Галина Дитрих, Алекслндр Теренин

Олег Рязанский. Жизнь и деяния

Вразумление дню сегодняшнему

Говорят, что день сегодняшний есть вразумление дню завтрашнему. А коли это так, то со всей уверенностью можно заявить: вчерашний день – великий урок времени нынешнему. Поставив своей задачей поведать как в историческом, так и нравственном аспекте жизнь и деяния князя Олега Рязанского, современника и близкого родственника Дмитрия Донского, авторы предлагаемой книги во всей полноте раскрывают дух и нравы той не так уж и далёкой эпохи, показывают очень непростую ментальность наших предков, передающуюся на генном уровне и нам, потомкам, вершащим историю современной России – историю сложную и противоречивую.

Личность Олега Рязанского, как известно, довольно резко охарактеризована «Колумбом» нашей истории Н.М. Карамзиным, но рядом других историков, как-то: Д. Иловайским, Л. Гумилёвым, А. Кузьминым – трактуется совсем по иному. Своеобразно показывают князя и авторы предлагаемой книги. Говоря о личных сложных отношениях Олега с Дмитрием Донским, они как бы подводят читателя к мысли: дела семейные нередко оказываются делами государственными. Отказавшись от сложившихся догм, пристрастной интерпретации фактов, авторы создали глубокую духовно-историческую драму, в которой, что очень важно, обратили внимание на феномен совести – совести как основы человеческого понимания и достойного разрешения проблем государственного строительства в России. Как в прошлые лета, так и теперешние.

Книга, великолепно передающая колорит, язык, дух эпохи, написана как бы на одном дыхании. На одном дыхании она и прочитывается.

Эпизод 1

Камень преткновения

1372 год

Конец октября, дожди, дожди… На отшибе да в одиночку завязнешь по уши в грязи и леший с тобой в догонялки играть будет, его настали денечки. Но то к ночи, а сейчас полдень. Гуси в лужах, козы в кустах, собаки на привязи – мир и покой в городе.

У кремлевской угловой башни осадил всадник коня, хлестанул по воротам плетью:

– Отворяй врата, Дмитр Иваныч, соседу заокскому!

А в ответ тишина…

Как ни рядился всадник под простолюдина, а караульный, глянув в смотровую щель, сразу определил, что несуразица изо всех швов наружу прет. Сапоги мужицкие, а шпоры золоченые. На плечах сермяжий зипун, а в его распахе виден кафтан с пупками собольими вместо пуговиц – при встрече любой встречный поклон отобьет. К чему пускать пыль в глаза, ежели год назад приезжал он в помочь Дмитрию Ивановичу биться супротив Ольгерда, князя литовского? Кремлевским караульщикам доверять можно, они лучше других знают кто друг, а кто враг князя московского.

На некотором отдалении от всадника его конвой. Палицы под полой, правая рука у ножен. Любопытствующих и собак ближе пяти саженей к охраняемому лицу не подпускают. На горке в межречьи Фильки и Сетуни, откуда Москва видна как на ладони, послали в Кремль гонца с уведомлением о прибытии высокого гостя. А гость и впрямь ростом высок. И в плечах широк. И ноги широко ставит. Заломил на голове шапку свою знаменитую, не снимая ее ни зимой, ни летом, а по слухам, будто бы и ночами, и закричал громче прежнего:

– Эй, хозяин, как воздвиг вокруг Кремля стены белокаменны, так и не достучаться!

Оконце дверное приотворилось и оттуда возник голос князя московского:

– А веревочка при дверях на что? Дерни за нее, колоколец голос подаст, сторожевой услышит, свистнет дверовому – ворота и откроются!

– По старинке, Дмитр Иваныч, проще, вдарил кулаком и дверь нараспашку!

– Жизнь-то вперед движется… Кто на реке Лопасне под покровом твоего имени самоходную телегу изладил? Не твой ли пустомеля Емеля? Водрузил на колеса печь кирпичную, на колья нарыльники насадил, сунул в топку поленья березовые и давай поля пахать, перепахивать: чад, гарь, дым, копоть – дышать нечем, а Лопасня-то моя земля!

– Пора бы знать, Дмитр Иваныч, что дровишки березовые не в копоть, а в деготь идут… Что же касается Лопасни…

Князь московский перебил гостя, взял под локоток, ввел в стольную, усадил в красный угол, сказал доверительно:

– С твоим Емелей и моей Лопасней разберемся позже, ежели ты, Олег Иваныч, не возражаешь…. – и поскольку гость не возражал, добавил: – побудь чуток в одиночестве, пока я насчет баньки распоряжусь со всеми вытекающими последствиями. А, может, желаешь на кулачные бои посмотреть в притонном месте за старым каменным мостом либо податься на поле Ходынское с бузой и хороводами?

Но Олег Рязанский категорически отказался, дескать, завтра постный пятничный день и грех предаваться всякого рода увеселениям, Следует отставить в сторону все дурные помыслы, не творить никаких игр с забавами, а там, где объявятся звуки домр, цимбал, волынок с сопелями и ложек плясовых с колокольцами, то все эти бесовские игрища игнорировать!

Хозяин чуть дар речи не потерял:

– Опомнись, Олег Иваныч, пост завтра, в пятницу, а ныне только четверг… – но не договорил до конца, открыл дверь и удалился. Распорядиться насчет баньки, но без последствий…

Олег Рязанский усмехнулся, огляделся. В поле зрения попал стол дубовый, сундук железом окованный, над ним полка с книгами в переплетах кожаных. Взял в руки одну. Крайнюю. Оказалась с письменами князя киевского Владимира Мономаха. Открыл страницу наугад, читать стал:…”на войну выйдя, не ленитесь, не полагайтесь на воевод. Сторожей сами наряжайте и ночью, расставив стражу со всех сторон, около воинов ложитесь, а вставайте рано; оружия не снимайте с себя второпях, не оглядевшись по сторонам, внезапно ведь человек не погибает… Что умеете хорошего, того не забывайте, а чего не умеете, тому учитесь… Что надлежит делать отроку моему, то сам делал – на войне и на охоте, ночью и днем, в жару и стужу, не давая себе покоя…”

Еще подивился Олег Иванович мудрым наставлениям Владимира Мономаха, примерил его советы на себя, остался доволен. Перевел взгляд в окно угловое. Там светилась маковка первой каменной церкви в Москве во имя Ивана Лествичника, возведенной по указанию московского князя Ивана Калиты в связи с рождением у него сына Ивана. А другой московский Иван, Иван Грозный, перенесет этот храм Божий на другое место, чтобы на месте перенесенного воздвигнуть колокольню “Иван Великий”.

Из другого окна виден конюшенный двор, куда, крепко ухватив за поводья, увели строптивого коня князя рязанского. Впрочем, и владелец коня строптив был не менее, хотя и старался держать себя в узде, смирять страсти, избегать сомнительных споров, выглядеть невозмутимым в показном спокойствии.

В простенке меж окон висела холстина с изображением кремлевской стены, спуском к реке с лодками, деревьями на берегу, синим небом, белыми облаками и пояснительными надписями: град Москва, град Коломна, река Ока, земля Рязанская…

По возвращении хозяина, гость не замедлил выразить восхищение изображению:

– Совсем как в жизни, даже лучше! Искусный у тебя рисовальщик! Одного не понять, почему моя Коломна изображена на твоей стороне реки?

– Олег Иваныч, предлагаю разговор о Коломне отложить на некоторое время, если ты, конечно, не возражаешь?

Гость, разумеется, не возражал, ради чего тратить время на возражения?

– Что касается рисовальщика, – продолжил хозяин, – то я его выменял в ханской ставке на сына Мамая! Задумал тот по неопытности завладеть суденышком купца муромского, а не учел, что часть Волги ниже слияния с Окой под присмотром новгородских ушкуйников и сынка мамаева в миг повязали. Тут и я подвернулся. В Орду ехал. Взял с собою его. Когда же мамаев отпрыск от радости распластался у ног Мамая, тот поднял его, обнял, облобызал и сказал, что человеческая жизнь есть вечный конфликт между “нельзя” и “можно”, и если кто не способен этого различить, пусть и не пробует! И добавил, что в роду его мамаевом живых плененных сроду не было, а безмозглые и безрукие, оказывается, есть! Выпрямился Мамай во весь свой короткий рост и приказал нукерам умертвить сына! Нукеры поспешили уточнить – как именно? Закатать в ковер или удушить шелковой тетивой? По их диким понятиям запрещается проливать ханскую кровь, иначе вместе с кровью и душа вытечет… На голову приговоренного надели войлочный колпак бродячего дервиша, завязали под подбородком и от недостатка воздуха страдалец умер. Бескровно.

Не по чину вроде бы лишил сына жизни Мамай, он, ведь, не ханской крови, а всего лишь доверенное лицо хана, удачливый выдвиженец.

– В женах у Мамая дочь хана Бердибека, пусть уже почившего, но хана, и это веский довод считать сына ветвью чингизовой. По их понятиям, материнская кровь превыше отцовской, значит, смерть сына выполнена по правилам…

Пока ели-пили говорили о пустяшных вещах: о дегтярне, скоморохах, лодках, погоде…

– …как в прошлом году погасло вдруг солнце и столь велика была тьма, что на расстоянии сажени нельзя было различить лица человеческого…

– …как в позапрошлом году ночами зимними по небу черному, беззвездному, перемещались столпы огненные и снег на земле казался политым кровью…

– …как пять лет назад по страшному горела Москва! Буря метала огонь на десять дворов вперед и начисто погорел Кремль с дубовыми стенами, рублеными при Иване Калите и как он, князь Дмитрий, внук Калиты, поклялся одеть Кремль в камень, чтобы огонь не спалил и враг не достал… – и ну хвастать, как он, князь Дмитрий, всего за один год возвел вокруг Кремля стены с башнями из белого камня!

Не современник того времени может подумать, что Дмитрий Иванович сам додумался до этой идеи. Увы, в год строительной кампании ему едва исполнилось 16 лет. Пусть и успел ожениться в пятнадцать, на что ума много не надобно. Реальным организатором фортификационных сооружений был митрополит московский Алексий, с благословения которого построен и Андронников монастырь, и Чудов монастырь на месте посольства татарского. Будучи радетелем духовных дел, владыко не гнушался заниматься мирскими тяжбами, а для душевной радости на склоне Боровицкого холма, обращенного к реке, саморучно развел сад с фруктовыми деревьями. Активный во всех деяниях он сумел сплотить вокруг себя бояр-единомышленников, заинтересованных в том, чтобы земля московская не попала в чужие руки и он являлся негласным, но главой правительства Москвы при княжиче, оставшемся сиротой в неполных девять лет.

Давно ушел в прошлое древний обычай, когда княжичу, не взирая на малолетство, необходимо было доказывать свое право на трон. Сыну киевского князя Игоря для этой процедуры потребовалось принародно бросить копье. Варяжский княжич был так мал, что копье пролетело не далее передних ног коня, на котором восседал он, поддерживаемый матерью. Но этого оказалось достаточно. Зрители убедились, что княжич жив-здоров и в силе пустить стрелу, если сумел копье бросить…

Со временем обычай отмер, остался в силе лишь возраст. Чем меньше лет претенденту, тем надежнее. Юрия Долгорукого, будущего основателя Москвы, определили на княжение в шестилетием возрасте. Внука Юрия Долгорукого, по просьбе работного люда Великого Новгорода, отправили туда княжить четырех лет от роду. Даже спустя пятьсот лет, будущего первого русского императора Петра Первого усадили на трон в десять лет, претендентов на власть всегда хватало.

После Батыева нашествия на Русь, право на собственное княжение русским князьям приходилось получать из рук правящего хана, приезжая в ханскую ставку лично. Кто смел, тот и успел…

Ситуацией с неоформленным княжением малолетнего княжича Дмитрия решил воспользоваться князь суздальский и спешно отправился водным путем вниз по Волге в столицу Золотой Орды, чтобы в ханской канцелярии перекупить ярлык на Великое владимирское княжение.

Узнав об этом, московские бояре вкупе с митрополитом Алексием ринулись вслед. Другим традиционным путем. Сухопутным. Лесами воронежскими. Донскими степями. Урюпинским коридором с выходом к столице Золотой Орды на Волге, где перевоз держали рязанские предки Степана Разина.

В золотом шатре на приметном кургане без сна и роздыха трудились доверенные лица хана, куда и были доставлены митрополитом Алексием, главным опекуном Дмитрия, нужные бумаги с вложением. После трехмесячной канцелярской волокиты, двенадцатилетний Дмитрий получил ярлык. Если бы ханом сидел Джанибек, решения не пришлось бы ожидать так долго, ибо именно митрополит Алексий по личной просьбе Джанибека вылечил от слепоты его жену, хатун Тайдулу. Но после смерти Джанибек-хана Золотую Орду залихорадило. За три года там сменилось, уму непостижимо, пять ханов и ярлык на княжение каждый раз приходилось получать у следующего, после возведения его на престол. Четыре выборных лица от четырех привилегированных монгольских племен, брали кандидата в ханы за руки, за ноги, усаживали на белый верблюжий войлок. Ухватив войлок за четыре угла, трижды поднимали вверх с содержимым, трижды обносили вокруг юрты и вкладывали в руку новоиспеченного хана золотой меч…

На день визита князя рязанского Дмитрию Ивановичу исполнилось двадцать два года. К этому времени он уже давно завершил полное княжеское образование. Мальчиков, обреченных по рождению наследовать княжение, и воспитывали соответственно. До четырех лет претендент бегал в одной рубашонке. В пять лет ему надевали портки, сажали на коня и относились как к будущему правителю. Учили счету, грамоте. Кроме книг Священного Писания вменялось читать светскую литературу. Свод законов Ярослава Мудрого. Историю древней Руси. Повествование о плавании в Индию Козьмы Индикоплава. Житие Александра Македонского, настолько популярного в те времена, что на фасаде собора во Владимире в резном рельефе изображен полет Александра Македонского на небо.

География, ориентирование, животный и растительный мир познавались вживую, путем объезда лесов и лугов с ночлегами в полевых условиях. И в любую погоду.

Для общего физического развития учили плавать со связанными руками или в кольчатых доспехах, чтобы не утонуть, как утонул вместе с конем сын князя суздальского.

Со сверстниками прошел князь Дмитрий курс молодого воина “лечь-бечь-сечь” с элементами гимнастики египетских фараонов, монгольских батыров, русских витязей. Одно и то же упражнение, к примеру, “вращение бедрами в низком приседе” в Египте называли “рыба двигает хвостом”, в Китае – “дракон плывет в облаках”, в Монголии – “охотник в зарослях камыша натягивает тетиву”, на Руси – “медведь, танцующий вприсядку”. Спортивным ковриком у фараонов была шкура нильского крокодила, у тибетских монахов шкура йети, у монголов – верблюжья, у русичей – медвежья. Упражнение заставляли делать по девять раз трижды, а всего их было тридцать! Плюс греческая борьба, кипчакская, русская. На кулаках, с дубьем, с плетью, с удавкой, сетью, гирей или камнем, укрепленным петлей на ремне или палке. Вслепую, из-за угла, лежа, на коленях… Для выработки чувства локтя. Чтобы в настоящем бою уметь постоять за себя или пожертвовать собой во имя земли отеческой… Когда в 1270 году в ставке хана предложили рязанскому князю Роману Ольговичу в обмен на жизнь пренебречь своей верой и преклонить колени пред чужеземной, он стал плеваться и непотребными словами поносить искусителей. Тогда ему вырвали язык и повторили предложение. Но он твердо стоял на своем, выражая презрение глазами. Тогда ему вынули оба глаза! Он стал руками демонстрировать оскорбительные жесты. Тогда ему отрезали персты у рук и ног, содрали кожу с головы и вздернули на копье…

Шло время. Московский князь возмужал, освоил нелегкую княжью должность… Очнувшись от воспоминаний, вспомнил на чем остановился разговор с Олегом Рязанским, отдал распоряжение:

– Кто там за дверью? Позвать главного зодчего по возведению Кремлевских каменных стен со всей документацией!

Главный зодчий вошел. Молодой. Самоуверенный. С горящим взором, линейкой, циркулем. Развернул чертежи, сметы:

– Три долгих зимних месяца десять тысяч каменщиков ломали белый строительный камень в шахтах возле села Мячково и строгий дух белого мячковского камня не роптал и не воспротивился. Все дни и ночи пять тысяч возчиков возили на санях морозостойкий мячковский камень в Москву и светлый дух белого мячковского камня им сопутствовал! Для возведения стен и башен перевезли четырнадцать тысяч кубов блочными плитами разных размеров: аршинных, полуаршинных, трехчетверных… Для бута, уложенного меж двух рядов стенной кладки, потребовалось вывезти сорок тысяч кубов камня, таскаемого из штолен почти ползком и добрый дух мячковского камня помогал им! А тесание камня, а укладка его, а декор, а фундамент пятиметровой глубины, коему станут удивляться строители спустя пять столетий, и все это благодаря белому мячковскому камню, с которым сравним разве что пудостьский камень, добываемый из чудьской земли на берегу реки Пудость… А за использование взрывных работ по методу Емели с Лопасни, из личных средств пришлось выплатить…

– Достаточно, спасибо, свободен! – прервал зодчего Дмитрий Иванович, но зодчий желал выговориться до конца:

– Для возведения последующих каменных сооружений необходимы добавочные средства по обнаружении) побочных месторождений белого мячковского камня…

Но Дмитрий Иванович вновь перебил:

– А кто станет заниматься навесом над крыльцом, наличниками на окнах, ликвидацией скрипа половиц в хоромах?

– Деревянные наличники хорошо горят, а каменные создания стоят веками! – ответил зодчий и удалился с гордо поднятой головой. Он принял решение. Князь московский пожалеет, что не оценил старания главного строителя кремлевских стен. Дух белого мячковского камня тоже может обидеться, а стены не выдержать напряжения…

Дмитрий Иванович вздохнул и поворотился к гостю:

– Ольгерд, князь литовский, глазам не поверил, когда подошел с ратью к Москве и увидел каменные стены!

– С тех пор прошло достаточно времени, может, расскажешь, что ему потребовалось от тебя?

– На обратном пути из Орды, забрал я с собой сына князя тверского, уплатив за выкуп в казну ханскую тридцать тысяч серебром!

– По моим сведениям, всего десять…

– Смотря по какому исчислению… Если по новгородским деньгам – одна сумма, по московским – другая, а разницу мне выдали бумажными монгольскими знаками – пыль, тлен, а не деньги! По прибытии в Москву определил я выкупленного сынка тверского князя на жительство во двор к митрополиту Алексию, где он и пребывал, пока его папаша не привез выкуп. А на следующий день поехал с жалобой на меня к Ольгерду, князю литовскому, как к близкому родственнику. Да и ты, Олег Иваныч, тоже в родстве с Ольгердом, если женат на Евфросинье Ольгердовне, его дочери.

– Поскольку вторая Ольгердова дочка замужем за братом князя суздальского, а ты женат на его дочери Евдокии, стало быть, и ты с Ольгердом в сродственниках, а?

– Династийные браки должны способствовать укреплению добрососедских отношений, а на самом деле… Эй, кто там за дверью? Позвать главного ответственного за хранение родословного древа князей русских!

Хранитель древа явился. Выпятил брюшко округлое. Пригладил окладистую бороду. Развернул свиток с древом, забубнил заученно:

– Князь наш киевский Владимир Красно Солнышко, крестясь сам и окрестив Русь, женился на византийской царевне. По этому поводу там, в Константинополе, по углам шептались: “Неслыханно, чтобы порфирородная особа, рожденная в пурпуре, вступила в брак с варваром!”…Как бы то ни было, но она родила варвару двенадцать сыновей. Начну перечень с одного из них, со славного князя Ярослава Мудрого, женатого на дочери шведского короля Олафа. Одна дочь Ярослава стала королевой Венгрии, вторая – королевой Франции, третья – королевой Норвегии. Один сын Ярослава женат на дочери маркграфа Саксонского, другой – на дочери графа Штадского. Из пятидесяти четырех брачных договоров сорок шесть заключено с царственными особами иностранного происхождения. Я понятливо излагаю? Продолжать далее, или как?

Поскольку князь московский, ответив “да”, отрицательно покачал головой, а его гость неопределенно пожал плечами, ответственный за хранение родословного древа взял решение в свои руки:

– В таком случае, перейду к изложению одной из ветвей Владимира Мономаха. Его третий и шестой сын оженились на дочерях половецких ханов, двое сыновей Юрия Долгорукого на осетинках-аланках с высоких кавказских гор, а внук Александра Невского взял в жены сестру Узбек-хана…

– Родство по женской лини освежает кровь… – прокомментировал князь московский, слегка постучав пальцами по колену. Правому. Была у него такая привычка. Наследственная. По мужской линии. А гость подергал себя за ус. Левый. Тоже по привычке. Наследственной? Или приобретенной? Произнес насмешливо:

– Московский князь Юрий Данилыч не за красивые глаза женился на старой, пузатой, морщинистой сестре Узбекхана, а с прицелом на родственную поддержку в спорах с Тверью на Владимирское княжение.

– Однако, именно тверской князь Михаил первым посягнул на это княжение? С какой стати племянник стал поперек дороги родному дяде?

Отстаивая свою точку зрения Дмитрий Иванович стал ссылаться на древний обычай, когда престолонаследие переходило от отца к старшему сыну, а не от брата к брату… Но Олег Иванович вернул разговор в прежнее русло:

– Разве не старший сын Ивана Калиты первым стал именовать себя великим князем и, даже, успел вырезать сей титул на своей княжьей печати? И не Иван ли Калита, решив унизить Тверь, велел снять колокол с тверской церкви и перевезти в Москву?

– Олег Иваныч, ну, что к пустякам цепляешься?

– Не лукавь, Дмитр Иваныч, не очерняй зря своего политического соперника, а давай восстановим события. Желая отстоять свое право на Великое владимирское княжение и тверской князь и московский явились в Орду, рассчитывая третейским судом уладить столь щекотливый вопрос. Но московский князь Юрий Данилыч так обрисовал личность соперника, что тверскому князю за незаконное домогательство великокняжеских полномочий надели на ноги оковы, на шею колодку, бросили на колени и убили! А ночью приспешники Юрия Данилыча ножом вырезали убиенному сердце!

– Поклеп! Стечение обстоятельств! Ложные домыслы!

– Но ты и сейчас по уши завяз в спорах с Тверью?

– Я? – вскочил с лавки князь московский. – Клевета! Навет! Понапраслина!

– Сядь и успокойся, – охолодил его пыл Олег Рязанский, – отложим на время этот нервный разговор и вернемся к тому суровому декабрьскому дню, когда Ольгерд, князь литовский, подошел с ратью к Москве и взял город в осаду. Десять долгих ночей и дней ты отсиживался за каменными московскими стенами…

– Не десять дней, а всего восемь!

– Пусть будет по твоему.

– Не “по моему”, а по летописи.

– Ладно, – покладисто согласился Олег Рязанский, – из-за описки какого-то малограмотного писаря не стоит нам ссориться. Просто я желаю удостовериться, не позабыл ли ты, кто на выручку тебе пришел, когда Ольгерд на посады московские стал красного петуха пускать? Не я ли? Ольгерд-то не какой-нибудь случайный налетчик, а серьезный воитель. В седле время проводит больше, чем в постели. Страха не ведает. Если рубится, то двумя мечами. Если ест, то за двоих. Властью обладает, какой не имел ни дед его, ни отец. Не раз хаживал с претензиями на Жмудь, на Пруссь, на Русь смоленскую. На вольный город Новгород с мечом пошел лишь потому, что новгородский посадник обозвал его “псом”! Ныне третий раз на Москву ринулся!

– Тщеславец! Наглец! Гордец! – дал свою оценку Ольгерду князь московский и вскочил снова.

– Сядь, – успокоительно произнес Олег Рязанский, – и ответь, почему в те тяжелые декабрьские дни осады брат твой двоюродный Владимир Андреич, князь серпуховский, не спешил на помощь тебе, а стоял столбом на пограничной меже под Перемышлем со всей своей военной силою? Не потому ли, что ему приспичило жениться на дочке Ольгердовой и он не желал портить отношения с будущим тестем?

– Ольг Иваныч, что ты ходишь вокруг да около, а не объяснишь вразумительно, с чем пожаловал?

– Изволь… За услугу, тебе оказанную, супротив Ольгердовых посяганий, неделю стоявшего с воинством под кремлевскими стенами, требую отдать мне мою Лопасню! Согласно обещания!

– Ольг Иваныч, за что? Ты же всю неделю неподвижно стоял за посадами, даже не бряцая оружием! Чего ждал?

– Того момента, когда Ольгерд бросится приступом на твои кремлевские стены, тогда и я бросился бы на него!

– Значит, не бился с Ольгердом оружием?

– Нет.

– Не хватали друг друга за грудки?

– Нет! Однако, увидел Ольгерд мою подошедшую рать и отошел. С гонором, но отошел. Ткнул копьем в стену кремлевскую, удостоверяющую его присутствие, дескать, не кто-нибудь, а он, князь литовский, бил копьем стену московскую? Бить-то бил, а от Москвы отступил, оценив силу моего присутствия. Отвечай, отступил Ольгерд? Да или нет?

– Да! Но при чем здесь моя Лопасня?

– Не ты ли, Дмитрий Иваныч, обещал за помощь, супротив Ольгерда, отдать Лопасню? Да или нет?

– Да. Обещание было, но услуги не было. Не могу я за одно лишь стояние возле Москвы отдать тебе мою Лопасню?

– Изначально Лопасня чьей была? Рязанской. А прадед твой князь Даниил воспользовался случаем и примкнул Лопасню к себе!

– Я не несу ответственность за то, что произошло 150 лет назад! Лопасня досталась мне в наследство и я могу подтвердить это, если ты, Ольг Иваныч, не возражаешь?

Олег Рязанский не возражал и хозяин распорядился позвать из подполья-хранилища человека с бумагами, касаемыми описаний земель московских.

Князья не успели и раза чихнуть, как подпольный человек предстал перед ними. Нашел, что нужно, откашлялся:

– В год 1263, когда безвременно почил доблестный князь Александр Ярославич, прозванный Невским, его сыну Даниилу в удельное владение отошел окраинный угол владимиро-суздальского княжения…

– Пропусти, – перебил князь московский, – и читай касаемое Лопасни.

– Согласно записи в духовной грамоте Ивана Калиты от 1339 года, Лопасня в числе двадцати других населенных мест отошла его сыну, а по следующей грамоте, все те владения с упоминанием Лопасни переписаны на имя ныне правящего князя московского Дмитрия Ивановича в совокупности с другим ценным имуществом: двумя иконами, двумя цепями золотыми, золотым же поясом, сплошь усыпанным драгоценными каменьями, саблей, обвязью и серьгой золотой с жемчугом, наподобие той, что висела в ухе киевского князя Святослава – сына Игоря, внука Рюрика, вкупе с коробкой сердоликовой, золотом окованной, из которой пил, веселясь, Август Кесарь, император римский. А византийский император Константин Мономах, отправил ту чашу сердоликовую как свадебный дар нашему Володимеру Мономаху вместе с шапкой мономаховой, цепями ошейными, обвязью…

Дверь трапезной скрипнула, приотворилась… Это прискакал на прутике Василек, первый сынок Дмитрия Ивановича, зимородок.

– Шустряк, – умилился отец, – вырастет, великим князем станет!

В левой руке наследника нитяные поводья от лошадки-прутика, в правой – деревянная сабелька. Воспитанник не сердобольных нянек, которые только и делают, что сопли дитю подтирают, а настоящих мужчин. Дядьки веников не вяжут, у них все строго, по часам, по команде, по расписанию: направо – на оправку, налево – вприпрыжку на кормление, ну, и так далее…

Олег Рязанский одарил скакуна на палочке гостевым пряником, а отец погладил по головке, стараясь не замечать укоризненного взгляда дядьки-воспитателя.

– Подрастет сынок и за твою дочку его отдам, если ты, Олег Иваныч, возражать не станешь.

– А Лопасню впридачу отдашь? – усмехнулся гость.

– Олег Иваныч, ты никак позабыл, что приданое с испокон веков с невесты берут?

– Надеюсь, и ты помнишь о дарах со стороны жениха: за смотрины, за сговор, за содержание невесты до дня свадьбы. Не мною подсчитано, но за время пребывания ее в доме родительском она съест две бочки репы с капустой, по бочке грибов соленых и моченых яблок, пяток овечек, сорок кур, яиц без счета, рыбы всяческой… Сколь киселя употребит овсяного и горохового, твердых как студень! А сколько обуви износит и душегреек, и платков с подпоясками…

– Не грех вспомнить и о тратах жениховых родителей: на сватанье, на рукобитье, на пропитие сыночка матерью, за выкуп невесты, за вывоз ее из дома родительского…

– Не позабудь и о свадебном подарке будущему зятю от тестя! Припомни, какой отменный пояс с золотыми цепями ты получил от своего тестя князя суздальского через самого почетного гостя – тысяцкого. Пояс-то не просто опояска, а лицо князя!

И рассмеялись оба, до свадьбы как до Луны, а они…

– Что касается Лопасни, – снова завел свою песню Олег Рязанский, – то посул, как и долг, платежем красен.

– Олег Иваныч, ну, почему мы о какой-то речонке такой длинный разговор ведем?

– Не обижай реку, Дмитрий Иваныч! Лопасня с притоками Никажель, Челвенкой, Люторкой да Елинкой – река величественная, полноводная, судопроходная, многорыбная: лещики-подлещики, щуки-окуни да иже с ними водяной. Крепостица на берегу. Пусть и бревенчатая, но дубы в два обхвата. По округе маслята-опята, опять же ягода разная: полевика, земляника, брусника, водяника, дурника, голубика, черника, красника, княженика… Бобры-зубры, лисицы-куницы… Брод удобный через Оку при устье Лопасни, а с Лопасни дороги торные хоть в твой Серпухов, хоть в мою Тулу.

– Тула, Ольг Иваныч, насколько известно мне, не твоя, а владение хатун Тайдулы, супруги покойного Джанибек-хана.

– Чьей бы Тула ни была, а только при ней мой караул стоит, скачи от Тулы хоть на Дон, хоть на Волгу. Однако, вернемся к разговору о Лопасне…

– Оставь в покое мою Лопасню; что ты к ней прицепился?

– Вот как, – дернул себя за ус Олег Рязанский, – Где твоя честь, Дмитрий Иваныч, где слово княжье?

Разговор зашел в тупик. Одному бы опомниться, другому в чем-то поступиться…

От слов до оружия путь короткий. Разозлился князь рязанский, собрал рать и взял Лопасню! Изгоном, без предупреждения!

Словом не убьешь и комара. Московский князь озлился тоже и с акцией возмездия отправил на Олега Рязанского свое войско. Сражение состоялось на поле бранном, под Скорнищевом неподалеку от стольного града князя рязанского. Кое-как замирились, но Лопасня так и осталась камнем преткновения меж ними… Кто прав? Время рассудит.

Эпизод 2

Ничто не исчезает бесследно

1374 год

Москва. Кремль. Палаты княжьи. В трапезной стол на двадцать трапезников, не менее, а в хмури и одиночестве сидит только один – III Дмитрий Иванович, князь московский. Не то государственными делами озабочен, не то семейными. Бывает, что их друг от друга и отличить трудно. Рождение сына что это? Семейное дело или государственное? А с потолка на стол что-то капает… Размеренно, безостановочно. Если крыша прохудилась и каплет в результате дождя, то понятно. Но дождя не было уже с неделю и для выяснения причины князь кликнул служителя.

Тот вошел в легкой дремоте и телогрее нараспашку. Подставил под капель ладонь, принюхался. Дотерпел, пока в ладони скопилась лужица, опробовал, усы вытер:

– Верь, не верь, Дмитрий Иваныч, а каплет с потолка мед хмельной… – и снова ладонь подставляет, а в нее уже не одиночные капельки устремляются, а струйкой!

Дмитрий Иванович подставил под ручеек жбан, велел позвать дознавателя.

Тем временем в трапезную потянулись должностные лица поглядеть на диво дивное и князь этому не препятствовал, выражая народолюбие. Людское любопытство понять можно. Когда мироточит икона – чудно, но понятно. Но когда с потолка сам по себе льется хмельной мед – чудно, но непонятно!

Первым любопытствующим был посланец от московского тысяцкого Василия Вельяминова, якобы, по делу безотлагательному, а именно: ежели завтра приспичит играть сбор народного ополчения, то с каждого двора вместо одного воина в боевой готовности придет всего по пол-воина! Затем ввалились дядьки – воспитатели малолетнего княжича с жалобой на отсутствие у княжича прилежания в счете на трех палочках! Бухнулся в ноги налоговый крючкотвор, уверяя, что мзды не брал и на него возведен зряшный поклеп, и каждый между делом макал в жбан палец, оценивая на вкус не можжевеловый ли хмельной напиток, не черемховый ли, столь крепкий, что им можно упиться до смерти, сборный, донниковый или паточный, вареный или вешний, гречишный или горчишный, падевый, приварной, молодой, старый, стоячий, крупчатый, боярский, княжий, ангельский…

Наконец появился дознаватель Щур. В кафтане укороченном, в сапогах выше колен, с увеличительным третьим глазом. Перво-наперво удалил всех лишних из трапезной и в сопровождении стольника, виночерпия и князя московского полез на чердак. Где на одной половине сохли трофеи охотничьи, на другой – пух с перьями для перин княжеских, а возле оконца чердачного лежал на пузе бочоночек, из которого текла-вытекала веселая медовуха!

– Батюшки! – завопил стольничий, – вчерась вечером с виночерпием мы собственными руками перетащили на чердак двадцать два полнехоньких бочоночка, а сейчас в наличии лишь один да и тот с дыркой!

– Перестань орать, – наступил ему на ногу дознаватель Щур, – и объясни толком, зачем нужно было перетаскивать бочоночки на чердачный сквозняк, если им место в подвале с одной и той же температурой?

– Потому, – затрепетал голосом стольник, – что подземные грунтовые воды вышли из-под контроля земли, угрожая затоплением погреба, и чердак оказался самым подходящим местом для временного пребывания бочоночков. Сам князь наш, Дмитрий Иваныч, отдал такое распоряжение.

– Я? – удивился князь московский и устремил взгляд на дознавателя. Тот понял и мигом взял расследование в свои руки. Для начала так встал на пороге, чтобы всяк входящий обязательно споткнулся о его ногу, отчего заранее приготовленный ответ в момент вылетал из головы входящего. Во-вторых, смотрел сквозь увеличительный глаз таким образом, что окончательно подавлял волю к лжесвидетельству. Веревочка в руках Щура крутилась, вертелась и, наконец, завязалась узлом на личности отсутствующего племянника виночерпия. Виночерпий без устали головой о стенку бился, пока Щур выяснял облик племянника. По словам виночерпия, племянник худосочен, голенаст, безбров, нос сливой с двумя дырочками и живет не в Москве, а в Переяславль-Залесском, в семидесяти верстах отсюда! А по описанию посторонних незаинтересованных лиц, племянник лопоух, броваст, носаст, с испепеляющим огнем во взоре! Не иначе, как происки нечистой силы, подумали все, кроме дознавателя, а стольничий тоже ударился лбом о стену:

– Где мои двадцать пять бочоночков просмоленных? Чем теперь буду людей опаивать?

– Остынь, – наступил ему Щур на ногу, – лет двести тому назад князь Изяслав в распрях ворвался на конях в Путивль-город, вотчину своего брата Святослава! Пограбил город, пригород, церковь, из княжьих погребов выволок двести бочек медовухи, а ты голову бьешь из-за каких-то двадцати! Твое дело давать правдивые показания, а не вышибать последние мозги!

Убрал Щур свою ногу с чужой ноги, обернулся к Дмитрию Ивановичу:

– Яснее ясного – на чердаке тати ночные орудовали. Числом не менее трех. Один забрасывал аркан с крюком на зубец кремлевской стены, откуда бочоночек самоходом катился вниз. По другую сторону стены – второй соучастник. Примет бочоночек, третьему передаст. Тот грузит бочоночек на телегу. Для самовывоза. Остается проверить версию, а заодно и погреб.

Проверили и обогнув овчарню, бочарню, пекарню, вышли из кремлевских ворот на кремлевскую набережную. С порубленными соснами для нужд отопления, с отходами рыбной и сельскохозяйственной продукции и прочими свалками. От и до. Воняет – дышать нечем! Для уточнения своей версии Щур носом к земле пригнулся, чуть не пластается в предвкушении результата:

– За ночь торная тележная колея не претерпела изменений, как и следы человеческие. Двое из них – лапотники, а третий, чую по запаху, в сапогах дегтем промазанных. Вот этого татя, в сапогах, и будем искать. По оставленным индивидуальным следам. По каблуку левой ноги наружу стоптанному. Из-за плоскостопия. Наследственного. По такой примете я злоумышленника и через десять лет отыщу. Срисую, замерю, предъявлю… Где-то такие следы мне уже встречались…

– Щур, очнись, ты в своем уме? Это же мои следы, я утром сюда по нужде бегал!

– То-то они показались мне знакомыми… Но ничего страшного. По другому следу пойдем. По кровавому. Один из татей неосмотрительно малой кровью плевался, что бывает, ежели зуб выбит. Поскольку обнаруженных драк с кровопролитием не учтено со вчерашнего вечера, то зуб, следовательно, выбит не в драке, а вырван зубодером по причине гнилости. Отыскать того, у кого зуб в свежем отсутствии – дело плевое…

Виночерпий поразился ходом блистательного рассуждения и решил внести добавление:

– По моему разумению, не чужие тати орудовали, а свои в доску. Откуда чужаки могли бы узнать, что погреб подвергся затоплению?

Дознаватель Щур глянул на виночерпия свысока, хотя и стоял на земле коленями:

– Погреб, уважаемый, не затоплен, а подвергся оговору с умыслом. Тебе сказали и ты поверил, разиня винная, а проверить сказанное – ума не хватило. Однако, не будем зря падать духом, выявим особь злонамеренную, повяжем, привлечем… А вот налицо и очередная улика в виде волосьев от хвоста лошади, кои прилипли к колесной смазке и вырваны при движении. Улика окраса бурачного, к охвостью переходящего в черно-фиолетовый…

– Это же волосья от хвоста моего коня с лишними ребрами! – воскликнул Дмитрий Иванович, – эй, конюшенный, ступай и погляди в своем ли стойле мой сивко-бурко?

Через минуту старший конюх прибежал весь в мыле:

– Верь не верь, князь Димитрий, а не углядел за твоим конем батюшка-дворовой! Прозевал коня, не смотря на то, что его борода под цвет твоей бороды и в масть хвоста твоей лошади! И камень с дыркой, лошадиный бог-охранитель, от вида которого должен каменеть ворог, исчез! А все потому, княже, что помощничков дворового – овинника с гуменником, ты сам в отпуск отправил!

– Я? – удивился Дмитрий Иванович, а стольничий вторично ударился лбом о стену:

– Не зря вчера с вечера до полуночи филин-пугач на угловой башне ухал-стонал, беду предвещал, но никто на это не обратил внимания. А похитители украли не что-нибудь, а весь запас качественной медовухи для праздных княжьих пиров с круговой подачей жбанов всем застольникам, когда упиваются бражники до крайности, до отрыжки. Остался в наличии лишь морс ягодный, да брага недоделанная, да яблоки моченые кузьминские, можайские…

– Перестань ныть, – снова наступил ему на ногу Щур, – найдем бочоночки, куда они денутся… В граде Киеве из княжьей усыпальницы выкрали череп князя киевского Святослава Игоревича. Удачлив был князь и в княжении, и в походах ратных. К устью Волги на хазар ходил, по Дунаю на болгар, по Черному морю на Византию, а погиб, угодив в засаду на днепровских порогах. Печенежский князь Куря велел изготовить чашу из его черепа. Челюсть отделать золотом, в глазницы вставить сапфиры для похвальбы на пирах, дескать, смотрите, какого великого воина он завалил!

– Зачем же красть такую примечательную вещь? Ни купить ее, ни продать…

– Разные тому есть причины: на спор, ради озорства… По сей день ищут. Кража века!

Очередной рассвет над Москвой-рекой. За Даниловым монастырем умолкло сторожевое било, а на Таганском холме застучали мастеровые. Это позже на Таганке появится небо в клеточку и одежда в полосочку. А при князе Дмитрии Ивановиче там без устали трудились железных дел мастера, изготовители всяческих котлов: едальных, стиральных, пятиведерных помывочных. Кузнецы-молотобойцы для лучшей ковкости часами били железо из болотной руды для гвоздей, подков, бранных доспехов. Только для одной кольчужной рубахи до пупа, требовалось избить около пяти килограмм железа для тридцати тысяч плоских колец! А мечи, а ножи? А шлемы с бармицей для защиты шеи и плеч? А личины с наносником по западной моде? А наручни и поножни на восточный манер? Даже до Кремля долетал перестук молотобойщиков…

– Голова трещит после вчерашнего дня… – посетовал утреннему прислужнику князь московский, – принеси-ка мне медовухи…

– Не могу, княже, не обессудь…

– Что?

– Дмитрий Иваныч, никак ты и впрямь позабыл, что всю медовуху тати повывезли? Осталось лишь сусло, да буза из проса. Что принести? Рассолу?

– Вон!

Прислужник удалился, а дознаватель Щур появился. Самолично. Без вызова. Имел право. Доложил:

– Проследил я путь ночных татей от Кремлевских стен вплоть до по-рубежья с Тверью. А дальше не сунулся, Тверь не моя епархия…

– Опять происки со стороны тверского князя? – вскочил с нагретого места князь московский. – Да он у меня… Как кость в горле, как карась на сковородке!

– Не волнуйся, княже, в Твери мой свойственник поусердствует. Как получит сведения на лихих татей, зажмурит два своих узких зрака, а третьим, увеличительным, направит их прямиком в сыскную избу. А не получится, применит заговор против лиха, лихоимцев, лиходержателей. Ежели и это не поможет, обратится с молитвенной просьбою к ангелам, архангелам из небесной рати, поголовно перечислив их трижды горячим шепотом… Так что, не печалься насчет бочоночков, будут отысканы и доставлены в целости и сохранности, разве что один-другой могут нечаянно распоясаться и пустить слезу… В случае чего не гневись на производственные издержки… – обрадовал потерпевшего Щур и пустил на волю легкий смешок, на который Дмитрий Иванович, хоть и князь, но правильно отреагировал…

В распахнутую дверь вплыла белой лебедью супружница князя, Евдокия Дмитриевна. Чудо, как хороша. Лебединая шейка в оторочке лебяжьей. В белых ручках поднос с двумя чашами пития ею лично приготовленному на зверобое, девясиле, жгучем стручковом перце. На подносе же связка круто просоленных пластов щучьих, арбуз и Гороховец, особо приятный после трудов праведных. Пусть он и считается тяжелой едой, зато в животе лежит сытно.

Глаза у княгинюшки опущены, губы сердечком… Засмотрелся на княгинюшку Щур, грудь выпятил, распушил хвост. Евдокия Дмитриевна метнула в его сторону искрометный взгляд, дескать, не по чину пялишься, поставила поднос, вышла с поклоном. Безмолвно. Чему Дмитрий Иванович остался доволен. Осушил чашу, якобы, с устатку, хотя с утра с места не сдвинулся. Сидя принимал донесения, сидя отдавал распоряжения. А княгинюшка Евдокиюшка туда-сюда ноженьками, вся в движении, вся в полете. То подскажет молодайкам как цветной подклад использовать к однотонному верху. То проверит – перевернуты ли рогожи перед порогами. Сметена ли гусиным перышком пыль с образов в красном углу. Хорошо ли отскоблена хлебная лопата и срублена ли ель, притягивающая грозу? В промежутках покормит маленького, проследит, чтобы средненький невзначай не поел приторно-сладкую спорынью, после чего зашумит в ушах, закружит в голове, зуд пойдет по всему телу и дай бог ребятенку выжить… Не княжья жизнь, а сущая каторга!

– Одного не могу понять, – спросил у гороховой похлебки Дмитрий Иванович, – почему не слышали сторожа, как вдоль стен громыхала телега с двадцатью бочонками?

Щур ему в ответ будто дитяти малому:

– Только пустая телега гремит! И бочоночки твои не на одной телеге вывезены. Разве в состоянии одна лошадь в одну лошадиную силу потянуть такой груз? На двух спаренных лошадках везли, так что первый кнут старшему конюху за извращенную информацию. Одно из двух – либо конюх с татями в сговоре был, либо спать горазд и гнать его надо с конюшни в три шеи! Кстати, могу тебя и обрадовать, один беглый бочоночек отыскался в доме племянника твоего ключника и не наградить ли ключника плетьми за идею покражи бочоночков, а его племянника со светящимися во тьме глазами, батогами? Полагаю, что вскорости отыщется и твой парадный конь с лишними ребрами. Он хорош лишь под седлом, а не в хомуте. Тати от него, как пить дать, избавятся, хлопот много, а проку чуть. Распрягут и бросят. Побегает твой конь немного на вольных хлебах, проголодается и вернется. Между прочим, а сам ты где был в ту злополучную ночь?

– Ну, Щур… Да за такие слова… Знаешь куда тебя отправить можно?

– Димитрий Иваныч, сядь, успокойся… и поставь на место табурет! Знаю, что той ночью пребывал ты в опочивальне. Но не в своей… Молчу! И не хватай чугунный подсвечник! А неблаговидные случаи, связанные с царственными особами, были. Например, римский император Нерон, чтобы отвести от себя подозрения, сам поджег Рим! Предлагаю подумать над ликвидацией разницы между высотой кремлевской стены и княжьими палатами, дабы у других разбойничков не возник соблазн воспользоваться этим же способом для изъятия княжьей казны или другого казенного имущества. Посему, надобно либо передвинуть княжьи палаты поближе к центру Кремля, либо отодвинуть подальше Кремлевские стены.

Поставив в разговоре жирную точку, Щур сверканул увеличительным глазом и удалился. Не прощаясь и без разрешения. Имел право. С измальства на княжьем дворе жил. С малолетним Дмитрием из одной миски кисели-каши хлебали. Только Дмитрий вырос до княжеского звания; а Щур так и остался неизвестно чьим подброшенником…

Ветер усилился, захлопал ставнями. Дмитрий Иванович высунулся в окно:

– Эй, кто там внизу, закрыть ставни и позвать зодчего!

Ставни закрыли, но вместо зодчего пришел старший каменщик.

Руки – лопаты, плечи – шире дверей. Снял шапку:

– Не придет зодчий, Димитрий Иваныч.

– Заболел или сломал ногу?

– Хуже, княже, ушел он.

– К теще на блины?

– Он не женат, княже. По его объяснениям, человек высокого искусства должен быть свободен от брачных уз, иначе он не создаст ничего выдающегося. У него страсть другая. Не человеческая. Чуть грянет рассвет над Москвой-рекой, как он бежит любоваться восточной угловой башней. Кланяется ей, вздыхает. А на закате припадает коленями к подножью западной. Гладит ладонями белый камень, смыкает во блаженстве очи пред красотой изваянной. Блаженный… но я его понимаю. Вчера отдал мне все чертежи и ушел…

– Но почему?

– Он обиделся.

– Что ему не хватало?

– Свободы творчества. Простора деятельности. Зодчий сказал, что у него руки не подымаются заниматься всякой мелочевкой наподобие оконных наличников или навесом над ступенями заднего крыльца. Его призвание – возводить сооружения типа Кремлевских стен, Оружейных палат, иначе он зачахнет без воплощения в жизнь своих идей за отсутствием поля деятельности.

– Так дать ему поле! Хоть Ходынское, хоть Кучково!

– На Ходыноком поле регулярно проводятся ратные сборища, стрельбища и прочие игрища, а Кучково поле – место карательных экзекуций…

– Отдать его зодчему! Пусть творит! Но сначала пусть закончит наличники и ликвидирует скрип половиц в стольной.

– Поздно. Зодчий взял циркуль, отвес, сажень мерную и. удалился. И светлый дух белого мячковского камня последовал за ним. Так и пошли вместе. В обнимку.

– Куда?

– Вдоль Тверской-ямской, Тверскою заставою…

– В Тверь? Догнать! Вернуть! Впрочем, отставить, поеду за ним сам. Эй, конюшенный, седлать лошадей!

Поехали… Проехали Чистополье, Калинов-мост, Черемушки, а далее запетлял зодчий, заложил дугу на девяносто градусов. Не иначе как следы заметает, раз свернул на юг и пошел через Внуково, Дедово, Батюшкино… На большаке из-за поворота вывернулся десяток людей конных. И в одном из них узнал Дмитрий Иванович князя рязанского. Окликнул:

– Вот так встреча, Олег Иваныч!

