне.

Ричард снова пришёл в полное недоумение. Могущественный Кроуз просил его об этом, как об одолжении. Как будто именно он, Ричард, единственный, кто теперь решал дальнейшую судьбу удивительной китаянки.

– Да, я и не думал об этом Джозеф… А можно я отправлюсь с вами в обитель? – ему, как и самому Кроузу 45 лет назад, пришла эта идея внезапно, как удар молнии, слова сами сорвались с губ, продравшись сквозь сонм толпящихся в голове мрачных мыслей и предчувствий.

Бывший полицейский долго и пристально смотрел на Ричарда.

– Твоя игра пока что не там, – наконец вымолвил он. – Пойми, Рич, для чистой Игры нужно дорасти, дожить. То, что я тогда остался жив – это удивительное, невероятное везение. Я не могу взять тебя с собой на заклание, прости. Может быть, когда-нибудь Игра сама приведёт тебя в монастырь Тяо Бон, кто знает? Но я этого делать не стану, – Кроуз печально улыбнулся.

– Я тебя понял, Джозеф, – вздохнул корреспондент.

В сизом сигарном дыму снова воцарилось пьяное, оцепенелое молчание.

– А знаешь, что я сделаю, – вдруг хриплым, надтреснутым голосом выговорил Ричард, – я действительно уеду из Гонконга, но не в Америку, а на Родину своих предков в Россию, или как там она теперь называется, USSR? Только я пока не знаю, как это возможно осуществить, в Китае повсюду идёт война, все границы перекрыты… Ты поможешь мне?

– А ты сам-то представляешь, что там теперь происходит?

– Да уж, наслышан, не забывай, что я всё-таки репортёр крупнейшего новостного Агентства, – Ричард бездумно щёлкнул подтяжками.

– И, тем не менее, ты готов? – сощурился Кроуз.

– Наверное, моя игра, Джозеф, именно там. А кирпич на голову может свалиться где угодно, да и где угодно ты можешь оказаться под колёсами какого-нибудь чёрного «Паккарда», – он иронически усмехнулся, вспомнив свой первый день пребывания в Гонконге.

– Хорошо, я помогу тебе. Вернее, Сянь Пин поможет, – отозвался Кроуз, после непродолжительных раздумий.

– Сянь Пин? Этот твой пройдоха, карточный шулер? – Ричарда разбирал смех.

– Без тех бумаг, которые может достать Сянь Пин, тебя расстреляют прямо на левом берегу Амура.

– А он, что…???

Кроуз утвердительно кивнул, устало прикрывая глаза.

– Он проинформирует там, кого нужно о тебе. Да, и заодно папочку вот эту передашь, кому следует, – хозяин «Усталого Дракона» полез в свой несгораемый шкаф с семизначным ручным кодовым замком.

– Откуда она у тебя? – Ричард мгновенно узнал коллекцию личных дел, которую он изучал по поручению Бульдога Билла в «Associated Press».

– Скажу, всё равно не поверишь.

– Ну?

– Сянь Пин выиграл её у твоего шефа Пикфорда в карты, – Кроуз сипло, откашливаясь, захохотал.

– Быть не может! Неужели правда? А я-то думал, к чему это он мне говорил про Родину, которую он восемь раз проигрывал с тем, чтобы потом десять раз отыграть вновь.

– Да, да, правда бывает фантастичнее любого вымысла, Рич, – продолжал весело откашливаться Кроуз и стучать себя по колену. – Старик Билл на старости лет стал совершенно одержимым картёжником. Ты ещё насмотришься подобного в жизни. Ладно, впечатлений на сегодня с тебя хватит, – заключил хозяин «Дракона». – Приходи в четверг, думаю, к этому времени, Сянь Пин всё успеет оформить и кого нужно предупредить. Папочка пока, для надёжности, полежит у меня. А сейчас проваливай, Ци Си тебя уже заждалась.

Ричард улыбнулся, он понял, что она снова стоит за его спиной.

– Слушай, Ци Си, – (корреспондент так и не узнал её настоящего имени), – он рассматривал расписной бумажный фонарик, висящий над кроватью, – а как ты догадалась про «фазана», а?

– Мои догадки здесь не причём, господин корреспондент, – (она так и не научилась называть его просто Ричардом), – это всё Игра…

– Может, ты знаешь, что Игра приготовила для меня дальше?

– Знаю. Руссакий борась и пель-мен-и, – девушка звонко и весело рассмеялась.

4

В гонконгском порту моросил мелкий противный дождь. Капли даже не падали, а просто тихо оседали, жадно впитываясь в человеческую одежду, кожу, в шероховатый каменный настил пирса, в железо стоящих на рейде кораблей, в слегка взволнованное пенистое море. Лица портовых рабочих были понуры, а движения неторопливы. Так что вахтенным офицерам и боцманам приходилось то и дело подгонять их крепкими матросскими ругательствами. Ричард ёжился, едва поспевая за не по годам проворным Сянь Пином. Ему было зябко, не смотря на 20 градусов по Фаренгейту, так как с залива дул пронизывающий холодный ветер. И только двум английским морякам, попавшимся им навстречу, всё было нипочём. Идя в обнимку, пошатываясь, они весело горланили свою одну на двоих разухабистую пьяную песню.

– Во Владивостоке тебя встретят, за это не беспокойся, – пояснял на ходу Сянь Пин.

К четвергу, как и предполагал Кроуз он успел сделать для корреспондента въездную визу в СССР вместе с удостоверением члена коммунистической партии США за подписью самого Джона Рида. Содержимое папки предварительно пересняли на микроплёнку и упаковали её в жестяное тело измерительной рулетки с торчащим металлическим наконечником. Так что разматывание рулетки даже на половину длины не позволило бы при обыске обнаружить того, что скрывалось в самой сердцевине ленточного рулона.

– А за что мне беспокоиться?

– Чтобы не наболтать лишнего, там этого не любят.

Репортёр саркастически хмыкнул.

– Ну, вот и твой Летучий Голландец! – констатировал Сянь Пин, останавливаясь.

– Нет, только не «Коннектикут», почему снова эта консервная банка? – корреспондент театрально закатил кверху глаза.

– Он отправляется во Владивосток, – Сянь Пин положил ему руку на плечо. – Такова уж, видно, Ваша судьба, товарищ Воскобойников, ничего не поделаешь, – и хитро по-уйгурски улыбнулся.

Эсминец издал призывный пронзительный гудок, будто позвавший Ричарда в неведомую и необъятную Россию, на Родину его странных, чудаковатых предков.

Крепко обнявшись на прощание со стариком-барменом, корреспондент решительно, не оборачиваясь, стал подниматься по влажному, скользкому трапу на корабль, который приготовила для него Игра.

Примечания

1

Столовыми салфетками в Китае не пользовались. Вместо них подавались маленькие квадратные полотенца обработанные паром. Бумажную салфетку, таким образом, можно было увидеть только в Гонконге.

Content

Алексей Синицын
Самоучитель Игры

Предисловие

Исторический дивертисмент

Глава первая. Кто первый скажет: «сто»

Глава вторая. Странный Самоучитель

1

2

3

Глава третья. Толковый парень нужен всем!

1

2

3

4

Глава четвёртая. Приобретения и потери

1

2

3

Глава пятая. Дьявольская радуга

Глава шестая. Мускусный коммивояжер

1

2

3

Глава седьмая. Гонконгский карнавал

1

2

3

Глава восьмая. Послание с того Света

1

2

3

4

5

6

Глава девятая. Рабыня-Госпожа

1

2

3

4

Глава десятая. Монастырь Тяо Бон

1

2

Эпилог

1

3

4

Примечания