Съехались. Князь московский на коне со звездой во лбу. В чужих краях выпестованном, в дар привезённом. Но годный лишь для коротких выездов. А князь рязанский на коне приземистом, рыжем с веснушками и гривой, ветром раздвоенной, а не приглаженной конопляным маслом. Седло князя московского из тисненой кожи, стремена посеребряны и в узорах. А у Олега Рязанского стремена деревянные. Не от скупости, а для удобства. Зимой ноги в деревянных стременах не мерзнут.

Сначала поздоровались лошади. Первым, длинноногий скакун под чепраком ковровым. Ударил о землю правой задней, шварканул левой о правую переднюю и снова топнул. А конь князя рязанского под чепраком дерюжьим и оттого не скользким, лишь слегка приподнял неподкованное копыто, дескать, мы тоже умеем так, но не хотим. Он статью невзрачен и ростом не вышел, зато родом от небесных лошадей с крыльями, не знающих в беге пота и усталости. Одну из них, отбившуюся от табуна, присмотрел несчастный одноногий и одноглазый скиф, выгнанный из племени по ущербности. Подкараулил он коня, заарканил, обрезал крылья, приручил, прискакал на нем к сородичам и стал вождем, так-то…

Поздоровались и всадники. По-человечески. После чего князь московский слегка ослабил поводья:

– Откуда путь? Судя по месту сворота на большак, похоже, к сестре в Брянск ездил? В леса, глухие, дремучие, дебрянские с брынскими разбойниками? Не по поводу ли женитьбы князя смоленского на твоей дочери? – то был элегантный точечный укол копьем в адрес Олега Рязанского насчет преобладания у последнего дочерей.

– А твой путь куда? – ушел от ответа князь рязанский, – судя по взопревшему коню, он под тобой готов наземь брякнуться от усталости. Рабочий конь и на соломе скакун, а длинноногий пустопляс и на овсе еле-еле ногами перебирает… – Это был ответный удар булавой с набалдашником в особо чувствительное место, но Дмитрий Иванович сделал вид, будто у него запершило в горле:

– Отлавливаю одного беглеца, что нацелился на Тверь, а сам кругами пошел…

Солнце тем временем на обед повернуло и комары взъярились – на людей набросились. Дмитрий Иванович в раздражении по щекам комарье стал размазывать, а Олег Иванович неэффективно бить плетью.

Пока сдвоенный конвой тройную уху ладил, разговор крутился вокруг рыбной ловли. Какой рыбице червь нужен, а какой мотыль. Какая рыба взаглот берет или влет, либо на рывок идет, либо на шнур ловится, на глазок, на прищур, на бластер, тестер, бунер и не только окунь зарится на копыто подпаленое. А если рябь по воде пошла продольная – верный шанс поймать жереха на жареху, жор у жереха, проклюнулся! Вообще-то, жерех – рыба с утонченной натурой, хоть и хищная. Подозрительная, но любопытная. На дне отдыхать любит, согласно поговорке: рыба ищет где глубже… И как на этом самом месте над омутом под ветлами Емеля золотую рыбку поймал…

Сбросив сапоги, князья полуприлегли на траву. У одного каблук сношен во внутрь, у другого – наружу. Один седло под правый бок подложил, другой – облокотился левым. Противоположности. Противники? Нет. Но и не друзья. Дружба – это владение общими интересами, взаимовыручка, обязательства… А у них то так, то эдак, с попеременным перемирием, причем уступок делал больше Олег Рязанский, хотя первым же хватался за оружие…

Помолчав, снова разговорились. Олег Рязанский о трофеях охотничьих, о бездонном мещерском озере, где обитает зверь не зверь, рыба не рыба… Дмитрий московский о том, как тяжела шапка мономахова, как неравномерно пополняется казна, насколько увеличились расходы на льготы мастеровитым лицам и ликвидацию последствий разбойных нападений под началом атаманши Маруськи Климовой из Бутырок. Видано ли такое, чтобы бабе подчинялись мужи разбойные? Князь наш светлый Владимир Красно Солнышко еще в те далекие времена поднимал вопрос о мерах борьбы с разбоями, а за ночное хождение без дела по Киеву назначал битье кнутом… На передыхе поинтересовался:

– А у тебя, Ольг Иваныч, как дела?

– На нашей грядке свои порядки.

– Говорят, строиться задумал?

– Уже донесли?

– На то и существуют доносчики.

– Верно! – ухватил быка за рога Олег Рязанский. Он, как всегда, себе на уме был, но и пустословием не обижен. – Замыслил кое-что перестроить. Городской торг переместить за городской вал, а вал перенести на место старого рва, засыпать его и вырыть новый. Перемостить спуск к реке, а реку пере… – на этом месте Олег Рязанский захлебнулся словом, осознал, что переборщил, перестарался, зарвался, заврался? Сделал вид, будто тоже в горле запершило, перестроился: – а на открытом взору пространстве за новым валом воздвигнуть величественный собор с шатровыми башнями, вратами сдвоенными, надвратной церковью, колокольней с колокольными звонами. По будням – будничными, на праздник – праздничными. И под колокольный звон велю зарыть 1374 золотые монеты, по числу года закладки храма!

– А ты не опасаешься, что монетозаройщики эти монеты сами же и выроют?

– Не опасаюсь. Все предусмотрено. Монеты зароют не скопом, а по периметру фундамента всех стен. Чтобы веками стояло! Для быстрейшего претворения в жизнь замыслов, осталось отыскать хорошего зодчего.

– Могу одолжить своего, – неосторожно предложил князь московский, начисто позабыв, что зодчего у него уже нет, Олег же рязанский обрадованно вопросил:

– Так когда пришлешь зодчего, Дмитрий Иваныч, завтра? Послезавтра?

Князь московский осознал свою оплошку и стал выкручиваться:

– Рад бы услужить, да не могу, не обессудь, оговорился…

Получив отказ, Олег Рязанский насупился, набычился, наклонил голову и ну сверлить собеседника взглядом! Была у него такая привычка: закусить удила и свирепеть глазом. Приобретенная или летописная?

– Эх, Димитрий, Димитрий… Сначала обещаешь, потом отказываешь… Не по-княжески это, не по-божески, не по-человечески….

– Ну, хоть убей, не могу! Нет у меня зодчего! Был, но сгинул!

Олег Рязанский свистанул коня, впрыгнул в седло, пришпорил и был таков! Его конвой едва успел собрать уши развешенные…

А Щур, ну, и проныра, тут как тут. Приник к земле блескучим увеличительным глазом:

– Зри в оба, княже! Следы от твоего коня с лишними ребрами в рязанские пределы поскакали. Беглой рысью. На пару со следами твоего беглого зодчего! Однако не горюй, напоследок могу тебя обрадовать – еще один бочоночек отыскался! Целехонький! Но не с бульканьем, а с подозрительным бряканьем в утробе. Похоже, именно из-за этого тати его и бросили. Ни выпить, ни продать, кому нужен товар порченый?

Однако, князь московский не на шутку разозлился, застучал копытами своего коня:

– Немедля доставить мне бочоночек! Со всей осторожностью!

* * *

Знай грабители о содержимом бочоночка – ни в жизнь его бы не бросили!

Эпизод 3

Съезд княжеский

1375 год

Скованное льдом Плещеево озеро. На берегу город Переяславль-Залесский. Основанный князем Юрием Долгоруким. В 1152 году. Естественно, князь не собственноручно ворочал сосновыми бревнами. Он просто приглядел место и место ему очень понравилось. Князь перекрестился, опустился на колени, выкопал руками ямку, куда и воткнул прутик. Застолбил место. Остальное – дело рук зодчего и мастеровитых людей.

Шло время и в начале января 1375 года московский князь Дмитрий Иванович созвал в Переяславль-Залесском княжеский съезд по случаю рождения у него очередного сына. Юрия. Зимородка.

Запасаться сыновьями князья стремились всегда. Во избежание естественных убытков. От стихийных бедствий: чумы, холеры, пожаров, вражеских набегов. От чисто детских болезней: сыпи, огневицы, судорог. От несчастных случаев, когда одна из нянек уронила мальца в воду и тот захлебнулся. Или загадочной смерти малолетнего московского царевича, который по объяснению угличских мамок, упал на нож и по нечаянности зарезался…

От пустобрюхих бесплодных жен князья избавлялись, отправляя их в монастырь или дом родительский. Но жена Дмитрия Ивановича рожала исправно и он был доволен.

Ко дню съезда, вместе со стужей и сугробами, прибыли все приглашенные. Кто с челядью, кто в одиночку, как обедневший князь из новосильских. Для торжественности момента Дмитрий Иванович надел шапку мономахову. Но не ту, остроконечную, с собольей опушкой, усыпанную драгоценными каменьями и крестом в навершии, которой московский князь Иван Третий венчал на великое княжение своего сына Василия Третьего, а другую, настоящую, присланную из Константинополя Владимиру Мономаху византийским императором.

Самым первым в Переяславль явился игумен Троицкого монастыря преподобный Сергий Радонежский. Не на лошади прибыл, а пешком одолел в преклонном возрасте 70 километров, следуя строгому монастырскому правилу находить сладость в лишениях. По слухам, а народ всё видит, всё знает, отец Сергий будто бы способен по воздуху перемещаться. Не раз примечали: выйдет преподобный из своей келейки позже отъехавшего на коне, а в означенный пункт оба прибудут одновременно. Вот и верь тому, что конный пешему не товарищ…

До глубокого вечера встречал отец Сергий гостей, стоя на морозе возле ворот, дабы осенить каждого крестом и приветливым словом. Велики были его старания по примирению строптивых князей, по реформированию монастырской жизни с общей трапезой, общим трудом – одними молитвами сыт не будешь. Не всем монашествующим пришлись нововведения по душе. Один из непримиримых удалился из Троицкого монастыря в дремучий Комельский лес и стал жить там в липовом дупле наподобие птицы. Физические страдания во искупление грехов принимали порой изуверские формы. Преподобный Никита, основатель монастыря подле Переяславль-Залесекого, будучи в мирской жизни сборником податей, излишне предавался греху лихоимства. В знак раскаяния сел босым и нагим в тростниковое болото. Комары в кровь изъязвили его тело, а он терпел, терпел. Погиб он в 1186 году от рук злыдней, польстившихся на его железные вериги, приняв их за серебряные…

Княжий съезд хоть и состоялся по поводу рождения княжьего наследника, но главным образом по созданию союза для совместного отражения нападателей на земли русские: литовцев с запада, ордынских злыдней с востока. Первым решил высказаться удельный князь городецкий – пусть телом грузен, зато расторопен по молодому. Начал с издалека, стараясь использовать случай для напоминания присутствующим об особом значении его владения:

– Не кто-нибудь, а дальновидный Юрий Долгорукий выстроил Городец Волжский, оценив явное преимущество места. Даже сам Александр Невский, великий князь владимирский, возвращаясь из поездки в Орду, занедужив, предпочел почить именно здесь… – и после затяжного вступления горячо поддержал идею объединения.

Вопрос о совместных действиях решился быстро. Да, объединяться надо. Да, помощь оказывать незамедлительно. Для чего усилить выносные дозоры. Ввести дымовую сигнализацию. Сторожевицы укомплектовать слухачами. В предвидении набега степняков жечь траву, сучья, деревья… Уж, чего-чего, а жечь на Руси умеют. Любит народ красного петуха пускать. Не сосчитать, сколько раз горела Москва. И враг жег, и поджигали собственными руками. Однажды, в отсутствии московского царя Федора в одночасье сгорел Арбат, Петровка, Посольский двор. По народным выкладкам это был хитроумный ход Бориса Годунова, дабы обеспечить себе московский трон. По сей день периодически горят в Московии какие-то торфяники, манежи, горючие сланцы, угли бурые…

Постановление о союзе князья скрепили крестным целованием. Быстро обсудили вопрос о военных расходах, еще быстрее о подъездных путях… а выяснение взаимных обид растянулось на коломенскую версту. Первым выложил претензии удельный князь из Юрьева-Польского, тоже построенного неутомимым Юрием Долгоруким. Дошел он до того места, где в реку Колокшу впадает река Гза, и место это ему тоже очень понравилось…

Следующим был князь угличский. С таким унылым лицом, будто питается только прокисшими продуктами:

– После обмолота зерна без предупреждения и объяснения причин снялись с моей земли два дома с домочадцами, заборами, сараями, коровами, курами, домовым и прочей живностью, прихватив заодно и мои грабли. Подались на жительство ко двору князя ярославского. Тот принял. А по какому праву? Беглецов возвращать надо. Десять лет истощали мою землю, ловили рыбу без меры, в лесу зайцев без счета, лисиц без огляда, а теперь ссылаются на скудость моей земли? Почему от поклёпа я страдать должен? Ко всему прочему мы, угличские, древнее ярославских. Нас основали в 937 году, а ярославских на сто лет позже!

Замолк. Вытер пот. Что делать, если лоб широк да мозгов недостаточно. Но камень брошен и его надо убрать с дороги, чтобы каждый раз не спотыкаться. Пришлось пересмотреть незапланированный вопрос по упорядочиванию въезда и выезда переселенцев ввиду затопления, провяливания земли, разорения, неуживчивости, а въезжающим давать на каждого едока по одной пяди земли бесплатно. Остальную – на льготных условиях: в аренду, в найм, в займ, в залог, в кредит долгосрочный или упрощенный с подушными выплатами за близость водоема, лесной вырубки, удобствами на задворках для одного человека, на двоих, на всю семью… Дескать, народ ублажать надо – когда похвалить, когда пожурить, народ, что дитя малое. Даже сам Владимир Мономах говорил о любви к ближнему, призывая не давать в обиду ни смерда, ни сироту, ни вдовицу и так далее, и тому подобное, будто сами с ангельскими ликами. До тех пор глаголили, пока князь нижегородский вторично не стал объяснять, что только с его города на десятки верст просматривается Волга-река вверх и вниз по течению. Нижний Новгород, хоть и молодой по сравнению с Угличем, но построен внуком прозорливого Юрия Долгорукого при впадении реки Оки в Волгу. Углядел внук подходящее место, опустился на колени, выкопал ямку, воткнул прутик…

Нижегородского князя перебил галичский:

– Если мы, галичские, основаны неизвестно кем и когда, это не значит что мы беспородные! Леса наши гуще, реки обильнее окунями и озеро наше галичское глубже и крупнее ростовского и переяславского вместе взятых!

Плохо голове без плеч, но еще хуже голове без ума. Глупость и тщеславие заразительны. Как замужние женщины кичились своими кичками, а бояре – бородами, так и правители хвастались городами. Ростовские считали свой город наидревнейшим, ярославские – самым престижным, Суздаль за первородство конфликтовал с градом Владимиром, Кострома с Чухломой, Буй с Шуей, а галки галичские со всеми сразу! Каждый стремился к возвеличиванию своего города. Не в надежде ли на привилегии? Даже уравновешенный дмитровский посадник и тот увяз в размочаленной колее:

– Город мой на Яхроме заложен не безымянным основателем, а Юрием Долгоруким, заядлым рыбаком и охотником. Птицу бил влет, а рыбу – вплавь! Во-от таких карасей вылавливал! А лучше карася только налим, а лучше налима – кабан! Или медведь! Меж охотой и военными битвами и поставил крепостицу на столбовом пути к Волге. Не просто так приложил руки Юрий Долгорукий, а с дальним прицелом. Узрел место и прозрел умом. По его следам пронырливые потомки пророют канал из Москвы-реки в Волгу…

Дмитровскому князю похлопали, а галичскому пообещали:

– Проверим. Обсудим. Отреагируем.

По неизвестным причинам отсутствовал звенигородский наместник, иначе бы до звона в ушах твердил, какое замечательное место присмотрел Юрий Долгорукий для охраны подступов к рубежам московским. Сторожевую крепостицу соорудил на том изгибе реки, где свет клином сошёлся и, чтоб враг ворота не открыл, бросил ключи от ворот в омут…

Не на пустых местах городил города Юрий Долгорукий, а на обжитых ранее. Москву – на приусадебной земле боярина Степана Кучки. За что-то отрубил ему голову и место освободилось. И чтобы юридически закрепить место, отдал сыну своему Андрею дочь боярина Кучки в жены. Поначалу так и говорили: “Москва, иначе Кучково”. Город Дмитров на реке Яхроме, названный Долгоруким в честь своего сына, отстроил на обломках глиняной посуды, из которой ели-пили предки дмитровцев за сто лет до этого. Тогда археологи копнули глубже и наткнулись на каменный топор, которым кто-то что-то рубил две тысячи лет назад на этом самом месте…

– Есть ли жалобы на меня? – задал летописный вопрос князь московский, втайне надеясь, что никто не рискнет нарушить гостевой протокол и можно спокойно перейти к обеденному застолью.

Однако нарушитель отыскался. Из Боровска на Протве-реке. Скандальным оказался сынок боровского князя. Опрометчиво решил сунуться в княжьи распри. Ему, недорослю, молчать бы, так нет, выскочил с претензиями. По глупости, по молодости, не иначе. Боровский удел невелик, но со странностями. Если по всей Московии дождь обложной, то у него сушь. И наоборот. Рыба в реке с лишними плавниками, курьи клювы мягкие, у пауков одной ноги не хватает. Врут, не врут, а задумаешься, почему протвинские не любят привечать посторонних. То стращают бродячими разбойниками, то играют в молчанку. Но боровский выскочка оказался разговорчивым:

– По твоей вине, Димитрий Иваныч, я лишился стада пятнистых вологодских коров, особо привлекательных для бычьего племени!

Присутствующие изобразили недоумение. Князь и коровы? Несовместимо. Покачивая бородами, принюхивались к запахам из трапезной…

– Все лето мои коровы паслись не на высокотравных заливных протвинских лугах, а стояли стоймя в коровниках! Без движения они обезножили и дружно пали. Жалобное их мычание терзает моё сердце, сон не берёт, еда в рот не идёт, хоть головою о стену бейся… А почему? По твоему, Димитрий Иваныч, указанию, все пастбищные угодья огородили плетнями с надписями “запретная зона, проход закрыт!”, превратив тем самым мои отменные травяные. луга в полигон по изучению повышения урожайности ква… кварк… и других полей для сбалансированного питания крупного рогатого скота в ближайшем будущем! С полей этих вонью прёт, смрадом, дышать нечем! Мыши стали оттуда бечь, черви из земли повылезали от недостатка кислорода, а овод, самый главный коровий враг, расплодился до такой степени, что коровы, задрав хвосты, укрылись в коровниках! В итоге от недоедания и сопутствующих невзгод пало 89 высокодойных вологодских коров. Требую возмещения материального и морального ущерба!

Вместо разумного переноса вопроса с мотивировкой “не верь речам, а верь очам”, Дмитрий Иванович предложил:

– А что, други, давайте поможем экономически слабому товарищу… – и пустил по кругу шапку мономахову. Каждый клал туда, сколько хотел. Или мог. Дмитрий Константинович, князь суздальский, тесть Дмитрия Ивановича, ввиду отсутствия при себе рубленой наличности, снял с себя пояс с серебряной инкрустацией и не сам положил в шапку, а передал через князя галицкого. И зря. На подобном передавании он уже обжегся, совершенно не подозревая об этом. Десять лет назад, на свадебном пире своей дочери Евдокиюшки с Дмитрием Ивановичем он, по обычаю, передал зятю подарок – золотой пояс с цепями, усеянный драгоценными каменьями через самого почётного гостя тысяцкого Вельяминова. Спустя 70 лет за другим свадебным столом выяснится, что пояс был подменен другим! Похожим, но с фальшивыми камнями! До 1433 года протянется эта афера с поясом. Им будет повязано более десяти лиц и все княжеского достоинства.

Из ныне присутствующих только губастенький, глазастенький новорожденный сынок Дмитрия Ивановича доживет до того времени и закрутит такую интригу по наследованию великого владимирского княжения, что трон московский сотрясется дважды! А все из-за того, что слишком много окажется претендентов из числа дядей и племянников, охочих до лакомого наследства.

Когда шапка мономахова дошла до вконец обедневшего, но родовитого князя новосильского, тот в горести опустил голову. Рязанский князь, Олег Иванович, тоже ничего в шапку не положил. Но не от бедности или скупости. Бездельников и вымогателей он не жаловал.

Тему взаимопомощи закрыл тесть Дмитрия Ивановича. В обычной жизни суздальский князь не очень-то ладил с зятем, но в данном случае поддержал и финансами, и речью:

– Кое-кто из удельных наместников плохо справляется со своими обязанностями и во всех неурядицах виноватят народ, дескать, на работу ленив да охоч на выпивку. Один из них, не стану позорить его, называя по имени, примчался ко мне жалуясь, что народ послал его куда подальше… Его послали, а мне, как родственнику, разбираться. И уволить его нельзя ни по собственному желанию, ни по несоответствии с занимаемой должностью…

Затем официальная часть перешла к долгожданному обеду и, следом, к ужину. По совместительству. Любили на Руси посидеть за столом. Тем более, по поводу. Юрий Долгорукий, едва застолбив в 1147 году “град Москов” сразу же пригласил к себе в гости северского князя Святослава Ольговича с сыном Олегом и двоюродного племянника Владимира Святославича из Рязани откушать стерляди и гуся, запеченного в тесте, косточки от которых в соответствующем временном слое недавно откопали вездесущие археологи…

Расторопный служитель подсуетился, водрузил на стол пузатый бочоночек с медовухой и он, не медля, пошел по рукам, пока не остановился перед хозяином. Дмитрий Иванович огладил его округлые бока, обрадовался:

– Бочоночек-то, оказывается, из моего подвала похищенный! Гулял, бегал где-то, а к хозяину возвратился, даже, печать на донышке не стерлась. Кого благодарить-то?

Но даритель не откликнулся, странно… Служитель клялся-божился, что не запомнил облик дарителя. Лицо обычное: глаза, нос, скулы… И одет как все: кафтан, шапка, борода…

Бочоночек вновь прошёлся по кругу. Вторично опробовали. Уважительно крякали: кто бы ни дарил, а спасибо ему! Ядреная медовуха, аж, с гвоздями! Не они ли гремят в брюхе бочоночка?

Дмитрий Иванович встряхнул бочоночек, прислушался… Действительно перекатывается что-то внутри. Изменился в лице: побледнел, покраснел, шея стала серо-буро-малиновой, вот-вот кондрашка хватит! Вскричал не своим голосом, чтобы немедленно унесли брякающий бочонок, а взамен принесли нормальный! Булькающий!

День к ночи повернул. Гости спать разбрелись, кто на сеновал, кто на перины. В сенях Дмитрия Ивановича окликнул знакомый голос:

– Княже, есть новость свежая, важная…

– Щур? С чем пожаловал?

– Не добровольно прибыл, а по распоряжению вышестоящего. Над тобой, княже, лишь око всевышнего, а надо мной два проницательных глаза начальственного лица по сыскному-разыскному ведомству. По его приказанию действую. Княжий съезд событие чрезвычайной важности. При скоплении в замкнутом пространстве стольких именитых личностей, мало ли что произойти может. Отраву подсыпят, хоромы подожгут, в дыму и панике кого хошь порешат. Тебя же первого, ибо власть имеешь реальную, а завистники готовы проверить эту власть на прочность. Даже мимо мелкой пакости не пройдут, соблазн велик. А кому нужен князь новосильский?

Так, фикция. Ни кола на дворе, ни крыльца приличного, одно звание да детишек куча.

– Князь новосильский беден да умён. Месяц назад три дня уговаривал тверского князя помириться со мной! И уговорил!

– Княже, твое дело заседать, а мое охранять.

– Переяславские сторожа тоже не дремлют!

– Однако, они уже прозевали дарителя бочоночка со странными звуками в утробе! Кто привез, откуда и зачем? Не провокация ли? В связи с этим возникло у меня подозрение: по какой причине тверской князь, гурман и лакомка, покинул застолье, не доев даже жареного кабана, и уехал не попрощавшись?

– Может у него желудок расстроился от овсяного киселя либо от горохового?

– Расстройство желудка не помеха для государственных дел. Что написал Александр Македонский на придорожном камне? “Разбил врага и преследовал его до сих мест, хотя и страдал поносом!” Чётко и доходчиво. Твою версию о желудке тверского князя проверим, доложим по инстанции. Но у меня в наличии есть трудно опровержимые факты, что князь тверской каким-то боком замешан в деле с брякающим бочоночком и спешит замести следы…

– У нас с ним замирение!

– Мир миром, но и он может окончиться. Из-за пустяка. Из-за бочоночка с недопитой медовухой. Уехал тверской князь и одновременно пропал бочоночек! Факты вещь упрямая!

– Что? – вскричал осевшим голосом Дмитрий Иванович и снова изменился в лице: покраснел, побледнел, по щекам желваки пошли…

– Особо не волнуйся, княже. Разберемся. И с желудком тверского князя и с бочоночком. Я уже послал вдогонку юркого помощничка. Почти невидимку. Подающего большие надежды в сыскном-розыскном деле. Его донесения, плюс мои предположения сопоставим. Сделаем выводы. Всё под контролем, на то и голова дадена, чтобы выяснить, почему из двадцати двух бочоночков, похищенных татями, обнаружено чуть более дюжины плюс подкидыш сегодняшний, вновь исчезнувший? И где бродяжничают остальные? Насчет желудка тверского князя также не беспокойся. Разрежем, посмотрим, что находится в требухе, зарезанного на праздник, кабанчика? Ежели желудок забит едой под завязку, значит, звать врачевателя, а ежели в кишках спертый воздух пузыри вспучивает, то князь тверской обойдется укропной водой…

Перебирает Щур варианты, а себе в уме зарубку делает, отчего это Дмитрий Иванович лицом и голосом меняется, когда речь заходит о бочоночке с бряканьем внутри? Надо бы втихомолку собственное дознание провести… и добавил обнадеживающе:

– Особенно не переживай, княже, у меня в запасе есть еще одна версия. Лошадиная… – и, заинтриговав князя московского, повел его в конюшню. Открыл двери, откуда сразу потянуло сладким конским духом. Птицами вспорхнул табунок жеребят игривых и разномастных. Шур подвел Дмитрия Ивановича к отдаленному стойлу с понурой лошадью. Спросил:

– Твой конь?

– Этот? Кожа да кости?

– Неужто и вправду не узнал своего коня, на котором бочоночки вывезли? А конь сразу признал тебя, уши навострил, ноздри подставил…

– Масть странная…

– Коня для отвода глаз слегка подкрасили. Разуй глаза, княже, плюнь да разотри хорошенько его бок… Видишь, натуральный цвет проявляется, серебряно-серый с прочернью! Отмоешь, откормишь… Я обещал отыскать твоего коня и отыскал!

– Через два года! – сбил спесь со Щура Дмитрий Иванович. – И кто его нынешний хозяин?

– Тот, разумеется, кто приехал на нем в Переяславль-Залесский на съезд и кто на нем отправится обратно. Не волнуйся. Возьмем расследование в свои руки. Проследим, понаблюдаем, повяжем. Дело одной ночи!

За ночь снега навалило предостаточно. Кому по колено, как длинноногому князю ярославскому, кому по брюхо, как пузатому костромскому.

Сколько не сиди в гостях, а домой ехать надо. Князь рязанский не стал звать конюха, сам отыскал в стойле своего коня. Сам надел на него, мохнатоногого, седло жесткое, деревянное. На нем и сидеть удобно, и слезать, и садиться. На манер степняков-кочевников. Проверил, не заплела ли чужая нечисть в колтун гриву коня? Почистил ножом кошта широкие, крепкие, подков не знающие. Дал корм в торбе. Заодно сыпанул и соседнему коню с пожухлой серебристо-серой шерстью и печальными глазами.

После быстрого завтрака гости прощались долго, проникновенно. По плечам хлопали. Ножами обменивались. Родне приветы передавали. Обнимались, лобызались, слезу пускали как обычные человеки. Они, в сущности, очень одинокими были, всю жизнь жить в напряге из-за своих правящих обязанностей, держать дистанцию – уметь надо. И напоследок они немного расслабились… Князю новосильскому сунули за пазуху кормовые, проездные, фуражные, обиходные, прогонные, верстовые, столбовые, суточные и прочие нужды. Через седло перебросили суму с гостинцами для детишек – пусть радуются. И снова прощались, слезу смахивая. Лишь князь рязанский заторопился, вскочил в седло и в путь отбыл без слюней прощальных. Оригинал. Но поскакал почему-то не прямиком на тракт, а через Плещеево озеро.

Наконец утро отгремело и всяк поехал в свою сторону. Ростовский князь управится до обеда, если будет гнать коня во весь опор. Кто-то к ночи доедет до своего дома. А костромской либо городецкий доберутся через несколько дней. И в те времена была велика Русь пространствами…

Поразъехались князья. Кто с челядью, кто в одиночку. И в конюшне, где стояли все лошади, коня Дмитрия Ивановича не оказалось! Кто уехал на нем? Следы привели на берег Плещеева озера к месту нахождения местной диковины Синь-камню в рост человеческий. Ночью камень испускал блеклый свет, шорох и передвигался! Увидев такое – человек столбенел! Кто от ужаса, кто в удивлении. Для искоренения камня, как остатка язычества, его и в озере топили, и в землю закапывали. Но шло время и Синь-камень возвращался на свое исконное место, чтобы снова стоять столпом. Указующим? Межевым? Путевым? Сторожевым? Памятным?

Щур пристально вглядывался в следы на снегу, сверкая своим увеличительным третьим глазом:

– Ежели по следам судить, то конь прискакал к озеру не один, а в сопровождении собрата с неподкованными копытами…

– Бросились в озеро и утопли?

– Протри, княже, глаза! Лёд на озере! Перескочили кони подталую полынью вдоль кромки берега и поминай как звали! Но ты, княже, не отчаивайся. Найдем твоего коня. По следам похитителя. Выявим, повяжем. Следы от сапог его чёткие, приметные, каблуки индивидуально стоптаны во внутрь. Сейчас мы срисуем их, измерим, сравним… где-то я такие следы уже видел, очень на твои похожие.

– Разуй глаза, Щур! – в раздражении вскричал Дмитрий Иванович, это и есть мои следы! Вчера вечером кое-кому из гостей я показывал Синь-камень! А ты, кстати, где прохлаждался? Борода всклочена, на шее сено, меж ног солома… Где честь мундира?

– Как где? Всю ночь на службе! В конюшне. В лошадином стойле. Вместе с твоим конём! А с рассветом, для лучшего наблюдения за отъезжающими, перелез на крышу, чтобы видеть все до мельчайших подробностей!

– И не углядел, прозевал коня!

– Сопрел от духа лошадиного и в результате дыра в сознании, так называемое слепое место… Пока лез на крышу площадь обзора уменьшилась, злоумышленник воспользовался сужением видимости и увел коня. Ничего страшного. Стечение обстоятельств. Непредвиденный случай, все логично. Но не будем терять надежды, преступник всегда оставляет следы. След – улика весомая, однако, бывает, след есть, а человека нет. Как отыскать? Проще простого. Взять гвоздь и воткнуть в след искомого. Одно из двух, либо искомый лично явится гвоздь из следа вытаскивать, либо охромеет. Повяжем в любом случае. А ежели не удастся, есть третий вариант – суда Божьего ему не избежать! Кстати, одного подозреваемого я все же углядел. Того, который проявил излишнее внимание к твоей лошади. Корм ей давал, по шее трепал, колючки из гривы выщипывал! Зачем, спрашивается, ему о здоровье чужой лошади заботу проявлять? Не гадай, не ломай себе зря голову, во век не догадаешься!

– Кто?

– Следы от копыт его неподкованного коня на снегу перед твоими ногами!

– Говори, ну!

– Князь рязанский!

– Ты на кого замахнулся? Да чтоб Олег Иваныч позарился на моего коня? Он грубой силою отобрать может, но не таким гнусным способом! Сгинь с глаз, иначе прикажу высечь тебя! За дезинформацию!

– Плетьми или батогами? – Когда были наедине Щур имел право на пререкания. Росли-то на одном дворе при дворе княжеском. С одними и теми же мамками, няньками, дядьками. От одной кормилицы молоко пили. Вместе играли в прятки, в солдатики. Но если княжич, хоть и осиротелый с пеленок, вырос князем московским, то его дружок Щур так и остался дитем коровьей дойницы. По факту рождения. И пусть тянет всего на полушку, но глядит рублем. Так и сейчас. Нос вздернул до самого неба, из глаза искру выпустил и за ответным словом в карман не полез, но для приличия слегка помягчел голосом:

– Возможно, княже, я малость мог и ошибиться – кто быстро бежит, тот и спотыкается…

– Конюшенный мне целый час другое вдалбливал…

– Не верь болтливому, глаза надежней. Особенно сыскарские, увеличительные, что мигом узреют оставленную улику. Так вот, княже, отпечатки человечьих следов перед твоими глазами, как две капли воды похожи на следы обиженного тобой сына недавно почившего тысяцкого Вельяминова! Вопрос: почему он присутствовал на съезде, не будучи званым? Что вынюхивал, чем интересовался, с кем сговаривался?

– Не путаешь?

– У него на голове шапка весьма приметная, не по чину окантованная мехом редкостного золотого соболя. Одна такая на всю Московию!

– И куда поскакала эта шапка?

– Туда же, куда и брякающий бочоночек, в тверские пределы!

Эпизод 4

Будни и праздники

“Да не застанет вас солнце в постели!”

Владимир Мономах (1058–1125)

Возвращаясь с очередного объезда своих владений, Олег Рязанский сделал крюк к месту стояния первой столицы рязанского княжества на крутом правом берегу реки Оки, куда по древнему столбовому пути из прикаспийских степей, зимой 1237 года, покорив предварительно мордву, булгар и буртасов, явился с войском некий хан Батый на низкорослых выносливых лошадях. Прельщенный новой добычей хан Батый для приличия потоптался чуть возле укрепленных городских стен и отправил послов к местным правителям – рязанскому, пронскому, муромскому с требованием немедленной выплаты ему, хану Батыю, внуку Чингизхана “десятины” со всякого имущества, людей и лошадей всех мастей, иначе… Князья выбрали “иначе”, но не сумели совладать с силой противника и Батый разорил их города до тла, а затем поочередно взял приступом Суздаль, Ростов, Москву…

Олег Рязанский до сумерек ходил по остатним следам насыпного вала, стен каменных, вздыхал горестно… Вспоминал, что после Батыева нашествия рязанская земля то и дело терпела убытки и страдания от прохода по ее территории баскаков с карательными ордынскими отрядами, силой выбивающих от русских князей-данников Орды узаконенную дань-подать.

В 1252 году таковой оказалась Неврюева рать из десяти тысяч человек, отправленной на Русь Сартаком, сыном хана Батыя.

В 1293 году во всю прыть промчалась Дюденева рать, посланная золотоордынским ханом для острастки четырнадцати городов русских.

В 1322 году Ахмылова рать беспредельно хозяйничала на ростовских и ярославских землях.

В 1327 году Шавкалова рать буйствовала в Твери, а Федорчукова наводила ужас в Великом Новгороде.

И каждая рать с гиканьем, ржанием, улюлюканьем шла единственно удобным путем – через землю рязанскую, требуя корма для людей, лошадей и ночлегов со всеми удобствами… Но на этот раз с юга, с приволжских и донских степей древней торной дорогой нагло и разнузданно перла напролом не вражья рать, а весна запоздалая, проливным дождем сохлую землю лаская! И на сердце Олега Рязанского стало радостно. Под раскаты грома отбил низкий поклон месту первого столкновения русичей с силой ордынскою, прихлопнул на затылке шапку свою самонадевающуюся, вскочил на коня и к дому. Но река Ока пустилась в загул разливами и пришлось свернуть с топи на сушь возле сельца Залипяжьего при речке Истье, где жители с издавна из болотной руды железо добывали и куда со слов разведчика-доносителя спустя 400 лет с гаком, заявится царь российский Петр Первый проверить, так ли это, ибо остро нуждался в железе для оснастки судов на верфи воронежской, и где еще через 300 лет встанет во весь свой железный рост на чугунном постаменте у моста через Дон-реку. Но прежде, засучив рукава, наденет фартук и будет бить молотом железо до тех пор, пока вконец не измотает подручника, наковав столько, что заработанных алтынов хватило для приобретения новых башмаков взамен изношенных да заплатанных…

Так или иначе, однако доподлинно известно, что Петр Первый – державный бомбардир, шкипер и плотник с мозолистыми руками шастал по рязанщине в короткой жилетке на голландский манер еще в те времена, когда Санкт-Петербурга и в помине не было.

Прежде, чем прорубить окно в Европу, Петр Алексеевич рубил дверь в Азию. Для выхода в Азовское море дважды брал Азов и рыл канал из Дона в Волгу. Будучи в Астрахани и Дербенте, вынашивал идею соединения рукотворным проливом Каспийского моря с Черным… Попутно, на военном паруснике сушил весла, принимая от насельников Солотчинского монастыря, построенного Олегом Рязанским, гостинцы “на дорожку” в виде яиц, ветчины, гусей, баранов, пивка… В Касимове на реке Оке охотился на медведя не то с рогатиной, не то с пищалью… Бросал чалку в Елатьме, Муроме, Нижнем Новгороде… На Волге близ Саратова имел встречу с престарелым калмыцким ханом, с поднесением ему даров за службу верную…

Не сбился Петр с курса, шел нужным галсом – реформист, реалист, преобразователь! И чего искал в Азии? Не иначе как по зову крови, корни-то у первого императора Российского – рязанские. Крепкие, кондовые, наполовину азиатские. Матушка его, Наталья Кирилловна с поместными землями по Оке из рода Нарышкиных, от отпрыска татарского бека Нарыша, переведшего на службу к русским правителям, а тетка – праправнучка сибирского хана Кучума, с которым бился казачий атаман Ермак в Сибири… Стоп! Бросай якоря! Приплыли, приехали… Так что повязана Рязанщина с Питером узами неразрывными на веки вечные.

* * *

Едва приблизился Олег Рязанский к своей столичной околице, как людишки приворотные хвать его коня за хвост и в крик:

– Ольг Иваныч, сынок у тебя народился!

Обрадовался князь, спрыгнул с коня, заплясал! Так в плясе и добрался до главной городской площади, где повелел столы ставить да накрывать, дескать, подходи честной народ, угощайся!

Пособники в момент бочки с бузой и медовухой выкатили: пить – так пить, гулять – так гулять! За здравие новорожденного! А молодцы-удальцы ставили на стол еду закусочную. Дичь. Окорока. Рыбу. Княжескую. Полуторасаженную. Навалился народ, обглодал до последней косточки. А деликатесную еду от ганзейских купцов с Балтии – мальков кильки в сметанном соусе заглатывали целиком, не разжевывая.

До дна выхлебали впрок заготовленную уху свекольную. И овсяный кисель. И гороховый. С музыкальным сопровождением – звонари на колокольцах играли. Под блины ложечники били сдвоенными ложками деревянными. Под капустные пироги медвежатник Сергач прошелся вприсядку и обнимку со своим мохнатым четырехлапым Михайло Потапычем. Под холодец жару дали трубежские посадские: гремели колотушками, ногами топали, трели из сопелей пускали, на дуде свирестели, ходили головастым гоголем, журавлиным шагом, ястребком-пустельгой, петухом, упырем… Под луковую похлебку пел Есеня с лугов заливных про синь реки и просинь глаз, и синих далей беспределье. Плакал иволгой, щеглом щелкал, соловьем заливался… Если у обычного соловья двенадцать колен в пенье, то у Есени больше чем у курского соловья – непревзойденного певуна русских просторов. С надрывом Есеня пел, с придыханием, что пришлось по душе даже грубым возчикам из леса кадомского. А хитроватый игрун на струне-щипке шептал доверительно, что разбойный Уразин с лужков Стенькиных не бросал персидскую княжну в Волгу, а подарил Есене за песни его вольные, гуляцкие, кабацкие, душу царапающие.

По сей день поют босяки поволжские: “Шаганэ, ты моя Шаганэ”, и рыдают…

* * *

Любой слух завсегда впереди ног бежит, торопится и на третий день к счастливому родителю съехались поздравители. С Шацка, Пронска, Ельца, Дубова, со всех сторон земли рязанской. С дарами. Во избежание сутолоки установили очередность, порешив вручать их по ходу солнышка, начиная по жребию с князя елецкого, ишь, как он пыжится в шапке пыжиковой! Первым преподнес свое подношение – позлащенный кубок с боками раздутыми и пояснением, что сей предмет безмерный, сделан на вырост, на прирост, про запас, для внуков и правнуков… Перечислял до тех пор, пока ему не заткнули рот внеочередным подношением жбана мерного с медовухой.

Дары были однообразны. Серебряные ложечки на первый зубок, полугодовалые жеребятки на первый скок. Их, разномастных, набрался целый табунок, в конюшне едва места хватило.

Лишь князь пронский внес разнообразие. Из лубяного мешка вывалил на стол полное воинское облачение. Махонькое. Не клепаное, а на петлях, кнопках, застежках; шнуровке. Поножни, наручни, наплечни, нашей-ни, наколенники… Все облегченное. Из особого сплава. Отполированное до солнечного блеска золотым песком с реки Прони. Боевой комплект и тренировочный. Похоже, Емеля-умелец расстарался…

Разогрелись гостюшки, разгорячились брагою, стали байки друг о дружке рассказывать. Начало положил путятинский лесовик, сидящий бок о бок с таким же путятинским:

– Питаю неудовольствие к деяниям соседа по месту жительства. Хоть и приятельствуем не один год, однако, ежегодно, во время пахоты отмахивает он от моего клина по сажени! Мне с пригорка хорошо видно! За пять лет набежало порядочно. А потому, что канул в небытие межевой бог Чур, спор-то у нас из-за исчезнувшей межи. На той меже меня еще мальцом секли для лучшего запоминания и я эту межу на всю жизнь запомнил! А его, видимо, не секли. Ежели существуют такие забывчивые, значит, межи обозначать надо. Заборами деревянными, канавами глубокими для предотвращения посягательств на чужую собственность. Даже сейчас он совершил захватнические деяния. Когда ему приспичило достать из шапки носовой плат, чтоб сморконуться, то положил свою шапку на отворот полы моего кафтана, нарушив этим мое право владения собственным коленом!

Вроде бы жалуется путятинский, но глядит плутовато и левым глазом неизвестно кому подмигивает. Что ж, в юморе ему не отказать и тяжелый дубовый стол закачался от хохота. Отсмеясь вдоволь, выложил свою байку наместник с Ермиша:

– На три дня отправился к своей родне в Шокше на Мокше, а возвернулся на день ранее и узрел, что мой сосед с Мердуша воспользовался случаем и нарубил десять штабелей трехсаженных бревен на моей стороне реки! Якобы, для наведения дружественной переправы посуху! Но для моста через нашу реку рыбную, рачью, утячью, цапельную, но не судоходную, достаточно всего двух штабелей!

– И что предпринял ты?

– Послал рубщику фальшивое приглашение в Рязань на свадьбу племянника. Пока он туда-сюда зря лошадей гонял, я и перевез заготовленные дровишки на свой берег, кроме предназначенных для возведения дружественного моста.

Застольники дружно посмеялись. Посягательства на чужое имущество случались. В 1145 году, за два года до званого обеда в будущей Москве Юрия Долгорукого, один князь из Давыдовичей черниговского рода, угнал с неогороженного пастбища Ольговичей, тоже из черниговских, три тысячи кобылиц и тысячу жеребцов! А в 1294 году дружинники костромского князя – младшего брата Александра Невского, на переправе через брод, захватили обоз с казной князя Дмитрия переяславского…

Закапал дождичек. Весенней влаге рада и земля, и травинка, и человек. Но капли с небес оказались странными, цвета разжиженного навоза в коровьем стойле. Задумался народ: с чего бы это, к чему бы? За что Илья-громовержец рассердился? Ответ последовал из уст приблудного звездочета-халдейщика:

– Чему быть, того не миновать, а во-вторых, дул ветер вчера с Прикаспия, откуда чаще всего беда приходит? Дул. И сильно. Он, злодей, и принес с собой пыль красных песков с Кызылкумской пустыни.

Ответчик был ученым человеком. Но чужеземельным. Его отыскал в блудливой лесной чаще лесовик путятинский. По долгу службы обходил лесные утодья и нашел…

Если верить отогретому найденышу, осуществлял он обход земной тверди по умозрительной прямой, называемой “широтой” для подтверждения догадки о земной округлости. Ради соблюдения прямоты движения, халдейшик в пустыне едва не усох от жажды. В болоте чуть по уши не увяз, не вцепись он в хвост цапли, которая от ужаса и вытащила его. Из Волги чудом выплыл, атакованный рыбьим чудищем. Червей ел от голода. Все тяготы вынес, а в лесах рязанских заблудился, пошел зигзагами, звезд не видя… Так бы и пропал в безлюдных дебрях, если бы не лесовик путятинский. Взял блудника за руку и как великую диковину доставил к Олегу Рязанскому. Тот взял звездочета на службу, следуя расхожему понятию, что один умный пришляк ценнее двух оседлых с придурью. И обрел хлопот выше ворот. Для близости к небесам, звездочет потребовал выкопать в земле ров для инструмента по определению места нахождения небесных светил днем и ночью. Вгрызся в землю для изучения неба. Фанатик, мечтатель, ушибленный! Ночные бдения компенсировал дневными россказнями о влиянии звезд на поступки людей, рожденных под тем или иным небесным телом. Чтобы узнать погоду на все случаи жизни, к нему устраивались людские очереди и в силу этого на столе звездочета было достаточно попить-поесть и для отчисления натурального продукта в княжескую кладовую…

Прошел год и прижился чужеземец на рязанской земле, обладающей по его словам, бесценными сокровищами. А если врет, то зачем выучил русский язык и подружился с Емелей-умельцем? Мимо его глаз ничего не пройдет, все знает что за спиной князя рязанского творится. Вот и сейчас, сидя спиной к реке, говорит ему:

– Гляди, княже, что-то плывет к тебе по реке самоходом без людского сопровождения!

Выловили. Самоходцем оказался бочонок с клеймом князя московского на донышке. Выжженым и потому не смываемым. Удивились:

– К чему бы это? Не иначе, с подвохом…

Потрясли бочонок и вместо бульканья оттуда донеслось бряканье…

Народишко возликовал, неизвестное всегда завораживает:

– Откроем! Полюбопытствуем!

Но Олег Иванович воспротивился:

– Не дозволю! Самолично возверну владельцу товар утраченный! – и для отвлечения внимания пошел показывать вновь прибывшим местную достопримечательность – Синь-камень. Самодвижущийся, водоплавающий камень-хамелеон: то человеком прикинется, то истуканом, то прохожего на него смотрящего, в такую краску вгонит, что во век не отмоется…

Из всех присутствующих только губастенький, глазастенький новорожденный сынок князя рязанского сохранял спокойствие, тихо посапывая на руках мамкиных…

Наутро заспанные гостюющие по домам разъезжались. Дородный, толстопузый князь елецкий на коне, вразвал едущим, задевая на ходу ногу за ногу. Худосочный кадомский отбыл на коне ушлом, что вострит глазом и жует удила. Рыжий мерин вальяжного князя пронского ступью пошел по три версты в час. У ермишского краснобая грива коня на пробор расчесана, как у хозяина, а путятинский лесовик пешочком потопал на своих двоих – зачем торопиться?

Каждого отъезжающего пастырь храма Успенского осенял широким крестом: перстами на лоб – для освящения мыслей, перстами на чрево – для освящения внутренних чувств, на правое плечо и на левое – для сил и действий. И поклон клал поясной, опершись на посох.

У каждого профессионала своя точка опоры, свой символ. У землемера сажень мерная. У лесоруба топор, у рыболова багор, У русских витязей – боевая булава. У воевод – жезл. Деревянный, как у Перуна; полосатый, как у инспектора ГАИ. Символ правителей – скипетр. У калик перехожих, носителей новостей – палка с загнутым концом, у Садко – гусли звончатые…

А у пастырей овец и людей – посох. Деревянный с поперечным навершием, как у преподобного Сергия Радонежского. Яблоневый, неошкуренный, как у инока Пересвета, участника Куликовской битвы. Из миндального дерева, как у пророка Иемерии. Железный, как у старца Афанасия – основателя лавры на горе Афонской в Греции. Янтарный, преподнесенный благодарной паствой святейшему Патриарху Московскому и всея Руси Алексию Второму…

* * *

Источники:

1. А.Каратаев, Е. Романенков, Е. Федчук, “По Петрову указу”, Рязань, 1993 г.

2. С.Зотов, “Неожиданная страна”, журнал “Дружба народов”, 1994 г.,№ 4, стр. 171.

Эпизод 5

Казнь сына тысяцкого

1379 год

Рассвет. Последний день августа. Из Кремля неспешно выехали конники князя московского. Следом звонарская команда с бубнами и барабанами, созывая народ на Кучково поле. Побросав дела насущные, народ, сломя голову, бежал на сборище, озираясь попутно: горит ли что или враг на подходе и пора седлать лошадей?

Когда людей на Кучковом поле скопилось предостаточно, подручник князя московского оповестил о цели собрания:

– Для пресечения нежелательных толковищ под заборами и стенами кремлевскими касательно неблаговидных поступков Ивана Вельяминова, сына последнего тысяцкого, во вред княжеству московскому, князь наш Дмитрий Иванович решил прибегнуть к публичности… Почему не слышно гласа народа?

И народ завопил:

– Гласность! Гласность!

Другой княжий подручник снял с телеги человека с мешком на голове и связанными за спиной руками. Водрузил на земляной помост, обратился к народу:

– Как в семье главенствует отец, так и в княжестве верховодит князь, неся личную ответственность перед Богом…

Хорошо говорил слуга Князев. Громко. Долго. Выразительно, но не совсем понятливо. Какой ущерб в рублях потерпело московское княжество от кощунственных действий Ивана Вельяминова, если ему определили смертный приговор? Поэтому народ не безмолствовал, а выкрикивал:

– За углом с ножом он не стоял, на перекрестье дорог людей не грабил… так за что смерть-то?

В ответ гробовое молчание. Лишь птички слетели с веточек, отрепетированно щебеча: ти-ти-ти…

Один из конников взметнул копье с навершной ленточкой, подавая сигнал, и барабаны дружно забили “тревогу”… Когда удары достигли выси, удалой голос проникновенно запел:

Сослужи службу, служивенький,

Обнажи сабельку булатную,

В огне огнем закаленную,

Молодецкой удалью заклейменною,

Да махни сабелькой справеливою…

Копьеносец тронул приговоренного копьем:

– Пятой на колени и проси криком: пощады, снисхождения, княжьей милости!

Приговоренный молчал и, даже, не шевельнулся, а народ летописно выкрикивал:

– Тот не князь, кто без милости!

А глас народа – глас Божий…

Прежде, нежели во всеуслышание объявить о прилюдной казни, вопрос с неделю обсуждался в кругу влиятельных бояр, главных княжьих советников. Как и следовало ожидать, их мнения разделились. На одной скамье уселись тяготеющие к половинчатому решению. На другой – требующие крайней меры. Даже два родных брата расселись на противоположных скамьях из-за несовместимости взглядов. Старший, с бородою в расклешь, ратовал за немедленную расправу: батогами забить, на дыбе вздыбить, худую траву с поля вон! Младший – за осмотрительность: виноватого Бог накажет! А на приставной скамье, в одиночестве, сидел пока не определившийся. Тугодум. Вымахал с коломенскую версту, ноги под столом не помещаются. Как и ум в голове. Выбрал роль прорицателя:

– В любом случае не избежать городских волнений, поджогов, неопознанных утопленников… как было в 1356 году после выборов московского тысяцкого. Тот день я на всю жизнь запомнил, ибо наелся досыта! Накануне оженили меня и сидел я на своем свадебном пиру голодный и жаждущий, не смея по обычаю ни есть, ни пить, а столы от обилия всяческих яств ломились…

– Ближе к делу! – осадил рассказчика старший из братьев, – нынешний день не без завтрашнего.

– В тот лютый февральский день, во время заутрени, на Кучковом поле был найден убиенным претендент на пост тысяцкого Алексей Хвост с проломленной головой! Запомнил потому, что на кануне мой сват отправился на реку с проверкой: происходит ли оживление клева уклейки в лунках, и мы долго обсуждали это событие…

– Не отвлекайся! – еще строже прикрикнул младший брат, тот, что более жалостлив, но и не менее гонорлив.

– Ты, мил-человек, не перебивай меня, не то возьму и забуду… Так вот, в тот удачливый поклевочный день, взамен умершего тысяцкого, выбирали нового и бояре Хвостовы с Вельяминовыми соперничали между собой. Приверженцы Алексея Хвостова кричали: “Хотим Хвоста!”, а прикормленные Вельяминовыми в ответ: “Хотим Вельямина!” Настоящее народное волеизъявление!

– И кого выбрали?

– Перекричали Вельяминовы.

– За что же тогда порешили Хвоста?

– Для острастки либо в назидание. А карателей не нашли. Или плохо искали, или не захотели искать. Народ возмущался, заборы неприличными словесами исписывал. Но, если народу хорошо объяснить – он поймет. Народ не глуп, соображает. Соображают и подстрекатели. Попомните меня, казнь сына тысяцкого не раз аукнется и откликнется…

Для поднятия сил, растраченных на пререкания, думское боярство испило настой из корней девясила и вернулось к обсуждению попрания прав Ивана Вельяминова. Было над чем поразмыслить. Тысяцкий – важное лицо в княжестве. Второе после князя. Военачальник. И заступник народа перед тяжелой княжеской рукой. А Дмитрий Иванович взял и ликвидировал этот чин, мотивируя, что настало время поступиться традицией. Дескать, должность тысяцкого устарела. Что хорошо было в прошлом, вступило в противоречие с настоящим. Это понял еще двести лет назад сын Юрия Долгорукого Андрей Боголюбский и пошел на чрезвычайные меры. Дабы избавиться от самоуправства закостенелого Веча, когда все вопросы решались на главных площадях Ростова и Суздаля, он после захвата Киева сделал столицей княжества град Владимир! Реформист, преобразователь, перестройщик!

– И вскоре был убит недовольщиками за превышение княжеских полномочий и ущемление боярских прав, – доинформировал неопределившийся тугодум.

Помолчали, успокаиваясь, раздражение – плохой советчик. Испили по жбану напитка охлажденного из сортовых зимнестойких яблок. Поели хлебова с пластами рыбы вяленой, на сон кое-кого потянуло… Взбодрясь настоем сливовым продолжили обсуждение:

– Не исключено, что действия Дмитрия Иваныча шли на благо земли московской, но Иван Вельяминов не захотел понять, обиделся и в запале пошел на службу к тверскому князю, извечному недругу князя московского.

– Сын тысяцкого имел право на отъезд.

– Мы обсуждаем вопрос не о перемене места жительства Ивана Вельяминова, а его деяния после поступления на службу к тверскому князю. Зачем он отправился в Орду с поручением от тверского князя? Какие дела обговаривал в ставке Мамая? И зачем возвращался тайно? Спасибо князю серпуховскому, что перехватил его.

– Перебежчик! Нечестивец! Предателец! – хором выкрикнули трое бояр, требующие крайней меры наказания.

– Мы должны выслушать обвиняемого, обдумать его слова, обсудить, принять к сведению.

– Зачем? Он гордо заявил, что стал жертвой княжеских амбиций, отвечать за свои поступки будет только перед Богом, и с тех пор молчит.

– Он – жертва сложившихся обстоятельств и в наших интересах поддержать его требования, дабы в будущем предупредить ущемления и наших прав… – Осторожно заявил радетель за свои права под соусом вселенской жалости ко всему на свете. Он жалел и гуся, вмерзшего по неосторожности в лед, и падающую с неба звезду. Он, даже, комаров не бил, кусающих его шею. Затем внес предложение, что решение Дмитрия Ивановича можно отклонить. По примеру новгородцев. Когда, приглашенный Новгородом, князь Святослав Игоревич потребовал отстранения от управления городского главы, то новгородичи поинтересовались о причине. На что князь Святослав заявил, что лично ему глава города не нравится. Тогда новгородское вече ответило, что городской глава не девица, чтобы нравиться или не нравиться, и если за главой никакой видимой вины нет, то он не подлежит смещению.

– Так то в Новгороде! Они князей меняют как лошадей, а мы за своим, как за стеной каменной!

– Как ни крути, а вина сына тысяцкого, хоть и очевидна, но недоказауема. Один свидетель – не свидетель, один проступок – не доказательство.

– Сила доказательства в весомости проступка, а не в количестве, как говорили в древности. Под действие закона должны попадать все!

– Кто сказал?

– Цицерон. Римлянин.

– Но мы-то московские…

Ради уяснения понятия “изменнические действия” перерыли в подвалах княжьих сундуки с летописями, архивы, старинные судебники. Более всех старался боярин из древнего рода Протасьевых. Один из его предков служил тысяцким еще при Иване Калите, а, уж, он-то в своем окружении держал самых ответственных… Искали долго, терпеливо с привлечением книгочтеев на всяческих иностранных языках: греческом, китайском, цицеронском… Но ничего касательно измены князем не обнаружили. Смертью карали за троекратное воровство, умышленные поджоги, за измену жены мужу и наоборот, но нигде не упоминалось об измене правителю. За исключением одного очень древнего документа, переведенного с клинописного языка протасьевским книжником о договоре египетского фараона Рамзеса с царем хеттов Хаттушилем о вечном мире и дружбе с особо оговоренной статьей о выдаче друг другу перебежчиков…

– Так то в Египте!

Жалостливый радетель за права боярские припомнил, что полгода назад, опять же в Великом Новгороде, судили обличителей Новгородского духовенства за непристойные действия. Крамольные речи подтвердили многоликие слушатели и двух главарей приговорили к смерти. Посвязав им руки, и насыпав песок за пазуху, их сбросили с моста в Волхов.

– То была расправа за противоцерковные деяния, а у нас дело гражданское!

– Сыну тысяцкого покаяться бы, открыто признать свою виноватость… Сделать выбор – трусость или мужественность?

– Лицо высокого звания никогда не признает своих ошибок! Неудачи и просчеты оно свалит на непредвиденные обстоятельства, украденную казну, происки завистников, плохую погоду и не слишком ретивых помощников…

Чтобы проверить так ли это, отправили посыльного в подвал за консультацией у протасьевского книгочея, а пока для прилива сил испили холодного взвару на зверобойной траве.

Посыльный вернулся и зачитал, что жил в Греции, в Афинах правитель Писистрат две тысячи лет назад, заметьте! Конфискатор излишков земли у родовитой знати в пользу несчастных бедных, заметьте! Строитель многих государственных сооружений: водопровода, стадиона, портовых причалов. И в один прекрасный день Писистрат явился в Ареопаг, верховный афинский суд и заявил, что все его деяния подсудны!

– Писистрат нам не указ! У нас на Руси свой пример есть! Владимир Мономах, князь смоленский, переяславский, киевский! Не раз с половцами воевал и с родичами, жестоко карая за междуусобицы. В реке тонул, города сжигал, в тридцати битвах участвовал и в конце жизни не побоялся написать о себе: “На Страшном Суде без обвинителей я сам себя изобличу! “[1]

Помолчали. Испили квасу брусничного, заели холодцом, ватрушкой… После недолгого сна вернулись к обсуждаемой теме. Кто-то вспомнил, что при Ярославе Мудром вошли в силу уставы церковные, где рассматривались преступления против морали. Поскольку, мораль – стезя духовная, проторенная нравственными поступками человеческими, то оценка действий сына тысяцкого попадает под понятие о морали и ущербе, нанесенном обществу. Если существуют такие понятия, значит, можно создать под них и закон. Обосновать необходимость его. Утвердить. Претворить в жизнь. И тут-то выяснилось, что нету них права на создание такого закона! Поразмыслили и пришли к выводу, что сначала надо принять закон о необходимости права для измышления закона об ущербе, а, уж, потом приступить к другому законотворению. За идею решили проголосовать. Простым поднятием руки. После выкрика “раз-два-три” руки дружно устремились вверх. Подсчитали – получилось восемь рук при семи присутствующих. Одна рука оказалась лишней! Чья? Переголосовали и результат снова оказался удручающим – шесть рук вместо семи. Кто-то упорно вставлял палки в колеса… Но кто?

Призадумались. Испили для бодрости мутной бузы из плохо перебродившего просяного сусла. Поели окрошку, рыбу по-монастырски, яйца перепелиные по-княжески, немного поспали… И кому-то пришло в голову пригласить в помощь Сергия Радонежского, бессменного игумена Троицкого монастыря, волею случая гостюющего по делам пасторским в Кремле на митрополичьем подворье. Вся жизнь отца Сергия – беспрерывное постоянство самоограничений: соблюдения поста, сухоядения, беспостелия, нелицемерных молитв, искренней кротости, сочувствия к ближним… Силою тихих проникновенных слов отцу Сергию удавалось отыскать простой выход из тупиков безнадежных споров и примирения непримиримых.

Получив приглашение, отец Сергий не замедлил возъявиться:

– Все жизненные законы изложены в Законе Божьем. Всего в десяти заповедях. Кратко, но емко. На все случаи жизни. Читайте, внимайте, делайте выводы, но… Любое обвинение должно быть доказано. Нельзя очернить ничье лицо из-за отсутствия или недостатка улик. Вспомним, как долго искали первосвященники свидетельства против Иисуса Христа, чтобы предать смерти, и не находили… Не ошибиться бы и сейчас. Человек слаб, подвержен искушениям… Вспомним, что сказал Иисус ученику своему Петру: прежде, нежели петух пропоет дважды, ты трижды от меня отречешься! Виновный должен надеяться на снисхождение, вспомним, как велика сила молитвы! Однажды, некий правитель осудил на смертную казнь трех граждан. Двое смирились, а третий истово молился всю ночь и чудо свершилось – его помиловали! Вспомним разбойника, распятого на кресте рядом с Иисусом. Поверил он увещеваниям Иисусовым, покаялся и получил жизнь вечную в раю Божьем, где тихо и спокойно в тени под оливами. Покаяние – очищение совести. Покаяние – завет с самим Господом Богом об исправлении жизни. Покаяние – не только самоосуждение, но и дщерь надежды на милость княжью. Вспомним, что даже апостол Павел в ожидании смертного приговора не погнушался возопить: взываю к кесарю!.. Так помолимся, братие, понадеясь, что сегодняшний день станет вразумляющим для завтрашнего, дабы недобрые помыслы не возобладали над принятием решения о мерах наказания сына Божьего, несчастного сына последнего тысяцкого…

Осенил преподобный отец Сергий широким крестом притихших мужей боярских, удалился, а ратующие за безоговорочную смертную казнь поумерили свой пыл:

– Ежели мы утвердим смертную казнь, то как будем выглядеть на общем фоне истории? Потомки нам этого не простят…[2] Да, наказать нужно. Но почему непременно смертью? Надо изыскать другую меру.

– Можно обвиняемого сослать в пожизненное заточение на Лаче-озеро…[3]

– Да он в ножки поклонится за такую жизнь! На Лаче-озере рай земной: рыба не ловленная, зверье не тронутое, святой источник с горячей водой, а в озере русалки с двумя ногами и без хвоста.

– А мы его туда погоним с хомутом на шее и погонялом поставим сопроводителя с плетью: шаг вправо, шаг влево считать побегом и по ногам плетью!

– Он привык ездить на коне и окачурится пешком на десятой версте, а наказание жизнью должно быть долговременным… думайте, господа бояре, думайте…

– Можно его унизить принародно, выщипав по одному волоску всю его бороду, до смерти не опомнится![4]

– У него нет бороды.

– Изыскать бы наказание без применения рук человеческих…

Предложения посыпались одно за другим:

– Затравить собаками… как в Индии.

– Привязать руками к хвосту необъезженного коня… как во Франции. Или закопать заживо, как в древнем Египте!

– Замуровать в стену… как в Испании.

– Засунуть ноги в мешок с голодными крысами… как в Китае.

– Или посадить в бочку с крепкой медовухой и закрыть крышку!

Посмеялись. Посерьезнели.

Испили по второму глотку святой воды, принесенной для них в двухведерном кувшине из заповедного водоисточника преподобным Сергием Радонежским, сопроводив возлияние жаркою молитвою: “Господи, Боже мой, да будет дар Твой, святая вода, для укрепления душевных и телесных сил. Аминь.”

А куша ть очень хотелось. Пусть не пирога с капустою, а хотя бы хлебушка, пусть и засохшего… Третий день заседатели благоговейно исполняли наложенную на них отцом Сергием епитимию: ничего не вкушать до тех пор, пока господа бояре не примут здравого решения. Воздержание от пищи, как возвещал красноречивый святитель Иоанн Златоуст, есть обуздание гнева, лжи, вражды, праздного пустословия, способствие здравомыслию.

– А вправе ли мы судьями быть? – высокопарно вопросил Протасьев, ярый защитник законности. В меру гневлив, в гневе – отходчив, с лицом, а не личиной, со всеми слабостями, присущими человечеству. – Лично я остерегусь этим правом воспользоваться. Судья – лицо беспристрастное, а мой род в давнем родстве с родом Вельяминовых. Разве я могу судить объективно, если отец подсудимого мой друг по делам ратным?

– Невыдержанность и сквернословие тоже препятствия к судейству! – постарался перекричать разноголосый гвалт еще один из голодных заседателей, открывая нужную страницу толстого фолианта с поучительным изречением, переведенным на русский язык всезнающим толкователем:

– В древней Персии строжайше следили за соблюдением законности. Если судью уличали в получении взятки или ином неблаговидном поступке, с него прилюдно сдирали кожу и натягивали ее на судейский стул. Лично я не хотел бы сидеть на таком стуле! Так вправе ли мы судить? А ежели осудим, не станем ли палачами? Следует изыскать такое, чтобы и казнь состоялась и жизнь сохранилась у наказуемого! Предлагаю приговорить Ивана Вельяминова к потере личности! Пусть живет где хочет и как хочет, не покидая княжества московского и намертво позабыв кто он есть! Пусть изменит лицо, повадки, голос, походку… Никто не должен знать его истинного имени, родства, прошлого! Пусть погрязнет в неизвестности! Пусть станет живым трупом!

Идея понравилась. Она объединила даже непримиримых братьев Шереметевых, а жалостливый тугодум смахнул с глаз слезу:

– В любом случае князя нашего, Дмитрия Иваныча, выручать надобно. Чистая линия, хорошая наследственность, пра-правнук самого Александра Невского, а угодил в собственную ловушку. Ну, погорячился князь, ну, слово не то вылетело, с кем не бывает…

А найти выход из безвыходного положения никак не догадается. Значит, наш долг – помочь ему таким способом, чтобы никто не мог догадаться! Думайте, господа бояре, думайте…

И придумали! Вспомнили напутственные слова преподобного Сергия Радонежского о том, что совместная молитва обладает особой силой. Совместная – это когда просящих не менее двух, а их – семеро! В три раза больше! И они трижды произнесли трепетные слова:

– Господи, Боже ты наш милостивый Иисусе Христе….Пречистыми твоими устами ты сказал нам: если двое согласятся просить о всяком деле с чистыми сердцами и помыслами, то чего бы ни попросили будет вам от Отца Моего Небесного… Вразуми Раба Божьего Димитрия на благое действо во имя сохранения законности…

Удачная идея требовала утверждения. Опять же, голосованием. Но иным способом. Принесли с кухни семь белых и семь темных бобов. Крупных, ядреных, гладкоокрашенных. Каждый взял по одному разной масти. Дружно побросали голоса в чью-то шапку бобровую. Потрясли зачем-то, подсчитали… Перебор! Кто-то положил лишний голос… На третий раз получилось правильно. Семь! Но седьмой голос почему-то в полосочку! Кто положил? Да разве узнаешь, голосование-то тайное…

Вспотели господа думцы, княжьи выручатели. Распоясались. Шапки скинули. Кто мерлушковую по последней московской моде, кто с лисьей оторочкой, кто с рысьей, кто с песьей, как у будущих опричников Ивана Грозного. Посовещались. Выпили по последнему глоточку святой водицы, прошептали молитву против чревоугодия и, руководствуясь народной мудростью “утро вечера мудренее”, улеглись спать. На скамьях жестких. По епитимии. Укрылись шапками. Дольше всех ворочался заседатель с голосом “в полосочку”, никак не мог уложить свой толстый живот на скамью дубовую. Всю ночь ему снились бараньи ребрышки, икра белужья, севрюжья, щучья, килечная, черная, красная, в полосочку…

Наутро, едва свет брызнул, семеро посвященных отбросив спесивость и гонор с упертостью, единодушно пришли к согласию. К тому же, святая вода кончилась и животы подвело, мочи нет…

Быстренько сочинили грамоту. С первого раза и без всяких поправок о том, как Ивана Вельяминова надо казнить, чтобы в результате помиловать. Самому князю до этого вовек не додуматься! Даже на голодный желудок. Воплощение идеи в жизнь с перечислением порядка действий возложили на плечи князя московского, сам кашу заварил, сам пусть и расхлебает. На обороте наставлений бояре поставили свои подписи, пространные, с завитушками, с указанием родства чуть ли не от колена рюрикова. В конце процедуры ретивый защитник своих прав сослался на нервы, заплел бороду в косицу, вскочил с присутственного места, к дверям ринулся. Его схватили за руки:

– Куда? По какой нужде?

– Поесть бы, кишка за кишку цепляется…

– Как скрепим подписи сургучной печатью на шнуре двухвостом, так и отправимся все вместе. Дружно. На завтрак, обед и ужин. Одновременно…

Князь московский изучил рекомендации и казнь состоялась. Первая на Руси публичная казнь за измену отечеству. На поле Кучковом, до обеда, в последний день августа.

Обнажили и показали народу московскому меч карающий. На солнце блистающий. Обоюдоострый. Поскольку мероприятий такого рода не было, то и палача не было. Меч вручили тому княжьему подручнику, на которого пал жребий.

Время остановилось. Народ замер. Меч взлетел вверх и упал наземь! Наземь, на колени пал и тот, на кого пал палаческий жребий:

– Когда с цепи сорвался разъяренный бык, я первым бросился ему под ноги! Когда вспыхнул огнем хозяйственный двор я топором усмирил пламя! Год назад я лихо рубил вражьи головы в битве вожской с мамаевым Бегичем, а сейчас… нет в руках силы духовной, хоть казни меня, хоть милуй…

Человек человека может понять. Если захочет. Московский князь понял. Ему без верных слуг, как без рук. Обернулся к охране в уставных шапках с медвежьей опушкой. В седлах сидят напряженно в ожидании указаний. Дмитрий Иванович ткнул наугад… Под двадцать пятым номером, из числа половецких наемников, понял, спрыгнул с коня, поднял с земли меч: кому служит – тому и меч держит, ответил заученно:

– Рад стараться! Жилу порву, а тебе угожу!

У служивых так и заведено: богу – молитву, князю – службу, жене – все остальное.

Из толпы к помосту подбежал бойкий увещеватель:

– Умел грешить – умей и каяться! В ноги князю вались да народу винись! Кайся! Ничком падай, челом бей, кайся! Смерть без покаяния – собачья смерть!

Приговоренный, хоть и с мешком на голове, но должен слышать. Однако, не падал на землю, не кричал от страха, не выл от ярости. Почему? Всякий человек смерти боится…

Взошел на помост, исполненный благодатным долгом, священник. Готовый принять исповедь несчастного. Публичная исповедь считается покаянием. С ней и умирать легче. Но нечестивец молчал. Не желал излить свои чувства. Зачерствел сердцем, пожелал испить смертную чашу молча.

Где-то бухнул колокол.

Взлетел меч карающий, блеснул ясным солнышком, а к земле упал, окрашенный красной кровушкой…

Казненного похоронили в колоде. Честь по чести. А назавтра поползли слухи, будто закопали не того, кого казнили, т. е. казнили не того, кого закопали… Слух слушателя всегда найдет. К Ивану-рыбнику новость попала от Никиты-толстопузого из скобяной лавки через Семена голутвинского с рязанского подворья при посредстве шурина с Кукуевой слободы в пересказе шорника, чей дом за низиной у черта на куличиках…

Для выявления первоисточника дознаватель Щур порешил собрать все слухи в одном месте. Вычертил план, отметил крестиком место жительство каждого слухача, определил центр. Точкой пересечения оказалась Ильинка. Неподалеку от Лубянки с Петровкой. На место встречи прибыл загодя. С мерной палкой, улыбкой с прищуром, увеличительным третьим глазом. Сразу окунулся в гущу событий, только успевай запоминать да выслушивать. Была у него такая манера – задать вопрос и молчать, ждать, когда собеседник выговорится, а для поощрения перемежал монолог короткими вставками: э… а… неужели? Особо ценные сведения излагал почти что очевидец:

– Обычно сплю без просыпа хоть с устатку, хоть с угару, а тут проснулся от разговора потустороннего. Один потусторонний другому и говорит: “Давай оставим туточки лицо отчетное. Место тихое, пустынное, приметное, под кустом сиреневым на травке зелененькой и шапку положим под голову. Лицу отчетному это понравится, очнется от ветерка, а шапка под головой…”

– А далее что?

– Проснулся я окончательно. В тишине гробовой. И мыслю теперь, что не зря мне такое приснилось…

Второй очевидец:

– А я проснулся от телег грохочущих. Глянул в окно, вижу, едут в седлах братья Шереметевы. Примиренные, присмиренные или смирившиеся? За ними на телегах жены и детишки в слезах. За телегами челядь с криками: на кого оставляете нас, несчастных сирот… Встрепенулся я, из дома выскочил. Через минуту уже знал – обиделись бояре на князя московского. Обозвал он их мягкотелыми и двоякодышащими… А за что? За службу верную, за то, что казнили, будто бы, не то лицо, какое надо бы… От такой обиды они и покидают Москву… Обрадовался я полученному известию и припустился за ними вслед! До первой заставы бежал!

– А чего бежал?

– Из любопытства. Интересно, все же узнать, в какую сторону братья-бояре двинулись?

– И куда же? В Тверь? – не выдержал затяжной паузы Щур.

– Вот и ошибся, господин хороший! Проводил я их в сторону земли рязанской, явно на службу к рязанскому князю подались, уж, поверь мне…

Щур поверил, но проверил. Ошибся очевидец. Не в Рязань двинулись обиженные братья Шереметевы и, даже, не в Тверь, а в город Владимир-на-Клязьме! Дознаватель Щур самолично проехал по еще не затоптанным следам до сельца Покрова, что на середине пути меж Москвой и Владимиром. Но, как позже выяснится, и Щур ошибся. И ошибку обнаружит не кто-нибудь, а сам князь московский…

Далее, для скорейшей проверки личности казненного, Щур обратился к своему непосредственному начальству. Оно – в смежное ведомство. Смежники – лично к князю. Князь – к церкви. Согласовали, раскопали… И что же? Колода есть, а покойника нет! Сам убег или ему помогли, или его, злыдня, даже мать сыра-земля не захотела принять? Вопросы есть, ответов нет. Лишь предположения да разговорчики, будто казнили не Ивана Вельяминова, а лицо подменное. Откупился, дескать, сын тысяцкого звонкой монетой, нашел себе замену. Потому и мешок на голову надели подмененному, чтоб не узнали, и молчал казнимый потому, что язык ему вырвали! Осуществилось, о чем неделю назад предрекал тугодумный боярин, как в воду глядел! И не только один человек, а трое, нет пятеро, видели на Васильевском спуске живого казненного! Ходячего! Утром ему голову отрубили, а вечером он уже шлялся по московским улицам. Возле каждого столба нужду справлял, с каждым встречным лез обниматься!

– Без головы?

– С головой! И в шапке с собольей оторочкой!

– Быть не может! Я сам видел, как покатилась с плеч его голова!

– А я сегодня столкнулся с ним лоб в лоб за старым мостом под стеной кремлевской! Не всякому выпадет удача встретить столь именитого покойничка! Пока он в Тверь не убежал, мы с ним не один год дружились. Стенкой на стенку вместе ходили, оба за одну красну девицу сватов слали… И захотел я с ним поздороваться, ему в глаза бесстыжие посмотреть – он ту девицу из-под венца у меня увел. Наклонился к нему, заглянул под шапку, а под шапкой у него…

– Пусто?

– Голова-то есть, а лица нет! Глаза красные, губы синие, уши зеленые и нос всмятку! Не лицо, а рожа ублюдочья! Изо рта гнилью несет и клыки торчат вурдалачьи! Подошел-то я к нему из-за шапки его примечательной. С оторочкой из редкостного золотого соболя – одна такая на всю Московию! И возродился у меня вопрос: каким образом эта шапка приметная оказалась на голове ведьмака с глазищами красными? Не иначе, украл выродок шапку у казненного! Пока я сам себе вопросы задавал – исчез оборотень. Испарился, растворился! Вместе с шапкой…

Ища сочувствия, огляделся рассказчик по сторонам, узрел всадника на коне приземистом с рыжим хвостом и заорал ему вслед дурным голосом:

– Эй, проезжий, чего морду воротишь и глаза прячешь? Отвечай по-быстрому, откуда на твоей голове шапка казненного сына тысяцкого? Неужто ограбил покойника? Куда побег-то? Эй, православные, держи вора, на нем шапка горит!

Всадник услыхал, пришпорил коня, врезался в толпу, размахивая плетью направо-налево, взад-вперед и поперек…

* * *

Едва ноги унес от разъяренных зевак Олег Иванович, князь рязанский, любитель одиноких поездок. Без охраны и в одежде не княжеской. Ни оружия при нем достойного, ни удостоверения личности… Попробуй доказать толпе, что ты есть князь и шапка на твоей голове твоя собственность. Личная, видимая, не снимаемая и, значит, недвижимая. Отороченная золотым рысьим мехом с серебряной проседью – одна такая на всю рязанщину!

Подумать только, что из-за шапки, на другую похожей, князь рязанский своей головы мог лишиться!

Эпизод 6

Пришельцы. Земные и небесные

1379 год

На перепутье лета с осенью приостановил своего коня князь рязанский, посмотреть-проверить как жизнь течет-движется, все ли в порядке на земле приокской…

Вдруг, нечто вылетело из низкой тяжелой тучи и плюхнулось в пограничье воды с сушей! Грязь с брызгами деревьев выше! И вновь тишь, гладь да благодать: лес, река, в засаде стрекоза с большими круглыми глазами, отлетных журавлей прощальный круг и листья с березок летящие, ну, как обойтись без березок?

Прошли ватажники с добычей в плетенках. У кого клюква-ягода, грибы-боровики, у кого раки шевелятся. В отдалении, в тени деревьев княжья охрана, полагающая, что князь рязанский их не видит.

Ворон вскрикнул! Из-за мыса за излучиной вниз по реке самотеком три лодки выплыли. Княжий конь навострил уши, кого усмотрел своим круговым зрением? Пригляделся и всадник… Ого! На передней рулит сам князь московский! Башковитый, сановитый, ухватистый…

Окликнул его Олег Иванович, рукой махнул, дескать, заворачивай, греби к берегу на сходни, к пристани! Тот понял, но сплоховал, попал в стремнину, где две струи водоворотят, противоборствуя друг другу. И ветер сменил направление, полоснул волною в лицо. Лодку качнуло, борт дал опасный крен и князь московский ухнул в воду! По горлышко! Выбрался на берег, отряхнулся – на солнце теплынь, но вода-то мокрая! Пока облачался в сухую одежду конвойного, туча на небе пустила слезу и пришлось бежать, чтобы не вымокнуть снова. По ходу бега Олег Иванович донимал пострадавшего вопросами:

– И куда твой конвой глазами глядел? И сам почему, весло из рук выпустил?

– В подводной коряге застряло весло, ни туда, ни сюда, ни назад, ни обратно…

– Коряга, похоже, живая… С хвостом и плавниками… Кадомский сом здесь балует, водяным притворяется. Щука, хоть и зубастая, но к человеку уваженье имеет, а сом хозяином себя чувствует, чуть что не по нем – на дно или в траву добычу утянет. И сам вроде змеи: без чешуи, голый, гладкий, скользкий и дышит шумно…

Далее выяснилось, что путь князя московского лежит в Суздаль, к тестю. С делом сугубо личным, а не государственным… Что повлияло на князя московского, купание незапланированное или от простуды крепкая медовуха, только потянуло его на откровения:

– Накануне казни сына последнего тысяцкого, два часа я ему вдалбливал свое последнее слово. Он слушал, кивал, соглашался, поддакивал, а сам пристально смотрел на мой золотой пояс, надеваемый в особых случаях, и считал на нем каменья драгоценные… Шесть рубинов величиной с вороний глаз насчитал, восемь изумрудов размером чуть поменее, двенадцать алмазов брильянтовых в жемчужном оперении и заявил, что дома в отцовом сундуке лежит точно такой же золотой пояс чешуйчатый с точно такими же каменьями! Что этим заявлением он хотел выразить? Однако, при описи имущества казненного, пояса с каменьями не оказалось. Куда пояс запропастился? Пояс не перстень, в щель не закатится… Возник вопрос, откуда мог появиться двойник моего пояса или у сына тысяцкого перед казнью в глазах двоилось? Не княжье дело заниматься дознанием, а поручить сыскарю то же самое, что показать пескарю наживку щучью. Пойдет дознаватель кругами, наткнется на след ожившего казненного и таких дров наломает…

Дмитрий Иванович мыслил в правильном направлении, но, как и всякий дилетант, споткнулся, свернул не в ту сторону, не довел расследование до конца. Иначе, поверил бы в существование двух одинаковых поясов, один из которых с фальшивыми каменьями. Тот, что опоясывал его живот в особо торжественных случаях. Подмененный на его собственной свадьбе почетным гостем – последним московским тысяцким! Отцом казненного… Только через шестьдесят лет всплывет эта история. На свадьбе Василия Косого, внука Дмитрия Ивановича, что послужит причиной военного конфликта между дядьями и племянниками с позорным двойным ослеплением. Но сам Дмитрий Иванович до этого не доживет…

Разоткровенничался князь московский о делах семейных, а они государственными оказались. Повздыхал Дмитрии Иванович, переключился на другую тему. Тоже государственного значения:

– Осведомители донесли, будто к тебе, Ольг Иванович, переметнулось от меня два именитых боярина. Имеют право. Да и я не против. Скандалисты, смутьяны, правдоискатели…

– Не отказал им, – подтвердил Олег Рязанский, – принял, честь по чести. Ты же сам не раз говорил: пришел к тебе человек, радуйся! Обмой, накорми, дай ему безвозмездно топор, пилу, лопату, землю дай гулящую – пусть обустраивается. Что я и сделал. А причину переезда не выспрашивал, не те птицы перелетные…

– И правильно. Всяк знает, что на одно и то же событие у двух лиц есть три мнения. – Перевел гость взор на потолок из тесаных уголком сосновых бревен, отчего они светились даже при малом свете, и стал рассказывать с горячностью, как после казни сына тысяцкого всерьез перессорились меж собой думские бояре, главная опора трона московского. Из-за расхождения взглядов, касаемых лишения человека жизни путем казни и права человека на эту самую жизнь. Два союза организовали, думскую стольную на две части перегородили… На взгляд князя московского, союз – это крепко сжатый кулак, а не пальцы растопыренные!

После короткой незапланированной паузы Дмитрий Иванович продолжил свой монолог:

– Один раз пошел у них на поводу, так они изготовились на шею сесть. Дескать, у них работы невпроворот и расширились до девяти человек, четвертую скамью к столу приставили, для выработки устава, по уточнению состава, распределения обязанностей. И снова песня не в лад. Одни за расширение своих полномочий, другие – за укорочение своих обязанностей с возложением последних на главенствующее лицо. Разве серьезны их уверения, будто пятеро мыслят лучше семерых, а трое лучше пятерых? И в результате учредили должность главаря, лучше всех остальных думающего!

– И кого выбрали?

– Вовек не догадаешься! Чтобы не зреть во главе себя никого из противоборствующих сторон, назло друг другу, всучили бразды управления ими, молодому…

– Толковому…

– Бездарному отпрыску старинного рода боярского, в жилах которого течет всего одна капля крови рюриковой и ничего более. Хотим сына Михалыча, дружно прокричали они за самим себе навязанного возглавителя! Доверили коту рыбицу… Пусть сначала наведет порядок на своей усадьбе, чтобы у его коров был коровий удой, а не козий! Мне в хомуте княжеском тоже не легко ходить, но терплю, опереться-то не на кого, каждый в свою сторону одеяло тянет. Второй месяц указ выдумывают, обязующий всяческое лицо в оговоренный срок уведомлять о своих доходах с пахотной земли, с лесных угодий, с поголовья дикого зверья, ремесленных промыслов, торговых махинаций…

Внимал Олег Иванович сетованиям гостя московского, вздыхал, ус щипал левый, чего только в горячке не наплетет лицо, властью облеченное…

Если заглянуть в глубокую трещину прошлых тысячелетий, то обнаружим, что главные княжьи советчики не изобретали ничего нового. Доходы, налоги, взыск – три зубра, на которых зиждется любая власть. Еще при египетских фараонах до тьмы египетской существовал закон с предписанием своим подданным: под страхом смертной казни оповещать администрацию фараона о состоянии своих доходов по всем видам деятельности… Князь московский об этом не слыхивал, иначе вскипел бы, вошел в раж, а не жевал вяло блины, заедая раками.

– Все же ты зря погорячился, изгнав строптивцев, – заметил хозяин.

– Я? – от удивления у гостя из рук даже рак выпал. – Они уехали по собственному желанию! Добровольно! Ишь, страдальцами прикинулись, беженцами!

– Для кого беженцы, а для меня – пришельцы, – возразил Олег Иванович, – пришлые люди упорные, рукастые, головастые, смекалистые!

– Бездельники и лентяи! – раскипятился Дмитрий Иванович, – не счесть, сколько их по дорогам шляется! На жалость бьют, дескать, они не сами уехали-и-и, их, несчастных, выгнали-и-и… Там – выгнали, тут – не приживаются. Не вглядясь попристальней, не разберешь, кто бродяжничает? Беглец ли от суда праведного, воин увечный без семьи оставшийся, попрошайки извечные или переселенцы на целинные подсечные земли? Погорельцы или лица разбойные под ликами богомольцев-странников? Приобвыкли жить подаянием на хлеб, на соль, на косточку, на крещение – прощение, на прирост, на погост, на домовину, на церкву Божию…

– Нужда заставит Богу молиться, а понапраслина – отрыгнется!

– И я о том же! У каждого второго свои отговорчики: то седло последнее свинья сжевала, то плетку куры склевали, то озеро до дна выгорело… Поверишь и последнюю рубаху отдашь.

– И я так думаю! Отдай и не вспоминай о благодеянии.

– Верно! Не оскудеет рука дающего… Однако, надоели байки об одном и том же. Настоящая нужда молчалива.

– Один господь Бог без греха… Не спеши делать скороспешные выводы. Обоснуются на новом месте людишки пришлые и через какое-то время своими станут, как и произошло с выходцами из-под Ростова Великого, пристанище обретшие в сельце Радонеж при московском князе Иване Калите, и кем впоследствии стал один из них? Благочестивым Сергием Радонежским, светильником духа русского! На пришлых людях земля держится!

По-разному складывалась жизнь пришельцев. Взять к примеру реку Мологу в приверховье Волги. Когда-то там рыба была не ловленная, зверь лесной не тронутый и людей на полтысячи верст раз-два и обчелся. Потом со стороны Великого Новгорода пришли на Мологу люди и осели. Но не ранее 859 года, года возникновения самого Новгорода. Может перевыборы посадника расслоили интересы жителей и часть горожан решили переселиться. Или в результате экономических потрясений, когда Садко, глава новгородского купечества, поймал в Ильмень-озере за хвост птицу счастья – рыбку с золотыми перьями, разбогател, а потом разорился… Или не выдержали новгородичи голодухи с едой из древесной коры, мха с лишайником да липовых листьев… А если целью ухода было освоение новых земель, то свое новое место жительства они вряд ли обозвали бы Бежецком.

Местные жители чужаков не очень-то жалуют и привечают. Поэтому пришельцы старались селиться на отшибе. Так и появилось на свет селение Бежичи. Жили, здравствовали, детишек выводили. Поначалу они сами по себе были. Потом пошли по рукам. В 1332 году Бежецкий верх примкнул к себе московский князь Иван Калита, а в 1371 году – тверской князь Михаил.

Время колесом катилось и вдруг в 1935 году им пришлось испытать новое переселение! При сооружении Рыбинской и Угличской ГЭС с водохранилищем; 130 тысяч жителей округи было выселено с земель затопляемых. Ушла под воду и река Молога, что ж, вода не потеет…

А град Китеж ушел в воду по собственной воле. Его построил владимирский князь Юрий Всеволодович на берегу озера Светлояр посреди лесов кондовых меж Ветлугой-рекой и Керженцом, левых притоков Волги.

Увидел хан Батый град Китеж и обомлел! Купола церквей блестят-играют неземным светом, колокола бьют-поют неземным звоном… Ринулся к нему хан Батый, чтобы пожечь-разорить-изничтожить град Китеж, как разорил Пронск, Рязань, Коломну, Москву, Ярославль, Суздаль, Владимир, Торжок, Козельск, Чернигов, Киев…

Но что это? На глазах батыевых воинов скрылся в водах озера Светлояр град Китеж! С домами, с жителями, с колокольным звоном… Ни себе и никому! Чисто по-русски![5]

Так по ком звонили колокола Китежа, если название его на языке марийского народа означает “пришелец”?

Откуда, с каких мест появились китежские пришельцы? Кто были они? Мирные миряне или завоеватели, что расплодись безмерно, растворили в себе аборигенов? Нет ответа. Молчит Волга-река…

Минет триста лет и в лесах Руси Китежской пришлого человека станут называть по-русски понятливо: “чужанин ', “сходец” или “кержак” – прозвище старообрядцев-раскольников, гонимых непреодолимой страстью сохранить в кержацкой глухомани чистоту своей веры.

Но другим местам в пришельцах числились всякого рода скитальники, приблудники, шатуны, мерзляки, переметчики, бежаки, выжиги… В Сибири новеньких пришляков окрестили “свежаками”. А рязанские глухари, сбежавшие в глухие кадомские леса от жизненных неурядиц, на сухом канцелярском языке фигурировали как тати, гультяи, утеклецы…

С тех пор и гуляют приговорочки: кто пришел в Кадом – окадомился, кто в Криушах осел – окриушился, а ушел в Моршу – оморшанился, махорочка-то моршанская так сладка, аж, горло дерет…

Поразмышляв на эту животрепещущую тему, князь московский, как бы между прочим, проронил:

– А ведь мы с тобой, Ольг Иванович, тоже люди пришлые… не я и ты в конкретности, а предки наши.

– Истинно, – поддержал хозяин, – град мой Переяславль-Рязанский основал в 1095 году князь Олег Святославич, внук Ярослава Мудрого, а твой град Переяславль-Залесский поставлен Юрием Долгоруким, другим его внуком. Мало того, что мы выходцы из Руси Киевской, так еще и родственники, пусть очень и очень дальние.

– Все мы дети Адамовы… одни уходят, другие приходят, круговорот… И в связи с этим возник у меня вопрос: каким образом два моих беглых боярина, едучи в Суздаль по дороге владимирской, как сквозь землю провалились возле сельца Покрова и у тебя оказались?

– Эка невидаль! На мою Рязанщину с севера несколько дорог идут и каждая со своим характером. На центральной по весне землю вспучивает и сила некая выдавливает на поверхность черепа людские в шлемах неведомых, бычьи рога золоченые, птичьи крылья с железными перьями…

В доказательство из древнехранилища принесли плоский камень с отпечатком ступни человеческой на четверть длиннее нежели у людей нынешних. Чей след? Первопоселенца этих мест, пришельца или проходимца? Победителя или побежденного?[6]

Принесли и поставили на пороге несколько полусаженных деревянных обрубков, местами обугленных. На отесанной стороне подобие лика с открытым ртом, закрытыми глазами и третьим оком на затылке отверзнутым, назад смотрящим. Что есть они, эти бородатые чурки со сложенными на животе руками? Болваны с могилища? Племенные кумиры? Народные вожди? Межевые охранители? Чуры? Щуры? Пращуры? На их тыльной стороне порезы и вмятины – зримые следы напоминания кумиру об выполнении взятых на себя обязательств. К их ногам бросали людей, их медные лбы мазали жертвенной кровью, от них отрекались, сбрасывали с пьедесталов, жгли, били, казнили… Князь киевский Владимир Красно Солнышко, крестясь сам и окрестив Русь, бросил в Днепр двухсаженное изваяние прежнего божества с серебряной головой и золотыми усами. Идол из дерева не желал тонуть и плыл, плыл, пока не затаился в одном из днепровских порогов. По сей день его безуспешно ищут кладоискатели…

Принесли в бычьем пузыре земляных червей, не замерзающих в мерзлоте, и рыбу мороженую, которая, оттаяв, вдруг начинала плавать.

Для объяснения таких чудес Олег Иванович позвал землемера, пояснив гостю, что ежели есть такая должность, то все связанное с землей, должно быть ему ведомо.

Вскоре появился землемер, приземистый, коротконогий, с ухватистой мерной саженью, складным сиденьем, раскладной картой путей сообщения и Олег Рязанский покинул стольную с намереньем распорядиться насчет баньки с вениками и прочими вытекающими последствиями, а землемер приступил к объяснениям:

– Предметы, извергаемые землей, есть результат деятельности сил запредельного мира другого измерения. Мы-то в четвертом измерении живем. Откуда известно? По сопоставлениям. В природе четыре времени года, четыре стороны света, четыре направления. Все в равновесии. А крест как ложим? И не мои это выводы, а святого апостола Иоанна Богослова: “… и видел я четырех ангелов, стоящих на четырех углах земли, держащих четыре ветра земли”. Четыре добродетели есть на земле – разумность, мужество, целомудрие, справедливость. А страстей человеческих – удвоенная четверка! Перечислить их все сразу или два раза по половине?

– Не надо, – остановил ретивого землемера князь московский, – а лучше расскажи о дорогах с сельца Покрова на землю рязанскую.

– Если начать движение по крайней, то не миновать перешейка меж двух озер, где можно застрять надолго. Не мною замечено, что „время там течет быстрее, чем в жизни. Сомневаешься? Явись туда с рассветом, воткни в перешеек палку и обойди вокруг любого озера. Один час хода размеренными шагами. А дойдешь до воткнутой палки и глазам своим не поверишь! Солнце село, небо стемнело, вот-вот ночь падет… Значит, прошел не один час по мерным шагам, а, страшно подумать, весь день от рассвета до ночи! Куда потерялось время? Перетекло из одного озера в другое! Сомневаешься? Езжай для проверки по Волге вниз, пока не увидишь Столбичи – сонм каменных истуканов, прибежище седобородых старцев Жигулевских гор. Они-то и распоряжаются временем там, где Волга делает свою знаменитую мертвую петлю. Если капитан судна, плывущего вниз по реке, передаст жигулевским старцам низкий поклон от старцев Кирилловых гор, что выше Нижнего Новгорода, то Жигулевские откроют врата протоки взмахом своих посохов и судно, минуя длинную излучину, прямиком поплывет дальше. А если кормчий окажется забывчивым, его корабль будет телепаться два дня не менее по этой излучине…[7]

– Эка радость за тыщу верст киселя хлебать!

– Тогда отправься к Пьяне-реке. Половину своей длины она течет на запад, другую половину – на восток. От истока до устья четыреста верст плыть по воде, а пешком пройти всего двадцать! Куда потерялось время и расстояние?

– Знаю, – буркнул Дмитрий Иванович. Ему неприятно было даже упоминание о Пьяне-реке… Два года назад там потерпела поражение русская рать от царевича Арапши из заволжской Синей Орды. От разгильдяйства. От небрежения правилами войскового устава… Как было? Жара, август в разгаре. Одежды воинов с плеч сгущены. Доспехи на телегах и щиты, и копья, и сулицы на древки не насажены, и мед пьяный, реквизируемый у населения… Полки Арапши зашли в тыл, ударили “бьюще, колюще и секуще”… Побежала рать русская… Позорище на всю Приволжскую Русь! Может, в поражении действительно виновато время? Пьяна-река петлява до одури, на каждой извилине время вразброд идет. Одно утешение, что не он руководил этой операцией, но все же… И в раздражении о стол кулаком грохнул:

– Слышь, землемер, ты о дорогах из сельца Покрова рассказывай, а со временем я сам справлюсь!

– На одной из дорог есть место провальное, где однажды целый народ враз исчез! Со скотом, санями, самострелами. Одно название осталось – чудь белоглазая. Подумать только, чтобы не жить вместе с пришельцами, под землю ушел весь народ! С детьми, с женами, с предками-истуканами. Вожди их владели искусством управлять ветрами. В надежде отвратить пришельцев от своей земли они надели на шеи задом наперед цепи ошейные, ничком пали на землю и пустили ветер-тепляк в их сторону. Одностороннее движение гнилого ветра угнетающе подействовало и на чужаков, и на зверье всякое. У змей пропала чешуя, зубры стали одногорбыми, а у пришельцев отшибло память. Начисто позабыли кто они, откуда пришли, где осталась их малая родина. С тех пор в запустеньи земля та, ни себе, ни другим…

И замолк. Умышленно. Глазами в потолок уставился. Вспоминает? Или время останавливает? Сам тощ как жердь, костляв, как ерш. Зато жилист и в том его сила. Потаскай-ка весь день сажень мерную оврагами-буераками пополам с грязью. А гость поторапливает:

– Продолжай, не тяни время!

Пришлось о путях-дорогах дальше рассказывать: где люди исчезают безвозвратно, где огни болотные с толку сбивают путников… Долго ходил вокруг да около, но не выдал места выхода на Рязань из сельца Покрова.

– А верст сколько от сельца? – продолжал выпытывать любопытный гость.

– Сколь было, столь и есть…

– Ты как будешь отвечать, – вконец рассердился князь московский, – с пристрастием или без?

– Ежели с пристрастием, то я сию минуту превращусь в черного таракана. Сомневаешься? Закрой глаза и открой на скрип половиц!

Половицы скрипнули, Дмитрий Иванович открыл глаза, глянул на пол и глазам не поверил: бежит к порогу черный таракан и шевелит усами! Юркнул в щель промежь дверей и пропал! Похоже, не на простака нарвался князь московский, однако, не ударил в грязь лицом, не опростоволосился, а достойно вышел из дурацкого положения, проронив вещее:

– Черный таракан к прибыли!

Тут-то и появился князь рязанский в сопровождении жбанщика и подносников. Едва приступили к поеданию яств, как аппетит перебил ретивый служивый:

– Ольг Иваныч, новость важная – земля в землю провалилась! – Сам видел! Откуда ни возьмись, появилась туча тяжелая, низкая, мрачная. Из нее что-то вылетело, ухнуло, бухнуло и в земле образовался провал. По окружности я насчитал семдесят пять спаренных шагов бегом. Пока размышлял, на дне ямищи вода прорвалась и появилось озеро. Пока удивлялся, вода хлынула через край, еле-еле успел ноги унести… Что это?

Олег Рязанский крякнул и поглядел на землемера. Тот понял и приступил к объяснению:

– Ежели поразмыслить, то свалилось на землю тело небесное. Гулящее, не твердо держащееся на ногах. Сошло со своей криволинейной дороги и стало неуправляемым. Не впервое такое… Лет эдак пяток назад неподалеку от Сасова на реке Цна, где мордва с мокшей вперемежку живет, как рвануло, как шарахнуло…[8]

Но не договорил, вломился в трапезную очередной прислужник:

– Ольг Иваныч, сообщение есть великое!

– Что? Опять летающие тарелки?

– Нет, княже! На ступенях красного крыльца подметное блюдце обнаружено! С выпуклой попочкой и вогнутой тапочкой. Ежели блюдечко аккуратно держать в перстах и нажать на пипочку – звук появляется… Нажать или повременить?

– Нажми, послушаем, – разрешил Олег Иванович, по-былинному облокотясь одной рукой о колено, а другой о столешницу.

Прислужник нажал и трапезная наполнилась чужеземным пением:

– Я кукарача, я кукарача…

Гость московский заткнул уши, Олег Рязанский и ухом не повел, а охранный человек из шиловских шлемников вломился в дверь и заорал во всю ивановскую:

– Стоять! Лежать! Руки на голову!

А из блюдечка в ответ:

– Я папарацци, я папарацци…

С ума можно сойти! После третьего нажатия звук истаял и прислужник деловито осведомился:

– В какой реестр занести сие? Провести по разряду “совершенно секретно” или по разряду непонятных явлений природы типа сохлой лягушки из числа тех, кои живьем низвергались с небес на землю вместе с весенним ливнем?

Олег Иванович велел отдать блюдечко землемеру, коли обнаружен предмет на земле, значит это по его ведомству. Землемер осмотрел блюдечко со всех сторон, ответил:

– Одно из двух: либо совершен прорыв в будущее, либо будущее прорвалось к нам! – и умолк, задрав голову к потолку. Пусть ростом не вышел, а глядит свысока. Если стоит, то столбом. Если идет, то вразвалочку. На вид – неказист, а лоб, как у Сократа. Впрочем, и Сократ, говорят, был сутул и кривоног. Но зачем мыслителю ноги, если есть голова?

– Почему замолк? – прервал затянувшуюся паузу хозяин.

– Ольг Иваныч, что касается происхождения мелких летающих предметов, то мы с тобой неоднократно обсуждали эту животрепещущую тему.

– А ты объясни еще разок новому человеку, пусть гость наш, Дмитрий Иванович, князь московский, послушает.

Княжье повеление обсуждению не подлежит и землемер проникся ответственностью:

– Залетающее на землю тело, будь оно круглое или овальное, или с дыркой посередине наподобие бублика, с огнями по кругу или огненными драконьими хвостами, летящие в одиночку либо стаями, упав на землю оставляют зримые следы то там, то тут…

С чая лиха не бывает, проговорили за столом до полуночи, а наутро хозяин предложил гостю:

– Не желаешь ли поохотиться, Дмитр Иваныч, на зверя стадного… Оленя, к примеру, от волка отбить либо на кабана дикого? А то мои посадские жалуются, что кабаны с твоей стороны их огороды перекапывают. Или соколиную охоту предпочитаешь?

Порешили отправиться на кабанью. Залягут засветло у кабаньего водопоя и ждать будут… Днем вепрь ломится напролом, на силу надеясь. Мчит на тебя с бешеной скоростью, а ты стой, не паникуй, жди, когда ему до тебя останется всего ничего, сделай шаг в сторону и секач непременно пролетит мимо! Двухметровая неповоротливая туша не может изменить угол атаки, если до цели всего две сажени. Ночью вепрь осторожен. При весе в треть тонны движется бесшумно. Ни одна веточка не хрустнет под копытом, ни один кустик не шелохнется. Прет на тебя глыбою, а ты сидишь тихо-тихо…

Размечтались… Взяли лошадей в конюшне, обогнули псарню, овчарню, бочарню, павлина с хвостом глазастым, а у ворот путь преградил окрик стражника:

– Кто?

– Свои!

– Пароль говори, а то своих я мигом чужими сделаю!

– Ты что ослеп и не видишь кто пред тобой? – потряс кабаньим копьем Олег Рязанский.

– Знамо вижу, что ты есть князь наш, Ольг Иваныч!

– Так открывай!

– Не велено мне лиц княжеского достоинства без сопровождения из ворот выпускать. Мало ли что произойти может без присмотра. Конь споткнется, людишки хмельные созорничают… Толпа она и есть толпа. Неуправляемая. Запрещено выпускать тебя одного!

– Эй, – окликнул Олег Иванович проходящего, – иди сюда, держись за стремя!

– А разрешение на выезд где?

– Да ты, служивый, вконец спятил! – осердился Олег Рязанский и хвать за кабаний нож, – что хочу, то и ворочу!

– Так-то оно и так, Ольг Иваныч, а без писчего распоряжения начальника караула не могу ворота открыть. Действую по твоей же инструкции. Так что, хоть стой, хоть падай, а за пределы двора тебя не выпущу. Сам ввел такое правило!

– А сейчас сам же и отменяю!

– Отойди от ворот, Ольг Иваныч, не смущай меня, а то как вдарю кулаком промеж глаз твоему коню, зубы посыпятся! Ты, князь, свою работу выполняешь, а я свою. И пусть твой компаньон не зыркает на меня своими глазищами, все равно не выпущу, будь у него хоть семь пядей во лбу!

Возле ног стражника пес-волкодав. Хвост в дрожи, уши – настороже, бока вжаты, весь в готовности: либо нападать, либо спасаться. Князь московский отступил подальше, изобразил широкую улыбку:

– Ишь ты, обычно бывает наоборот: жалует псарь, да не жалует царь… А ну, как пройдусь плетью по спине да бокам!

– Руку-то на чужое добро не замахивай! А то дохну на тебя нутряным газом либо выхлопом, враз ляжешь на землю и упакую тебя по всем правилам, не повредя ни одного подвижного члена. По инструкции! Не положено князьям поступать по-людски. Если надел на себя бремя власти – поступай по порядку тобой заведенному. В свою опочивальню когда хошь входи и выходи, а в остальных случаях с оповещением по какому поводу и во время означенное. По уставу.[9]

Гость московский похлопал хозяина по плечу:

– Ну, что, Ольг Иваныч, дали нам от ворот поворот?

Туча тяжелая, провислая разразилась ливнем, дав повод князю рязанскому достойно завершить пререкания. Бросил поводья стремянному и увел разгоряченного гостя в княжьи покои, где князь сам себе хозяин…

Наутро московский гость засобирался в путь. Олег Иванович дал лошадей, проводников, сопроводителей, чтобы короткой дорогой по мещерскому глухоманью без проволочек доехать до цели. Самолично проводил высокого гостя до росстани на порубежье. Вроде бы честь оказывал, а, может, почетно конвоировал?

– Славно пообщались, – сказал прощаясь, – чаще встречаться надо бы. Как бы случайно, запросто…

Развернул коня и враз исчез, то ли в тень от дерева превратился, то ли в само дерево прямо на глазах князя московского.

Эпизод 7

Посол князя рязанского

1380 год, июль

Поскольку считалось, что посол – лицо неприкосновенное, то в юрту Мамая его доставили, не прикасаясь. Завернутым в кошму с колючим ворсом и с завязанными глазами. Чтобы посол не знал, где находится золотая мамаева юрта. Хотя всем было известно, что мамаева юрта стоит на мамаевом кургане. Но порядок требовалось соблюдать.

Парадная юрта поражала размерами. В ней свободно помещалось четыре быка с повозкой, на которой юрту перевозили с места на место. Внутри войлочные стены сплошь в коврах. Для тепла зимой, а летом для прохлады. На полу мангал с тлеющими углями. Вверху – отверстие для света и дыма.

Епифану Корееву, послу от князя рязанского было жарко, но соблюдая этикет, он не смел ослабить даже перевязь на животе.

После банальных фраз о здоровье хана крымского и князя рязанского, их отпрысков и прочих родственников, короткий церемониал по протоколу: привез-предъявил-принял. Без расписок. По деловому и без эмоций. Хотя бывали случаи, когда Мамай топтал ногами дары посольские. Но если подношение и было принято, это еще не означало, что вопрос решится положительно. Результат будет известен позднее. Действием либо бездействием. А Епифану Корееву результат хотелось узнать сегодня. Поэтому он наклонился к уху Мамая и прошептал:

– К чему эти церемонии, уважаемый беклярибек, ты же осведомлен по какому поводу я прибыл.

Мамай, в ответ, тоже шепотом:

– Я-то знаю, а кое-кому из окружающих знать не обязательно… как это по-русски: меньше знаешь – живее будешь! – и вслух, во весь голос, – Все свободны! Всем удалиться! Ну, что стоите столбами, юрту подпирающими?

– А ты не боишься, уважаемый беклярибек, что в отсутствии твоих телохранителей я могу метнуть в тебя нож?

– Не боюсь. Ты хитрый, но я хитрее. При входе в юрту твой нож изъяли и ты этого, даже, не заметил. Узнаешь? – спросил Мамай и вытащил из-за пазухи нож. Поиграл им. Положил на коротконогий столик.

Еще бы не узнать свой нож Епифану Корееву! Штучное изделие. Рукоять из рога единорога. Жало наполовину обоюдоострое. Подарок князя рязанского за удачно выполненную предыдущую посольскую миссию. Едва взглянув на нож, Епифан уставился куда-то поверх головы Мамая:

– Глянь, беклярибек, что там ползет за твоей спиной?

Мамай обернулся, а Епифан схватил нож. Рукоять удобно легла в ладонь, пальцы сжались…

– Чего медлишь? – усмехнулся Мамай, – или рука не подымается? Так и должно быть. Не зря мой бог бережет меня… Смотри! – и вынул из-за пазухи фигурку деревянную. С разинутым ртом и выпученными глазами. Поцеловал в макушку, погладил… – Кто-нибудь из моих богов-охранителей всегда со мной. Этот, в деревянном обличьи, заступил на смену в ночной караул, чтобы не допустить свершения злого умысла, направленного на меня. Гляди, как он смотрит пристально на твою левую руку! Ведь ты левша, не так ли? А леворуких следует опасаться, как и людей с разноцветными глазами. Сейчас пальцы твои разомкнутся и нож упадет на пол… Убедился? Если я очень захочу, мой дежурный бог сделает так, что левая рука у тебя отсохнет! Взглядом он и убить может, если я дам команду! Он все видит, все слышит и всегда у меня под рукой, не то, что твой урусский бог, который обретается так высоко в небе, что при надобности до него и не докричишься…

Не напрасно учился Мамай у орохонского шамана некоторым методам воздействия на человека. Пусть воздействие было кратковременным, но достаточно, чтобы обезножить противника на миг или поразить слепотой. На этот раз, пощелкав пальцами и вперив взгляд в переносицу Енифа-на, не получил нужного эффекта…

– Бывало, что правители рубили головы послам, но чтобы посол задумал поднять руку на правителя, такого степь еще не слыхала! Однако, ночь близится, а по ночам у нас действует закон: если после появления на небе первой вечерней звезды, караул обнаружит у кого-нибудь недозволенное оружие, то… Поэтому твой нож я конфискую ради твоего и своего спокойствия… Приезжал на той неделе посол от князя московского. С двумя толмачами. Будто мне не известно, что по-татарски московский посол разговаривает не хуже, чем я по-русски. Привез неприятную весть от князя московского, обильно приправив ее златом и серебром, а ты, Епифан, с чем пожаловал? – проявил запоздалый интерес Мамай к дарам посольским, отлично зная, что ни белого сокола ловчего не привез Епифан, ни белого соболя, ни коня туманной масти, ни сабли с травлеными переливами, ни тюков с красивыми тканями. Если с китайскими, то непременно разрисованные огнедышащими драконами. Если из Царьграда-Константинополя, то пурпурного цвета. Тюки с послами перекочевывали туда-сюда-обратно. С годами ткани подмокали, плесневели, теряли привлекательность. Тогда их спешно проветривали для следующей транспортировки. Посольские дары порой бывали весьма экзотичны. Франкскому королю Карлу Великому, принявшему в 800 году императорский титул, багдадский халиф Харун-ар-Рашид послал с послами индийского слона по кличке Абуль-Абаз!

Единственно, что привез Епифан, это берестяной короб, скрепленный по углам железными скобами и навесной крышкой с печатью. Эдакий изящный сундучок размером с человечью голову.

– Открой! – потребовал Мамай.

– А ты не опасаешься, что содержимое увидит любопытный глаз твоего нукера, который прячется за пологом?

– Не опасаюсь. Он ослеплен за излишнее любопытство. Открывай, жду!

По одному из параграфов монгольского свода законов, составленного еще при жизни Чингизхана, лицам ханского достоинства категорически запрещалось прикасаться ко всем неизвестным предметам во избежание нежелательного контакта. Поэтому Мамай и не прикоснулся, хотя, юридически, мог бы. По своему происхождению он был не ханской крови, а всего лишь зятем хана Бердибека. Для первого контакта с неизвестной вещью существовали особые лица. Специально обученные. Ибо сюрпризы имели место. В виде самострела в область сердца или ножа в горло. А монгольским ханам полагалось принимать смерть без пролития крови, ибо вместе с кровью тело покидала и душа. Если они не умирали от старости, болезни или в бою, то во всех остальных случаях их душили, травили, забивали глотку землей, китайским шелком, либо ломали позвоночник.

– Открывай! – еще раз потребовал Мамай.

– Не могу! – противился Епифан, – рязанский князь категорически запретил мне видеть содержимое.

– И ты даже не попытался взглянуть?

– Меньше знаешь – живее будешь… как у нас говорят.

Нашли компромисс. Мамай завязал Епифану глаза поясным платком, сложенным вчетверо, Епифан нащупал и сломал печать, а затем откинул крышку! К счастью, оттуда ничего не выскочило, хотя, бывало, что плевала в глаза кобра. Тогда любой умирал бескровно. И быстро.

Мамай заглянул в сундучок… Побледнел, покраснел, затрясся, глаза на лоб вылезли – того и гляди удар хватит! Захлопнул крышку. Крикнул, чтобы принесли кумыс. Самый крепкий. Из молока белой верблюдицы. Быстроногий служитель принес бурдюк. Зубами вытащил кожаную пробку. Мамай сам нацедил пенящееся питье в две пиалы и одну протянул Епифану:

– Выпьем, чтоб моя голова встала на свое место!

Выпили. Закусили мясом молодого барашка, зажаренного на быстром огне. Выпили еще и хмельной напиток сделал свое гнусное дело – развязал языки.

– У тебя, уважаемый беклярибек, славная родословная! – льстил Мамаю прямо в глаза Епифан Кореев.

– О, да! Я из рода кият, одного из девяносто четырех тюркских племен. Мои предки были именитыми воителями. Они сражались бок о бок с прародителем всех тюркских народов Огузханом, под его белым боевым знаменем с бычьей головой и золотыми рогами!

– Прошлое – прошлому, а свое настоящее ты выковал собственными руками!

– Разве? Ты искусный дипломат, Епифан, третий раз встречаемся и я не перестаю удивляться твоей наблюдательности. Совсем не похож на изворотливого и высокомерного посла князя московского.

– А ты проницательный политик, уважаемый беклярибек, впереди у тебя блестящее будущее!

– О, да! Я пересидел многих ханов… и Бердибек-хана, и Абдуллу, и Амурат-хана, и Мухаммад-хана, и Тулунбека! Я, я – истинный правитель Золотой Орды, улуса Джучи, сына Чингизхана, а не эти жалкие ублюдки из гнезда чингизова! Они способны лишь жрать да тискать женщин, уподобляясь свиньям, валяющимся в собственном дерьме! Им стало лень даже охотиться! Они начисто позабыли, что покровителем рода чингизова был белый охотничий кречет, а не вонючая гиена с поджатым хвостом!

Мамай не преувеличивал, с некоторых пор власть в Орде раздвоилась, ведь, править и управлять не одно и то же. Юридически власть оставалась в руках правящего хана. Его именем подписывались указы, начинались военные действия, фактически же власть была в руках беклярибека в лице Мамая, исполняющего все ханские обязанности. За исключением гаремных.

– Высокая должность беклярибека по плечу только незаурядной личности, – продолжал льстить Епифан и Мамай этому не противился. Даже углублял тему:

– Кто первое лицо по ту и по эту сторону Волги? Беклярибек! При Батые им был одноногий и одноглазый Субудай. Он возвысился до такой степени, что сажал на белый войлок только своих ставленников. Как и я. И, как и я, не проиграл ни одной битвы!

– Однако, уважаемый беклярибек, два года назад удача повернулась к тебе спиной и на реке Воже ты потерпел поражение от рязанских и московских ратников!

– Запомни, урус, не я потерпел поражение, а ханский выползень Бегич! Он валялся у меня в ногах, выпрашивая ударный полк, чтобы разгромить князя московского. Возжаждал славы! Захотел отличиться и в результате неграмотных военных действий позор пал на всю приволжскую степь и на мою голову! У Бегича, как у гнилого зуба, ни хватки, ни твердости, он не умеет раже подоить кобылу! Недоумок, выскочка!

Очень вразумительно говорил Мамай, а Епифан очень проникновенно слушал, не опасаясь перейти ту незримую черту, за которой беседа становилась опасной. Поэтому и уши развесил, кивал, поддакивал, но в меру. Наконец, сказал:

– А не боишься, уважаемый беклярибек, что твои крамольные речи услышит прислужник, спрятаный за бамбуковой ширмой, расскажет другому, тот – третьему?

– Не боюсь. Он промолчит.

– Почему?

– Он не услышит. У него уши отрезаны. За то, что подслушивал.

– Но у меня тоже есть язык и уши!

– Могу же я хоть раз в жизни высказать кому-нибудь то, о чем думаю! Когда я был простым воином, рот до ушей и всему верил, меня просто не замечали, как ту траву, что жует верблюд. Когда назначили сотником, летал соколом, взмывая в небо от радости, что могу сбить с ног волка. Потом стал темником. Десять тысяч воинов подчинялись движению моего пальца, а ближайшие помощники исходили слюной от зависти. Когда стал беклярибеком, самым главным над всеми военными силами, судом и дипломатией впридачу, возвысился до такой степени, что меня стали ненавидеть и бояться! Выпьем?

Выпили. Рыгнули. Заели холодным мясом с застывшим жиром. Ели, бросая еду в глотку, как дрова в топку. Помолчали, выковыривая из зубов застрявшие зернышки зиры, придающие особый аромат мясу.

– Сыграем? – предложил Мамай, бросая на кривоногий столик игральные двенадцатиреберные кости. Из белого рыбьего зуба с изящными вставками из черного забайкальского камня.

Епифан согласился, отлично понимая, что игра в кости опасна, в азарте можно потерять голову и, все же, решил лечь костьми, нежели отказаться. Как новичку, ему везло. Отыграл свой нож. Выиграл кривошеюю хорасанскую саблю и семихвостую плеть из кожи буйвола. В конной атаке такая плеть при правильном замахе под корень срезает человеку голову.

– На что дальше играем? – спросил Мамай.

– На пайцзу! – ответил Епифан.

Мамай в миг отрезвел. Одно дело играть на всякие безделицы, пусть и очень дорогие, но на пайцзу! Пайцза – не просто продолговатая пластина с округленными углами. С отверстием для шнура, чтобы ее носить на шее. Пайцза – это пропуск для беспрепятственного передвижения по территории военного лагеря. Перед носителем пайцзы расступались. На нее смотрели, полузакрыв глаза. Высшего достоинства пайцза была золотой, с изображением тигра. Таковой обладал князь Александр Невский, побратим Сартака, сына хана Батыя.

Коети легли так, что Епифан пайцзу выиграл! Серебряную. Повесил ее на грудь, вытащил из-за голенища фляжку. Посеребряную, с гравировкой по горлышку. Плоскую, чтобы удобно носить в сапоге, в рукаве, в любых походных условиях.

Встряхнул Епифан фляжку, внутри что-то булькнуло…

– От князя рязанского, – торжественно произнес Епифан, – для подслащения горечи утраченного…

– Почему охрана не обнаружила? – взбрыкнул правой ногой Мамай.

– Так уметь надо, уважаемый беклярибек. Нож охрана изъяла? Изъяла. Пришлось пожертвовать одним, чтобы сохранить другое…

Епифан зубами вытащил кожаную пробку, налил по края прозрачную жидкость в две пиалы. Зажег лучинку от тлеющих углей в очаге, коснулся огоньком жидкости и она вспыхнула синим пламенем! Погасил горение и с поклоном передал пиалу опешившему Мамаю.

– Отведай, уважаемый, – и для вразумления сам сделал глоток, похвалив, – хорошо пошла, родимая…

Последовал примеру Мамай, выпил и подумал, что не так-то прост посол от князя рязанского… Дал оценку выпитому:

– Ох, и крепка твоя вода, до самого нутра пробирает!

– Не вода, а водка, уважаемый, из глубоких монастырских подвалов. Изначально придумана для лечебных нужд. От простуды, от зуда в животе, от сердечных колик… Для изведения гнили в ранах, расстройства нервов, поднятия духа. Изобретение века! Прорыв в будущее!

Еще выпили. Занюхали рукавом и Мамая повело в сторону глубокомысленных рассуждений:

– Вы, урусы, глупые, наивные люди. Сначала делаете, потом думаете. А наша башка устроена иначе. Сначала думаем – потом делаем. У вас, Урусов, мозги набекрень и глаза смотрят в разные стороны. Чуть что – деретесь. Друг с другом. Из-за бабы. Из-за старшинства в роде. Из-за межевой земли… И дальше своего носа ничего не желаете видеть. А наши глаза, хоть и узкие, но дальновидные. Мы – как стрелы в колчане, держимся вместе. Веник, как ни крути, хоть гни через колено, – не сломать, а один прутик – двумя пальцами…

Епифан мог бы ответить, что ордынские ханы тоже дерутся за власть между собой, не щадя ни отцов своих, ни братьев родных. За двадцать лет в Орде сменилось двадцать ханов! Но Епифан не пожелал вступать в пререкания и спросил напрямик:

– Когда я получу ответ на послание князя рязанского?

– Завтра, уважаемый хурматали Епифан, не позже ухода за горизонт последней вечерней звезды. Или послезавтра. Днем раньше, днем позже, зачем торопиться? Посол князя московского поспешил с отъездом и застрял в болотине между Ельцом и Дубовым. Почему? Его лошадь хотела ехать в объезд, а посол поехал напрямик. День вытаскивались. Тише едешь – дальше будешь, так у вас говорят?

Еще выпили. Закусили молчанием. Каждый думал о своем…

– Споем? – предложил Мамай, бросая под язык айвовое зернышко, предотвращающее пересыхание горла. Все певцы-хафизы так делают, чтобы не садился голос и звук тянулся необъяснимо долго.

Пели по очереди. Епифан свою песнь, Мамай – свою:

– Мой караул – псы верные, дикие, гончие, с золотыми глазами. Лбы у них медные, стрелы не пробивают их и копья от удара ломаются. Морды их каменны, не пробить ни дубиной, ни молотом. Сердца – железные, языки – кованые, грудь – панцирная, пасть огнем дышит… и… и… – тянул Мамай последний звук по восходящей долго, долго. Потом Епифан пел песню жалостивую, печальную и тянул припев тоже долго и тоже по восходящей…

– Вот умру я, умру, среди белого дня и никто не узнает, где могилка моя…я…

– Душевная песнь, – похвалил Мамай, – душещипательная… И рассуждаешь ты правильно, с тобой интересно вести беседы, не то, что с послом князя московского, который без конца жалуется на несварение желудка. И решил я задержать тебя в ставке подольше. Тебе отведут отдельную юрту, будут прислуживать, как хану, на каждую ночь приводить новую прелестницу, а вечерами мы будем с тобой вести поучительные беседы. На отвлеченные темы. Но… во избежание нежелательных проявлений твоего строптивого характера, тебя прикуют цепью к главному столбу юрты. Что скажешь? Ответишь сразу или подумаешь?

Епифан вскочил с тахты и без раздумий вылил на Мамая ушат непотребных выражений, среди которых самыми приличными были “осквернитель могил”, “пожиратель трупов”, “блудливый шакалий ошметок”…

Мамай тоже вскочил, выдернув из ножен отыгранную им хорасанскую саблю. На одну четверть…

– Что остановился, беклярибек? Замахнулся, так бей! – хохотнул Епифан, зная, что Мамай не сделает этого. По неписаному закону степи, воин не должен обнажать саблю более, чем на одну четверть, иначе обязан применить клинок по назначению. Горе тому, кто пренебрежет правилом! Он будет обречен на презрение всей степи!

Мамай вложил саблю в ножны. Бросил в рот несколько зернышек кориандра. Для успокоения? Или для устранения дурного запаха изо рта? Произнес тихо-тихо:

– Не слышу ответа на мое предложение?

– Я завяжу на своей шее цепь узлом!

– Не сможешь!

– Я подожгу юрту и сгорю с ней!

– Не допустим.

– Считай, что я плюнул тебе в лицо!

– Считай, что я не слышал этого! Язык твой – враг твой. Предлагаю заключить сделку. Ты сейчас споешь мне одну единственную песню, а я верну тебе вторично проигранный нож, кривую хорасанскую саблю и насыплю полный сапог высококачественных серебряных монет, а не жалких фальшивок, надчеканенных в твоей Рязани! И запомни, урус, кто замыслит перехитрить меня, сделает свою жизнь намного короче. Пой!

– Я лучше откушу себе язык!

– Вот этому я поверю…

* * *

Мамаевы нукеры были обеспокоены. Уже солнце село. Уже небо вызвездилось. Даже собаки перестали выть на луну, а беклярибек не звал их ни для отчета, ни для последующих распоряжений. Не выдержав неизвестности, начальник караула откинул полог входа в юрту. Вошел. На топчане с высокой резной спинкой храпел урусский посол на двух, нет, на четырех подушках, а на полу, на заплеванном войлоке, лежал, скорчась, беклярибек, положив под голову сундучок, привезенный послом князя рязанского, и плечи его вздрагивали…

Начальник караула поспешно задернул полог, иначе беклярибек прикажет вырвать ему язык, если догадается, что караульный видел, как он плакал…

Эпизод 8

Шиловские шлемники

1380 год, июль

В любой княжьей дружине всегда отыщется десяток-другой воинов, нацеленных на выполнение особо важных поручений. Молодцы подбирались один к одному, бедовые, с мгновенной реакцией на ситуации, жилкой творческой… К примеру, почему стрела, пущенная всадником на полном скаку, летит быстрее, нежели чем у пешца? Или, почему не может быть таких крепостей, которых нельзя взять?

Во главе рязанских шлемников – спецназа четырнадцатого века, башковитый Федор Шиловец. Тощ, длинноног, грабки лопатой – не ладно скроен да крепко сшит. И пусть в брюхе временами солома, зато шапка с заломом. И сам с закидоном. В расхлябанный хмурый день, не взирая на ветер порывистый, для отработки навыков владения телом и оружием, отдал команду:

– К месту стрельбища по зайцам бегающим… с дистанцией на круп лошади… на рысях, марш!

Стрельбище не гульбище и десять всадников спешились в приовражье у лужков Стенькиных. Огородили сетями ловчими пространство полянное, куда запустили, вытащенных из плена мешка, двух длинноухих. Снаружи привязали пса гончего, и началась потеха! Зайцы мечутся, пес слюною исходит, отборный стрелок пускает стрелы из лука и все мимо! Федор Шиловец в ярости:

– Сверну шею! Оторву руки!

– Тетива порвалась…

– Если одна тетива рвется, натягивай две!

– От уха до уха трудно растянуть две тетивы руками…

– Тогда натягивай тетиву лука с помощью ног! Как китайцы! А почему твои стрелы мокрые?

– В колчане отсырели…

– У плохого стрелка и меж ног сыро! Дальность поражения сто шагов, а из семи стрел всего два попадания! У тебя что глаза разные или не видят дальше своего носа?

– Так ветер сбоку…

– Учись пускать стрелу на звук с завязанными глазами! Мы же рыси, а у рысей отменный слух!

В ответ – дождь проливной. Косыми струями взахлест. Укрылись под навесами косарей лужков Стенькиных, чем незамедлительно воспользовался Федор Шиловец, велев каждому выжать двухпудовый межевой камень, удобный для захвата руками. По девять раз с тремя подходами. Стоя, лежа и вприсядь. Каждому, кроме балабола уразинского весом всего в два с половиной пуда. Однажды его вместо камня выжимали, для разнообразия. Зато уразинский на всем скаку пролезал под брюхом своего коня и рядом бегущей лошади. Всякому свое умение.

Затем, Шиловец перешел на отработку сметливости:

– Сколько будет попаданий, если стрелок выпустит десять стрел на тридцать отсчетов?

– Ни одного! Никто не в состоянии натянуть десять стрел за столь малое время.

– Как определить погоду на завтра?

– Если ночью светит луна, это еще не значит, что днем будет сиять солнце. Погода непредсказуема как баба, даже, если ее ублажить!

Шкловские шлемники загоготали так, что кони шарахнулись, но их предводитель мигом пресек веселье:

– По одному… вокруг лужков Стенькиных… с дистанцией на пол шага… бегом… босиком… марш! – и первым рванул в пробег под обложным дождем, а после, на просыхе, вновь выспрашивал:

– Какие существуют оборонительные сооружения супротив вражьих нашествий?

– Змиевы валы, Траяновы валы, Адрианов вал, Ярославовы засеки, Козельский крепостной ров…

Затяжную паузу прервал дремотный голос легковеса уразинского:

– Китайская стена, Кремлевская стена, Берлинская стена, линия Мажино, линия Маннергейма…

– Чего мелешь, пустозвон уразинский? Солнца нет, а будто перегретый?

– Знать не знаю и ведать не ведаю, что из нутра моего само собой выскакивает.

Не впервой с ним происходит подобное, вздремнет и забормочет непонятно что… В таких случаях Федор Шил овец встряхивал его внеочередным вопросом:

– Перечисли-ка подручные средства защиты и нападения?

– Грязь, пыль, колья, дреколья, палка с одной петлей, палка с двумя петлями….

Наконец Федор Шиловец обратил внимание на скучающего молодца от князя рязанского, присланного взамен одного убыльного:

– Эй, новенький, поведай нам, соратникам твоим, что делать особенного умеешь, какой силой владеешь?

– Свистун я.

– Так свистни!

Новенький свистнул. Вроде негромко, но кони недовольно взбрыкнули. Засвистел иначе, утробно, и зеленая листва с ближних тополей скорежилась и посыпалась вниз. Свистнул резко, направив звук рукой в сторону всадника, скачущего во всю мочь к ним, и всадник, бросив поводья, зажал уши руками!

Оценили шиловцы талант новенького, по плечам похлопали, слегка ребра пересчитали, а недовесок уразинский встрепенулся от свиста, затараторил:

– …убойная сила пистолета Макарова – пятьдесят шагов, стрелы каленой – сто шагов, ежели цель в обеих случаях стоит по стойке “смирно”, а стреломет Калаша с прикладом укороченным для стреляния с плеча, с колена, от бедра веером, врассыпную – на сто двадцать шагов…

– Очнись, – ткнул уразинскому под ребро Федор Шиловец, – если в самом деле существуют Калаши-стрелометы, значит, их где-то делают. Если делают, то и продают, а раз продают, значит, и купить можно… – и вторично дал под дых балаболу уразинскому. – слышь, браток, вздремни на чуток и постарайся выяснить место сбыта Калашей со стрелами.

– Зачем дремать, ежели то место я собственными глазами видел!

– Где?

– В Москве на Лубянке, в лавке купца Калашникова.

– Значит так… Поскольку лишь ты один знаешь как выглядит этот Калаш-стреломет, то тебе и ехать за ним. От Рязани до Москвы 160 верст.

Садись на коня и вперед! Одна нога здесь, другая там и чтобы ты на четвертый день возвернулся с товаром!

– А теперича я стану подсчитывать, – окончательно проснулся урюпинский, – кратчайший путь это полет стрелы, а конная дорога извилистая. С ухабами, рытвинами, поворотами… А еда коню? А отдых коню? Приплюсуем день на стояние в очереди за товаром, на разглядывание товара, на ощупывание… Поторговаться надо? Надо. А обмыть покупку? На все про все пять дней требуется, не менее!

– Ты что, уразинский, на коне скакать разучился? Князь наш светлый Ольг Иваныч путь этот за сутки отмахивает, день – туда, ночью – обратно!

– Так у Ольг Иваныча конь – тулпар, не знающий усталости, а у меня обычный, с тяжелыми подковами, вислым животом, короткошеий…

– У соседской девки всегда коса толще, а у ее папаши кулак тяжелее! Так что, садись в седло и со сменной лошадью на предельной скорости… марш, марш!

Но марш-бросок за Калашами-самострелами не состоялся. Оглушенный свистом всадник, пришел в себя, прочистил уши и превратился в порученца князя рязанского с устным распоряжением о незамедлительном явлении к нему Федора Шиловца.

* * *

Отсутствие вестей – плохая весть и князь рязанский, решив поторопить события, поставил перед Федором Шиловцем задачу: отыскать и привезти результат посольской миссии Епифана Кореева. Результат, предположительно, находится в юрте Мамая в берестяном коробе размером с человечью голову и на выполнение поручения отвел четыре дня.

Федор Шиловец почесал затылок:

– До мамаева стойбища верст двести с гаком. Ежели конь на марше проходит в день верст семьдесят, то сколько потребуется времени на путь туда и обратно плюс день на выполнение поставленной задачи в самом центре мамаева логова и запасным днем для непредвиденных обстоятельств?

– Каких?

– Земля вспучится перед носом коня или седок потеряется, искать придется, известно же – свои своего никогда не бросают…

– Теперь я буду подсчитывать, – сверканул глазищами князь рязанский, – если у коня отсутствует прыть, значит, ленив его хозяин. Или ты позабыл о знаменитых скачках Владимира Мономаха? Путь от Своей вотчины в граде Чернигове до отцова стола в Киеве он сто раз преодолевал за одно и то же время – от заутрени до вечерни, а это девяносто неоднократно промеренных верст и конь его не спотыкался!

– Так у него, говорят, под седлом был потомок крылатого коня Александра Македонского!

– А князь полоцкий, Всеслав Брячиславович, выезжая из Киева поздним вечером, прибывал в Тьмутаракань до крика первых петухов!

– Так он, говорят, обладал великими чарами!

– Разве не Илья Муромец, отстояв заутреню в Муроме, сел на коня, хлестанул чубарова и к обедне оказался в Киеве?

– Так он в одиночку! А у нас в команде есть один нестандартный седок, отвратительно переносящий тряску. Укачивает его, бедолагу, медвежьей болезнью мается. А без него нельзя обойтись, он у нас незаменимый!

– Менять ему штаны и лошадей ежечасно и чтоб через пять дней вернулись все живыми и здоровыми! Вопросы есть? Вопросов нет, – и перекрестив Федора Шиловца, гаркнул, – ты еще здесь?

* * *

У Дмитрия Ивановича, князя московского, свои заботы… Военный лагерь Мамая, отягощенный обозными повозками, овечьими отарами, почти вплотную придвинулся к рязанскому пограничью и московский князь спешно разослал к удельным правителям гонцов с оповещением об ополчении. Гонцы дружно возвращались с подтверждением о готовности. Но тверской князь, рязанский и суздальский отмолчались. К тверскому князю Дмитрий Иванович направил своего двоюродного брата, с суздальским – своим тестем, строптивым сродственником, решил переговорить лично, а к рязанскому отправил доверенное лицо – дознавателя Щура для деликатного выяснения гражданских позиций князя рязанского.

* * *

Заночевать Щур остановился в доме у собрата по сыскному ведомству. Перво-наперво задал корм своему коню. Для налаживания контакта с батюшкой-дворовым, положил на приступок ступени хлебное угощение, дабы дворовой приглядел за его конем, ибо хвост щурова коня в масть хвоста хозяйской лошади и бороды хозяина дома. Иначе приблудная ласка так заласкает его коня, что конь к утру будет весь в мыле!

В заботе о коне и уловил Щур обрывок разговора за досчатым забором. Один голос мужской, густой, басистый:

– Уезжаю поутру на несколько дней, останется времечко, в отчий дом загляну проведать матушку с батюшкой.

В ответ голос бабий, визгливый:

– А заодно и брошенку свою беззаконницу навестишь? Она кто? Ни рыба, ни мясо, одним словом – солома!

– Цыц! Брошенка живет в суздальской стороне, а мой путь на юг, к Дону, по спешному заданию князя нашего Ольг Иваныча!

– Охотиться?

– В эту пору в диком поле только волки рыскают!

– На сенокос?

– Какой сенокос, ежели война на носу, не лясы точить надо, а мечи затачивать! Твое дело к утру начистить до блеска двойную цепь на шею и к поясу Михайлу Потапычу…

Пошевелил Щур мозгами, приник глазом к щели междосчатой, узрел мужика бровастого с глазами щелястыми… Что-то знакомое показалось в его облике… Не он ли мельтешил возле князя рязанского в битве на Воже два года назад супротив золотоордынского хана Бегича? Информация, как чужая баба, сама лезла в руки! Для перепроверки прильнул к щели другим глазом, а оттуда на него в упор уставился звериный зрак и духом зверским дохнуло! Щур отпрянул, перекрестился, свят, свят, свят… Мужик застенный медведем обернулся!

За ужином поинтересовался у хозяина, чем дышит его сосед, чем на хлеб зарабатывает…

– Сергач-то? Мужик справный, ярославского роду-племени. У них, ярославских, как? Носы с двумя дырками, все разнюхают! А ноги – враскорячку, ни одна девка не убежит! Ездит туда-сюда по торгам– ярмаркам, гуляньям-праздникам, то ли что продает, то ли покупает. Неделю в разъезде, а три недели кормится. Скользкий, вроде сома придонного, хвать его рукой, а он меж рук норовит просочиться… Хозяйка его – сущая медведица в юбке, рычит на него, огрызается… И чего Сергач в ней нашел? Ни сено, ни солома, одним словом, найденка брошенная…

Думал, думал Щур и наутро отправился по следам человека застенного…

Шиловские шлемники тоже пустились в путь-дорогу едва засветлело небо. Иван большой с Иваном маленьким. Кондак с рысью. Сергач с медведем. Двое уразинских и седьмым Федор Шиловец. Пролесьями, оврагами, проторенной дорогой. Не прячась ехали, пусть видят селяне, косари, рыбаки, охотники, что спешат скоморохи-увеселители на свадебку не то в Пронск на Проне, не то в Донск в Придонье…

Жизнь, впрочем, поправки вносит. Скакать и скакать бы, да нарвались на настоящую свадебку. Со смехом и перезвонами навстречу женихов поезд. Потеют в кафтанах бархатных, в шапках лисьих-куньих-беличьих… Мать женихова, в плаче, дружки жениховы в плясе, все как полагается. По обычаю, весь встречный люд обязан уступать дорогу, даже стовозые обозы торговые. Витают в воздухе слухи о мамаевом пришествии и народ спешит досрочной свадебкой возместить людскую военную убыль прибылью…

Потом через заболотину перли в объезд не к добру встреченному лысому волку. Только разогнались, опять сворачивать – упокойного несут на погост, а путь покойному перейти, значит, болезнь его на себя взять…

Так и ехали, то вразхлеб, то с ветром в спину и в хвост, и в гриву. На ходу жевали пшено, вяленое мясо, корень девятисильный. Вдруг Федор Шиловец попридержал ход:

– Что-то нас, братцы, поболе стало? С утра – семеро, а к вечеру уже восемь? Явный перебор, один лишний… – и ущемил за ухо восьмого лишнего, уже им заарканенного:

– Кто ты и звать как?

– Щур я, из коломенских Щуровых, из птичьих.

– Ежели ты из птичьих, то мы из кошачьих! – ответил Шиловец, отпустил чужое ухо, собрал аркан кольцами, потянулся, изогнулся, взвился вверх прыжком на всем скаку, зарычал, перевернулся, ну, чисто рысь! Конь фыркнул, рванул рысью, за ним все остальные. От неожиданности Щур отстал, а когда нагнал услыхал вопрос:

– Чего к нам пристал иль дорога узка?

– Не по своей воле, а по княжьему разумению.

– С какой целью?

– Для усиления. Восемь человек, яснее ясного, более семи, верно?

– Красиво поешь!

– Здоровья князю! – Восьмой лишний истово перекрестился, а Шиловец, себе на уме, стал ваньку валять:

– Коли так – целуй крест!

Щур вытянул из-за пазухи нательный крестик, поцеловал.

– Теперича поклянись!

Щур пал на колени, поклялся по древне-русски: оружием, богом человечьим, скотьим и курьим. На словах, ибо клятва на мече, что вошла в моду со времени князя Игоря неосуществима, мечей-то с собой у шлемников не было. Мирные граждане, едущие по мирным делам, оружием не обзаводятся.

Но и на этом не закончилась проверка главаря шлемников:

– Ешь землю из-под копыта моего коня!

Щур съел и не подавился. Он не был клятвопреступником, за что полагалась страшная кара. Он действительно служил князю. Но не рязанскому, а московскому.

Фантазия у неугомонного Федора Шиловца еще не иссякла. В запасе оставалось испытание огнем, щучьим глазом, свиным рылом… Но времени не было и он свернул мысли, как и аркан, кольцами. С радушием распахнул руки:

– Знакомься! Справа от тебя рысью идет Кондак с рысью. Коня на ходу подковать может. Слева – медвежатник Сергач. Молчун, слова из него клещами не вытащить, только с медведем и разговаривает…

Облик молчуна восьмому лишнему был знаком, однако, вчера вечером он за изгородью очень был разговорчивым. Не двум ли хозяевам служит молчун и как вообще понимать приговорку: “не бойся болтливого – бойся молчаливого”?

– Впереди на гнедом коне, уразинский щебетун Шабарша!

– Узкоглазый?

– Если глаз узкий это не значит, что он плохо видит. Не хуже степняка разглядит на расстоянии версты дым от костра или пар от кипящей воды в котле. Впереди смотрящим у нас числится. Вслед скачет еще одна птичка певчая, может, споетесь? А ну, свистни, свистун!

Свист раздался – зажимай уши! В силу привычки, лошади шлемников привычно рванули, а конь Щура обморочно споткнулся, закачался словно мужик в пьяни и пал наземь вместе с хозяином. Шиловцы заржали, только ленивый не прошелся бы плетью по его спине.

Нагнал Щур шиловских лихачей и не заметил как снова вылетел из седла и оказался вновь на хорошо унавоженной земле. Встал, отряхнулся, напоролся на вопрос:

– А поведай-ка нам, восьмой лишний, что делать умеешь, каким талантом владеешь? Я, при надобности, деревом могу прикинуться: ни объехать, ни обойти, везде ветки торчат. Недомерок уразинский любого убол-тать может, у него и прозвище подходящее – Шабарша, болтун, щебетун, пустомеля. Младший братец путятинский запросто бабой оборачивается для отвлечения, а у тебя какие способности?

– Пыль в глаза умею пускать, через стойбище мамаево так пройду – ни один сторож не остановит!

– Шарлатанить всякий из нас горазд, а ты сейчас удиви нас чем-нибудь особенным?

Шур прищурил левый глаз и вперился им в спину впереди идущего… Тот обернулся, вскричал радостно:

– Братцы, это же побратим мой! Неделю назад рубахами нательными в бане обменялись!

Шиловские шлемники вновь заржали – в побратимах оказалась баба грудастая с лицом младшего братца путятинского! Вот и разберись, что к чему и по какой базарной цене: московской или рязанской?

Далее поехали. На обочине лесорубщики в зубах ковыряют: рубить иль не рубить лес! Бабы вослябинские с серпами сидят на поле, гадают: жать иль не жать жито спелое? За ними, на лугу, мужики башками небо подпирают: косить иль не косить траву-мураву, коли войной пахнет? Свои конники пойдут – урожай воинам на прокорм отдашь, чужие пойдут – сами возьмут. А не возьмут – потопчут. С испокон веков любая армия кормится с населения.

Едут шлемники далее… В предотвращении усталости в седлах сидят расслабленно, левая рука плетью висит, глаза дремлющие. Лишь впереди идущий держит ритм хода коней. По примеру гуннов, одолевших путь от забайкальских гор до франкских равнин почти без остановок. Ни котлов, ни шатров, ни обозов. Мясо вялили под седлом лошади. Спали на ходу, по очереди. Они и женщин любили, перебрасывая их через седло друг другу. Вождь гуннов, безбородый Атилла, при встрече с иноземными правителями заносчиво заявлял о готовности вести мирные переговоры, но при условии, что противная сторона тоже будет сидеть в седле…

Едут, едут шиловцы оврагами-буераками, донскими кучугурами, задонскими чукурами с травой степной. В траве пища бегает. Двуногая в перьях, четвероногая в шерсти… Уже видны кострища, повозки, верблюды, кони вьючные и на холме, похожем на перевернутый казан для плова, открылась взору походная юрта Мамая, увенчанная бунчуками из хвостов конских по числу десятитысячных табунов. Знать не зря шиловский десант хлестал коней, ласкал коней, за полтора дня управились! Вот она – ставка Мамая! С тройным охранением. Ночным. Дневным. Дежурным.

Федор Шиловец привстал на стременах:

– Ну, восьмой лишний, пришло твое время… – Пошарил за пазухой, протянул Щуру щепотку измельченных кореньев: – Пожуй, друг, чтобы в самый ответственный момент не чихнуть и не закашляться… (Сам Суворов будет возить этот корень в специальном возке, с приказом повару добавлять девясил в солдатский чай. И его солдаты никогда ничем не болели.)

Озабоченность Федора Шиловца оказалась напрасной. Его шлемники без задержки проехали внешнее ограждение из кольца походных шатров, через внутренний общевойсковой заслон. Без досмотров, без вопросов. Едва взглянув на Щура, охрана поспешно отодвигала заградительное копье, а встречные почтительно уступали дорогу. Неподалеку от юрты Мамая – воткнутые в землю копья – походная коновязь. Шкловские шлемники спешились и Щур первым бросил поводья караульному:

– Эй, ты, чебурек без начинки, привяжи лошадей и не забудь дать им корму!

Далее шиловцы двинулись пешим ходом. Дежурный дозор к урусским скоморохам не имел никаких претензий. Он цепенел при виде пайцзы на груди впереди идущего. Серебряной пайцзы. С изображением орла в полете – знака беспрепятственного передвижения по ханской ставке от часа утренней зари до часа заката солнца. Пайцзу, как охранную грамоту, давали купцам для развития торговых дел, иноземельным послам, лицам духовного звания и даже неодухотворенным предметам… Пайцза на груди Щура была поддельной! Но никому и в голову не могло придти, чтобы засомневаться в ее подлинности, настолько велико было уважение к знаку.

Расстелив ковер, скоморошники начали представление. Белка в колесе вертится, обезьяна визжит, коза блеет, медведь кланяется, Сергач-поводырь потрепал его по загривку, заблажил по-татарски:

– Ну-ка, Михайло Потапыч, подымись на цыпочки да пройдись перед публикой, изобрази, как пень трухлявый к молодой ханше в юрту заглядывает?

Воины из охранной сотни едва не падали от хохота, взирая на медвежьи ухищрения.

Всю ночь Мамай ворочался с боку на бок, вставал, снова ложился и думал-думал – по какой такой причине мед лит московский князь? Почему, ополчившись, он пошел не на юг, а повернул на восток, на Коломну? Ради чего сделан этот маневр? Или он, Мамай, разучился понимать противника? Годом ранее заметил, что стала пропадать его тень. Не в полдень, когда тень настолько мала, что ее можно и не заметить, а постоянно. Пока Мамай был в силе – тень была, а после поражения на реке Боже тень стала бледнеть, растворяться, появляться там, где ее не должно быть, из-за чего возникала путаница во времени и пространстве. Это раздражало, ибо жизнь с тех пор стала половинчатой: один глаз на восток смотрел, другой – на запад. В целях личной безопасности приказал ставить две одинаковые юрты, чтобы никто не знал в какой юрте находится Мамай, а в какой двойник. Даже сам Мамай иногда путался… Вот и сейчас, для выяснения места своего пребывания распорядился позвать шамана. Тот явился и в момент определил причину:

– Иккиниланиш! Раздвоение личности! Надо бить в бубен, нет, в два бубна!

– Якши, хорошо! И еще раз хорошо! Но это потом! А сейчас заглуши мою сегодняшнюю боль…

– Душевная боль опаснее телесной, – отозвался шаман и закружился в таком бешеном темпе, что сам не выдержал и в умопомрачении упал на ковер:

– Яман, плохо! Очень плохо! Не дает покоя тебе урусский сундучок, привезенный послом рязанским. Можешь хоть десять раз на день перемещать сундучок с места на место, унести его в другую юрту, бросить в реку, сжечь… Но память о содержимом не сожжешь! Память не уничтожаема!

– О-о… если бы ты знал, что там внутри…

– Я знаю.

– Ты посмел заглянуть?

– Мне о том рассказал бубен.

– А теперь расскажи и мне!

Шаман трижды ударил в бубен, сказать правду Мамаю – язык не поворачивался. Как выразить-то, о чем промолчать лучше? Не иносказательно ли:

– Твой любимый пирамидальный тополь – опора и надежда твоего сердца, срублен невежественной рукой… Ствол почернел и растрескался, корень иссох и превратился в прах… Не подымется к солнцу и его отпрыск…

– О-о… – простонал Мамай, – я полагал, что все это мне приснилось. Убери бубен, шаман, и поговори со мной на человеческом языке. Что предпринять мне, чтобы освободить душу от тяжести груза?

– Следует один груз заменить другим. Ударом ответить на удар. Болью нанести боль! Когда Угедейхан, младший сын Чингизхана, покорил северный Китай, сломав китайские рати словно сухие сучья, у него вдруг пропал голос и он онемел! Приближенные созвали самых сильных шаманов. Посредством гадания на бараньих лопатках удалось установить, что исчез голос из-за неистовства духов, осиротевших от безлюдья захваченных городов. После гадания на бараньих внутренностях выяснилось, что духи потребовали возмещения. Жертвы. Человеческой. Откупившись таким способом, Угедейхан получил назад свой голос. И тебе следует поступить соответственно. Голову на голову! Баш на баш!

– Замахнулся, так бей!

– Чингизхан говорил: полевые дела полагается решать в поле, домашние – в доме. Когда у повозки ломается оглобля, быку с места ее не сдвинуть! Когда полководец не знает, что ему делать, ему не одержать победу! Думай, почтеннейший, думай, в твоем распоряжении ночь… – пропел шаман и в очередном исступлении стал кружить вокруг главного столба юрты до тех пор, пока у Мамая душа наизнанку не вывернулась…

* * *

Наутро оба очнулись от громкого хохота по ту сторону юрты.

– Что за веселие? – проявил интерес Мамай, падкий на всяческие развлечения. – Если пришли бродячие дервиши – пусть войдут, их любопытные сведения – достойная пища для размышлений. Из прошлогодних россказней стало известно, будто в Самарканде вошел в силу некий эмир Тимур с каплей крови чингизовой через барласский род. Поживем-увидим, что из него получится, не таким выскочкам рога обламывали…

Вернулся шаман и сообщил, что не дервиши бродячие развлекают народ побасенками, а скоморохи урусские. С белкой, мышами и медведем с рысью. Поскольку любая боль ищет своего врачевателя, то для Мамая смех – наилучший лекарь. И если беклярибек прикажет позвать увеселителей…

Мамай приказал, но с оговоркой:

– Медведя не надо, а насчет рыси не возражаю, посмотрим, на что она способна…

Первым в юрту вошел Щур. Осторожно, чтобы не задеть, переступил порог. Поклонился низко. Выпрямился. Но уже без пайцзы на шее. Мамай не простоватый воин из караула, Мамай может полюбопытствовать за что пожалована пайцза, когда и кем дадена… За восьмым лишним вошел, приплясывая, Кондак с рысью на плечах, похожей на воротник с глазами и ушами хвостатыми. Следом Шиловец с двумя клетками. В одной белка в колесе бегает, в другой – мышки белые прыгают через жердочку…

Между Мамаем и скоморохами шаман мысленно, для порядка, провел невидимую черту, которую не в силах преодолеть ни один злой дух: ни зубастая Укия, ни туманная Нукия, ни плохо видящая сущность, коварно ютящаяся в лишней, пятьдесят первой жерди в остове юрты.

Мамай вспомнил детские годы, развеселился, стал тыкать в белку пальцами, спросил по-урусски:

– А что будет, если перед пастью рыси открыть клетку с белкой? Съест рысь белку или не съест?

Федор Шиловец ответил на мамаевом речении:

– Как скажешь, господин беклярибек, так и сделаем. Если пожелаешь, то клетку с белкой можешь открыть сам.

Мамай пожелал. Ковырнул пальцем защелку и белка мигом очутилась в зубах у рыси! Падая на пол, беличья клетка задела клетку с мышками, дверца расщелкнулась и мышки выскочили наружу! Одна из них, дрессированная на такой случай, юркнула под халат Мамая и Мамай, бесстрашный в боевых схватках, взвизгнул по-бабьи, вспрыгнул на топчан и сбрасывая с плеч халат сшитый из беличьих хвостиков, заорал:

– Немедленно изловить этих тварей!

Щур с мышиной юркостью ухватил двух беглянок, повертел свою добычу перед самым носом Мамая, отчего тот снова подпрыгнул, и засунул мышек в мешок. Туда же последовал, отысканный Федором Шиловцем берестяной сундучок, ради которого и была затеяна вся эта комедия. Улучив момент, Щур приоткрыл крышку и обомлел… Не всегда голова твердо держится на плечах…

Изловленных мышей пересчитали и Мамай велел комедиантам исчезнуть. Но главарь шлемников, руководитель аттракциона, нахально протянул Мамаю руку:

– Бахшиш полагается, уважаемый беклярибек. Достойное вознаграждение за полученное удовольствие.

Развязал поясной платок беклярибек, а там пусто! Нет ни одной таньги! Стоит моргнуть глазом и принесут ему все, что хочет… хоть чашу Джамшида, на дне которой видно все происходящее на земле… хоть хурджин микробов, о которых поведал всему миру ученый врачеватель Абу-Али ибн Сино, хоть собольи пеленки, принесенные в день рождения Чингизхану. Удивительно, казна есть, а денег на карманные расходы – нет! И тогда Мамай бросил Федору Шиловцу свой бесценный халат из рыжих беличьих хвостиков плюс чувяки без каблуков, то есть, пожаловал “сарану” – одежду с головы до ног, поистинне ханский подарок…

* * *

Возвращались скоморохи-шлемники с высоким чувством выполненного долга. Мелькали в обратном порядке задонские чукуры, донские, кучугуры, бучугары, россоши… На третьем распадке Федор Шиловец попридержал коня, оглядел всех:

– Что-то нас, братцы, поменее стало. На выезде из гнездища мамаева все были на месте, а сейчас одного не хватает! Восьмой лишний есть, так кого же нет?

Пересмотрелись. Пересчитались. Батюшки, Михайло Потапыч в отсутствии! Лошадь его есть, а наездника нет! Не вынес Потапыч бешеной скачки, свалился от медвежьей болезни. Вот оно – непредвиденное обстоятельство, предвиденное Федором Шиловцем!

День ушел на то, чтобы отыскать потерю, известно, ведь, что свои своего не бросают! Михайло Потапыч так обрадовался, что снова пустил струю…

В полном составе миновали лесорубов. Как сидели у просеки, так и сидят. Топоры точат: вжик-вжик… Войну поджидают? Вскоре она по этой дороге во весь рост пойдет!

На отгонном пастбище пастух с подпаском. Похлестывают кнутами: гнать коров в чащобное место или повременить, авось, пронесет, в чащобе-то другой враг водится: волк-пакостник, рысь-паскудница, змея подколодная…

Смолокуры встретились. Сидят, самокрутки крутят, цедят меж зубов махру моршанскую. Или тогда махры еще не было? Но Моршанск был! Или в те времена люди еще не баловались табакокурением? Увы… Однажды московские археологи копнули поглубже котлован возле Большого театра и обнаружили глиняные курительные трубки в людском поселении задолго до возведения Москвы-матушки. Отсюда и вывод соответственный…

К вечеру лубяной сундучок вернулся к хозяину. К рязанскому князю Олегу Ивановичу. Глянул он испытующе на Федора Шиловца, спросил со всей строгостью:

– Открывал? Заглядывал? – содержимое-то международной важности.

– Как можно, Ольг Иваныч, да ни в жизнь!

– Молодцы, за четыре денька управились, – и по чарке каждому шлемнику медовухи поднес, дескать, с устатку, да еще кое-что в тряпочной упаковочке.

* * *

Бесконечно долго глядел князь рязанский на доставленный сундучок. Помятый слегка, с блестящими железными уголками. Он знал, что находится внутри и, все же, открыл крышку… “О, господи, – прошептал, крестясь, – прости ты меня, грешного…”

* * *

Через день и Щур, восьмой лишний, загнав двух лошадей, предстал перед глазами князя московского. Но привезенная весть стоила спешки. Когда весть достигла ушей Дмитрия Ивановича, он перекрестился и понял, что полностью может рассчитывать на князя рязанского.

* * *

Личный шаман Мамая результатом тоже остался доволен. Мамай просил убрать боль душевную – он и убрал. Легче легкого. Особенно в час волка года собаки сорокалетнего цикла огнедышащего дракона, когда полная луна ходит в подпитии и особым образом влияет на человека. Тогда человек становится податливым на обстоятельства, совершая поступки сообразно своей личности. Баш на баш! Голову на голову!

* * *

И ночной караул, и сменный видели, как вошел в юрту Мамая посол от князя рязанского. С берестяным сундучком. Но никто не видел, чтобы посол Епифан Кореев вышел…

* * *

Отрубленная голова, как вещественное доказательство, не столь редкое явление в среде человеческой.

Персидский царь Кир, одержав блестящие победы в Египте, Вавилоне, Ассирии, в 530 г. до и. э. проиграл сражение. И кому? Женщине. Пленив Кира, царица кочующих скифов Тамарис, отрубила ему голову и возила ее в мешке, демонстрируя всем в качестве мести за сына, погибшего в Лидии.

“Абу-Али был у нас, но давно ушел…”– так дипломатично ответил правитель города Нисы в Хорезме на требование могущественного султана Махмуда Газневи “немедля прислать ему голову Ибн-Сина” (980-1037), известного в Европе как Авиценна – врача, философа, поэта, приговоренного султаном к смертной казни.

В сентябре 1300 года произошла битва между Ногаем – ханом. Мангытской Орды и Тохтой – ханом Золотой Орды, хотя до этого они были союзниками. Во время сражения Ногай был убит русским воином из отряда хана Тохты. Расчитывая на вознаграждение за столь ценный трофей, воин принес доказательство – голову Ногая. Но Тохта заявил, что “у простолюдина нет права убивать хана” и отрубил ему голову.

В доказательство, что голова именно того, кто был не нужен, Амину Хафизулле – главе Афганистана, 27 декабря 1979 года отрезали голову и доставили в Москву.

Эпизод 9

Ход конем князя рязанского

1380 год

Сколько сил у противника? Таким вопросом озадачивал себя любой правитель в преддверии военных действий. Сведения добывались разнообразными способами… Олег, князь рязанский, предпочел свой. Собрав от доносителей известия о количестве у Мамая конских табунов, пересчитал их на поголовье, умножил результат на два, отминусовал жеребых, упряжных, ездовых, провиантских, резервных и на прокорм воинов. Получилось предполагаемое число – двадцать тысяч, плюс-минус тысяча. В чем главная сила мамаева? В коннице. И появилась мысль, а не ослабить ли эту силу по мере возможности? Следом – вторая мысль, за ней – третья первую обгоняет. Кружат стрижами стремительными… Одну из них Олег Рязанский за хвост поймал и за добавочной информацией отправился на заливные песенные луга с табунами былинных коней семи мастей: пегой, чалой, гнедой, вороной, сивой, соловой и жарко-рыжей с глазами светлыми.

Отдельно паслись кони с изъянами. Те, которые против солнца бежать не могут – слепнут. Те, что ненадежны на мерзлой земле – скользят и падают, и тупые, и беспричинно лягающиеся, и неопределенной масти: серо-буро-малиновые.

Отдельно – кони подарочные. С природной иноходью, лебединой шеей, гривой до земли, хвостом по ветру. Не бег у них, а полет! Но толку? Прогарцуют два десятка парадных верст и откинут копыта на длинной дистанции.

Отдельно – табун угнанных лошадей. Заарканил угонщик хозяина табуна – короткогривого жеребца с серебряными копытами, погнал с пастбища, а за ним весь табун! Но вскоре понял жеребец, что не туда скачет, скинул наземь угонщика, приволок назад мертвым, задушенным собственным арканом. Опознали угонщика, им оказался Мансур, второй сын Мамая! Захотел тот удаль проявить, а судьба распорядилась иначе. Его голову в берестяном коробе отвез Мамаю посол князя рязанского две недели тому назад…

На отшибе, в приволье гулял табун полудиких коней – тарпанов. Неприглядных на вид: большая голова, короткие ноги, грязно-серые с темной полосой на спине. Но крепкими широкими копытами для доставания корма из-под снежного наста.

Княжий взгляд упал на одного двугодовалого, что ходил кругами вокруг собрата хромоногого. То головой коснется, то боком заденет, жалеет его, подбадривает: чего отстал? Или устал? Хромоногий в ответ: надо бы позвать колдуна егорьевского, главного врачевателя лошадей, мигом вылечит! На что услышал риторическое: куда, спрашивается, смотрел охранитель княжьего табуна, почему допустил, что у строевого коня нога оказалась подвернута?

Тут и табунщик подскочил. Есеня. На коньке-горбунке с хвостом, для красоты, узлом завязанным. Придержал Есеня стремя Олегу Ивановичу, узду принял, колено подставил – честь по чести. Удивился, ради чего князь к нему на выгон пожаловал? Предложил уважительно:

– Ольг Иваныч, может песню желаешь послушать, как синица склевала кольцо у девицы?

– В другой раз, – пообещал Олег Иванович, – а сейчас расскажи, что более всего не любят лошади?

Есеня в миг оседлал своего любимого конька. Солового. Соловьем запел:

– Настоящие боевые кони терпеть не могут долгого стояния на одном месте, от этого у них щиколотки пухнут. Нестроевые кони, которым отроду положено в хомуте ходить, никого не любят, кроме хозяина. Пугливых лошадей не любит ни дворовой, ни гуменник, всякие пакости им устраивает. Сивому коню рыжебородый хозяин не ко двору. Что еще? Любой конь страдает от перегрева, Простужается. Течь из ноздрей изнуряет до смерти. Лошади белой масти слепнут от поедания зверобойной травы, а гнедые более других страдают от стоячей воды, стоячая вода в животе киснет. Живую траву любят все лошади, а стеклянную, подмороженную, не едят даже голодные… Еще что? Бздюшки вонючие в нежные ноздри коней впрыгивают, лишая лошадь чутья, отчего она с ума сходит. С рассветом вонючки прячутся и никто не знает, как они выглядят…

– Дальше! – торопил Есеню Олег Иванович, – время, как и боевой конь, не любит долго стоять на одном месте.

– Где конь – там и куча слепней, стоит лишь одному из них появиться, либо слепню, либо коню. Любой конь отбросит копыта от тихого голоса строкача – волка летающего, самого страшного бича лошадиного!

К вечеру, Олег Иванович полностью прошел ликбез касательно вредных и полезных кормовых трав, ползающих и летающих кровососущих… Провожая князя, Есеня поддержал ему стремя, подтянул у коня подпругу и предложил:

– Ольг Иваныч, хочешь песню новую тебе пропою, только сейчас придумал?

– Пой! – благосклонно дал согласие князь рязанский, облокотись по-былинному о выступ седла.

Есеня вдохновился разрешением и запел проникновенно, как в персидском саду пил березовый сок… Долго пел, в душу слушателя лез, гулял там безпрепятственно… Олег Иванович внимал одухотворенно, даже конь под ним перестал ногами перебирать и навострил уши. Наконец Есеня умолк, пот со лба вытер и князь искренне восхитился:

– И откуда ты песни свои берешь, до самого нутра пробирают?

– Так песни в воздухе табунами носятся, лишь успевай заарканивать!

Князь рязанский улыбнулся, припоминая, как год назад ездил Есеня в Персию за синей птицей. И туда, и обратно, везли его кормчие, завернутым с головой в паруса. Укачивало его, бедолагу, на волне каспийской. Довезли несчастного до железных ворот величественных стен Дербента и, чтобы подопечный больше не мучился, объявили: вот он город твоей мечты – Шираз персидский, земля Саади, Фирдоуси, Омара Хайяма, непревзойденного Хафиза! Твоего ровесника, кстати. Завтра, под сенью древних ширазских стен, ты услышишь его песни… Вечером, кормчие спешно отыскали в придорожной чайхане бродячих певцов-дервишей, объяснили им популярно что к чему. Те поняли. За лишнюю торбу ячменя даже упрямый дербентский осел победно запоет ослом ширазским, а по-царски разукрашенная кляча побежит иноходцем. В конечном счете, получилось почти без обмана. Сам блистательный Саади двадцать лет скитался по белу свету в плаще дервиша, слагая пронзительные газели, пока не обосновался в Ширазе, на родине сладкоголосого Фирдоуси, поражающего слушателей отточенностью словесных сочетаний. Наутро кормчие привели Есеню в крохотную рощицу на окраине Дербента и обозвали ее Кассалой – местом гуляний ширазских жителей, где настоящий народный певец, извлекая рифмы из райских Массальских кущ, спел истомленному дербентской жарой Есене настоящие стихи Хафиза, что

“ради родинки смуглой одной

одного благосклонного взгляда,

он отдаст Самарканд с Бухарой

и в придачу – богатства Багдада!”

В этот момент на белом коне появился всадник в белом тюрбане, исполнитель роли настоящего правителя Шираза – шаха Шоджи. Услыхал шах крамольную песнь, затопал ногами своего коня и закричал голосом своего прислужника, что не для того он завоевывал Самарканд с Бухарой, чтобы какой-то бродячий певец их раздаривал! И повелел нукерам отхлестать певца плетью и бросить в зиндан на съедение крысам! Народ вздымал к небу руки, моля шаха о снисхождении. Это было блестяще разыгранное представление, и Есеня всему верил! Наивный, малахольный, блаженный! Песни – песнями, но одними ими сыт не будешь. Даже соловьи клюют пищу. Когда дербентское небо усыпали яркие ширазские звезды, ретивые устроители увеселительной программы напоследок подложили Есене на ночь свинью: закутанных с ног до головы двух персидских гурий. Они укатали Есеню так, что наутро он и понять не мог, кто из них Шаганэ, а кто – Энагаш? И в голове не только птицы летали, но и кони били копытами…

Покидая пастбище, Олег Иванович и сам вошел в раж, лихо запев о птичьем трепетанье трав, где бродят песни без призренья и конь без плети седока косил глазами в удивленьи…

Для реализации замыслов князь рязанский призвал конюшенного:

– Собери под свое крыло косарей с лужков стенькиных, канищенских, шиловских, уразинских, вослябинских, у кого коса в руках поет и на замахе по две сажени отмахивает! Поедешь с ними на Мокрую и Сухую Таболу все полезные травы огулом скашивать.

– И тимофеевку – наиполезнейший злак?

– И тимофеевку, и вику с кипреем, и клевер с люцерной – лучшей пищей для лошадей.

– И овсы трогать?

– И овсы.

– Так овсы еще не в зрелости, Ольг Иваныч! – недоумевал главный специалист по заготовке трав.

– Не впрок скашивать, а в ямы, сбрасывать, чтоб трава в гниль пошла, а не в корм лошадям мамаевым. Только ту траву оставлять на корню, от коей у коней животы пучит, из-под хвоста безостановочно хлещет и от бессилия кони падают. На обратном пути перекопать истоки водоемких ключей и отверзить воду на заболоть для наилучшего вида гнилой блевотной болотной воды – изнуренный жаждою конь плохой служитель своему хозяину. Не перепутай – Мокрую Таболу сделать сухой, а Сухую Таболу – мокрой! Чтобы копыта конские пропитались насквозь водой, сделались тяжелыми, пусть кони мамаевы на Сухой Таболе по колено в грязи вязнут…

* * *

Спустя час-другой княжье поручение получил Федор Шиловец, предводитель отряда рязанских шлемников:

– За три дня надобно вывести из строя два… нет, три табуна мамаевых лошадей!

– Где? – спросил Шиловец.

– На пастбищах!

– Как?

– Ишь, раскаркался… Я, что ли за тебя думать должен куда правой ногой ступить, куда левой? У тебя что мозги высохли или голова набекрень поставлена?

– Ольг Иваныч, ты не сердись, а поставь мне задачу конкретную. Четко, ясно, доходчиво. В лепешку разобьюсь, наизнанку вывернусь – выполню! А то – пойди туда, не зная куда… – прикинулся дурачком Федор Шиловец. Глаза наивно выпучил. Брови выстроил треугольником, почти равнобедренным. Нос вкривь, ухо вывернуто – доблестные мужские шрамы. А раздеть? Из живота мяса порядочно вырвано, на бедре – след от раны сквозной: с лицевой стороны копье вошло, с обратной – вышло. Но жив! Ибо естество цело.

Князь рязанский кулаки сжал, зубы стиснул – вконец Шиловец распоясался, покажи палец – всю руку откусит, – и хлесть плетью семикрут-ной в тройном оплетье да вдвое сложенной о порог так, что Шиловец, аж, подпрыгнул! Гаркнул:

– Слушай и не переспрашивай! У любой лошади есть три ужаса на земле: гад ползучий, хорь прыгучий, гнусь летающая! Понял?

– Понял! Для меня, Федора Шил овца, любое полевое дело – плевое, если цель конкретно поставлена! Исполню с избытком, в обиде не останешься!

– Ты еще здесь? – скова гаркнул Олег Иванович и полушепотом, доверительно, – прямиком не езжай, осторожничай…

– Напрямик только глупая ворона летает! – оставил за собой последнее слово Федор Шиловец…

– Ну, что за народ, – вздохнул Олег Иванович, – объясни, растолкуй, в рот положи… – и уехал, не ведая, что народу в радость подольше пообщаться со своим князем запросто. Чтобы потом рассказывать, как ручкался с ним хозяин земли рязанской. Так что, держи князь ухо востро и голову гордо…

* * *

Вечером, но засветло, подъехал князь рязанский к месту емелиного обитания. Среди мещерского заболотья еле-еле отыскал избушку на курьих ножках, держащуюся на плаву за счет уравновешивания низких и высоких температур земли, воздуха и воды. По объяснению емелиному.

Ко входу-выходу вела лестница в одно бревно неохватное со ступенями-вырубками. Просто до гениальности, на то и голова к телу придаде-на. Олег Иванович кулаками стучал в дверь, ногами бил, а емелино жилье лишь слегка покачивало в зыбуне, как дитя в зыбке, на слое торфяной земли толщиной с шесть домов, поставленных друг на друга. Князь рязанский почти не злился, зная емелины причуды чуть не с пеленок. Чего обижаться на братца люлечного?

Вместе в одной колыбели качались, от одной козы молоко пили и оба выросли закоренелыми упрямцами. Только Ольг Иваныч был княжьего вырода, а Емеля – от приблудного лица, удалого молодца…

Наконец, Олег Рязанский вспомнил слово заветное. Из трех букв с прицепом. Произнес выразительно, дверь сама собой отворилась и появился Емеля. Слегка заспанный. С печи слез. Время, хоть не позднее, но не в бремя хозяину: поспит-поест-поработает, назавтра за то же самое возьмется. Так и течет жизнь размеренно. Не как раньше. Отбегался, отплавался по краям дальним. Волгу-матушку три раза туда-сюда измеривал. С разными результатами. Кормчие посмеивались, дескать, не тем берегом измеритель шел, не той мерной саженью пользовался, не с тем водяным дружбу завел…

Выслушал Емеля мысль княжью о лошадях мамаевых. Одобрил:

– Идею в жизнь воплотить можно, ибо ничего нет в жизни невозможного. А каким способом – надо подумать.

– Сколько времени, час, два? До ночи?

– Ольг Иваныч, три дня, не менее. Один день – думать, второй день – делать, третий – испытывать.

– Так долго? Да я на второй день взопрею и загнусь от безделья!

– Лучше гнуться, чем переломиться… Я тебе черновые заготовки поручу ладить.

– В таком случае, давай думать вместе, полтора дня сэкономим…

Пока думали, Олег Иванович попутно разглядывал внутреннее убранство емелиного убежища. На стене – часы песочные, вертикальные, из двух воловьих пузырей желчных. На полу – часы водяные, вращательные, двухколесные, с двумя железными емкостями. Над дверью – с боем убойным кукушечьим почище медвежьего рычания. На печной заглушке – тепловые. И солнечные с лунным календарем, в круглом проеме крыши, куда свет проникая, ударяется о полированный медный круг, отражается и, концентрируясь, указует лучом на цифры вокруг дыры в крыше. Удивился тому, что все часы разное время показывают. По объяснению емелиному – для сравнения, время-то не стоит на месте, а движется. С разной скоростью… Время шло, слюдяное оконце померкло, ночь настала. Чтобы лучше думалось, Емеля водрузил на стол осветитель. Корчагу глиняную. Грудастую. Бокастую. С носиком, глазками и прочими излишествами. Сколько поймает света глиняная баба за световой день, столько в темноте и отдаст. После перевертывания на спину.

– Тише, тише… – пропели часы говорящие. Это проник в невидимую щель комар. Запел песнь торжествующе. Следом проник еще один. Запели в два голоса. В унисон с третьим… Писк комара раздражающе действует на человека, а когда комаров много… Олег Иванович хлещет по ним плетью и мимо! А Емеля-умелец поймал комарика за крыло, обрадовался, воскликнул восторженно:

– Ежели этого бойкого комарика взять за образец, поместить в емкость совместно с другим образцом-собратом, сообразить звукоотражатель, поставить усилитель, упаковать в оболочку и после полудня, когда начинается комариный жор, бросить в середину конского табуна…

– И что будет?

– Концы в воду и пузыри наверх!

Оказывается, идеи роятся в воздухе, остается лишь изловить их!

– Кого дать в подмогу? – обрадованно потер руки компаньон по думам.

– Не беспокойся, Ольг Иваныч, один управлюсь. Любой лишний – лишний…

Вдоль двух правых притоков Дона сосредоточил Мамай почти все табуны конские. Ежедневно объезжал их, считал, пересчитывал, проверял на боеготовность. Поступая в соответствии с одним из наставлений Чингизхана: каждый начальник либо десятка воинов, либо тысячи, обязан держать их всегда наготове, чтобы выступить в бой или поход в любое время: днем, ночью, в жару, в снег, в ливень…

После очередной проверки в ноги Мамаю бросился самый старший табунщик:

– Изрежь меня на куски и брось шакалам! Не досмотрел я, прозевал я – безмозглый навозный ошметок, два табуна тарпанов! После водопоя кони словно взбесились, проломили загородь и с крутого берега на всем скаку бросились в Дон, ломая ноги и ребра!

– Яман! Плохо! Очень плохо! Отвратно! Омерзительно! Куда смотрел бдительный караул?

– Всемилостивый, разве можно остановить ветер? Караул не успел даже раскрутить арканы!

– Без весомой причины кони в Дон не бросаются. Что могло напугать их? Волки?

– Тарпаны – кони почти дикие, они волков не боятся, они волков затаптывают ногами! По моим размышлениям, это проделки урусского лешего! Или двух леших!

– Урусские лешие хозяйничают в лесу, а ближайший лес далеко, очень далеко, на три лошадиных перехода! Думай, табунщик, думай, прикидывай, вспоминай, что могло до такой степени испугать лошадей, что они предпочли броситься в воду?

– Вспомнил! Любой конь боится укуса слепня в холку! Однако, караул обыскал всю округу и не нашел ни овода, ни слепня, ни шершня, ни паута, ни строкача – тигра среди всех кровососущих!

– Посторонние лица были замечены на пастбище?

– Ни одного! Лишь караул и я.

– Якши! Хорошо! Очень хорошо! Превосходно! Замечательно! Что-нибудь необычное караул заметил?

– Заметил, о всемилостивый! Маленькую железную коробочку. В ладони уместится. В подобных коробочках молодые ханши хранят сурьму для подведения глаз и бровей.

– Покажи!

Коробочка оказалась круглой, плоской, с эмалевым покрытием и затейливым тиснением на крышке. Изящная штучная работа.

– Открой! – приказал беклярибек. Ноздри его расширились, и с шумом втянули воздух. В похожих коробочках бродячие дервиши хранили порошок, дающий сладостные ощущения…

Старший табунщик корявым пальцем ковырнул край крышки, она столкнулась и оттуда, изнутри, неистово жужжа, вылетел рой, нет, два роя паутов, оводов, шершней и среди них строкачи – тигры летающие! И Мамай, и табунщик, махая руками, обернулись на конский топот и неистовое ржание! Что это? Пять десятков оседланных лошадей из дежурного конвоя беклярибека галопом мчались в сторону Дона! Через мгновение они бросились с крутого высокого берега в воду и утонули!

Мамай нагнулся купавшей коробочке… Странно, из нее продолжало неистово жужжать, но ни одна летающая гнусь оттуда не вылетела!

* * *

Назавтра, другой табунщик приполз к Мамаю на коленях:

– О, горе мне, горе, рваному вонючему бурдюку, набитому ослиным пометом! Убей, но выслушай! Ослеп твой любимый жеребец Айгыр молочной масти и с жемчужными глазами! Всякий знает, что жеребец есть хан своего табуна. Куда скачет он, туда скачет и табун. Следом, без рассуждений. В слепом заблуждении Айгыр поскакал туда, куда смотрели невидяще его жемчужные глаза, достиг обрыва, сорвался, разбился насмерть и вместе с ним табун быстроногих кобылиц! О, горе мне, горе – блевотной отрыжке зловонной гиены…

– Отчего ослеп жеребец, если я велел его беречь пуще своих глаз? Равных ему не сыскать от вод Байкала до Волги!

– О, почтеннейший, Айгыр наелся зверобойной травы, от которой безвозвратно слепнут лошади белой масти.

– Врешь! Ради него я приказал вырвать с корнями весь зверобой с ближних пастбищ!

– О, почтеннейший, я поискал хорошенько и обнаружил…

– Что?

– Торбу с остатками зверобойной травы! Без корней!..

На третий день в ноги Мамаю пал третий табунщик:

– Я – прах у твоих ног! Если оставишь мне жизнь, до самой смерти буду лизать тебе ноги вместо собаки!

– Говори!

– В двух табунах охромела каждая третья лошадь!

– И никого из посторонних на пастбище, разумеется, не было?

– Почему не было? Было. Проходило мимо лицо урусское с хромоногой лошадью в поводу, ну, мы и разговорились…

– И о чем же ты, потомок великого мангытского племени, вел разговор с потомком хромоногого урус-князя Ярослава?

– Сначала о переломной поре меж лета и осени, потом о переломном часе между днем и ночью. Если в этот межевой час звезды сверкают ярко, значит, к хорошей погоде, если тусклые – к плохой; звезды мигающе – к ветру западному, мерцающе – к восточному, пылающие звезды – к радости, падающие – к беде, если не успеть загадать сокровенное желание. Урусский человек не успел, огорчился и решил: чем с плачем жить – лучше умереть с песней! И запел… Долго пел. Громко. На всю степь!

– И о чем пел?

– О молодецком коне урусского богатыря-удальца Ильи Муромца, в росе купаного, зарей обсушеного, что бежал-летел то ясным соколом, то зверем лютым, то змеем огненнокрылым… А потом спел и я. Проникновенно. Громко. Чтоб вся степь слышала!

– О чем?

– О необыкновенном коне Чингизхана. На нем повелитель вселенной отправил к подводным духам Байкала великого шамана Кокачу узнать о тайнах жизни и о бессмертии… После чего урус спел о коне другого урус-батыра Добрыни. Конь его, якобы, за один скок любые реки перемахивал, хоть Дон, хоть Днепр, хоть Волгу… А я в ответ спел еще громче, еще проникновенней о крылатых конях драконовой породы, у которых вместо пота выступала кровь! За одного из них, обитающих в небесных горах Тяныианя, китайский царь предлагал Чингизхану коня, сделанного из чистого золота. В натуральную величину. Механического. Ушами прядет, глазами смотрит, хвостом вертит… Взамен урус спел о златогривом коне Микулы Селяниновича: из-под его копыт летят стрелы семихвостые, семикрылые. Затрепещет конь гривою – листья с деревьев сыпятся, махнет хвостом – лес валится, а как дохнет пламенем из ноздрей… Тогда я во весь голос спел о Байчубаре, чубаром коне батыра Алпамыша! От скока его скакуна – в горах гром гремит, камни сыпятся из-под копыт, ибо, как сказал Чингизхан – настоящий боевой конь лишь тот, что хорошо идет и откормленным, и в полтеле, и натощак, и хромоногим!

– А урус не спел, отчего охромела его лошадь?

– Спел. Будто бы расплодился сверх меры некий зверек, на мыша очень похожий, но с хвостом необычайно чувствительным. Если конь нечаянно заденет его нежный хвост, зверек свирепеет и кусает коня в лодыжку зубами острее хорасанской сабли!

– Запомни, недоношенный потомок мангытского племени, хорь кусает коня не в ногу, а в ухо! И не на пастбище, а в конюшне!

Настоящий боевой конь никогда не позволит укусить себя ни в ногу, ни в ухо! Где этот всезнающий громкопоющий урус? Немедленно приволоки его ко мне на аркане!

– Убей меня, но я не в силах выполнить твое приказание! Как с постороннего лица, обнаруженного на пастбище, я содрал с него шкуру! По инструкции…

Стемнело. Мамай поднял глаза к небу. Одна звезда упала с неба, за ней – вторая, третья… Догадался, что это знаменитый монгольский стрелок Мерген метко сбивает из лука с небес избыточные светила. А, может, звезды падают к беде, по словам излишне болтливого уруса, и пора загадать желание?..

* * *

Яснее ясного, что охромели мамаевы лошади не от покусов мифического зверька, а в результате целенаправленных действий шиловских шлемников. Вспомнил кто-то, как однажды люди божии, калики перехожие, сказ сказывали, будто не весенняя распутица остановила продвижение войска монгольского хана Батыя, всего в двух переходах от стен Пскова и Новгорода, а перекрестье дорог среди леса дремучего без конца и окраины. Куда идти войску, в какую сторону двигаться?

Проблуждав в дебрях два дня, остановил Батый свое войско. Послал разведку. Тут-то и нагрянул на батыев стан селигерский народный мститель дед Игнач. Вывернул тулуп наизнанку, вымазался конским навозом, заржал жеребцом и ночкой темною да безлунною без сна и роздыха крест-накрест резал сухожилия на мохнатых щиколотках монгольских коней. Что утром оставалось делать Батыю? Повернуть войско назад…

Поразмыслив, шиловские шлемники решили повторить прием селигерского мстителя. Отвести глаза мамаевым караульщикам вызвался Шабарша, младший из братьев уразинских, балабол, пустобрех, проныра. И ростом не вышел, коротконог и с головой приплюснутой. Такие недомерки не силой, а горлом берут, коль горло ширше кулака.

Оправдал свое прозвище Шабарша, сумел уболтать-перекричать – перепеть мамаева табунщика, дал возможность тихо-спокойно поработать товарищам. Знал свою судьбу наперед – что суждено по выбору, тому и быть и с радостью пошел ей навстречу ради долга воинского, ради духа братского…

Под нарядной рябиной с резными листьями, отыскали литовские шлемники весельчака и балагура Шабаршу уразинского с глазами навек закрытыми. Подняли с земли, невесомого, словно лист рябиновый, повезли к дому родимому – свои своего не бросают…

Эпизод 10

Родственнички. Дальние и ближние. Лицом к лицу

“Слыша о приготовлениях неприятельской армии, полководец должен чаще туда посылать разведчиков из числа честных и верных людей, также позволять и купцам ходить в неприятельскую землю.”

Извлечение из византийского законодательного свода 8-го века.

1380 год, Август

Жарко. Безветренно. Медом пахнет. В липкой паутине залетная муха зря крыльями машет. А бежалого к ней паука схватил не лету хохлатый удод. Но не успел полакомиться, став сам легкой добычей змеюки подколодной.

Как предугадать правителю действия нападателя? Понадеяться на шестое чувство, поверить донесению проверенного посыльного, глазам очевидца, словам провидца или прорицателя?

О набегах гуннов, скифов, кипчаков-половцев, печенегов-огузов, алан, булгар, хазар, авар, татар… народ узнавал не только по гаданиям на курьих потрохах и бараньих лопатках. Днепровская Русь – по волчьему вою предводителя. Заволжская Чудь – по вою ветра. Костромская Мерь – по мокрети соли галичской. Егоньская Весь – по ряби от плавников рыбьих. Новгородская Водь, бродная, бродячая, ильменская – по взбаламучиванию окрестных рек: Меты, Вишеры, Шелони… Косопузая Рязань – по стуку копыт конских. Прижмет уши к земле и слушает, слушает… А муромский люд из мещерских лесов, откуда вышел и пошел гулять по русийским украинам Илья Муромец, уличал вражичей по торговым и боевым гирям-разновесам с державной петелькой.

В разведчиках-лазутчиках бывали и царственные особы. Князь галицкий Даниил Романыч из числа воителей, не знавших горечи поражений, накануне штурма польского города Калиш в 1229 году, не погнушался переодеться в одежду простолюдина, проник под покровом ночи в город и до рассвета слушал бесхитростные речи осажденных. Назавтра, сделав соответствующие выводы, отменил штурм и заставил противника подписать выгодный для себя мир.

Распространение заведомо ложных сведений – один из приемов введения противника в заблуждение, что и побудило князя рязанского приступить к осуществлению своего очередного замысла: донести до ушей Ягайло, князя литовского, извращенные факты, касаемые подготовки Мамая к военным действиям.

С Ольгердом, прежним литовским князем, отцом нынешнего, Олег Рязанский не раз сталкивался. Повадки его преотлично знал и характер с привычками. Рассказать – не поверят, что Ольгерд, муж силы изрядной и сверх меры воинственный, ни меду, ни других хмельных напитков не употреблял, даже квасу кислого. Зато был скор на действия, обид и оскорблений никому не прощал, чуть что не так, за меч хватался. На Москву трижды бросался. До самой смерти бился за расширение литовских владений. В чем и преуспел. Где силой, где династийными браками. А Ягайло – пока лошадка темная, в стойле долго стоялая, не научилась еще зубы показывать.

По доносительству, осторожный Ягайло почти две недели стоит без дела на обеих берегах уремной и упыристой Уны-реки в ожидании подхода с юга войск мамаевых для воссоединения с ними на правах временного союзничества. Кого внедрить в ягайловы ряды? Шиловские шлемники еще не возвернулись, а время не ждет. На глаза попался ухаристый Бахарь. Именно он первым привез со стороны Урюпинской заставы весть о подкочевке Мамая к рязанским пределам и в тот же час Олег Рязанский отправил гонца к московскому князю с уведомлением: "… идет Мамай со всей своей силою на меня и на тебя тоже, и пусть это тебе ведомо будет”. Так-то…

Вечером, в яблочно-ягодном саду, гордости старшего садовника, подальше от любопытных глаз и ушей, князь рязанский давал указания Бахарю:

– Едешь ты, едешь и как доскачешь до устья реки Упы…

– До какой реки? – невежливо перебил Бахарь. Вообще-то он понятливым был, хоть и урюпинский, мысль хватал на лету как медведь пчелу, а сейчас недоумком оказался…

– До устья реки Упы, – терпеливо повторил Олег Рязанский, – там, где Упа в Оку впадает.

– Ольг Иваныч, ну, что ты талдычишь “до реки, до реки”, а до какой реки в конкретности?

Князь рязанский слегка занервничал. Разравнял сапогом землю, рукоятью плети провел слегка извилистую линию, куда от чрезмерного полива тотчас просочилась вода, а присев на корточки, подрисовал несколько черточек покороче с короткими пояснениями:

– Длинная линия – это главная река Ока, понятно? Отвечай, да или нет?

– Понятно.

– Вот здесь в Оку впадает правым притоком Лопасня, а за ней – река Протва. По ее берегам голядское племя голяком жило. Да ты не криви рот, ее, голяди, давным-давно уже и в живых нет, а если кто и остался – то в одежде, понял?

– Чего ж не понять, ежели я сам из той голяди. Одетый.

– Ну, и дела! – изумился Олег Рязанский, – да ты, оказывается, больше меня знаешь!

– Верь, не верь, Ольг Иваныч, а племя наше живучее. На нас, голядских, еще в 1058 году князь киевский Изяслав Ярославич, сын Ярослава Мудрого, ходил с побиением, а я взял и выжил! Через сотню лет, в 1147 году, на голядь напал князь северский Святослав Ольгович. Будучи в союзе с Юрием Долгоруким, “по дружбе” с ним и обрушился на люд голядский, пограбил, пожег, а доброхотов взял в свою дружину – лишние глаза и руки не помешают. С некоторыми из них и явился в Москву, в гости к Юрию Долгорукому на уху стерляжью. Так что я, голядский, вторично в живых остался… Прошло еще сто лет и в 1248 году на голядь набросился Михаил Хоробрит, брат Александра Невского. Храбрецом слыл. Но не повезло ему на этот раз – погиб в схватке с голядью. А я, как всегда, выжил!

– Раз ты живучий такой, иди на риск, при напролом, меняй загнанных лошадей, скачи так, чтобы сто верст за пятьдесят показались. Обгонишь время и через три часа увидишь устье реки Упы, понял?

– Понял. За два с половиной часа управлюсь! Но как, все-таки, эта “упа” называется?

У Олега Ивановича от ярости глаза на лоб чуть не вылезли. Но взял себя в руки. Остыл, отряхнулся, лоб вытер. Понизил голос до ангельского шепота:

– Последний раз объясняю: как уткнешься носом в реку, пятой по счету от начала пути, остановись возле разлапистой ветлы и спрячь коня, понял?

– Как не понять, ежели человеческим языком сказано!

– Далее пешим пойдешь мимо брода Свиридова. С перекатами. К другому броду. Татарскому. С перескоками. Спуск туда кувырком идет, я вразумительно объясняю? Да или нет?

– Да.

– Как услышишь крик яростный, похожий на рев коровы, спасающейся от слепней бегством – не пугайся! Это кричит в прибрежных зарослях выпь, водяной бык, букало – голенастое птичье существо с зеленым клювом и зелеными ногами. Либо водяной кричит выпью, перекликаясь с лешим. Твое дело ходить берегом туда-сюда меж двух бродов и ловить рыбу. Много не наловишь, зато не устанешь. Главное – чесать языком с проходящим людом, вставляя невзначай слушок о приостановке продвижения мамаевых войск дней на пять-шесть-семь в связи с замедленным ходом наемной пехоты, которую невозможно посадить на лошадей из-за неумения пехоты ими пользоваться. И для поддержания у войска боевого духа Мамай приказал устроить верблюжьи бега с охотой на многотысячные стада сайгаков. А вокруг своей юрты усадил именитых певцов-хафизов, чтобы они день и ночь пели о подвигах любимых героев, которые после трудных боев и приключений всегда возвращаются в свою родную степь, покрытую росой и красными тюльпанами… Я понятливо излагаю, повтори!

Бахарь повторил слово в слово, память у него отменная, раз помнит даже то, что двести лет тому назад было, и добавил:

– Завтра же поеду!

– Не завтра, а сегодня, – поправил Олег Иванович, – повтори!

Бахарь повторил, но не удержался и спросил:

– А как, все-таки, называется твоя упа?

Князь рязанский позеленел как та выпь, которая притворяется лешим:

– У тебя что, под носом взошло, а в голове еще не посеяно?

Напрасно князь злился. Бахарь, хоть и урюпинский, но по матушке с той стороны, где на языке литовско-протвинской голяди “упа” не имя реки, а просто “река”. Так-то…

Полночь. Темь, мрак без света лунного, мерцания звездного. Деревья недвижимы. Река тихая без ряби и всплеска рыбьего. На берегу, под потной лошадиной попоною, коротает ночь литовский князь Иогайла, предпочитающий называть себя на польский манер – Ягелло, хотя сам был наполовину русским. Его отец, Ольгерд, коренной литвин из земли жемайтской, а мать – дочь тверского князя от корня ярославого дерева.

Родственные переплетения косвенно, но влияют на принятие серьезных решений и мысли Ягелло бежали словно псы гончие… Князь рязанский, с кем он сейчас? С Москвой, Ордой или Литвой, если в женах у него дочь Ольгерда? Кто друг, а кто враг, если под стягом князя московского двое сыновей Ольгердовых?

Ночь на переломе, а Йогайла-Ягелло сон не берет, мысль блудная гадючьим ужом извивается, тревожат сознание, как не прогадать в союзе с кем попало на стезе сложных межкняжеских отношений? Еще немного и полсвета окажется в твердой руке Литвы. Начало положил Миндовг-Миндаугас, объединитель земель литовских. Его дело продолжил Гедимин-Гедиминас, что подмял под себя Черную Русь с городами белорусскими – Минском, Пинском, Друцком, Несвижем… Затем Ольгерд прихватил землю Подольскую, Волынскую, Киевскую… Теперь настала его, Ягелло, очередь; не за горами Польша, Чехия, Венгрия… Размечтался…

Пройдет сколько-то времени и ход истории потечет в обратном направлении, пока Литва не сузится до своих изначальных пределов Жемайтии, Кистувы, Каршувы, Делтувы, Курнавы, Каунаса, Тракайи… Прикидывая, кто с кем и против кого, Ягелло почувствовал, как обостряются в нем все чувства: нюх, слух, щупь, похоть, как появился четырехлапый – страж лесов литовских от всяческой пакости, замер неподвижно в виде пятна туманного, но Ягелло его сразу учуял, пусть и не успел до конца перестроиться, принял посыл:

– Чужак по низовью реки бродит. Подозрительно. Что ищет меж двух бродов? Судя по действиям – ловит рыбу. Поймает – и назад в реку бросает. Судя по объяснениям – ловится одна мелочь, а его расчет изловить рыбу знатную, либо сома усатого, налима да линя, либо щуку прищучить, на крайний случай, золотую рыбку поймать. А в нашей реке ничего крупнее мелкой плотвички не плавает. Вдвойне подозрительно! Ни коня у него, ни мешка заплечного, глаза голодные и икает.

– Откуда чужак?

– Суди сам… Три запаха принес с собой. Один, с полынной степи чернобыльной, в ногах у него запутался, чуешь?

– Чую.

– Так порвем его?

– Без зримой причины? Подумать надо, человек, все же…

– Надо не думать, а делать. Сразу и быстро! Твоя замедленная реакция приемлема лишь с точки зрения человеческого мышления…

Ягелло и сам чувствовал насколько ему далеко до действий полоцкого князя Всеслава Брячиславича, того самого, о котором кое-что сказано в “Слове о полку Игореве”. Осуществив свою заветную мечту “коснуться копьем золотого стола киевского”, тот с радости завыл волком и удивил киевлян необычайно быстрым перемещением себя из стольного града Киева в Тьмутаракань – самую отдаленную точку Руси Киевской, оборачиваясь в пути то конем, то рысью, то волком. Нелюдью! Он, Ягелло, тоже не от мира сего… Люди утомляют обманами, пустословием, похвальбой, мщением, распутством, завистью… А одному везде хорошо – на мызе, на реке, в лесу, где шорохи-запахи понятны без слов и от счастья выть хочется! Уловил сквозь прорезь сознания:

– Слышь, друг, от рук чужака тяжелым рязанским запашком тянет, аж в горле першит, чуешь?

– Чую.

– Рвать будем?

– Пока воздержимся…

– А зря, от него, вдобавок, и рысьим духом несет. Невыносимым, раздражительным! Сил нет терпеть! Сам знаешь, рысий дух, мы – волки, на дух не переносим: шерсть – дыбом, пасть в оскале, от лютой ярости в дрожь бросает, чуешь?

– Чую! – чихнул Ягелло от терпкого запаха, – так порвем его!

– Тс-с… не спеши, от чужака прет и твоей вонью! С чего бы? Или ты с ним одного роду-племени?

Кровь у Ягелло вскипела, глаза застлало! Кто он? Отец, дед, прадед – с балтского приболотья, с дюн, с тракайских озер, с холмов жемайтских, где его пра-пра-прадед принял власть из железных когтей вильнюйского волка. А женская линия вся поголовно с Твери, с Москвы, с Волыни, с Ростова… И для него тоже приготовили невесту русскую. Из захолустного Минска. Пусть ее глаза – озера тракайские и косы дунайские ниже колен, но на княжьем креслице она сидеть толком не умеет, скользит и падает. А падать – так с коня! И если жениться – то на сладкой яблоньке, польской королевне Ядвиге. Для выгоды политической.

Человек – существо удивительное. Чуть выбьется во власть, сразу бросается в поиск родословных корней в ветвях древа великих личностей, пусть древо и выдумано. Родственничков выискивали за тридевять земель. И находили. Через витязя в тигровой шкуре и внука Юрия Долгорукого, женатого на грузинской царице Тамар, потомки князей Долгоруких вышли на родство с персидским царем Киром, вскормленным жалостливой волчицей. Царь всея Руси – Иван Грозный, важничая перед иностранцами, родословную московских государей возводил и от римского императора Октавиана Августа, обвиненного в смерти египетской Клеопатры, и от франкского короля Карла Великого, который покоряя соседей, умерт-влял всех, кто ростом был выше его меча, воткнутого в землю. Однажды, в припадке щедрости, вернул своим славянским союзникам Голштинию и Кильскую бухту с балтийской килькой в приустье Эльбы, по-славянски – Лабы, обязав Померанию называть, как прежде, – Приморьем… Один из последних литовских князей, перелистав страницы истории, отыскал свой фиговый листок в инжирной роще при дворе римского императора Нерона, начисто отрекаясь от жемайтской жмуди, тракайских озер, болотной голяди…

“Сегодняшней ночью, – сам себе приказал Ягелло, – я в упор взгляну на приблудного чужака с моим запахом и если что не так, разорву в клочья! Нынешняя ночь – самое подходящее время, взошла луна полноликая и выть на нее страсть как хочется! “ – щелкнул зубами и бросился в поиск во всю прыть вдоль ухабистых берегов реки Упы, перепрыгивая через малые ее притоки: Упку, Уперту, Упочку. Головная часть названий – слова литовские, конечная – в русском обрамлении. Чисто по-соседски…

* * *

Перед воплощением в чужое обличье, Ягелло охватывал дикий страх, вдруг, переворот в другой род не сработает и пытался уловить тот миг, когда в нем просыпался зверь. Или человек. Некоторое время в сумеречности пограничья, внимание еще удерживало одинаковость удовольствия и от волчьего рыка, и человечьего крика. Дважды попадал в железный капкан и в жестокие волчьи облавы. Но удачно выскальзывал из хищных человечьих рук, не потеряв и клока шерсти. Желая лучше развить звериное чутье, часами вдыхал тошнотворную гнилость падали или живого мяса, кровяня свои ноздри в зряшных потугах обрести волчий нюх, но тщетно.

Мир зверя отгорожен от человека не только чутьем. Все, как будто, одинаково: голова, конечности, внутренности… Почему же, в одном случае, он – тварь человеческая, а в другом – тварь звериная? Почему он пьян и от крови отведанной, и от хмеля пенного? То же небо, та же земля, но в иной плоскости…

Бежит Ягелло на запах жемайтской плоти, торопится. Ближе, еще ближе, совсем близко! Но что это? Почему запах стекает с неба? Кто с ним в кошки-мышки играет? Летучий змей или ползучий уж? Задрал морду и узрел источник запаха – человеческий силуэт на развилке дерева! Удостоверился, отпрыгнул, вернулся назад на двух конечностях. Слегка дрожащих. Запах пропал, но объект остался на месте и Ягелло проявил интерес к объекту, вопросив еще не окрепшим, дрожащим голосом:

– Эй, ты, жмудь голядская, чего сидишь птицей на ветке?

– От волков спасаюсь! Глаза волчьи видел, вой слышал – страх напал!

– Волков бояться – в лес не ходить!

– Береженого Бог бережет! Залазь и ты на дерево от греха подальше!

– Со мною не бойся, если захочу – не озверею, – усмехнулся Ягелло и полез на дерево. Для налаживания контакта с человеком пришлым. На бродягу не похож. Не из тех, кто соседского гуся так ощиплет, что гусь и голоса не подаст. Одежда на пришляке справная. Пояс, двойного переплетения. Шапка рысьим мехом оторочена – вот откуда рысью припахивало! Устроился Ягелло на суку раздвоенного дерева, продолжил расспрос:

– Почему ночью по глухим местам шляешься?

– Застрял в пути.

– А почему пешком?

– Коня моего Мамай отобрал.

– Самолично?

– Ну, не саморучно, конечно, а его прихвостни. Некие злоумышленники угнали у Мамая два табуна и мой конь оказался похожим на одного из угнанных.

– Поймали?

– Кого?

– Угонщиков?

– По слухам, это рязанские людишки сводят счеты с Мамаем, в отмщение за угнанный у них табун кобылиц с жеребятами. Болтают, будто сам мамаев сынок на тот рязанский табун польстился. И пошло-поехало, без отдачи, без придачи, баш на баш, как говорится.

– По моим сведениям, Мамай, будто бы, замирился с рязанским князем.

– О каком замирении может идти речь, если мамаевцы в отместку увели у рязанцев стадо высокоудойных коров, на что рязанские, отвечая ударом на удар, угнали из мамаевой кошары отару баранов! Мамайцы озлобились и в свою очередь выкрали из рязанского мещерского городка татарского мурзу Мустафу Касимова, год назад перешедшего на службу к Олегу Рязанскому из левобережной приволжской Орды. Рязанцы разобиделись и, улучив момент, проломили загородь, где на полдня оставались без присмотра верблюдиц верблюжьи детки, пока верблюдицы кормились верблюжьими колючками. Глупые верблюжата разбрелись кто куда и верблюдицы по сей день очумело носятся по всей степи в поисках своего верблюжонка!… – и сиделец на дереве, чтобы окончательно изъязвить событийность, добавил увесилительно, – согласно одной из заповедей Чингизхана, когда монгол не занят войной, он должен предаваться охоте! Такое мировоззрение перенял Мамай и для тренировки своих воинов устроил облавную охоту загоном в рязанском лесу на Вороньей горе, где его воины за один день перестреляли всех кабанов, медведей, лис, зайцев, косуль и лосей!

– И волков?

– Волков воины не тронули. Волк для степняка – зверь особенный. Первопредком мамаева рода был белый волк с огненными глазами… Но при чем здесь я? Князья грызутся между собой, а мне без коня страдать, горевать, мучиться? Третий день пешим к дому иду и никак не дойду: то темь, то брод, то волки рыщут… – и от жалости к самому себе пустил по щеке из глаз, напоказ, слезу горькую, обильную, горючую…

– Откуда путь держишь?

– С Урюпинска… – утер рукавом Бахарь соплю длинную…

Не всякая правда праведна. Не всякая ложь во благо. Порой бывает, что самая лучшая лжа – это чистая правда, чтобы невзначай, по оплошке, не оговориться, не проговориться…

– А дом твой где?

– На Протве-реке, где жмудь с голядью шавками и лошадьми обменивалась… – и доходчиво стал объяснять, что голядь, племя балтское, исконно обиталось при Протве-реке, а жмудь – другое племя прибалтское, издревле славилось своими жмудьскими лошадьми… И лошади, подобно людям, тоже имели свои родословные. Орловские рысаки по крови – от чужака-араба белой масти, длинным хвостом и лишними ребрами. А тот в родстве с туркменскими ахалтекинцами из Нисы – родины парфянских лошадей. Китайские драконовы кони спустились с тяныианьских гор, греческий Пегас – с Олимпа, а жмудьская лошадь выплыла из перламутровых глубин белого Балтийского моря, обогнула дюны и обосновалась на жемайтской земле неподалеку от реки Шиш-Шяшувис…

Не подвело звериное чутье Ягелло, почувствовал голос крови… Похоже, их предки из одного Миндовгова гнезда вылетели, одному и тому же громовержцу Перуну-Перкунасу молились и с Гедиминовой горы, где по ночам воет волк с клыками железными, на деревянных санях съезжали…

Человек – существо жалостливое. Убогому и нищему всегда готово кусок хлеба подать. Проникся состраданием и Ягелло, руководствуясь родительским поучением, что негоже бросать на произвол судьбы соплеменника, пусть и не знатного. И без раздумья, по наитию, решил сидельцу на дереве оказать посильную помощь. Пусть безлошадник завтра-послезавтра явится ко двору его главного конюшенного и получит коня!

– С седлом?

– С седлом, поводьями и прочей амуницией. Безвозмездно. Исключительно по зову родной крови: свои своего в беде не оставляют.

– Далече идти? – осведомился практичный Бахарь.

– От татарского брода бродом литовским, левым берегом Упы через речки Упочку, Уперту, Упку, Солову и Плаву до Одоева городка с крепостью на Соборной горе, понятно?

– Понятно, но длинно, нельзя ли покороче? Ежели слезть с дерева, где сидим, то куда двигаться – по ходу солнышка или наоборот?

– Экий ты непонятливый. На вид – сметлив, а соображение плохо работает. Поясняю: как спустишься с дерева и вперед!

– Вперед это куда? Налево или направо, если стоять лицом к реке, а спиной к дереву?

Ягелло позеленел, как та выпь что кричит в кустах не своим голосом, и закричал тоже. Пронзительно, истошно. На весь лес вековой, угрюмый, завороженный:

– Вперед – это в сторону, куда солнце заходит, понятно?

– Понятно. И по чьей милости я получу коня с седлом, поводьями и уздой?

– По моей.

– А ты кто такой?

– Я? – удивился сострадательный собеседник, – я – великий литовский князь Ягелло!

Урюпинский Бахарь удивился в два раза больше! Это надо же – сидеть на одном дереве вместе с самим Ягайло! Рассказать – никто не поверит, даже сам князь рязанский! И на всякий случай, чтобы не попасть впросак, постарался получше запомнить облик дарителя: рост, вес прикинул, ширь в плечах и животе, лик сбоку, лик спереди, где во рту приоткрытом обнаружил отсутствие одного зуба.

Верхнего. Хватательного. Откладывая в закуток памяти разгульный взгляд глаз ягайловых, увесистость носа, выпертость губ и колени острые, поразился совпадению примет князя литовского со своими собственными. Будто смотрел в свое отражение.

Пока запоминал да сравнивал, левый глаз ягайловый ему, урюпинскому, подмигивал. Почему? А безымянный палец правой руки манерно постукивал по стволу дерева…

Свою миссию Бахарь счел выполненной: собственными устами донес до ушей Ягайло всю суть союзнических отношений между рязанским князем и Мамаем. Результатом проделанной работы князь рязанский должен остаться доволен… И тут у него возникла сумасбродная мысль, может, этот тип, называющий себя князем литовским, вовсе не князь, а сумасшедший? Почему он левым глазом подмигивал? Калики перехожие недавно сказывали, будто видели в мамаевой Орде не одного Мамая, а двух! Абсолютно одинаковых. Один в юрте сидит, другой на коне разъезжает и подмигивает! Нукеры мамаевы с ног сбились, пытаясь определить, кто настоящий… И Бахарь, чтобы убедиться или разувериться в своем диком предположении, поступил чисто по-урюпински:

– С прохожим человеком на дороге всякое может случиться. Водяной встретит русалочку и в результате река выйдет из берегов, что делать?

– Перекреститься и не поворачиваться к реке лицом.

– Или из-за грозы не сумею во время добраться до места, тобой назначенного? Как быть?

– Ты что, в самом деле придурковат либо притворяешься? Твое дело передать конюшенному мое распоряжение и взамен получить жемайтскую лошадь с белой отметиной на лбу, тяжелой гривой и легким шагом, понятно?

– Понятно. А если конюшенный мне не поверит? Не за куском хлеба проситель явился, а за настоящим жемайтским конем с уздой, севром, поводьями и попоной. Мало ли попрошаек по миру шляется! Свое повеление ты выдай мне в письменном виде на предъявителя.

Высказав свое желание, Бахарь стал ждать ответной реакции… Князь рязанский на такой запрос вскипел бы, слюной брызнул, руки-ноги повыдергал, а этот и бровью не повел, ответил вполне здравомысляще:

– Сидя на дереве, где я бумагу возьму, чернила писчие, стол письменный…

– Взамен бумаги знак какой-нибудь дай для подтверждения моих притязаний на лошадь жемайтскую.

Не долго думая, Ягайло свинтил с пальца кольцо и протянул Бахарю. Если покровительствовать, то до конца.

Поистине, княжеское решение, подумал Бахарь. Человек с ума спятивший, до такого поступка вовек не додумается. Принимая кольцо, Бахарь верно определил, что кольцо из чистого золота, хотя до этого часа ничего золотого в руках сроду не держал, лишь у других видел. Казалось бы, радуйся, благодари за доверие тебе оказанное, так нет, опять Бахарь засомневался в истинной личности собеседника. Почему он с такой легкостью отдал золотое кольцо первому встречному? Для сверки с оттиском? Обычно бывает наоборот. На самозванца смахивает. Редко, но встречается людская разновидность такого рода, намекающая на свое непростое происхождение и вынужденные до поры, до времени скрывать это ввиду некоторых обстоятельств… Годом ранее ходил по рязанщине один из таких, называя себя сыном внука Ильи Муромца из села Карачарова. Рыскал для себя коня вороной масти с налобным украсом и чтоб грива непременно на левую сторону свешивалась, как у коня прадедова. Карачаровцы поверили и решили скинуться, да кто-то из них обратил внимание, что потомок Ильи Муромца не той рукой булаву держит, как изображено на знаменитой картине живописного мастера Васнецова. Однако, литовский самозванец сам коня навязывал, настоящего, жемайтского! К чему придраться? Голос у него мягок, а глядит волком. И запах исходит от него зверский. Как вывести его на чистую волу? Решил просто-напросто возвернуть кольцо с пояснением, что цена верительному знаку грош, ибо похожих перстней пруд пруди, не в обиду будь сказано…

Зверь – существо решительное. За дерзость от себе подобного, будь Бахарь волком, получил бы от сородича удар в грудь, будь рысью – укус в шею или по холке копытом – будь Бахарь лошадью. Благодаря здоровым звериным инстинктам. А человек поступает по человечески. Думает, рассуждает… Ягелло порылся в памяти:

– Ты что ослеп и не видишь, что на кольце печать Гедиминова – трезубец от герба Миндовга-Миндаугаса? А. по ободу чеканено столько черточек, сколько рек течет по земле литовской: Нярис, Мяркис, Шяшувис, Дубис, Няжвис, Нямунас… – и потянулся, и зевнул, – страсть, как есть хочется!

– Дело поправимое, – полез за пазуху Бахарь. Вытянул сверток, развернул, предложил…

Оголодалый знакомец с хрустом вгрызся в сухарь. “Истинно, князь, – решил урюпинский, – не погнушался из руки простолюдина еду простую принять…”

– Сухой кусок горло дерет, – вздохнул Ягелло. В ответ Бахарь вытащил из-за пояса фляжку. Плоскую, кожаную, фасона скифского. Свинтил пробку, протянул фляжку страждущему. Прильнул тот к горлышку, глотнул, поперхнулся, кашлянул разочарованно:

– Вода насквозь теплая, а я-то думал…

“Свой в доску, – еще раз обрадовался урюпинский, – хоть и литвин, а мыслит как русский…”

– Кусок мяса бы… – мечтательно произнес Ягелло, – грудинки свежей, кровью истекающей или, на крайний случай, – ребрышка… – вот где проклюнулся зов крови звериной!

– Так пост ныне пятничный! – охолодил Бахарь зряшные мечтания.

– Плавающим и путешествующим скидка разрешительная по уставу церковному…

Луна выперла из-за ветвей. Засияла, осветила каждый листик, каждую веточку. В поле зрения Бахаря попало одеяние князя литовского. Изрядно поношенное и в грязи, будто владелец специально валялся на болотной кочке, избавляясь от сонмища блох. Зато опояска на нем с дорогими блескучими камешками и каждый в своем гнездышке из витой серебряной проволочки. Пояс у человека, как и хвост у петуха, не только украшатель сущности, но и удостоверение личности, вывернутой с нутра наизнанку. По взгляду на пояс любому враз станет ясно-понятно, кто владелец: жнец, купец, разбойный удалец, добрый молодец иль на дуде дудец? Даже самый захудалый мужичишко имел опояску приличествующую его сословию. В пользу княжьего звания сидельца на дереве, свидетельствовала и другая деталь – шпоры. Последнее изобретение человека для управления лошадью. У простого люда шпорами служили пятки.

Человек сущес тво сомневающееся во всем: в искренности друзей, верности супружницы, печали соседа на твоих похоронах. Подлости мерещатся в длине версты, копья, княжеской милости… И Бахарь не исключение, коль засомневался: прилично ли князю литовскому лазание по деревьям, гуляние в одиночку ночью под завывание волчье? Ежели Ягелло князь в действительности и пребывал на охоте, то где его доезжачие, стремянные, оруженосцы, коневодители, телохранители, псы гончие, ястреба ловчие? Где рог охотничий, нож кабаний, без коего не обойтись, если князь по оплошке отбился от стада охотничьего? А, главное, что для княжьего лица он рылом не вышел: шея тонкая, локти торчат, усы невразумительны… Нет в нем солидности, высокоглядения, голоса зычного, как у князя рязанского. И шапки княжьей, опознавательной на нем нет!

– Где шапка-то?

Собеседник хвать за голову, а шапка в отсутствии! Без шапки голова, как зад без штанов – стыдобище!

Йогайла-Ягелло обеспокоился, куда подевалась шапка с прихлопкой на затылке, тесьмой затейливой по окружности, а на лбу с шестилучевым знаком молниеносного громовержца Перуна-Перкунаса? И впервые обратил внимание на проницательность соседа по дереву из голяди протвинской… Человек, в отличие от зверя, не должен доверять первому встречному, пусть и своему, судя по запаху. Свой, хоть один раз да ошибется, а этот, на дереве, без ошибок, подозрителен… Задрал голову вверх и от непонятности завыл по-волчьи. Молча! Как против своего биться?

Комарье озверело и стало всерьез донимать сидельцев на дереве, почище волков жрут. Куда от комарья спрячешься? Разве в реку залечь, но там водяные из двух смежных омутов вторую ночь тризну по прошлогодней свадьбе справляют, да и вода холодная…

– Утро вечера мудренее… – решили оба, уткнулись носами в ствол дерева и задремали…

Бахарь, даже, умудрился всхрапнуть, а червь сомнения, наоборот, проснулся, пролез в подсознание и давай терзать подозрениями в законности приобретения жемайтской лошади. На действия урюпинский оказался скор, тряханул сук, где угнездился литовский сиделец:

– Э, проснись, поговорить надо! Приснилось мне, будто получил я твоего дармового дареного коня, иду, радуюсь, а дорогу преграждает опричный твой, хвать меня за полу, а коня за узду и назад ведет для предъявления мне обвинения в хищении чужого имущества, коня жемайтского. Чем доказать, что конь мне подарен вместе с седлом, уздой, стременами, поводьями и налобным украсом? Что делать, что предпринять?

– Подчиниться.

Глаза Бахаря выперли, как у сома брюхатого, рот – в раззяву и оттуда бессловесное:

– А-о-у-э…

– Все по закону. Раз пойман с поличным, то и ответ тебе держать за конокрадство.

– Но ты-то знаешь, что я не крал коня!

– А доказательство?

– Твое кольцо!

– Таких колец пруд пруди, сам говорил. Доказательством факта выдачи коня – письменное распоряжение. А факт получения коня – расписка лица получаемого. Один – дал, другой – взял, никаких претензий, ясно?

– Ясно, но…

– Но ты не отчаивайся. Устное распоряжение равносильно письменному. Для подтверждения факта дарения можно привлечь свидетелей. За исключением немых, глухих, умалишенных. Лучше всего семерых. Или пятерых. Но хватит и одного для глухих отдаленных местностей. У тебя есть хоть один свидетель?

– Есть.

– Кто?

– Ты!

– Я? Не обольщайся! По закону, одно и то же лицо не может быть одновременно и дарителем коня и свидетелем!

Бахарь ушам своим не верил и чтобы не упасть с дерева, крепче ухватился за ствол. Только в страшном сне такое может присниться! Одно лишь утешало, что он непременно вывернется, на то он и урюпинский!

– Кстати, имей в виду, что тебя могут обвинить в продаже украденного коня, – монотонно вещал литовский законовед, – в этом случае, придется уплатить в казну четвертую часть стоимости коня, согласно 37-й статье “Правды Русской”, опирающейся на законы императора Юстениана, а те, в свою очередь, на более древние законы Хаммурапи – царя вавилонского, вплоть до десяти заповедей Закона Божьего. Штраф можно вносить по частям. Ежемесячно. Но аккуратно в означенные сроки. Иначе, при задолжности, к тебе заявится сборщик налогов и в дополнение к штрафу потребует налог “за утомление его ног” в согласовании с тысячелетним византийским правом. Плюс возмещение ущерба, нанесенного коню… Пока дело находилось в рассмотрении, прекрасный жемайтский конь стоял в стойле без движения, некормленным, оседланным, с уздой во рту, без прогулок и…

– И?

– За частично утраченное здоровье лошади, содержащейся в нечеловеческих условиях, взимается компенсация со стороны последнего владельца, с тебя… в виде овса, ячменя, осеребряной родниковой воды, чистки глаз и ушей, перековки копыт и других мелочей.

– Надеюсь, на этом наступит конец…

– Ну, на первый раз, за впервые совершенное конокрадство, ты будешь “облагоразумлен путем телесного наказания”, то есть, тебя просто-напросто высекут плетьми. А если подобное произойдет вторично, то отсекут руку.

– Какую?

– Любую. На твое усмотрение. Это гуманно. По законам Чингизхана конокраду без суда и следствия отсекали голову.

– Ну, и порядочки… За одного и того же коня мне дважды терпеть страдания? По татарскому закону и по литовскому? С Мамая, с басурмана, змея аспидного, какой спрос, но мы-то не посторонние друг другу люди, одному Богу молимся… Да я… да ты…

– Успокойся и не вздымай к небу руки иначе свалишься с дерева! Есть выход! Можно остаться абсолютно безнаказанным, для чего не обязательно доказывать свою невиновность. Как? В судебном приговоре либо в законе, на который опирается приговор, надо суметь отыскать ошибку. Малюсенькую. Малозаметную. Орфографическую. Например, если вместо слова “конокрадство” написано “конекрадство”. Суть, в общем-то, одна, но закон есть закон. И требует исполнения, не зря люди над ним думали. Из-за одной такой ошибочки тысячу лет назад закон в Византии заново переписывали. Так что, не упусти случай отстоять свое право на ошибку!

– Для начала следует отыскать ошибку, что мне явно не по силам.

– Поэтому, не откладывая свои намерения в дальний ящик, надо найти лицо, заинтересованное… нет, не в оплате своего труда, а исключительно в отыскании истины. Ошибочку, если хорошо поискать, всегда можно найти. Не там поставленная точка или отсутствие запятой, в корне меняет смысл. Например, развернул палач принесенную ему бумагу с государевым приговором из трех слов: “казнить нельзя помиловать” и отложил на время топор. Задумался. Что делать? Как понять написанное? Для разрешения подобной ситуации могу предложить свои услуги.

– Ну, никак я не пойму, какую выгоду тебе сулит мое оправдание? Кто я и кто ты? Или ты действуешь по зову крови?

– Исключительно в силу нестандартного случая. Безвозмездно. Используя свое право на благотворительность.

– Вот как! Сам навязал мне полуслепую, хромоногую, беспородную жемайтскую клячу без удил, седла, стремян, попоны и теперь желаешь быть добреньким? А этого не хочешь? – и вразумительно показал чего именно, едва не рухнув с развилки дерева.

– За оскорбление личности – тебя схватят и посадят в поруб! На хлеб и воду.

– Мне и в обычной жизни много не надобно. Водицы – плошка, да кашицы ложка, и сыт, и спину не ломит.

– Все сказал? – надменно произнес князь литовский, – полагаешь избежать наказания собственными силами? Не выйдет. Тебя привлекут к ответственности за попытку уйти от ответственности. И где бы ты ни спрятался – отыщут. Лишь в одном месте есть убежище от преследования закона – под сводами святой обители, в храме Божьем, откуда даже настоящие разбойные лица не подлежат выдаче ни царю, ни закону! Но священнику ты будешь обязан рассказать о себе все! Готов ты пойти на это? Или тебе есть что скрывать? И ты скорее положишь голову под топор, нежели поведаешь о себе правду? Но рано или поздно тебе опостылеет класть бесчувственные поклоны под благость церковного словопения. Не всякий человек остаток своей жизни готов провести в затворе от мира, в скудости пищи, в молитвенном отрешении, ежедневно возжигать лампадку, ронять слезу над ладанкой со щепотью родной земли, где жмудь с голядью шапками обменивались, и не стать лицемерным святошей, боясь, как черт ладана. Монашество – это призвание, а не бегство от правосудия. Без истинной веры ты сгниешь там заживо! Не стой на пути скачущего во весь опор жемайтского коня! Растопчет!

– Спасайся! – пропела птичка певчая, пролетая над ухом Бахаря и в подтверждение прогремел отдаленный гром…

– Что это? Сон или явь? – очнулся от дреми урюпинский. Вроде бы на чуток смежил глаза, а открыл – день Божий и нет на дереве рядом с ним Ягайло князя литовского! Неужто спозаранку шапку свою пошел искать?

Слез Бахарь с дерева, двинулся по следам оставленным на земле. Свежим, четким, размашистым. За обещанной лошадью. С седлом, уздечкой, попоною. Конь лишним никогда не бывает. Странно… шагов через тридцать следы ног Ягайло пропали! Будто человек взлетел птицей! Бахарь, в удивлении, даже голову задрал вверх: не запрыгнул ли Ягайло на другое дерево, дескать, слез, справил нужду и от радости перепутал деревья. Но соседнее дерево, на две сажени от земли вверх – голое, безкорое, ни сучка, ни зацепа… Только рысь способна туда вспрыгнуть!

– Ты где? – крикнул Бахарь трижды, многократно оглядываясь. Ответом – тишь. Лишь тень по земле пробежала от низко летящей птицы, отчего выявились другие следы. Четкие, свежие, размашистые. И труп окровавленный… Затаись смерть за стволом дерева всего в двух шагах и человек ее не увидит, хоть день будет смотреть, хоть тремя глазами! А по запаху – сразу бы учуял. Но несовершенное существо человек. Нос есть, а чутья нет. Уши есть, а шагов мыши не слышит. И глаза только вперед смотрящие, не как у лошади с круговым зрением…

Олененка-полугодка смерть поразила недавно, кровь на шее еще не запеклась… Кто-то прыгнул сверху, вцепился в горло, вырвал кусок, но что-то помешало продолжить трапезу и вспугнутый налетчик удалился. Четкими размашистыми шагами. Волк отпадает, волки не лазают по деревьям. Лишь рысь караулит добычу, затаясь в ветвях. Но следы-то волчьи! Свежие, четкие, разлапистые!

В тишине возник шорох… Мышиный? Лошадиный? Дерево скрипнуло, вода в реке булькнула, сова ухнула, луна засмеялась… Замер Бахарь. Четырехлапым кустом притворился, ибо любой зверь обращает внимание только на что-то движущееся…

Не стал испытывать судьбу Бахарь. Решил оставить без воплощения в жизнь ягайловый посул о дармовой лошади и унести ноги по-добру, по-здорову. Не было у него коня и не надо. Не очень-то и хотелось. Даром ничего не бывает в жизни. За все приходится платить – за удачу, за сон спокойный, за урожай ржи, за радость любви, даже, за страх. Молодостью, морщинами, седым волосом. И жизнью. Во имя или во благо…

Свинтил с пальца кольцо золотое, надел на подходящий сук, указующий в литовскую сторону и двинулся в рязанском направлении. Миновал в обратном порядке броды с перекатами-перескоками и кустами, где проходящих путников пугает по-страшному выпь-букало. Остались позади пределы литовские, вошел в пределы рязанские. И вовремя. С той стороны вслед за громом небесным раздался вой волчий. И молнии заблистали…

“В срок уложился, – подумал Бахарь, – рязанский князь будет доволен…” Отыскал своего коня, припрятанного в глухом распадке. Стреноженного, встревоженного. Потрепал по холке, вытащил из хвоста колючки, приладил седло и домой, домой…

Уже совсем близко родная речка-побегуша, мостки причальные, соседская груша и дом родной. Сам ставил. С венцом в четыре бревна рубленый, с крыльцом под навесом. На окнах наличники с резными хлябями небесными. Сам резал. На крыше конек в облике петуха в кукареканье. Сам строгал. И столб – подпор крыши, не чурка двухметровая бесчувственная, а дедовик-пращур. С бородой по грудь и ушами отвислыми. Самолично выбирал в лесу животрепещущее дерево. Все как у людей. Дом, двор, семья. Матушка его протвинская, батюшка – тульский, дед – елецкий, сам – урю-пинский, детки – вослябинские. Человек – никто, если ему неведомы места своих прежних рождений…

Но не спешился Бахарь, от соблазна проскакал мимо дома своего задами – служебный долг превыше уз родственных, направил коня к стольному граду Переяславль-Рязанскому с церквами престольными, звонами колокольными, эх-ма, к Ольг Иванычу, князю рязанскому.

Как на духу рассказал ему обо всем происшедшем с мельчайшими подробностями. И о встрече с Ягайло, и как сидели полночи на дереве каждый на своей ветке. Какие разговоры велись… О коне жемайтском обещанном, о кольце подаренном и на ветке оставленном… Умолчал лишь о сновидении, считая, что сон – дело сугубо личное.

Олег Иванович внимал, кивал одобрительно, велел стольнику принести бочоночек, который в течении двух лет трепетно ожидал своей участи, будучи закопан в землю по уши для лучшей выдержки. На стол княжий пузатый бочоночек прибыл ополовиненным. По объяснению лица к этому причастного, бочоночек сначала выдохся от недостатка воздуха, а потом едва не задохся от перенасыщения. Все остальное в целости и сохранности. Печать княжья на месте. Лишние отверстия отсутствуют. Цвет, запах, вкус – в равновесии.

Первый жбан выпили с устатку, второй – с возвращеньицем, а после третьего Ольг Иваныч, в изумлении разинув рот, уставился на живот Бахаря:

– Интересно узнать, что на твоем пузе поблескивает?

У Бахаря от погляда глаза на лоб вылезли! В страшном сне не хотел бы увиденное видеть – на его животе красовался пояс с красивыми блескучими камешками в плетеных серебряных гнездышках! Пробормотал, заикаясь:

– Это пояс Ягайло, князя литовского!

– Вот как! За какие-такие заслуги тебе даденый? На память о деловой встрече или по зову крови оборотня-волка? За просто так не расстаются с семейными реликвиями. Предмет олицетворения княжеской личности на животе мужика неизвестного – нелепость, бессмыслица!

Бахарь растерян, Бахарь не знает ответа, а голос князя рязанского набирал обороты:

– Объясни быстро и вразумительно – откуда на тебе пояс?

– Знать не знаю и ведать не ведаю! Разве что сам Ягайло меня им опоясал… пока я спал… обняв дерево…

– И я должен верить этим жемайтским сказкам?!

– Не верить мне? Урюпинскому? Да что б мне сквозь землю провалиться, перепутать пятницу с понедельником, в упор не видеть дорогу к своему дому! Пусть нечисть подколодная сжует меня вместе с хлябью болотною, скрутит в дугу лихорадка рвотная, а лесная оглоедь лишит силы разогнуть подкову конскую… – и гневь свою на неверие в его правоту князя рязанского, изливал Бахарь для слуха народного в окно приотворенное, а Ольг Иваныч это оконце поширше своей рукой распахнул – пусть народ слушает и делает выводы, кто прав, а кто нет…

В дверь просочился человек некий, конским потом насквозь пропитанный. С тряпицей мерзкою в перстах. Развернул ее перед носом князя рязанского, сам прильнул с донесением к уху княжьему, шепча что-то, отчего багровела шея слушателя.

– Из чьих рук донесение?

– Из первых рук, Ольг Иваныч, из моих, головой отвечаю! – подал голос доноситель и удалился. С гордо поднятой головой.

Ожидая пока уляжется гнев, мерял Олег Иванович широкими шагами расстояние от двери до окон, отшвыривая походя половики, путающиеся под ногами. Вытянул из вонючей тряпицы предмет, сунул его под нос Бахарю:

– Видишь?

– Вижу.

– А что видишь?

– Кольцо.

– Чье?

– Мое, то есть, князя литовского… Тут, на ободке все данные нанесены для опознания… Ольг Иваныч, я тебе после второго жбана разве не говорил, как уходя из литовских пределов, я саморучно повесил кольцо на приметную издалека ветку?

– Объяснение неубедительно. Ну, посуди сам, если кольцо осталось на ветке там, то каким образом оно очутилось здесь?

– Подбросили злыдни, возводители понапраслины!

– Успокойся и не плюй на пол! Клеветник, оговоривший тебя, если найдется таковый, будет подвержен наказанию. Законы нашенские знать надо. Уважать их. Не нарушать их. Законы-то зиждутся на примерах, на обычаях и проверены временем. А самые первые – законы Божии. Всего их десять. Но мы, люди, почему-то всю жизнь нарушаем их. Даже сейчас… Ну, почему тебе о всех несуразицах с поясом и кольцом не рассказать честно, открыто, по правде-матушке? Почему увиливаешь, уклоняешься? Боишься невзначай проговориться? Значит, есть о чем молчать, знать, не зря говорят, что скрытность – злая мачеха правды-истины и сокрытие истины увеличивает вицу вдвое. Или ты хочешь окончить жизнь на плахе? Я полагал, что урюпинские – придорожные беспросветные лопухи, а ты, оказывается, тот еще репей! С обоюдоострыми колючками!

– За правду-матку я не то, что ежом, дикообразом выпучусь!

– Умерь прыть, поступись гонором… Если кольцо тебе действительно дадено, то зачем этот знак доверительный оставлять на какой-то веточке? Для чего? В качестве перста указуемого? А ежели кольцо ты присвоил по недомыслию и спрятал – другой расклад. Лежать бы тому кольцу в схоронке под кустом малиновым долго-долго, да на твою беду подвернулся случай. Непредвиденный, непредсказуемый, сногсшибательный! Кто мог подумать, что на твоего, оставленного без присмотра, коня нападет волк! Средь бела дня. Почти под окнами княжьих покоев! Принародно, два лица видели. Конь отбился копытами, а из-под копыт коня кольцо вывалилось. Вот это. То ли припрятанное от глаз людских, то ли потерянное… Кроме тебя, волка и коня, судя по следам оставленным, на том месте больше никого не было. Возникает вопрос: не ты ли кольцо обронил?

– Поклеп, оговор, найду очернителя, наизнанку выверну, наискось!

– Кроме тебя и князя литовского никто не мог знать о кольце!

Если бы не волк…

– Это не волк, а волкодлав, человек-оборотень!

– Неплохая выдумка для сваливания ответственности со своей головы на потустороннюю. Однако, любое заявление требует доказательств, доводов, выводов, примеров, сопоставлений… А ты чем располагаешь?

– Догадками… Показалось, будто что-то не соответствует чему-то в поведении князя литовского. На словах – одно, а поступки другие, противоречивые! Чары на нем! Следы его то волчьи, то человечьи, чему верить?

– Перестань сжимать кулаки и ломать пальцы! Последнее дело ссылаться на неведомое. Ты человеческим языком объясни свои и его действия. Обвинения тебе предъявлены тяжкие… После выполнения поручений для блага земли рязанской, у тебя появляются личные вещи князя литовского… Если украл, то и дело с концом, с кем не бывает…

– Да я скорее умру, нежели запятнаю свой урюпинский род кражей перстня!

– Не одного перстня, а вкупе с княжеским поясом. Я, лично, может, и готов поверить тебе, но твоим объяснениям должны поверить бояре судные. Они, тоже, люди и, тоже, не хотят ошибиться. Твоя судьба в твоих руках. Если ты не согласен с предъявленным обвинением, то можешь подать жалобу за оскорбление личности плохо обоснованным обвинением. Твоя челобитная попадет в руки лиц, которым по должности определено сострадать и сочувствовать человеку, попавшему в беду, искать возможность облегчения горькой доли подопечного. Надеюсь, ты воспользуешься услугами опытного сберегателя твоих прав?

– Я не нуждаюсь ни в чьей помощи!

– Да ты не ерзай по скамье, не тревожь мозоль! Не хочешь – не надо! Все свои возражения против предъявленных тебе обвинений ты в состоянии обосновать сам. Четко, внятно, доходчиво, дабы придирчивые судные бояре их назад не отбоярили. Если какое выражение с твоей стороны допускает двоякое толкование, не поленись еще раз объяснить все спорные слова из трех, пяти или семи букв. Для отстаивания своей чести, совести и достоинства можешь привлечь свидетелей. Трех или, даже, пятерых.

– У меня есть только один свидетель!

– Один свидетель – не свидетель. Он может раздумать, скрыться, заболеть и умереть! От переедания яствами или бык его забодает, или убьет громом! Жизнь человечья, что нить паучья, на волоске висит…

– Мой свидетель не убежит, не раздумает, он честный человек, справедливый, совестливый, сочувственный…

– И кто же он?

– Ты, Ольг Иваныч!

– Я? – искренне удивился самому себе Олег Рязанский, даже, лицом смутился, но не проявил возмущения – не то время и место, и посему ответил со всей суровостью, что на его свидетельство Бахарь не может рассчитывать.

– Почему? – также искренне удивился урюпинский.

– Если свидетельское лицо юлит, путается, то для извлечения истины, его можно подвергнуть допросу с пристрастием в виде кнута, палок, железа… а князь – лицо неприкосновенное! Так что поищи других свидетелей, не один живешь в глухом лесу, а в людском окружении.

– Два брата поблизости, дядя по отцу и дядя по матери…

– Свидетельства родственников вплоть до пятой степени родства во внимание не принимаются. Нельзя свидетельствовать против своей крови, ибо родня на что угодно готова пойти, лишь, бы своего выгородить. Поищи свидетелей среди соседей, из числа людей своего сословия. Любых. За исключением глухих, кривоустых, убогих и порченых.

– Ольг Иваныч, что ты вокруг да около ходишь… Ежели я тебе непригож стал на опасном, ответственном поприще – так напрямик и скажи. Честно и откровенно. Я готов перейти на любую другую работу: лес валить, рыбу ловить, из конопли веревки вить… Либо отправь на дальнее Лаче-озеро в келью монастырскую грехи замаливать да поклоны за здоровье твое лбом бить.

– Не провоцируй меня своими жлобными шалостями в ожидании милости, не бей на сострадание и сочувство ближнему… Любое человечье существо обязано делать свое дело. Пахарь – пахать, жена – рожать, воин – убивать, князь – княжить. Твое дело – ему помогать, а мое дело – и судить, и миловать!

– Нет за мной ничего худого! – стукнул по столу кулаком Бахарь, – и опровергать чужие опрометчивые обвинения я не стану!

Повернулся Олег Иванович к окну, распахнул настежь и во весь свой голос гремучий как гаркнет:

– А плетей не желаешь отведать для разговорчивости?

Что угодно мог ожидать Бахарь от своего князя в гневе праведном: битья об пол глиняных сосудов с невыпитой медовухой, грозных обещаний согнуть урюпинского в дугу, вывернуть наизнанку, завязать узлом и голым пустить катиться колесом по улицам… Но чтоб его ТАК позорили на весь двор, на весь мир, на всю вселенную! Сник Бахарь нежным лютиком, отброшенным с дороги на обочину за ненадобностью ногой безжалостной… Однако, сумел взять себя в руки и отразил удар лихим выкриком. В окно раскрытое на обе створки:

– С лиха лихо не бывает! Чему быть – того не миновать! Я не жалкий обсевок на поле княжьем… так, мол, и так, и эдак!

Дворовый прохожий люд заинтересованно внимал словам обиженного, похоже, даже, ему сочувствовал; одна молодуха навзрыд рыдала. Чтобы добавить пищи людским толковищам и шептаниям вокруг личности разухабистого Бахаря – своего лучшего шлемника, одиноким волком рыскающим по чужим окраинам, Олег Иванович решил еще больше усугубить сияние ореола над головой вынужденного страдальца:

– А в поруб не хочешь, где стены мокрые, хоть выжимай, но нет водицы чтобы напиться, а? Добреньким княжескому лицу быть легко, а справедливым… – и, не доведя рассуждение до конца, распорядился немедля посадить Бахаря в яму для вразумления: – посидишь там ночку-другую, поразмыслишь, успокоишься… – а сам краем глаза в прорезь окна поглядывал, стараясь определить по поведению зевак, кому из них выгодна княжья выволочка по-урюпински упертого Бахаря. Но так и не сумел разгадать, что им оказался служака с лопатой, равнодушно плюющий себе под ноги…

Бахарю в яме-порубе спокойствия до первых петухов не было. Пока ноги не отсырели ходил по кругу конем загнанным в бесполезном размышлении: дом у него есть, жена сладкая, детишки милые, а жизнь катится перекати-полем с единственным указателем, чтоб не сбиться с пути – Млечным путем звездным. Для кого он – Батыева дорога, для кого – дорога Моисеева, для кого – тропа Троянова… Всю ночь над его усталой урюпинской головой беспрестанно шаркали сменными ногами княжьи стражи. Телеги гремели. Собаки лаяли. Удалые молодцы прошли с припевочкой: не тужи, голубок, сокол, коршун, ястребок… Некий доброхот молча бросил ему в поруб кусок вкусного копченого мяса, другой жалейщик – горбушку от пшеничного каравая. А напиться, как верно заметил Ольг Иваныч, нет водицы. Пуста его кожаная скифская фляжка. Вся вода из нее вытекла в крохотный прокол. Последним пил из нее Ягайло.

Наутро Бахаря в порубе не оказалось. Пропал, исчез, сгинул! Лишь пояс, поблескивая звездами-камешками, валялся на мокром глинистом днище. Вопрос: каким образом заточенец смог выбраться из ямы глубиной в три человеческих роста без веревки, зацепов, чужой помощи, где отвесные стены сочатся вонючей мокретью, где выход к свету Божьему перекрещен железными прутьями и сидеть можно на единственном сухом месте – деревянном чурбачке, где с трудом умещался тощий зад Бахаря. Кто помог ему выбраться? Или урюпинский превратился в летающее существо величиной с летучую мышь, чтобы протиснуться меж железных прутьев решетки?

В доказательство перевоплощения княжьи стражи предъявляли птичьи перья, застрявшие в решетке. А в подтверждение исчезновения зато-ченца с помощью потусторонних человечьих сил, они же тыкали сомневающихся в следы человечьих рук и ног с лишними пальцами и в отпечатки копыт от двуногой лошади!

Выслушивая эти бредни, князь рязанский слегка поддакивал да ус круче закручивал по ходу движения солнышка. Его способ прикрытия сподручников работал безукоризненно. Оставаясь в тени, нити управления держал крепко. В играх на поддавки он преуспел и сделал не просто ход конем, а с двойным вывертом. Против коня жемайтского выставил на поле в черно-белой пестряди не только своего рысака-русака с уздой, седлом, ремнями, стременами, а вкупе с прытким всадником. Рискованным. Раскованным. И результат – на невмешательство литовского князя в распре Мамая с Московией можно рассчитывать.

Что же касается таинственного исчезновения урюпинского Бахаря, то и дураку ясно-понятно: свой своего на произвол судьбы не бросает…

Эпизод 11

В ставке Мамая

1380 год, август

Благодаря усилиям князя рязанского почти все табуны мамаевы лишились подножного корма…

– Где луга с тучной и сочной травой для вконец оголодалых коней с выпирающими ребрами? – вопрошали своих сотников мамаевы конники. – Где ручьи с чистой неиссякаемой водой? Вместо них наши лошади видят лишь гнилые заболотья да обгрызки трав, на которые не льстятся даже верблюды.

Жалобы конников достигли ушей высокомерного Шанкара из Заволжской Орды. После разногласий с Арапшахом он перешел на службу к Мамаю. Ныне представился удобный случай отличиться и Шанкар явился к беклярибеку с хурджином общевойсковых претензий. Начал издалека, чуть ли не с Заилийских гор, откуда родом его род:

– Кто говорил воинам не брать в поход ничего лишнего? Ни запасной кошмы, ни зерна для лошадей, ссылаясь на быстротечность похода? Однако, уже наступили холодные утренники, а до Московии еще скакать да скакать…

– Потерпеть надо.

– О, благороднейший, я лично потерплю, но воины выражают неудовольствие. Их интересует конкретный вопрос: сколько времени им стоять на одном месте в ожидании военных действий? От долгого стояния боевой дух воинов падает. Кроме того, дурной пример заразителен…

– Что ты имеешь в виду?

– Я говорю о десяти сотнях мишарских воинов из камской округи. Вооруженные до зубов они прибыли к тебе, предложив свои услуги. И что из этого вышло? Через семь дней дружба дала трещину из-за, стыдно произнести, скудости предоплаты… После чего тысяча рассерженных мишарцев два дня разъезжала вокруг твоей ставки, смущая остальных своей вольностью и на третий день ускакала прочь! С предоплатой!

– Невелика потеря! Однако, чтобы неповадно было другим, их, сегодня же, с покаянием приведут на вечернюю поверку.

– И кто приведет?

– Ты.

– Я? – оторопел Шанкар, – мишарцы успели ускакать так далеко, что их уже и не догонишь…

– А догонять и не надо. Возьмешь свою шакалью тысячу, отъедешь от ставки на пять полетов стрелы и вернешься назад в сумерки. Для достоверности вели своим шакалам опоясаться зелеными платками на манер мишарских татар. И каждому сотнику держать в руке бунчук с лисьим хвостом – родовым знаком мишарцев. И чтобы ты все выполнил правильно, а не ускакал прочь наподобие мишарской тысячи, перед отъездом пришли в мою охранную сотню своего сына.

– Старшего или младшего? – неосторожно спросил Шанкар.

– Обоих!

Это распоряжение стало для Шанкара удавкой на шее. В случае неудачи беклярибек беспощадно выкорчует отростки его корней, обрекая на вымирание его род из Заилийских предгорий. За месяц службы в личной охране Мамая мало кто оставался в живых, обязанный защищать своим телом тело беклярибека от случайной стрелы, одичалой своры собак, плевка верблюда, копыта загульного коня, подпиленного столба юрты и тому подобного…

– Усвоил? – переспросил беклярибек.

– Усвоил! – вскинул руку Шанкар в головном приветствии, – есть встречное предложение. Для окончательной веры в мои благие намерения могу оставить в залог сколько-то золота и серебра. По твоему выбору…

На что Мамай презрительно ответил словами Чингизхана:

– Как солнце повсюду распространяет свои лучи, не нуждаясь в искусственной подсветке, так и я не испытываю нужды ни в золоте, ни в серебре.

Шанкар проглотил мамаеву пилюлю в подслащенной чингизовой упаковке и чтобы окончательно не лишиться расположения беклярибека без урона собственного достоинства добавил:

– Осуждение мишарских воинов должно произойти прилюдно, наглядно со всей строгостью. С напоминанием о вознаграждении воинства по окончании военных действий: три дня на разграбление Москвы, индивидуальный промысел и доля от общевойсковых трофеев. Ярким примером соблюдения равновесия между ожидаемой добычей и получением ее является широко известный военный эпизод трехгодичной давности, когда я, совместно с Арапшахом из Заволжской Орды, наголову разбил русичей на Пьяне-реке…

– По моим сведениям, не Арапшах был при тебе, а ты при Арапшахе.

– Но результат от этого не изменился!

– Как мне помнится, оприходование брошенного урусами обоза с оружием, боеприпасами, продовольствием и казной произошло не в результате воинского маневра, а из-за разгильдяйства урусских воевод. Насколько мне известно, один из них, Боброк-Волынский, и ныне воеводит одним из полков московского князя Мити… Кстати, а почему ты с пренебрежением относишься к своду военных правил, установленных еще при Чингизхане?

– В чем усмотрена моя провинность?

– В одежде не по уставу. Пояс повязан выше положенного. На два пальца укорочен бешмет, уши башлыка длиннее на четверть и сабля в ножнах не на той стороне.

– Так я, уважаемый беклярибек, левша!

– Вот оно как! В таком случае советую переместить ножны, чтобы не быть белой вороной!

Шанкар стиснул зубы, беклярибек так и норовил укусить его больнее.

– Несоблюдение уставных норм плохой пример для подчиненных, – нудно вещал прописные истины беклярибек. – Пренебрежение в малом влечет за собой большие ошибки, в результате чего и оказалось в забытии одно из главных наставлений Чингизхана: “Каждый воин обязан иметь при себе полный боекомплект. И если у кого будет в отсутствии хоть одна веревочка для подвязывания штанов – тот поплатится губой. Верхней либо нижней. По его выбору. А у кого в недочете окажется что-нибудь из общевойскового имущества в виде спицы от колеса или гвоздя запасного подковного, тот поплатится половиной носа!” Напряги память, Шанкар, может слышал еще какие разговорчики? Не стесняйся, рассказывай… За проявленную бдительность ты заслуживаешь поощрение. Не возражаешь, если я к твоей шакальей тысяче добавлю еще сотню и назначу тебя застрельщиком?

Шанкар получил удар ниже пояса, в первой же атаке на врага из сотни воинов-застрельщиков гибло восемьдесят! А по закону Чингизхана при потере всего половины воинов, с темника прилюдно снимали голову…

Поддерживая беседу, Мамай с трудом скрывал раздражение. Всего тысячу воинов привел с собой заносчивый Шанкар, а гонору, будто явился с пятью тысячами, что послал Мамаю казанский эмир Азан во главе с военачальником Сабаном. С силой казанского эмира Мамай просто обязан считаться, а излишне самоуверенного Шанкара следует не медля поставить на место:

– Разве мои распоряжения расплывчаты или требуют поправок и пояснений? Кто взял на себя тяжкое бремя ведения военных действий? Ногайский сардар, казанский эмир, булгарский бек или я? Может напомнить, кто и за что несет ответственность? Сотник отвечает за сотню, тысячник за тысячу, темник за десять тысяч, а я – за всех вместе! Я дважды сожалею и сетую, что так скоро позабыт завет великого воителя Чингизхана о девяти качествах, которыми должен обладать настоящий воин: бесстрашием тигра, терпением собаки, предусмотрительностью журавля, хитростью лисицы, боевым духом петуха, чуткостью барса, буйством вепря!

– Еще раз тысячу извинений, дважды уважаемый беклярибек… Говорят, будто твои военные силы несколько преувеличены, будто в каждой тысяче не хватает одной-двух сотен воинов?

– Правильно говорят! Это мой тактический ход. Пусть мой московский улусник князь Митя пользуется ложными сведениями, пусть уверится в слабости противника, ослабит разведку, утратит бдительность. На подобных приемах теряли голову и терпели поражения многое воители.

– О, благороднейший, – не унимался Шанкар, – так-то оно так, но воины ропщут… Вместо двух лошадей, положенных по уставу одному всаднику, осталось в наличии по одной с четвертью. Остальные три четверти воины съели за отсутствием другой пищи. Через три-четыре дня они доедят последнюю четверть, хорошо выученных боевых коней! Как быть? Что делать?

– Устроить облавную охоту. С сетями, засадами, петлями, ямами… На оленей, медведей, лисиц, волков, кабанов… Не счесть, сколько пищи живьем бегает!

– О, трижды уважаемый, должен заметить, что треть твоих воинов закоренелые мусульмане. По закону своей веры они не станут есть мясо чушки, они даже и близко не подойдут к вепрю. А буртасские воины по своим диким представлениям не станут бить “ошкуя” – своего мохнатого четырехлапого предка. Для ногайских воинов в запрете волк! Он для них как родной дядя по матери или двоюродный брат, один из самых близких родственников. Два десятка истинных монголов из Хара-Хото с прирожденной синей отметиной на крестце, бессменные охранители верблюдов, довольствуются лишь верблюжьим кумысом и вяленым верблюжьим мясом. Для полусотни китайцев, в чьем ведении таранное оружие, самой лучшей пищей после риса являются плоские жареные черви, не веришь?

– Верю, ибо слыхал, что твои шакалы едят не только баранов, но и обитающих в реке мышей с короткими хвостами!

– Не мышей, уважаемый беклярибек, а бобров.

– Вонючих водяных собак?

– О вкусах не спорят. Голодный воин – плохой воин. Что предпринять?

– На медведей запрет, на кабанов… Червей и водяных собак тоже не все употребляют… Остаются ежи, воробьи и вороны. Посему, повелеваю – бить всех подряд! Распределение добычи – забота войсковых сотников. А пока, из резервных запасов выдать каждому воину горсть риса, горсть изюма и одного барана на каждую полусотню, ибо баранов едят все, даже князь московский. Жалобщикам разъяснить, что завтра-послезавтра ожидается прибытие нескольких табунов. Без полного конского обеспечения нельзя начинать военных действий. Воинам объяснить, что я, беклярибек, надеюсь на их выдержку, храбрость, бескорыстие, долготерпение, сообразительность и смекалку в добывании пищи…

Дальнейший перечень воинских достоинств голодных воинов прервал посланец дозорной группы с очередным донесением… Знать место пребывания своего противника – золотое правило любого полководца и Мамай неукоснительно этому следовал, ежедневно задавая один и тот же вопрос:

– Где ночевал вчера московский князь Митя?

– На переправе через реку Оку у Лопасни, спорной земли между Московией и Рязанью. А переправой ведал воевода Федор Сабур.

Мамай, аж, затрясся от сообщения:

– Не тот ли Сабур, что переметнулся из Ногайской Орды на службу к московскому князю Мите? Если он, велю изловить переметчика, отрежу ему уши и заставлю сжевать их! Ступай выполнять!

– Но это еще не все!

– Говори,

– Перед серпуховской заставой к московскому войску присоединился отряд, возглавляемый переяславским воеводой Андреем Серкизовым…

Мамай вновь разразился гневными выражениями:

– Серкиз? Куда катится мир? Родовитый татарский царевич с кровью чингизовой на службе у князя московского! Что ему не хватало в жизни? Почета соплеменников? Богатств без счета? Возьми карательную сотню и притащи сюда Серкиза на аркане и я заставлю его проглотить все серебряные монеты, полученные им за службу князю московскому! Что еще?

– После переправы к войску московскому присоединились рати Андрея полоцкого и Дмитрия брянского – родных братьев Ягайловых.

– Поскольку Ягайло со мной в сговоре, то получается, что родные братья будут сражаться друг против друга?

Вопрос повис в воздухе, подчиненный не имеет права отвечать на такие вопросы.

Пока беклярибек выслушивал донесения, Шанкар что-то усердно записывал на полулисте слегка помятой бумаги и после отбытия посыльного подал ее Мамаю:

– Твое устное распоряжение, уважаемый беклярибек, о выдаче воинам пищевого довольствия, изложенное на бумаге, должно увенчаться твоей подписью. Однако, во избежание ошибок с моей стороны, сделай милость, прочти предварительно…

Шанкар по неопытности полагал, что демонстрируя свою грамотность, он унизит не умеющего читать беклярибека. Но беклярибек без раздумий отразил удар:

– Да, я действительно не умею читать, ну и что? Чингизхан, великий объединитель многих десятков племен и покоритель полусотни народов тоже не был обучен грамоте, но свои законы излагал как по писаному. Военные, гражданские и в защиту природы: “если от русла реки на расстоянии пяти полетов монгольский удлиненной стрелы будет срублено хоть одно дерево – рубщику отрубить голову!” Понятно? Да, я не умею читать, – повторил Мамай, – зато отменно считаю и точно знаю, что у тебя на плечах всего одна голова. Не страшно ее потерять? Подумай о ее сохранности, запасная-то отсутствует…

Шанкар ушел, не солоно хлебавши. Униженный. Раздасованный. А Мамай задумался… Главное, о чем он старательно умалчивал, касалось прибытия очень важного посланника из самого сердца Алтайских гор. Обладателя уникального дара – перемещения себя с места на место в виде катящегося огненного колеса или шара, что сбивало с толка строй неприятеля. К тому же, умеющего наносить с дальнего расстояния уничтожительные удары по командному составу противника. На что и рассчитывал беклярибек. Лишить противника управления войском – одно из главных военных правил.

Удачная охота сняла напряжение с продовольствием, но табуны задерживались, а согласно с другим правилом войны – воины не должны долго пребывать в бездействии, иначе у них возникает расслабленность мышц и появляются мысли. А воину размышлять вредно. Воин обязан слепо повиноваться приказам. Только тогда войско способно правильно действовать. Слаженно. Яростно. Безотказно. И Мамай объявил общевойсковые военные игры. Пусть самые сильные, меткие, ловкие бахадуры – батыры – богатыри покажут свое мастерство. В конной рубке – по-монгольски. В бросании арканов – по-кипчакски. В метании ножей – по-урусски.

На всякий случай оставались верблюжьи бега, состязания певцов. При каждой тысяче был свой акын, хафиз, бахши, бахарь по-урусски. Воины гордились певцами и берегли их как знамя. В песенной схватке на главный приз – породистого скакуна огненной масти, мог рассчитывать калмыцкий акын, умеющий петь всю ночь без перерыва, подыгрывая на рогах сайгака. Если сумеет переиграть соперника, каковым считался чистопородный монгол Монгор. Он так дорожил своим кожаным маринхуром с двумя струнами, что спал с ним в обнимку, закутывая инструмент в халат с двойной подкладкой. Булгарский бахши из Биляра тоже умеет рвать песнями сердца внимающих. И приблудный урусский бахарь из Урюпинска на южной окраине рязанской земли вполне может составить конкуренцию. Один глаз у него скрыт под черной повязкой и струны домры он перебирает левой, а не правой рукой, а леворуких следует опасаться. Хотя поет урюпинский бахарь действительно хорошо. Чувственно. Проникновенно. Громко. Пусть и непонятно. Не хуже прославленных степняков тянет по восходящей долго-долго небесно-голубые звуки, а в песнях он, Мамай, разбирается. Пусть поют. Песни отвлекают воинов от дум. За воинов он, Мамай, думает. По должности. И на следующий день задумался над сообщением Шанкара о том, почему после песен урюпинского бахаря из урусской полусотни надежных и злых воинов еженощно стали исчезать по одному – двум воинам? Отойдут от костра вроде бы по нужде и с концами. По объяснению урусского сотника – леший их забирает… Но откуда взяться лешему, если лес далеко?

После пропажи самого сотника Мамай потребовал от Шанкара выяснить о чем говорят на своем варварском языке урусы? Шанкар к заданию отнесся ответственно. Две ночи провел среди продолжающих убывать урусов, после чего доложил:

– Они не разговаривают, беклярибек, они слушают песни и плачут

– О чем песни?

– Об отцах-матерях и других родственниках.

– Ну и что?

Шанкар не ответил. Мало умения владеть языком чужого народа, чужой язык надо чувствовать. Пел бахарь не просто о родичах и сородичах, а о нравственных страданиях отцов и матерей, денно и нощно вспоминающих уведенных в полон сынов, внуков… О том пел, как невесты ихние ревмя ревут и рвут косы-волосы, печалясь о горькой безмужьей долюшке… Очи их синие и голубые – блекнут и слепнут, перси налитые – вянут и морщатся…

Незамысловатые слова. Простой напев. Под перебор струн левой, а не правой руки. Ничего крамольного, но Мамай нутром чувствовал связь пения с исчезновением урусских воинов. Злых, сильных, отчаянных! И не вспомнил, что леворуких следует опасаться.

* * *

Источники:

1. Сокровенное сказание монголов.

2. А. Широкорад, Куликовская битва, M. 2006 г. стр. 170, 171.

Эпизод 12

Где ты, поле Куликово?

Войной да огнем не шутят!

(присловица)

1380 год, сентябрь

…Идут, идут к полю бранному ратники московские, ростовские, ярославские, костромские, владимирские, галичские, переяславские, угличские, тарусские, звенигородские, белозерские, дмитровские… Идут и прикидывают: как встанут во всю ширь поля ратного плечом к плечу шеренгами тесными, как встретят вражью конницу копьями длинными с остриями шиловидными, клиновидными с двумя гранями, с тремя, с четырьмя…

А жизнь своей чередой двигалась. Солнце глаза жмурило, лоси шарахались, коростель дергался. И мошка, и гнусь. Придорожные деревеньки полупустые стоят. Коровы и лошади в чащобу угнаны. Бочонки с соленьями в воду спрятаны. Мед – в яму-схоронку. И жито туда же. Война – войною, а жить надо. С юга Мамай грозится, с запада – Ягайло топчется. Кто страшнее, кого больше бояться?

На околице – бабы с хлебными караваями. Жнитво убрали – обмолотили. Измололи – просеяли. Замесили – испекли. Теперь оделяли хлебушком молодцов осанистых с пиками, копьями, усами кручеными. Кому не досталось и корочки, шептали прощальное:

– На рать хлеба не напасешься…

А им в ответ печальное:

– На смерть-войну деток не нарожаешь…

Вечерами к ратникам присаживались русалки, завлекая воинов власами распущенными, словами сладкими:

– Пойдем-ка, милок, в лесок под дубок, отдохнем чуток…

Иные соблазнялись. С рассветом возвращались. Усталые, осоловелые, еле-еле на ногах стоящие. Но довольные:

– Эх, была не была, один раз живем, на войну идем…

А угличские своих безхвостых русалок прятали в возках крытых. Любопытствующие специально приходили удостовериться, что товар свежий, незалежалый, тиной не пахнувший, ловленный из чистейших угличских водоемов – Улеймы и Воржехотки. Плату за поглядение взимали по-божески. От молодцеватых глядельщиков отбоя не было. Особо настойчивым давали на вынос. Чтобы товар не утек к предприимчивым ростовским неромцам, его везли с завязанными ногами и, все же, одну водоплавающую не углядели. Украли…

На лесной опушке к воинству примкнуло семь лесорубов-сплавщиков. Крепких. Ухватистых. Грудь – колесом, плечи – шире телеги, ну, может, малость поменее. Сразу видать – от колена Ильи Муромца, или, по крайней мере, от его щиколотки. В руках лесорубщиков самодельные колья – копья. А если взял гражданский человек оружие, то враз ощутил себя не горшечником, рогожником, кузнецом или солеваром галичским, а воином ополченцем!

Но ополченец еще не настоящий воин. Его обучить надо. Спешно. В походных условиях. По ходу движения и обучали: построению, перестроению, рубке с мечом, со щитом, без щита… Учили, как увернуться от копья, от коня… Как стать невидимым в чистом поле, в гуще схватки, перед грозным оком своего сотника. Как остановить солдатской травой истечение крови из раны и как отличить живую воду от мертвой. От мертвой, знамо дело, срастаются порубленные части тела, а живая возбуждает жизненную могуть.

– Не страшитесь, воины, поля ратного! – подбадривали воеводники, – не каждая стрела попадает в цель, иная пролетит мимо. Опять же, от смерти не убежишь… Смерть есть естественное продолжение жизни. Ее, смерть, следует принять достойно. Во всех случаях – на одре, в бою ли. Любому: князю, воину, пахарю…

Идет, идет воинство обычным походным шагом. Налегке идет. На телегах едет оружие с доспехами: щиты, шлемы, наголовья, наплешники, оплечья защитные, поручни, поножья, рукавицы с бляхами, дубины с гвоздями, ножи, поясные, зарукавные, заплечные, засапожные…

После полудня чуткие лесорубы услыхали за собой конский топот, обернулись и видят: скачет на них во весь опор тьма всадников в татарском одеянии и у каждого всадника на татарский манер по две сабли в руках! Не растерялись, заорали благим матом:

– Татары! В копье! Ать! – Колья-копья свои вперед повыставили, как сотник учил, и зацепом конника татарского с седла стаскивают! Настоящая боевая схватка в два копья супротив четырех сабель.

– Стой! – заорал на них сотник, сталкивая лбами подопечных схват-чиков. – Расступись! Сторонись! Дать дорогу беклемешевым конникам!

– Кому? Этим, невесть откуда взявшимся в башлыках-бешметах по-татарски с двумя саблями? – заблажили лесорубщики, еще не успев впитать дисциплины беспрекословного повиновения старшему по званию.

– Татарин татарину рознь! – продолжал орать сотник. – Не видать разве, что эти свои в доску!

– На лбу у них не написано! – продолжали препираться подчиненные.

– А разуть глаза да глянуть на стяг с меткой опознавательной ума не хватило? И за какие грехи свалилась на мою шею эта несусветная бестолочь? – схватился за голову раздасованный сотник. – Сколько раз вам повторять: на марше двигаться без суеты, безоглядно, безропотно! Беспрекословно выполнять волю старшего, чтить рядом с тобой стоящего, на рожон не лезть!

– Мы думали…

– Здесь думаю только я!

– Мы хотели…

– Молчать! Пропустить конных! – остервенело заорал сотник и конники, наглые, самоуверенные, махая нагайками, с гиканьем-улюлюканьем промчались мимо, обдав пешцев грязью с головы до ног за торможение движения при исполнении служебного долга.

Лапотные пепщы шарахнулись, увязнув в болоте чуть не по колено. А сотник нахальных конников еще и оправдывает:

– Конники спешат не лясы точить! Задача сменного охранного отряда – обезопасить вас, тупоголовых, от внезапного вражьего нападения. А вы их копьями встретили. Нехорошо получилось, не по-людски. Погибнуть беклемешевы конники в любую минуту могут, известно же, что дозор гибнет первым…[10]

– А, ведь, прав сотник, – закивали головами лесорубы-пильщики, – приступая к работе, что мы в первую очередь делаем? Перво-наперво обрубаем сучья, мешающие валить дерево… Однако, мы действовали согласно твоей инструкции!

– Быть не может!

– Не ты ли вчера вечером толковал нам, что нельзя расслабляться и терять бдительности ни на марше, ни на привале, даже будучи в отхожем месте…

– Я? – удивился сотник, сбиваясь с шага.

– А кто ж рассказал случай, когда из-за беспечности русичей им в тыл зашел со своей ратью хан Арапша из Заволжской Орды и наголову разбил три года назад нижегородское войско на петлявой Пьяне-реке, застав воинов врасплох?

– И откуда такие ушлые свалились на мою голову? – засмеялся сотник.

– Мы сами по себе. Живем артелью плотничьей. Сами лес валим, пилим, разделываем. Сами баньки ставим, дома, церкви из самых лучших пахучих сосновых бревен.

– Кто за старшего?

– В старших у нас Иваньша ходит. Самый рослый, смекалистый, бдительный.

– Значит так, Иваньша, коли волею случая оказался ты в моей сотне, будь и впредь глазастым и осмотрительным. В армии такие прозорливые нужны. Вот я и подумал, а не рекомендовать ли тебя в сотники, ежели десятским ты уже служишь? Воин, как и любое дерево, вверх стремится расти. С течением времени может подняться до воеводы. А сметливому нужно помочь выдвинуться. Так что, подумай над моим предложением…

– Но ты же сам только что запретил нам думать!

– Верно. Но в новой должности ты просто обязан шевелить мозгами. Не в каждой голове есть некое вместилище, куда стекает вся информация, устно, зрительно, чувственно. А у тебя получается. И твое дело – умело распорядиться задарма полученными известиями. Думание – дар божий. Грешно им не воспользоваться. Думается мне, что ты, Иваньша, способен делать правильные выводы, извлекая из них пользу. Во благо своей сотни, воеводы, князя московского Дмитрия Иваныча! Ты же не пень, не чурка, не бревно, не дубина стоеросовая!

Иваньша стоячей верстой вытянулся:

– Рад служить! Тебе, сотник! Воеводе нашему Тимофею Вельяминову! Своему князю рязанскому, Ольг Иванычу!

После очередного изгибистого поворота путь пешцам преградил давешний отряд беклемешевых конников! С двумя саблями наголо! Но прижатыми к груди в приветственном положении, оп-па! Впереди, сам Федор Беклемеш с головой обнаженной. Обратился к пешцам:

– Братья! Нехорошо получилось у нас с вами. Не по-русски, не по-татарски, не по-человечески. Промчались мы, уделали вас грязью, не извинились, слова доброго не обронили… А, вдруг, бой завтра примем и умрем не прощенные с обидою друг на друга…

– Да ладно уж, чего там… – засмущались пешцы, – мы тоже не разглядели да с копьями кинулись, а дело-то одно делаем, общее…

И они побратались.

Поменялись рубахами нательными, а кое-кто и нательными крестиками, половина бехлемешевцев – окрещеные.

Никто из них, за малым исключением, так и не узнает о дальнейшей судьбе друг друга, почти все падут смертью на поле бранном, и пешие, и конные. Судьба – не стрела, от судьбы не отвернешься, а пока пешцы зачихали от пыли, поднятой копытами лошадей конников. Но не озлились, как давеча. Помахали им вслед. Беклемешевы конники, все как один, в сапогах яловых, дегтем промазанных, а они, пешцы, все лапотные. Ну, и пусть. Зато ноги дышат и не преют портянки…

Тем временем, к московскому князю гонец с вестью:

– Радуйся, Дмитр Иваныч! Полк в шестьсот сабель привел к тебе пыросский князь Аликей!

– Почему так поздно?

– Издалека идем, – ответил предводитель зырянских воинов. – Сначала по реке Вымь плыли, потом – по Вычегде, потом по Сухонь-реке да на Чухлому, – да на Галич мерьский, да на Кострому, да на Ярославль… Это сколько верстовых дней набежало? Сам преподобный Стефаний Перьмский наше воинство собирал-благословлял, мы – дети его, им крещеные. До него нами, зырянами, руководил синерукий волхв Пама с бездонным сосудом жизни. Что делал? Изгонял плотскую и душевную болезнь. Облегчал смерть. Командовал рыбами, грибами, оленями, подземным дыханием Сык-Тыв-Кара, горючей жижею Ух-Ты, вычегдами, тоймичами, прилузцами и другими зырянами, пока не появился в наших краях Стефан из Устюга с проповедями о настоящей христианском вере. Тогда наш синерукий Пама забил тревогу в свой бубен размером с тележное колесо и предложил пришельцу померяться силами: кто сумеет босым пройти по огню и не обжечь ступни, а по воде – не замочив ног, того и вера крепче. Пришелец с Устюга согласился и стал разуваться… Наш старый беззубый Пама увидел и отступился… Растоптал свою шапку из трехполосной шкуры снятой с барсучьей головы живьем, изодрал в клочья свою бороду в знак поражения. Сложив таким образом с себя полномочия, прилюдно дал согласие на переход в новую веру всего своего народа, подтвердив согласие страшной клятвой на шкуре медведя с посеребряными когтями…

До прибытия пыросского князя со своим воинством, Дмитрий Иванович и слыхом не слыхивал о каких-то зырянах, обитающих невесть где. А они, зыряне, проведали о его нуждах и пришли в помощь…

Воеводы московские извертелись карасями на сковородке, слушая затяжную песнь князя Аликея о своей удивительной земле, где день зимой превращается в ночь, бурые медведи – в белых, а рыбьи существа вылезают из воды, передвигаются посуху и зубы у них длиной с локоть, и всем этим верховодил главный бог Перм – родной брат русскому Перуну, литовскому Перкунасу, индийскому Пурушу…

Есть люди, устающие от затяжного монолога рассказчика, но московский князь обладал редким даром правителя – умением слушать, не прекословя до времени, подбадривая и поощряя то кивком головы, то улыбкой. Этому искусству обучился у своего крестного отца Алексия – митрополита всея земли русской. Опытного политика по делам мирским. Верного соратника преподобного Сергия Радонежского по делам духовным. И сейчас московского князя не отвлекали нарочитые зевки воевод во всю ширь распахнутых ртов. Даже утробный всплеск донской волны в неурочный час оставил его спокойным, хотя воеводы моментально отреагировали общим вскриком. Еще бы! У всех рек один-единственный стрежень, а у Дона почему-то два! И две убойных волны! Это они ударили о высокий правый берег Дона!

Идут, идут ратники. Ваняты, Вышаты, Сердяты, Путяты… Бочкари, шишкари, перепелятники… Сражение на носу, а они шуткуют:

– С чего бы это, люди добрые, змеюки подколодные из-под земли повылазили, меж ног шныряют, идти мешают?

Сотник и за гадюк в ответе:

– Так Никитин день ныне, люди-голуби, позабыли? С этого дня нечисть лесная: водяные с болотниками, омутятки с чарусниками дружно отправляются до весны на покой. Исчезают с глаз людских уховертки, водоплюйки, ненасытники, заразники, нетопыри и прочие. Поколобродили и хватит.

В ответ затрещало что-то, заверещало, из-под ног ратников птицы прочь прыснули, а два кондовых дерева качнулись и рухнув перегородили путь! Ополченцы замерли, крестясь мелко:

– Свят, свят… пронеси Господи!

Сотник тут как тут с объяснением:

– Не бойсь, люди-голуби, все идет как по-писаному: был бы лес, а леший обязательно будет. Это он напоследок хулиганничает, устраивая свои потешки: деревья ломает, зверье гоняет…

– Ату, их, ату! – азартно завопили ратники, углядев зайцев, неистовой оравой перебегающих дорогу! Из камышей им вслед выпь – птица с носом цапельным и бычьим голосом по-страшному заухала: у-ух-бух!

– Не иначе, длинноухих в три шеи гонит на свою сторону леса леший, что выиграл их ночью в карты у соседнего лешака, – пояснял сотник, добавляя нравоучительно, – с соседом дружись, а за карман держись!

– Восемнадцать косых, девятнадцать косых, двадцать! – подсчитывали зайцев ополченцы.

Спустя некоторое время через дорогу, но в обратном порядке побежала другая толпа зайцев.

– Похоже, те же самые длинноухие возвращаются к прежнему хозяину, – объяснил сотник, – видимо, выяснилось, что его дружка лешака бес попутал… В соблазн впал, играл не по-честному, а в карты крапленые.

– Девятнадцать косых, двадцать… – пересчитывали зайцев ополченцы.

– Двадцать первый! – закричал Иваньша. – Один лишний! – и хвать лишнего за уши!

Знать, не все, что с возу упало – пропало!

Идет, идет войско дорогой протоптанной. Много народов пересекало ее. Вождь гуннов Атилла скакал тут, оп-оп! Хазар гнал через Дон киевский князь Святослав Игоревич, гоп-гоп! Половецкие конники мчались во весь опор, хоп-хоп! Хорошо унавожена донская земля, обильно полита людской кровушкой и сколько ее еще прольется!

Ох, длинна дорога до поля бранного, ох, коротка дорога до сечи лютой! Идут, идут ратники верстами немерянными…

Эпизод 13

Перебежчик

Чужая душа потемки

(русская пословица)

1380 год, сентябрь

Б это раннее сентябрьское утро Мамай вторично решил проверить на прочность нервы князя московского. Обычным проверенным способом: растревожить строй урусских воинов, укусить и назад. Молча. Пусть московский князь Митя чихает в раздражении от непонятности. Для этого и используют специально подготовленный отряд конников, обычно двигающийся застрельщиком впереди войска.

Через час-другой бешеной скачки, пять сотен мамаевых всадников остановились в прямой видимости московской пешей рати. Развернулись полусотнями и замерли. Московиты опомнились, перестроились, ощетинились копьями и тоже замерли.

Час прошел в молчаливом противостоянии. Солнце так расщедрилось, что земля взопрела под ногами. От тишины в ушах колокольный звон. Не выдержал затяжного напряжения один из русичей, жила ожидания в нем лопнула, рванул рубаху на груди, закричал истошно и с копьем наперевес рванул к строю вражьих конников.

Определив русича как перебежчика, мамаевы конники расступились, образовав живой коридор, куда и устремился дико вопящий копьеносец.

Поначалу ногайцы вознамерились сразу поднять его на четыре сабли, но воздержались. Вырвали копье, слегка оглушили, бросили поперек седла и ускакали прочь. Молча.

Потом, сменив лошадей, доставили добычу прямо в мамаев шатер, поставленный по походному – на копьях. Изрекли приветствие, доложили:

– Урусский перебежчик. Трясется весь и штаны мокрые…

Мамай глазами своими желтыми, немигающими, оглядел перебежчика с головы до ног, остался доволен. Урус явно был испуган: губы дрожали и запах от него шел нехороший.

– Кто он? – поинтересовался Мамай.

– Говорит, что хрен его знает…

– А кто такой Хрен?

– Овощь. Редькин родственник. Вроде дяди или племянника. Как репа. Но редька знатнее.

– Не брат ли хозяина юрты или сторож при очаге? Первой степени родства или второй? От корня или от семени?

Поскольку никто не знал ответа, послали за толмачем-переводчиком. Тот быстро вошел в курс дела:

– Если дядя по материнской линии на старо-русском речении это “уй”, а сын дяди – “уем”, то племянника “уя” зовут “уец” а жену “уя” зовут “уйкой”! Понятно?

– Непонятно!

Послали за вторым толмачем. Второй не первый, и по росту, и по голосистости. Затолмачил громко, быстро, безостановочно:

– Если у англов, к примеру, одно слово означает и “синий” и “голубой”, то у русичей слово “уй” многозначительнее. Это и сват, и брат, и шу-рьяк, и шурин…

– Как мой тысячник Ашур?

– Ашур – это имя, а шурьяк – родственное лицо.

Мамай не понял опять и послали за третьим. Третий не стал зря толочь воду в ступе, сказал, что хрен редьки не слаще и толково растолковал, что у русичей есть особое пристрастие к иносказательным выражениям, когда некоторые слова имеют несколько толкований, применяемых по обстоятельствам. В данном случае, хрен – это не овощное растение, а… а…

– Ладно, – махнул рукой Мамай, – сам разберусь с этим редькиным родственником, – и глазами желтыми, немигающими посмотрел на перебежчика, – ну, что стоишь столбом, юрту подпирающим? Оробел? Онемел? Кланяйся, да пониже, с тобой не кто-нибудь, а сам беклярибек говорить желает. И не трясись припадочно, смерть твоя стороной прошла… Потеряв голову, по волосам не рыдают, так, кажется, у вас, урусов, говорят? Перебежчик? Ну и что? Не ты первый и не ты последний. Что молчишь? Язык проглотил или боишься?

– Топор пня не боится!

– И кто же из нас двоих пень? – вопросил Мамай риторично. И по-простецки добавил, – да ты сядь, сядь, я разрешаю. Как у вас говорят: в ногах правда отсутствует…

– Не переломлюсь, постою на своих двоих!

– Ты, хренов родственник, спесь свою придержи за узду, – прикрикнул на перебежчика Мамай, – ничего плохого с тобой не случится, уши и нос останутся на своем месте! Поговорим с тобой кое о чем и после, чтобы не ложиться спать тебе на голодный желудок, плотскую утеху примешь. Попросту говоря, жрать получишь. Обычной еды воинской – лапши, лагмана по-нашему. С бараньим жиром для вкусности. А на закусь, на сладкое, на десерт, вместо компота (лишнее – вычеркнуть) – тебе приведут полонянку – кавказскую пленницу. Не возражаешь?

“О, злее зла честь татарская!” – мог бы воскликнуть перебежчик словами князя русского. Но не знал он летописных слов и промолчал, а беклярибек продолжал вести свою линию:

– Успокоился? Безмолвствуешь? Значит, не возражаешь, молчание знак согласия, так у вас урусов говорят? И перестань издавать неприличные звуки… Итак, сколько войска у князя московского?

– Откуда мне знать, ежели я не московский!

– А кто же?

– Рязанский!

Ногайские нукеры обескураженно переглянулись. Их задача была – просто посеять недоумение и растерянность у московских пешцев. А этот урус выскочил и переметнулся. Спросили:

– А чем докажешь?

– У вас что, уши заложены? Не слыхать разве, что разговаривая я “акаю”?

– Ну и что?

– А московские – “окают”!

Рязанский урус явно оплошал, ибо московские тоже “акают”, а “окают” вологодские, володимерские, костромские…

– И новгородские?

– Новгородские “цокают”, вместо “что” – “цто” получается… – смог бы добавить, кто из русичей “хтокает”, а кто “якает”, но разве разбираются в тонкостях русского языка иноязычные?

Мамая языковые изыски не интересовали, он мерно покачивал туфлей без каблука и размышлял… По всем данным, князь рязанский держит нейтралитет, охраняя на порубежье свою землю. Как и Ягайло, что топчется возле своего Одоева-городка на расстоянии двух переходов от Дона. Он, Мамай, тоже не переходит границу своей территории. А московский князь Митя от места форсирования Оки-реки у Лопасни, десять дней идет на юг по чужой земле. По рязанской. И раз так, то рязанский князь с московским в сговоре! Только обоюдным согласием можно объяснить присутствие рязанских воинов в московском войске, для уточнения задал вопрос этому урусскому бегляку:

– Если ты и в самом деле рязанский, то как объяснишь свое нахождение в московском войске?

– А ты спроси у своих нукеров, почему они рязанский разъезд за московский приняли?

– Вот как! В таком случае скажи, сколько воинов у князя рязанского?

– Много.

– Это не ответ. Ты назови количество: три тысячи, пять тысяч?

– Тридцать тысяч!

– У меня больше.

– Тогда я немного ошибся. Добавь еще тысяч десять!

– У меня все равно больше!

Рязанец слегка замялся:

– Врать не стану, лично я воинов не считал, но уверен, ежели поставить их голова к голове между Сухой и Мокрой Таболой, они там не уместятся, даже, если будут стоять с руками по швам и впритирку!

Слегка замялся и беклярибек. Подозвал нукера, шепнул что-то… Нукер приосанился, сделал выпад вперед:

– Эй, ты, урус рязанский! Беклярибек разрешает тебе встать и стоя выслушать его распоряжение. За проявленное тобой мужество в связи с переходом в чужие ряды, беклярибек говорит тебе “рахмат”, спасибо” по-урусски и берет к себе на службу!

– Куда? – заволновался рязанский перебежчик.

– В сотню урусских воинов. Из числа плененных. Злых, жестоких, беспощадных, надежных, преданных! Чего пасть раззявил? Режет ухо? Но не они были первыми и ты не последний. Цени доверие, урус! Беклярибек разрешает тебе сесть и слушать сидя… Когда в Москве восседал на троне урусский князь Иван Калита, в Пекине под китайским шелковым зонтиком сидел китайский император. И главные ворота его императорского дворца охраняла привилегированная сотня урусских воинов. Впечатляет? Сиди и не вскакивай от изумления… Когда Большой Ордой управлял хан Джанибек, из крепких и сговорчивых пленных русичей формировались особые отряды, продаваемые скопом на сторону… Ну и что? Сиди и не дергайся! Один из них сумел так отличиться при дворе египетского султана, что достиг наивысшего воинского звания под именем Бейбуги Руса! Неслыханный успех! Умопомрачительный! Беклярибек надеется, что ты тоже оправдаешь его доверие и с течением времени достигнешь определенных вершин!

– Не дождется! – выкрикнул рязанец и вскочил с места.

Мамай гневно:

– Запрещаю тебе вскакивать! Хочешь ты или нет, а пути назад у тебя тоже нет. Перебежчик – не пленный, он – хуже пленного! Он оборотень, перевертыш, гадючий выползень! Если и вернешься к своим, то они скажут тебе, как и я: изменник, ублюдок, выродок! Вот и выходит, что тебе одна дорога – мне служить! Для начала, каждым утром будешь завязывать двойным узлом хвост моего любимого коня и плести арканы из хвостов яков. Через месяц, другой станешь верным, злым, беспощадным псом, как и твои сородичи.

– Но я не перебежчик!

– А чего бежал?

В ответ перебежчик лишь пожал плечами, он не мог дать ответ. Став жертвой необъяснимого порыва души при виде вражьих конников он так и не понял, что своим поступком нарушил главную заповедь воина – действовать только по приказу сверху стоящего! Без обсуждений, пререканий, самодеятельности! Личная инициатива вредна и наказуема. Что произойдет с войском, если каждый воин начнет поступать по-своему? Еще на заре римской государственности, почти четыре тысячелетия назад, солдата, который покинул свое место в строю или не выполнил распоряжение начальника, наказывали со всей строгостью. Первый удар по спине самовольца наносил командир. Затем, на бывшего товарища по оружию набрасывались солдаты и били, били, пока нарушитель дисциплины не падал замертво…

– А чего кричал, когда бежал? – настаивал на объяснении Мамай.

– С испугу…

– Боялся?

– Да! – вздернул голову перебежчик и в упор уставился в глаза мамаевы, желтые, немигающие, – но теперь не боюсь!

– Осознал, значит, что пути назад у тебя нет?

– Осознал или нет, но по-нашему, по-рязанскому, ежели пропадать, так с треском! – и шарахнул по коротконогому мамаему столу шлемом своим войлочным с деревянной шишкой в оконечности. Еще вчера вечером, со слов многознающего кострового, Мамай ему представлялся неким страшилищем. Пусть не с рогами на голове, откуда летят стрелы огненны, но все же… А вблизи Мамай выглядел совсем иначе. Приземист. И косолап, но не по-медвежьи. Голосом хляб и в плечах подкачал… Короче, не бычара как Олег Рязанский, который порой выдавал такое, что лошади дружно падали с копыт на колени. Но Ольг Ивановичу все дозволено, он – свой в доску, а этот, желтоглазый, чужой до мозга костей, ишь, задумал голыми руками меня взять! Помыслил таким образом и перестал дрожать.

Переступил с ноги на ногу, размягчаясь как жир в котле, как шкура коровья в руках опытного кожемяки, и успокоился окончательно. Мамай тоже помягчел взглядом:

– Якши! Хорошо! Очень хорошо! Разрешаю сесть. Чему быть – того не миновать, так, кажется, у вас говорят…

Однако, Мамай недооценил показавшуюся ему в этот момент покладистость рязанского перебежчика.

Тот не пожелал сесть, а нахально топнул своей липовой обувкой:

– Прикажи своим нукерам вернуть мне мой щит, мое копье и мою опояску!

– Врешь, урус, – закричали ногайские нукеры, – не было на тебе никакого пояса!

Но беглый рязанец упрямо настаивал на своем:

– Был пояс! Удобный, кожаный, а не бабий платок, треугольником повязанный на татарский манер.

Нукеры выдернули из вороха одежд опояску урусского покроя, бросили упрямому перебежчику. Тот оглядел пояс, примерил, забурчал недовольно:

– Моя опояска была лучше. Длиныне, ширше и красивше! С кистями висячими, с защипами петельными для укорота. Но и на том спасибо, “рахмат”, как у вас говорят. А щит мой где? Пусть деревянный, но рысьей кожей непромокаемой обтянутый? И копье пусть возвернут! Привык я к нему. Пока древко строгал, старался изладить под рост и под руку. Ежели выпала мне доля служить ворогу, то со своим личным имуществом – щитом, копьем и опояской! И стяг мой копейный, знак опознавательный, тоже пусть возвернут!

Своими дикими требованиями урусский прыщ с коростой на языке вконец разозлил хозяев. Ему, этому хренову родственнику, беклярибек милость оказывает, в урусскую шакалью сотню берет, а он, как это по-русски, кочеряжится, выкобенивается…

Мамай выслушал требования без раздражения. Кивнул нукерам разрешительно. Лично ему, этот урус как воин не нужен. Малорослый, угластый, дерганый. Он будет использован в качестве показательного перебежчика. Его, неказистого, в обувке расхлябаной, со щитом чуть ли не из тростника, в кольчуге из козлиной кожи и опознавательной ленточкой на коротком копье, ногайские нукеры неспешно проведут по стойбищу. Пусть мамаевы воины узреют собственными глазами чем вооружены хлипкие вояки князя московского…

Один из ногайцев принес отобранное копье, швырнул владельцу. Тот хватко поймал, огладил шершавой ладонью гладкое древко. Ощупал железный наконечник, пробивающий при умелом броске железный доспех противника. Любовно разгладил ленточку в навершии.

– Приказываю убрать с глаз долой эту грязную рваную тряпку! – разъярился беклярибек.

– Нет, – заартачился рязанский урус, – это мой личный, красным цветом трепещущий, опознавательный знак! Символ! Сам отрезал от материнского платка, сам привязывал! С чем явился, с тем и пригодился…

Он уже отрешился от этого гнусного, непонятного мира. Обрел невыразимое спокойствие. Все чувства в нем обострились, услыхал, даже, трепыханье крыльев пролетной моли. Оставалось всего навсего, осуществить замысел. Сейчас. Немедленно. Другого раза может не быть. Еще вчера война ему представлялась противоборством двух армий, а сегодня понял, что война – противодействие всего двух человек. Интересно, как поступил бы на его месте Олег Рязанский? Может, решил, как и он: кто-то же должен первым на рожон лезть?!

Тут-то беклярибек и пренебрег седьмым правилом войны – не упускать из виду противника! Протянул руку, чтобы убрать под местом сидения нечто колющее и глаза его сместились в сторону… Рязанский перебежчик мигом воспользовался шестым правилом войны – действовать тогда, когда противник менее всего этого ожидает. Минутой назад он и не помышлял поступить Так. Это у князя рязанского семь пядей во лбу и с довеском, а у него узколобого, едва на три набежало, зато прилично на затылке выперло. Он действовал по вдохновению. В соответствии с обстановкой. Как бы продолжая игру с копьем, перебросил его с правой руки в левую в порыве возвышенном и безоглядном. Такие, как он, у мамки с папкой в поскребышах числятся. Из-за некоей придури в голове. Хотя с придурью вовсе не дураки. Их действия просто-напросто диктуются чувством. В жизни таким всякие искусы да испытания достаются. То лягушка царевной обернется, либо сам сермяжной правдой укроется. А задумает изладить телегу, то непременно получится ускоритель во много-много лошадиных сил…

Запомните его, люди, безымянного, никому не известного… Не по жребию пошел воевать. Добровольно. А гляди-ко – на самого Мамая руку поднял! Без прицела, без замаха, метнул копье в грудь мамаеву! Левой рукой! Он, рязанский, левшой был, а действия леворуких непредсказуемы.

Один из нукеров предпринял попытку загородить собой беклярибека, но опоздал! Копье успело пронзить сердце Мамая… В этот же миг два других нукера подняли рязанского уруса сразу на четыре сабли!

Наутро, по мамаеву стойбищу шепоток ветерком гулял, будто поднял руку на беклярибека не спятивший с ума урусский перебежчик, а мамаев родственник. Не то дядя от корней редькиных по матери, не то по отцу хренов племянничек… Но ошибку никто не заметил. На то и существуют двойники-заменители. Заранее подготовленные. Одинаково дышащие…

Мамаевы телохранители долго ломали головы, стараясь понять, кого порешил рязанский перебежчик: настоящего беклярибека или поддельного? Их сравнивали, искали различия… Ну и что? У обоих одинаково вывернуты пупки, блуд до колен и как у истинных монголов синее пятно на крестце! До тех пор гадали, пока второго, оставшегося в живых, не убили спустя полгода свои. Крымчаки!

Предугадать событие, подготовиться, осуществить послесобытийные деяния могущие повлиять на будущее, одно из главных военных правил. С чем блестяще справилось узкое мамаево окружение. Затея с двойником себя оправдала. Роль отдельной личности велика. Если личность великая. Или, когда в личности заинтересованы другие. Подобных Мамаю удобно держать на длинном поводке. До поры, до времени, пока время таковое не настанет. Затейщики не жаждали перемен. Произошедшее не повлияло на их планы – заменитель оказался на месте. Без подготовленного прикрытия даже плов по-настоящему не допреет…

* * *

Быстрая смерть от четырех сабель не доставила смельчаку страданий – он умер мгновенно. Никто и не заметил, что на земле одним человеком меньше стало. Так пожалейте его, люди добрые, сейчас хоть кто-нибудь – не для себя, ради вас ОН старался!

Эпизод 14

Переправа

“Если хочешь, князь, крепкого войска, то сего дня повели перейти за Дон, и тогда не будет ни одного мыслящего бежать назад и всяк будет биться до последнего.”

(Из Сказания о Мамаевом побоище.)

1380 год, 7 сентября

Ночь обычная. Звезды в реке купаются, рыба плещет. Вокруг чахлого костерка на конских потниках сидят главные военачальники войска русского. За обсуждением одного-единственного вопроса: переходить или не переходить Дон? Вопрос, естественно, поставлен князем московским Дмитрием Ивановичем. По долгу и праву княжьему. Ответствовали воеводники по долгу службы:

– Переходить! И не медля!

– Искусственное убыстрение событий гибельно.

– Чей берег, того и рыба! Пока мы на своей земле, мы – хозяева положения!

– Раз мы идем, а Мамай стоит, значит, и нападать нам!

– Смелый приступ – половина победы!

– В поле две воли – чья сильнее?

– Перед боем надо бы предоставить воинам отдых…

– Отдых? – изогнулся, вопросительным знаком князь московский. – Войско еле плетется! Путь в двести верст едва одолело за 12 дней! По 15 верст в день! Ползем как улитки! Такой темп расхолаживает воинов!

– Войско хана Батыя двигалось еще медленней, – заметил Владимир Андреич, князь серпуховский. – 350 верст его конница шла 43 дня, в день по 8 верст. Червячьим шагом.

– Факт налицо, а где доводы? может, воинство Батыя в лесах наших плутало?

– Как бы не так, – возразил Боброк-Волынский, главный воевода всего войска русского, – идя от Рязани ко граду Владимиру, Батый брал на копье Коломну, Москву, Ярославль, Суздаль, обороняясь попутно от партизанских наскоков рязанского Евпатия Коловрата…

По социальному статусу Боброк-Волынский, сын литовского князя Корната, был ничуть не ниже князя московского. Но после вторжения Польского короля Казимира в Галицко-Волынскую Русь, Боброк покинул родную Волынь и поступил на службу к князю московскому. Как профессионал в делах воинских, Боброк-Волынский не раз возглавлял военные походы Дмитрия Ивановича против Литвы, камских булгар, тверского князя и князя рязанского. И как военспец шагал в ногу с гражданскими позициями князя московского.

Вопрос о медлительности движения завял, не распустившись. А в князя серпуховского, похоже, вселился дух противоречия. Обычно он всегда и во всем поддерживал Дмитрия Ивановича как вышестоящего должностного лица и по-родственному, будучи двоюродным братом князя московского. Никогда не вставал поперек его пути, дело-то одно делают и воз должны везти в одной упряжке. Но последнее время, князю серпуховскому, как строптивому коню, шлея под хвост попадала и он взбрыкивал… Некая напряженность ощущалась меж ними. Сначала Дмитрий Иванович перестал сообщать ему о своих планах. Потом перестал интересоваться его мнением. Уклонялся от встреч, избегал всяческих контактов. Странно и необъяснимо… Он и представить не мог, какое претерпит унижение спустя десять лет при подписании грамоты, где черным по белому будет начертано, что сына князя московского, то есть своего племянника, пусть и двоюродного, он обязан чтить как старшего, согласно юридической формулировке о наследственном праве по родственному признаку… Подумать только – дядя ниже племянника! Не потому ли, в подспудном предчувствии он и перечил своему брату. Единственному. Пусть и двоюродному:

– А Владимир Мономах, князь киевский, у которого есть чему поучиться в делах воинских, передвигался военными маршами ходко и стремительно! Не мною подсчитано, но путь до зимних половецких кочевий в 500 верст при длине версты в 3 тысячи стоп, его войско прошло за 20 дней! По 25 верст в день. Вот это темп пешим ходом! С оружием и кормом на санях. В поход-то отправился в феврале ни года, в мороз лютый, а закончил поход в марте. Полной победой!

Идти быстро и в любую погоду – проверенная тактика Владимира Мономаха!

– К чему такие подробности? – вторично изобразил вопросительный знак князь московский.

– Минутой назад ты сам сетовал на недостаточность информации, дескать, события без пояснений теряют смысл, искажают суть…

– Хватит пустопорожних разговоров о прошлом, пора подумать о настоящем!

– Прошлое – поучительно, пусть, оно и с ошибками…

– Ну, как можно, опираясь на прошлое, вычислить, где сегодня находится войско мамаево?

– Мамай вторую неделю стоит на Медвежьей реке, то вперед чуть продвинется, то назад откочует, – поспешил ответить Боброк-Волынский. – Зная тактику Мамая, нам не выгодно покидать тесные урочища и выходить на степные просторы, где вольготнее воевать Мамаю. В облесенной местности главная его сила – конница, теряет скорость и возможность быстрого маневрирования, что нам на руку. Полагаю, пока воздержаться с переправой…

Стали припоминать случаи, когда переправа через реку, разделяющую противников, одним приносила удачу, а другим поражение. Любая река – не просто река, а некий рубеж… Конец одного состояния и начало другого. Граница между настоящим и будущим…

Вспомнили, что при князе северском Игоре Святославиче, таковой рекой слыла Каяла-река. В запале князь Игорь перешел ее и пали полки Игоревы в битве с половцами и сам он, о, позорище, попал в плен!

Боброк-Волынский вторично взялся за прояснение ситуации:

– Неспроста Каяла-река стала гибельной для князя Игоря. Неправедный затеял он поход. Завоевательный. А наш поход защитительный. Богоугодный!

Ныне Каялу-реку не отыскать ни на топографических картах, ни в атласе автомобильных дорог. Но историки полагают, что река впадающая в Дон ниже Ростова-на-Дону с названием Кагальник и есть та самая Каяла – река поражений, река покаяния…

На сей раз князь серпуховский тоже не упустил возможности высказаться и тему о мистике направил в нужное русло:

– На любой реке существуют места скорби, юдоли и печали. Там рушатся берега, теряются люди, пропадает рыба, исчезает из глаз наведенная переправа… Для предотвращения несчастий такого рода надо умаслить лукавое водяное племя. Отыскать водоворот, где водяницы с трясунцами вприсядку пляшут, заприметить воронку и бросить туда в дар нечто животрепещущее. До захода солнца и натощак, чтобы жертвенное существо не догадалось о своем предназначении…

После такого речения князя серпуховского, даже терпеливый Боброк-Волынский, неодобрительно на него глянул, дескать, третий раз перечит… А князь московский покраснел, побагровел, вот-вот вспыхнет! Хотя, возможно, это плясали отблески от разворошенного им же костра. Но сидящий рядом Тимофей Васильевич Валуй, воевода владимирский, сумел погасить искру раздражения. Опыт жизни помог. Не придется ему въехать с победою Золотыми воротами во Владимир-город, через день погибнет на поле бранном. Мог бы и не идти в ополчение – устарел телом, прихрамывает и живот свисает. Давно пора на заслуженный отдых, но опыту разумного руководства не мешает толстый живот, ибо мудрость, говорят, живет в животе, а побасенки, ой, как нужны для разрядки напряженности:

– По представлениям прежних насельников этих мест, живородящий жизненный мир располагается по верховьям рек. В пределах Дона это Сухая и Мокрая Табола, Правая и Левая Паника, Лесной и Польный Воронеж… А нижний мир – места перехода в другое состояние жизни – в приустьях. Чтобы благополучно перейти Дон, для задабривания водяных достаточно бросить в Дон быка черной масти с позолоченными рогами либо двух черных коней с подзлащенными копытами. Но быка предпочтительней.

Стали думать… Само собой разумелось, что в ближней округе вряд ли можно отыскать черного быка, разве что в мамаевом обозе для перевозки парадной юрты беклярибека. Но сие абсурдно по определению и решили обойтись двумя жертвенными конями. На что князь серпуховский ядовито заметил, что по древним славянским поверьям достаточно одного жертвенного петуха. Черного.

– Так переходить Дон или нет? – в третий раз вопросил князь московский.

Тимофей Васильевич Валуй обратил глаза к небу, выискивая в звездной темноте нечто… Обнаружил искомое:

– Вспомнил! Перед ответственной битвой с галлами (французами по-современному), римский полководец Гай Юлий Цезарь перешел ночью реку Рубикон, сказал воинам “жребий брошен!” и повелел разруши ть мосты, отрезая тем самым путь к отступлению! И победил!

Со всех сторон последовали комментарии:

– Цезарь доверился не зыбкому чувству, а трезвому расчету!

– Расчет – это умение предугадать событие!

– Момент удачи надо чувствовать!

– Природа чутья трудно объяснима. Это – наитие! Дар Божий!

Сколько людей – столько мнений. И советчиков.

– Не всякому совету доверяй… – продолжал шагать путем поучительства Боброк-Волынский, хотя, именно он согласно советованиям спустя день мудро расставит на Поле Куликовом полки русские. Не удержал поводья, рассказал, как иной раз превратно понимаются слова профессиональных советчиков:

– Известный своим сказочным богатством Крез, задумав напасть на соседнюю Персию, отправился за советом в Грецию. В Дельфы. За тысячу верст и все морем. Где дельфийская пифия давала предсказания на все случаи жизни. Ну, Крез и задал вопрос: “переходить ему или не переходить реку Галис?” На что пифия, нанюхавшись подземных испарений, ответила: “если ты перейдешь реку, то погубишь великое царство!” Крез обрадовался, перешел реку и был разбит малочисленной армией противника! Раздасованный Крез предъявил претензии пифии. Однако, прорицательница не ошиблась. Под “великим царством” она подразумевала царство Креза! Вывод – не очень-то доверять советам. Совет сродни гаданию, а гадание чревато последствиями. Выбор-то большой: бросили собаке кость и глаза у пса пошли вразнос, хошь – ешь, хошь – брось, хошь – впрок положь…

– Хватит ворошить прошлое! – сказал кто-то из воевод.

– Истинно так! – подхватил другой.

– Ныне и год не тот. И люди не те. Иное время – иное и бремя…

И телега с добавочным грузом советов, баек, нравоучений покатила по второму кругу, а шея князя московского взбугрилась в напряге, будто ему одному досталось везти эту телегу.

Привлеченные светом костра, ночные бабочки уже приготовились выбросить свой десант, но тут из кромешной тьмы вынырнул предводитель московского сторожевого отряда Семен Мелик. Усталый. От длительного передвижения пешим ходом в потемках. Мокрый. От переправы через Дон вплавь, ухватясь за хвост бродячей без призора лошади. Отряхнулся матерым волчищем и заявил во всеуслышанье, что видел собственными глазами стойбище войска мамаева. Близко. На расстоянии плохо выпущенной стрелы!

– Когда?

– Сегодня! Мои дозорные чуть не носами уткнулись в ограждение мамаева лагеря из двойного кольца повозок. И я решил проверить донесение. Что и сделал. В результате: сосчитал точное число мамаевых воинов!

– Каким образом?

– Просто и быстро! Если с шатрового навершия свисает g конских хвостов – символ одной тысячи всадников, то я насчитал 25 подобных наверший, из чего следует, что под рукой Мамая находится 25 тысяч видимых воинов плюс 10 тысяч невидимых. Резервных! Напротив мамаева стойбища, на расстоянии четырех полетов стрелы находится удобное поле для построения в боевой порядок всех полков войска нашего.

По-военному доложил. Кратко, емко, убедительно. Подошел к огню, присел на корточки. Выпил для сугрева что-то ему поднесенное, не торопясь. С достоинством. Справный мужик. Хватка медвежья, поступь мышья…

Сообщение выслушали, обсудили, постановили:

– Перейти Дон!

Даже осторожный Боброк-Волынский поддержал без всяких поправок и мысленно стал расставлять полки на Поле в соответствии с рельефом местности. Остальные взялись обсуждать места конкретных переправ, где, когда, каким образом? Хорошо бы найти брод по колено коню, наподобие Коровьего брода в Москве-матушке, по которому дважды в день гоняют коров на выгон, о чем москвичам по сей день напоминает улица с названием “Коровий вал” к тому самому Коровьему броду. Похожее название “Бычий брод” через реку Темзу гордо носит в Англии город Оксфорд. И Босфор, пролив между Европой и Азией, соединяющий Черное море с Мраморным, переводится как “Коровий брод”! На берегу этого Коровьего брода и находится византийский Царьград-Константинополь, на воротах которого прибил свой щит Олег Вещий в тот год, когда в Англии появился на Бычьем броде Оксфорд…

Задыхаясь, прибежал вестовой с вестью:

– Пополнение прибыло!

– С Нижнего Новгорода?

– Нет!

– С Твери?

– Нет!

– Не тяни кота за хвост… Откуда?

– С Рязани!

– Сколько?

– Столько-то конных, обученных на прорыв, столько-то пеших, способных держать стойкую оборону и особая сотня по наведению мостов!

– Дружественных?

– Через Дон-батюшку.

– Весьма кстати. Им, рязанским, на своей реке броды отыскать – раз плюнуть… А воеводой у них кто? Князь пронский? Князь вослябинский!

– Кипчакский! Юрак-оглы! Пра-пра-внук того князя кипчакского, что обосновался на рязанской земле после Батыева нашествия. Спокойной жизни захотел его пра-пра-предок. Устал от перекочевок, от неустроенности семейной жизни. Улучил момент, отстал от соплеменников и обустроился в стороне от ходких перекрестьев дорог. Пустил корни, освоился, окрестился…

Наутро, едва свет брызнул, особая рязанская сотня (по-будущему инженерная рота), отправилась на поиск подходящих мест для пяти переправ. По количеству пяти боевых полков, сформированных по старинному образцу: сторожевой полк, лицевой полк, полки правой и левой руки на флангах, резервный. Каждый полк на самоуправлении и самообеспечении. Со своей группой разведки, охраны, поддержки, слежения, прикрытия, захвата, ну, и так далее.

Для одного флангового полка, рязанские бродники обнаружили переправу по хлопанью водяных ладонями по воде, сгоняющих рыбу в омуты с мелководья, где перекаты с перескоками очень подходящи для переправы одного конного полка. Правой либо левой руки.

Вторая переправа отыскалась вблизи первой. По месту погрызанных бобрами деревьев, подпирающих главный речной поток. В запрудье, за плотиной вода хоть и глубока, но спокойна и безопасна для переправы конников другого полка. Левого, либо правого.

А за излучиной, где вода и время текут замедленно, мель обозначилась. Пусть узковата и сход к ней с заболотья, зато удобна. Для ограждения оцепили арканами десяток надутых бурдюков. Чтобы не угодить в яму, а оттуда в бездну, в тьму кромешную, в тартарары, в геенну огненну… Вода – враждебная человеку стихия; человек не рыбье существо, в воде жить не умеет, сухим не выйти ему из воды. Пойдет топором на дно и хищные личинки-косоворотки, трупоеды-зубастики за день обглодают до последней косточки.

Для пешего воинства связали бортами лодки, притопив слегка для устойчивости. Умостили досками, телегами. С обеих сторон обозначили бабами – жердями, скрепленными веревками, чтоб держась руками за баб, пешее ополчение тесно и дружно перешло Дон.

Бродники дважды проверили каждый брод дабы не опозориться и в полночь все полки начали переправу. Одновременно. Упорядоченно. Без сутолоки. В полной тишине с душевной молитвой.

Прежде чем ступить в воду, воины по-старинке бросали в Дон “за проход” то, что под рукой было: опояску, колечко медное, яблоко запазушное, гвоздь подковный, отщеп от щита… главное, чтоб с душой была плата хозяину донской воды дадена. И все воины перешли Дон посуху! Разве такое возможно? По рассказываниям свидетелей, хозяин донской воды вошел в сношение с духом-охранителем, тот на помощь призвал помощников, они разинули свои бездонные пасти и пили воду до тех пор, пока воинство не перешло Дон, не замочив ног!

Те, кто не особо поврежден умом, сие явление объясняли прозаичнее. Будто, от излишков воды разверзся один из придонных донских стоков. Такое случается, в паводок или в период сильных дождей, когда Дон не справляясь с обилием воды, выталкивает пробку подземного русла. Однако, время паводка давно позади, а последний дождь прокапал неделю назад.

А те, что с воображением, восторженно изрекали, дескать, чудо дивное сотворили донские водяные. Подношения воинов им понравились и они расстарались!

Так или не так было? У кого узнать? Знающие посоветовали позвонить. Куда? Туда! Наверх! Позвонили, спросили. Оттуда ответили:

– Абонент временно недоступен.

– Отключен или выключен?

А оттуда:

– Пи-пи-пи…

Правильно говорят: не зная броду – не суйся в воду!

* * *

Осуществляя сложный общевойсковой маневр, князь московский предусмотрел меры, касающиеся дезинформации противника. Оставил на левом берегу десяток обозных с приказом жечь костры всю ночь напролет и петь песни для имитации действующего полевого стана, чтобы сбить с толку разведку противника. В чем и преуспел. Дозоры мамаевы не углядели ночной переправы и утром Мамай увидел перед собой полки князя московского, построенные в боевом порядке! На правом берегу Дона!

Эпизод 15

На переправе лошадей не меняют

“Не руки, не ноги, не бренное человеческое тело одерживает победу, а бессмертная душа, которая правит и руками и ногами, и оружием, – и если душа воина велика и могуча, не предается страху и не падает на войне, то и победа несомненна, а потому и нужно воспитывать и закаливать сердце воина так, чтобы оно не боялось никакой опасности – и всегда было неустрашимо и бестрепетно.”

А. В. Суворов.

1380 год, 8 сентября

На рассвете князь московский Дмитрий Иванович совершил объезд полков, изготовленных к бою. Цель – побудить воинов выполнить поставленную перед ними задачу: с радостью броситься на врага! Безоговорочно, безоглядно, бесповоротно! Заставить повиноваться не пространными речениями, а с помощью нескольких коротких, но выразительных фраз. Что и осуществил блестяще голосом громким, строгим, убедительным. С ударным взлетом в конце каждого слова. После чего, конь его сам остановился на взгорке, где на видном месте, на длинном древке, под охраной караульной сотни, трепетал крыльями на ветру главный стяг войска московского: раздвоенное сбоку полотнище с изображением нерукотворного лика Христа Спасителя. Перекрестясь на стяг, Дмитрий Иванович обратился к одному из сопроводителей:

– Михал Андреич, надеюсь, ты не будешь противиться, если я предложу тебе поменяться со мною, одеждою? Я в твою облачусь, а ты наденешь мой княжий плащ с поясом?

Дородный Брэньк приосанился:

– Дмитр Иваныч, в угоду тебе что хошь одену, да опасаюсь, что пояс твой княжий с рубинами-изумрудами на моем животе вряд ли сойдется!

– Не беспокойся, Михал Андреич, мы пояс через колено затянем, пустил веселый смешок кто-то из воевод, – ты что ради любимого князя потерпеть не можешь?

– А сколько терпеть-то? – обратил вопрос к небесам Брэньк, на что Дмитрий Иваныч выпрямился восклицательным знаком:

– На время сражения. Хочу ныне биться с вражьей силою простым воином в рядах пешцев!

– Что? – чуть не встал на дыбы вместе с конем главный воевода всего войска русского Боброк-Волынский. – Давно канули в прошлое те времена, когда князь был просто обязан рубиться в первых рядах, подавая пример удали и бесстрашия своей дружине! И, вообще, – нечего горячку пороть, может, три дня придется стоять на месте друг против друга, как то было на реке Воже всего два года назад!

– Не отговаривай, Дмитр Михалыч, раз мною задумано, значит, будет сделано.

– И, все же, я повторю известную истину: в бою каждый человек должен знать свое место. И воин, и князь. Если сын опозорит отца – виноват отец. Если воин ослушается приказа – виноват командир. А если сам князь поступает вопреки здравому смыслу, с кого спрос? Кто должен принимать решения и руководить боем?

– А воеводы на что? – изобразил вопросительный знак Дмитрий Иванович.

Что ж, воля княжья необсуждаема… Сдержанный, предусмотрительный Боброк-Волынский осуждающе покачал головой. Ему явно не по душе пришлась задумка князя московского.

– Мое дело предостеречь… Отводят руку от огня только дитяти неразумному… Войско дееспособно, пока управляемо. Пока князь у стяга!

Будь время, Боброк-Волынский привел бы беспрецедентный случай царевых приближенных по отношению к самому Ивану Грозному! В критический момент взятия Казани, войско московское дрогнуло и показало спину! Чтобы остановить позорное бегство царедворцы водрузили главную хоругвь у главных ворот Казани, а самого Ивана Васильевича взяли непочтительно под белы руки и посадили на коня возле хоругви…[11]

В разговор главных военных лиц бесцеремонно влез командир сотни по охране высокопоставленных чинов, казны и главного стяга войска московского:

– Лица княжьего достоинства и к ним приравненные по уставу не имеют права вырываться наперед войска! Не княжье дело рубиться в строю простым воином. Мое дело – осуществлять охрану княжьего лица возле стяга, а не, не… И я обязан предупредить, что из-за пренебрежения своей ответственностью перед людьми и Богом, не раз гибли лица, значимые для, для… исхода военных действий…

Будь у Боброк-Волынского достаточно времени он бы нашел выход из тупикового положения, куда сам себя загнал князь московский, но при большом скоплении именитых военачальников конфузить князя нельзя ни при каких обстоятельствах! Даже запасную дверь из городьбы следует открывать осторожно…

Тем временем, Дмитрий Иванович уже успел снять с себя золоченый шлем с наушами, с наносником, с козырьком для защиты глаз, а на свою голову напялить брэньковский шлем без всяких защитных ухищрений. Даже без подшлемника и заусьников. Саморучно набросил на брэньковы плечи княжий парадный плащ изумительно-багряного цвета. И щит отдал, где затейливо выкован лев с отверзнутой пастью и хвостом, совмещенным с гривою. Оставил себе лишь тяжелый двухлезвийный меч, порешив биться держа меч обеими руками В броне рубашечного покроя до колен. Отдал и коня княжьей масти с клеймом в виде орла трехглавого. Самолично придержал стремя и ждал пока взгромоздится на коня грузный Брэньк. Сунул ему в руку тяжелое древко, понапутствовал:

– Держи знамя за древко крепко! На тебя вся Русь смотрит! – перекрестил его, похлопал по крупу своего коня, отошел…

Благородный поступок? Да. Или блажь княжья? Как бы то ни было, но этим необдуманным действием ОН, князь, нарушил одно из главных военных правил – возможности управления войском! Переодетый в княжьи одежды Брэньк, при всем желании не мог выполнить эту тяжкую миссию, он был не держателем знамени, а всего лишь придатком к стягу.

К знамени воинство относилось трепетно, оно, ведь, не только символ, но и указующий знак для подготовки к бою, для перемещения воинов в сражении, для подползания к нему израненных, как к последнему прибежищу жизни. Если знамя трепещет – значит войско воюет!

Из-за недостатка времени Боброк-Волынский упустил возможность поучительно поведать о давнем случае с княжьим знаменем. В 1169 году, при очередной битве с половцами сына Юрия Долгорукого, мечом был зарублен знаменосец. Торжествующе половцы сорвали с древка “чолку стяговую”… Все, конец, пиши пропало… Положение спас княжий воевода Володислав. Он не растерялся, водрузил на пустое древко свой подшлемник “прилбицу”, войско получило ориентир и бой был выигран!

Эпизод 16

Звездный час войска русского

“… И бысть с утра мгла, и начаши стяги христианские простираться, и трубы многие трубити. Уже бо русских князей и воевод, и всех удалых людей кони укоротеши, глас же трубный каждый под своим знаменем, полки же идоша елико как кому повелено по поучению.”

1380 год 8 сентября

Неотвратимость нападения страшнее самого нападения и две силы – князя московского и Мамая наконец-то оказались напротив друг друга. Лицом к лицу. Кто первым начнет сечу?

Главные военные заповеди: “Лучше встретить врага на чужой земле, нежели на своей” и “Не упустить момент начала сражения” московский князь реализовал полностью.

На рев труб сигнальных все полки войска русского ответили боеготовностью номер один.

На стук барабанов воины затаили дыхание.

На зов вздернутого вверх стяга – сигнала к началу битвы, из тысячи тысяч глоток одновременно и слаженно вырвался боевой крик! Громоподобный! Одержимый! Устрашающий! Бьющий по нервам психологический удар!

У каждого народа он свой:

– Урм! Уриш! Ерм! Манатау! Карабура! Аманджул! Уйбас! Дюйт! – это “ураны”, боевые возгласы разных тюркоязычных племен.

– Урра-гах! Кху, кху! – кличи монголов.

– Ур-Ур! – выкрики ираноязычных согдийских воинов.

И на всех языках они означали одно: Бей! Режь! Коли! Дави! Стреляй! Вперед! Урррраааа!

И пошли тысячи на тысячи. Сблизились… Вой, крики, лязг оружия… И те, и другие бросались друг на друга зверьми дикими. Кровь. Смерть. Жернова войны мололи всех подряд – свой ли, чужой, без разбору…

Час прошел, бой в разгаре, лишь один Михаил Брэньк у знамени недвижим. В размышлении: почему выбор князя московского с переодеванием пал именно на него? Попался первым на глаза или под руку? В любом случае плохо. Отвратительно. Мерзостно. Пакостно! В силу своей деятельности Брэньк преотлично знал о неблаговидных поступках, так или иначе связанных с переодеваниями, изменением личности, общественного положения, самозванством, ибо считался главным в Москве по сыскному-разыскному ведомству. Подобного рода мистификации свойственны не только мошенникам, завистникам, лицемерам, душегубцам и прочим уголовникам, но и ряду государственных деятелей всех времен и народов. А первое нравственное преступление с переодеванием произошло на заре человечества в древние библейские времена… Задумав получить у отца благословение на первородство, Иаков – младший сын патриарха Исаака, – купил это первородство у своего старшего брата Исава. За миску чечевичной похлебки! Для осуществления коварного замысла Иаков напялил на себя шерстью наружу шкуру ягненка и явился к папаше. Тот, почти слепой, ощупал на плечах Иакова овечью шкуру, принял его за косматого Исава и признал право первородства за переодетым. Первородство-то не абы что, а право на наследство. На власть. Так-то…

Двигаясь вместе с войском, Брэньк хлеб воинский не зря ел, на корню пресекая вздорную болтовню, отрицательно влияющую на воинов. Вечерами то и дело затевались глупые ссоры с переходом на мордобой, чего никак нельзя допускать в походных условиях. Воин перед сраженьем нужен здоровым, сытым, выспанным, а не с разбитым носом в результате безрезультатных споров: чьи бабы толще, лучше и красивше? Костромские, ярославские, московские или тощие на зад да бойкие на взгляд угличские? Иные мужики охочие на разхристанных, а другим по нраву бабы рязанские: на ощупь – гладкие, на язык – хваткие, на глаз – пропащие, зато работящие и дающие много приплоду… Однако, вдвойне опаснее разговорчик, затеянный два дня назад возле костра сверхбдительным воином из числа приблудных лесорубов с рязанщины:

– Знать бы, что за подозрительные лица едут в обозных возках крытых войлоком?

– Знамо дело – либо княжью казну охраняющие, либо русалок…

– Тю, тетеря… русалок в бочках деревянных с водой везут и без охраны, подходи и любуйся! А эти, внутри возков, лики свои скрывают умышленно. От кого прячутся? Если купцы, то где их товар? Ежели княжьи советчики, то почему пищу вкушают отдельно от воевод?

– Может, они воины секретного назначения, застрельщики либо внедряемые?

– А почему оружия при них нет, а на перстах перстни обличья не русского?

– Иноземельные они и перстни их – знаки опознавательные.

– Ежели иноземельные, то почему они по-русски разговоры ведут? Втройне подозрительно! Эй, Мишаня, покочегарь тут за меня, а я переоблачусь в одежу возчика да пойду послушаю их разговорчики…

Такого поворота событий да еще с переодеванием допускать нельзя. Сегодня любопытных интересуют засекреченные обоздники, а завтра им вздумается заглянуть под полог шатра князя московского! Не на ветер слова пущены. Это не болтовня на бытовом уровне: чьи бабы глазастее, бокастее да грудястее, а с политической подоплекой и для отвлечения любознательных от выяснения личностей обозных лиц, надо просто-напросто переключить их внимание на что-нибудь иное: летающую тарелку, прыгающую кикимору… И Брэньк незаметно подмигнул Щуру – своему верному помощнику. Толковому, дельному, в меру наглому, в меру хитрому: то под индюка глупого рядится, то щеглом щегольски заливается. Тот еще фрукт по мере надобности.

Щур намек понял, бросил в костер щепку, чем-то особенным пропитанную, отчего дым густой повалил, удалился тихой сапой в темь кромешную и завыл. Волком! Да так жутко, что воины ближе подвинулись к огню, делая вид будто им стало вдруг зябко. А Щур выл столь натурально, что не сразу заметил среди деревьев волчью стаю. Семь белых подлунных силуэтов подступали к нему охватом. Когда круг почти замкнулся, он спас себя песней в другой тональности. Получилось столь удачно, что стая удалилась, определив его глупым соперником своего вожака. Костер тем временем разгорелся шибче, а угасший разговор возобновился:

– У, волчара… небось белый от ушей до хвоста!

– Почему белый?

– Потому что лысый, что вчерась дорогу нам перебегал!

– Ну, и что?

– А то… Поволкуем? Для разогреву?

– Коросту тебе на язык! Добровольно лезть в пасть волчаре? От его воя, аж, в дрожь бросает…

– А что, братцы, не взяться ли нам за копья, да шеренгою, да на вол-чару всем разом, а?

В ответ в кустах что-то зашебуршало, чихнуло, фыркнуло, рявкнуло. Это Щур обезопасивал себя. На этот раз от людей.

– Ax-ты, ox-ты… Кто это, что это? – заволновались возле костра, – где копья, где оружие?

– На телегах!

– А телеги где?

– В обозе!

Пока выясняли, бдительный Иваньша с товарищами за топоры схватились. У дровосеков-плотников топоры всегда под рукой. Если не в работе, то за поясом заткнуты и при нужде – настоящее боевое оружие. За рязанцами повскакивали и другие. С ножами: куда козлы – туда и бараны… Такого поворота событий тоже допускать никак нельзя и Брэньк заорал:

– Куда? Назад! Разве не понять, что в кустах не волк, а волкодлав! Человек-оборотень! Нет от него спасения, у волкодлава свой счет к людям! Это черт знает что, из рук-ног вон выходящее…

Брэньк в волнении от возможного провала операции, заговорил неправильными оборотами речи. Видимо, гены проснулись либо голос пра-предка Вильгельма прорезался, выехавшего из люксембургской земли по уже забытым причинам на службу к Александру Невскому. С тех пор люксембургские гены верно служат князьям московским. Преданно. Ответственно. Самоотверженно. По долгу, вере, совести. И Брэньк распорядился:

– Ну-ка, костровой, подбрось-ка в огнище дровище, а то, кабы того-чего из леса не выскочило… О трех ногах. Слух про волкодлава не зря ходит…

Брэньк неоднократно прибегал к такого рода ухищрениям – не допускать же раскрытия государевой тайны о купцах, присутствующих в обозе, в качестве средств массовой информации наряду с нищими, дервишами, каликами перехожими и прочими проходимцами, перемещающимися с места на место… Идея появилась на свет из уст князя московского и потребовала воплощения в жизнь. В первую очередь, чтобы едущие в обозе были в целости и сохранности. Именно им, очевидцам-свидетелям предстояло разнести по белу свету весть о победе войска русского над ратью мамаевой. Поразительно, но князь московский в этом был уверен загодя! Мистика? Или трезвый расчет?..

О победе русичей над татарами ближняя Европа узнала от нескольких, независимых друг от друга, ходячих источников. От монаха-хрониста Дитмара из Любека. От гражданина Позильге из Померании. От богослова кранца из Гамбурга.

В азиатский Ургенч и Хорезм весть дошла со скоростью верблюда и закрепилась посредством персидского историка Низамаддин-Шами. А в Каир на реке Нил известие приплыло на купеческом судне, преодолев путь синим Азовским морем, Черным сурожским, Средиземным с заходом во все прибрежные города. В труде арабского истерика Ибн-Халдуна “Книге назидательных примеров по истории арабов, персов, берберов и народов, живших с ними на земле” нашлось место и для записи о разгроме русичами войска мамаева…

Но все это произойдет после боя на Куликовом поле, а сейчас Брэньк во все глаза глядел, как стойко бился полк пешцев под управлением московского воеводы Тимофея Вельяминова, родного брата казненного год назад в Москве на Кучковом поле за службу тверскому князю в пользу Мамаю. Во все времена не жаловали предателей-переметчиков! И, вдруг, Брэньк увидел, как врезалась в строй пешцев свежая сотня мамаевых конников и как от удара кривой и острой татарской сабли упал на землю Куликова поля Тимофей Вельяминов, искупив смертью своей страшную вину брата-изменника… Выпал из жизни Тимофей Вельяминов, но не выпал из памяти времени.

Коннице Мамая удалось пробить брешь в рядах русичей и прорваться к взгорку, где трепетало на ветру алое полотнище стяга войска московского. Один из конников приметил у древка стяга человека в княжьем облачении и сам у себя поинтересовался:

– Не урусский ли князь это? В красном плаще и золотом теме? Однако, почему он сидит на коне недвижимо, даже без признаков моргания, будто он не жив, будто он уже “мурд”, мертвяк, то есть? Конь под ним боевой, беглый, а не из ярма бычьего. Обряжен по княжески. Грудь и шея в кольчуге пупырчатой. Узда с чеканом. Седло в серебре, под седлом – сафьян. Если кольчуга на урус-князе равна стоимости десяти добрых коней, то какова цена этих коней, ибо брони на них в два раза больше, поскольку грудь конская пошире человечьей да и шея длиннее! Знатная добыча…

Изготовился лучник, растянул тетиву от уха до уха, чтоб наверняка, сказал самому себе: “хорошая мишень для попадания…”

С начала битвы, Щур дважды подбегал к Брэньку.

– Стоишь? – спрашивал.

– Стою! – отвечало начальство.

А когда на третий раз подбежал и увидел, как упал Брэньк на землю со стрелой в груди, выполнив до конца приказ князя московского – стоять насмерть, то в отчаянья завыл волком. Жалостливо, сострадательно, пронзительно. На самой высокой ноте! И в тесноте боя, свои и чужие лошади стали топтать Щура копытами! Как волка!..

– На миру и смерть красна! – кричали пешцы на поле боя, отражая врага тесной толпою и бились, бились, не отступая, пока не остались лежать на земле живыми мертвыми… И когда пал последний копейщик, в это, крайне опасное для русского войска время, положение выправил Боброк-Волынский. По его сигналу выскочил из летописной Зеленой дубравы летописный конный засадный полк во главе с Серпуховским князем Владимиром Андреичем и переломил исход сражения!

С этой атаки и пошел отсчет победного дня войска русского! Мамаевы рати дрогнули и, бросая раненых, обозы, отстающих, обратились в беспорядочное бегство!

Закончилась беспощадная битва и каждый воин остался сам с собою наедине. Отрешенный от всего, опустошенный, обессиленный… Восемь дней “стояли на костях” оставшиеся в живых русские воины. Ходили полями, оврагами, облесками и кричали:

– Есть кто живой? Отзовись… Подай знак рукой… ногой… Вздохом…

Потом стали наклоняться к лежащим, шевелить их, переворачивать..

Потом хоронили… Смерть у каждого была своя. У кого в конце полета стрелы, кому-то отсекла голову сабля шустрая, кто-то повис на острие копья, иной лежит, конями истоптанный, и голубыми глазами смотрит в синее небо. А живой воин сидит под деревом и плачет. О павшей лошади:

– Конь был, что ветер! Как молния! Обгонял стрелу, пущенную на всем скаку! Перед битвой поил коня из серебряного шлема воеводы московского… Хвост в тугой узел завязывал…[12]

Хоть и говорят, что в одну и ту же воду нельзя дважды войти, но воины входили. Живыми и мертвыми. Один, даже, успел крикнуть: за что смерть-то, я и мечом не успел взмахнуть?

За него это сделали другие, что выжили на Поле брани! Мои предки, твои предки, наши предки: Коляничи, Вятяничи, Кривиничи, Залесичи, Славиничи, Громыничи, Яриличи, Мишаничи… Под стягом княжеским, под щитом справедливости с верой в свою Победу!

Многих павших воинов приютил Дон. На дне великой реки им хорошо. Тихо. Спокойно. Качаются диковинные растения, плавают золотые рыбки, благодать… Вытесненных смертью из земной жизни, приветливо встречали в раю пресветлом…

На Щура, не до конца затоптанного конями, наткнулся Федор Шиловец с разорванным ухом. Оба обрадовались. И победе, и друг другу.

Победа! Счастье-то какое! Но никто из живых не получил ни ордена, ни медали, ибо в то время таких наград еще не было.

Первый орден на Руси – медный крест с тисненой надписью: “… в лето 1393 года сей крест получил раб Божий…” и далее пустое место для имени – прозвища, найден археологами в древнем городе Звенигороде. Судя по находке, награда не нашла своего героя… По какому же поводу ее отчеканили? Одно известно пока, что чеканен тот крест при Юрии Дмитриевиче, князе звенигородском – вторым сыном Дмитрия Донского.

С испокон веков самой престижной добычей победителей было не злато-серебро, не пленные, а захват знамен. Вспомним, как после победы советских войск над гитлеровской Германией в мае 1945 года, спустя месяц в Москве, на параде солдат-победителей, склонились на брусчатке перед Кремлем двести захваченных в боях вражеских знамен со свастикой вместе с личным штандартом Гитлера!

Эпизод 17

Напасть Тохтамышева

Войну хорошо слышать,

да тяжело видеть.

(русская пословица)

1382 год, август

О столь важном событии – перемене власти в Золотой Орде, князья русские узнали от ханских посланников. В ответ, соблюдая этикет, отправили поздравления, щедро приправленные подарочными наборами семи видов, что в совокупности означало признание власти Тохтамыш-хана. Но подношения, видимо, не соответствовали запросам новоиспеченного восточного правителя. Возомнив себя властелином половины обозримой земли, он возжаждал признания со вселенским размахом: с балдахинами-паланкинами, павлинами-пингвинами, слонами-крокодилами… Однако, львы с кентаврами отсутствовали и Тохтамыш-хан потребовал от князей личного приезда в Орду в сопровождении дани-подати, как было заведено со времен хана Батыя.

– И как поступили князья?

– Вместо того, чтобы уплатить дань и спать спокойно, они отмолчались. Но Тохтамыш оказался не из забывчивых. Лишиться денег за просто так? Не бывать этому! Годовая дань князя московского Орде исчислялась восемью тысячами рублей, крупной по тем временам сумме, и Тохтамыш-хан для устрашения Москвы пошел на крайние меры. Используя фактор неожиданности, с налету, с наскоку подошел к волжской переправе, куда стекались суда с Оки, Камы, Астрахани для разгрузки-перегрузки товаров, где, бывало, разбойные ушкуйники новгородские грабили суда купеческие. На этот раз суда захватил Тохтамыш-хан для переправы через Волгу своей отборной конницы…

Вопреки мерам предосторожности, весть о переправе в тот же день достигла ушей князя рязанского и он сделал правильный вывод – тайно и быстро Тохтамыш-хан не на охоту едет, а войною идет!

Первым делом отправил весть эту князю московскому согласно договору, заключенному меж ими год назад.

Затем озаботился заворачиванием войска тохтамышева с прямой дороги на обходной путь, дабы не шла вражья сила поперек рязанской земли, наиболее уязвимой в этом направлении. Не теряя зря времени, самолично отправился к Федору Шиловцу – бессменному предводителю рязанских шлемников с наказом проникновения в тохтамышевы ряды в любом обличья, под любым соусом:

– Что хочешь делай – козлом скачи, мелким бесом крутись, вой волком, но замедли путь тохтамышевой конницы!

Федор Шиловец, по обыкновению, вступил в пререкания:

– Ольг Иваныч, одному трудно без дельного помощника, умеющего говорить одно, а делать другое… – и замолк в ожидании привычного разноса княжьего за излишние рассуждения. Но к удивлению Шиловца, князь рязанский возражать не стал. Впервые в жизни! Ответил с благодушием:

– Кого желаешь – того и бери.

– С радостью, да все мои шлемники в разъездах… Есть, однако, под рукой один… Чужой, но верный.

– Так бери!

– К сожалению, он не твой подданный…

– Чей?

– Князя московского. И без его разрешения…

– Я разрешаю! Уверен, князь московский не станет предъявлять претензий.

Федор Шиловец обрадовался, а Олег Рязанский расщедрился:

– Может, тебе и третьего надобно?

– Что ж, третий – не лишний, на подмену, на замену… А кто он? Не тверской ли?

– Самый что ни на есть рязанский, путятинский. Покажи ему бревно и враз определит, где бревно срублено, кем срублено и где живет рубщик. Охранителем леса работает. Жалельщик заболотин, комаров, муравьев, любой живности бегающей, плавающей, летающей, даже гибельных для людей тварей. Каждую сохлую травину, лист павший, пень гнильный в дело пускает для обновления живородящего слоя земли. Отшельником живет, а в остальном мужик как мужик.

Легким на помине оказался лесовик путятинский, явился – не запылился. С бородой до колен, в долгополом одеянии, лысый и уши оттопыренные. Суть поручения уловил сразу:

– Один человек – хорошо, двое – лучше, а трое – вроде как пятеро! Провалиться мне на этом самом месте, ежели втроем не отмахаем 180 верст за полдня: на каждого всего-навсего до 40 верст семечки!

Олег Рязанский не стал спорить, напомнил лишь:

– Осторожность – превыше всего, не ломитесь напрямик.

В ответ Шил овец:

– Пойдем к цели обдуманно. Боком. Загребая ногами, как рак клешнями.

– Время на вес золота, иди, собирайся!

– Мне собраться, что подпоясаться…, – и, чтобы Ольг Иваныч подольше претерпел его общество, пошел к двери зигзагом, а притворив с той стороны, распахнул вновь с пояснением, что забыл попрощаться и рассыпал напоследок каблуками дробчатого трепака…

* * *

Весть о нашествии Тохтамыш-хана стремительно бежала к Москве, обрастая слухами и домыслами. Почасовыми, верстовыми в обрамлении рассказываний всякого рода попутчиков: торгашей-коробейников, странствующих проповедников, бродяг-скитальников и прочих ходячих справочников:

– Тохтамыш? Из потомков старшего сына Чингизхана. По наследству получил во владения территорию от Иртыша до степей кипчаков-половцев. Обрадовался. Заважничал. Характер показывать стал, линяет как червь шелковичный. То с одним, то с другим правителем дружится, недавно покровителем заполучил самаркандского Тимур-Аксака, Железного Хромца…

В другом ходячем изложении:

– Тохтамыш? Обычный выдвиженец по родовому признаку. Звезд с неба не хватает, брошенную наживку на лету заглатывает. Стал ханом и обабился, для пятой ханши походную юрту на четырех быках возит.

– Врешь! – вскипел очередной странник, по мусульманскому закону, хану как и простому смертному разрешается иметь только четырех жен!

– Тохтамыш-хан законы чтит, – последовало объяснение, – чтобы жениться на пятой, он развелся с третьей. Проныра! Горазд чужими руками жар загребать. За душой, не свались наследство, всего-навсего отцовый надел Мангышлак на побережье моря каспийского, где нет ничего кроме такыров-батыров, песков-солончаков, верблюдов-тарантулов, саксаулов-аксакалов – тоска зеленая.

– Не возводи на природу понапраслину. Пустыня полна жизненности! Не зря говорил златоустый песнопевец Саади: хочешь получить наслаждение – иди в пустыню! Там тюльпаны по весне, перекати-поле осенью, черепахи, сайгаки, куланы, ящериц – тысяча: агамы, гекконы, гологлазы, желтопузики, вараны…

– Вороны? – переспросил кто-то, дважды делая ударение на “о”.

– Вороны с двумя ногами, как человеки, а вараны – крокодилы сухопутные, с четырьмя лапами. Ворон ворону глаз не выклюет, а метровой длины рассерженный варан ударом хвоста валит с ног себе подобного и плюет ему в глаза при этом.

– А человеку с варана какая выгода?

– Разве не слышал, что очередной правитель всея Руси из роду медвежьего, народу клятву верности давал, положа ладонь правой руки на Конституцию – самую главную книгу страны в переплете из красной кожи варана! Не с Мангышлакского ли варана шкуру содрали?[13]

– Мангышлакский варан серый. Под цвет песков Каракумов.

– Кожу серого варана, можно покрасить. С помощью корня урюкового дерева.

– Вряд ли правителю такого ранга подсунут главную книгу страны в крашеном переплете.

– Значит, изловили варана под цвет красных песков Кызылкумов.

– Вообще-то, вараны вид исчезающий и можно предъявить претензии…

– К кому?

– К изготовителям… поставщикам… браконьерам. Нынешний вымирающий человек сам не ведает, что творит. Вместе с собой хочет выморить и флору с фауной….

Не будем углубляться в непролазные дебри источников, а вернемся к Тохтамыш-хану. Обычно, все важные события предваряются чем-то необычным: видениями, знамениями… Так вот, весной 1382 года по небу летело тело небесное: двухголовое, хвостатое, змееподобное, предвещая нашествие Тохтамыш-хана. По другим сведениям – загорелось Каспийское море![14]

– Отчего? – удивились слушатели, – от спички или пролетной синички?

– По рассказам, Тохтамыш-хан сам и поджег. Для устрашения врагов и соперников…

Обычно, перед бурей, верблюды прячут головы в песок, но на этот раз корабли пустыни сорвались с якорей и помчались, подгоняемые густым, липким и вонючим дымом… Это горела, низвергаемая из недр, черная кровь земли! Испуганные тюлени обреченно выползали из горящей воды на сушь, где их, неуклюжих, алчные пески засасывали живьем. Стада рыб взметались в воздух! От безысходности они, вдруг, вспомнили, что когда-то плавники служили им крыльями и сельдь со стерлядью превратились в птиц с курсом на сухую сушу… Осетра горячего копчения, готового к употреблению, можно и ныне откопать под песками барханными. Если хорошо постараться. Народ, он все знает, все видит, обо всем ведает…

* * *

Замышляя карательный поход на князя московского, Тохтамыш-хан делал ставку на неожиданность, но постоянно возникающие помехи сводили на нет все потуги. Сначала солнце взошло слишком поздно. Потом пал туман и переправа через Волгу застопорилась. Когда же рассвело по настоящему, кормчие – людишки вольные, избалованные, поштучно привязанные веревками к рулям лодейного управления, потребовали достойной оплаты за перевозку тохтамышева войска скоростным методом, а им в ответ показали шиш.

Во избежание излишнего шума Тохтамыш потребовал объяснений от ответственного за использование реквизированных плавсредств. Тот и ответил:

– Чтобы кормчие раньше времени не трепали языками, им позатыкали рты листьями ферулы. Они завозмущались, зафыркали, дескать, от листьев во рту горько! Ну и что? Горько, но для здоровья полезно, не зря же в степи бытует туркменская поговорка: “ кто ест чумуч, тот никогда не болеет!” На что предводитель ладейщиков заявил, что если им сиюминутно не развяжут руки-ноги, то на следующий навигационный год новгородские ушкуйники так прошерстят приволжские города от Камы до Астрахани, что кое-кому мало не покажется… Пришлось кормчему объяснять, что мы не изверги рода человеческого и не намерены причинять им нравственные страдания. Но если они не хотят подержать во рту часок-другой затычку из чумуча-ферулы, то взамен придется заткнуть ихние глотки ихними вонючими портянками! Посоветуй, великий хан, как лучше поступить с упрямыми кормчими: отпустить, вздернуть на реях, утопить в Волге? – и после затяжной паузы предлагатель решил уточнить: – так как будем топить – всех сразу или поодиночке?

Тохтамыш-хан показательно возмутился. Не желая, чтобы его имя связывали с жестокостью, буркнул:

– Поступай, как сочтешь нужным, я полностью доверяю подчиненным…

После завершения переправы с частичным утоплением инакомыслящих, к Тохтамыш-хану подъехал юртчжи – ответственный по связям хана с общественностью:

– О, великий хан Белой, Синей и Золотой Орды! Являясь хранителем твоего бесценного времени, вынужден сообщить о рвущихся к тебе двух звездочетах. С уральского Яика и монгольского Орхона, обоюдно заявляющих о некоей связи между стоянием на небе главной путеводной звезды и твоим местонахождением на земле урусов. Из-за отсутствия на своем законном месте небесного коня, намертво привязанного к неподвижному столбу коновязи, нельзя начинать важных мероприятий.

Перепроверить звездочетов трудно. Зная о слабом зрении Тохтамыш-хана, они полагали, что хан не в состоянии разглядеть слабую седьмую звездочку в главном созвездии северного неба.

– И что предлагают звездочеты?

– Они не предлагают, они предупреждают о выборе дороги на твоем пути. Одна – короткая, но с препятствиями. Другая – длинная и…

– Достаточно! Теперь говорить буду я! Тебе, как главному распорядителю моего времени, я запрещаю допускать ко мне всякого рода прорицателей и звездочетов, я устал выслушивать их пространные рассуждения и отдаю приказ двигаться к Москве коротким путем, пусть и с препятствиями!

Препятствия возникли сразу. Как всегда неожиданно нарушился баланс между землей и небом. Во мгновение ока небо заволоклось тучей, откуда хлестанул ливень и тохтамышевы кони в грязи по уши еле плелись по раскисшей дороге.

Кляня все на свете, к Тохтамыш-хану подъехал сменный главарь ертаульщиков:

– О, хан Белой, Синей к Золотой Орды! Ради сохранения конского поголовья, распорядись изменить путь. От мокрети копыта коней размякли, вот-вот отвалятся… И как эти дикие урусы умудряются жить в таких дремучих лесах, где ничего не видно дальше своего носа!

– Потому и живут, что дикие… Окультуренные давно бы повымерли… – поддержал боевого товарища другой ертаульный, – чтобы не блуждать через пни-колоды с волчьими ямами, прикажи отыскать проводника для обхода лесного ада!

Проводник тут же отыскался, точнее, его обнаружил Карамурза, именитый сподвижник Тохтамыш-хана, главный его советчик. Чем приглянулся ему урус-проводник? Неужто руками-грабками ниже колен, ходить мешающими? Он их то за пояс заткнет, то шею ими охомутает. Неладно скроен да крепко сшит. Из тех, у кого в животе солома, но шапка с заломом. Узнали? Догадались? Настала его пора – завлечь купца товаром с лица, пояснил нанимателю:

– Ежели в объезд, через два дня к Москве подъедем, а прямиком и за три не управимся…

Что оставалось делать Тохтамыш-хану?

В природе все в равновесии. Каждодневно ж ежечасно. В результате дождь перестал, солнце выглянуло, ветер дорогу высушил.

Конники тохтамышевы ожили, один поворот проскакали, другой… На пятом Тохтамыш-хан поинтересовался:

– Почему скачем на юг, когда должны двигаться на заход солнца?

– Ты же самолично выбрал сей путь движения, – ответил проводник-путеводитель, забрасывая руки за уши, – но ежели что не так – не поздно поворотить назад, в лес с болотами… Определи, что важнее тебе – цель или дорога?

За последующим поворотом появились величественные развалины некоего города.

– Саркел! – торжественно возвестил всезнающий проводник, – былая неприступная столица правителя хазарского каганата!

– И кто разрушил?

– Князь киевский Святослав! Настоящий воитель! На Каспий ходил, на Кавказ ходил, за Дунай ходил, в Грецию, в Царьград-Константинополь и везде победы одерживал!

– Достаточно, – охолодил усердие урус-проводника Тохтамыш-хан, – меня интересует другое: когда, наконец, будет поворот на Москву?

– Уже близко! За местом наименьшего расстояния между Волгой и Доном, где переволок посуху всего-навсего пятьдесят верст. Многие правители пытались заменить эту сухомятину водной…

– Далее… Мое время на вес золота!

– Мечтали прорыть канал Волго-Дон новгородские ушкуйники, держащие в страхе приволжские города: Булгар, Биляр, Сувар, Сарай-Бату, Сарай-Берке…

– Дальше и побыстрее! – торопил размусольщика Тохтамыш-хан.

– Осуществил идею крымский хан Девлят-Гирей. Решив отвоевать у Ивана Грозного Астрахань, он в 1569 году на 150 гребных судах поднялся вверх по Дону до знаменитой Переволоки, где три тысячи рабов-землекопов прорыли канаву и крымско-турецкое войско за две недели вышло к Волге водным путем.[15] Весной 1697 года эта же мысль пришла в голову первому русскому императору Петру Первому. Он, даже, по сообщению Плейера, австрийского агента разведки при русской армии, лично приезжал понаблюдать за реализацией своего замысла – рытьем канала меж Доном и Волгой силами двадцати тысяч крестьян с ближайшей окрути. Но что-то помешало императору довести задумку до конца, не то казнокрады, не то завистники…[16]

– Так прорыли соединительный канал или нет?

– Прорыли! Четыре года подряд многие десятки тысяч комсомольцев по призыву коммунистической партии трудились на великой стройке двадцатого века и в 1952 году канал Волго-Дон имени Ленина был окончательно завершен русско-грузинским осетином Сталиным!

– Ты ничего не путаешь? Ныне-то какой год на земле?

– Смотря по какому календарю отсчитывать: мусульманскому, григорианскому, юлианскому, от сотворения мира, от рождества Христова, от основания Рима, по лунному календарю, по солнечному, настольному, настенному, отрывному, перекидному, астрологическому! По любому смогу пересчитать быстро и убедительно. У меня очень хорошая память, уважаемый хан, ежели что где услышу – не позабуду.

– С чьих слов?

– Со слов яснослышащих, ясновидящих… К ним донесения без запозданий доходят. Со всего света. Через рупор времени.

Тохтамыш вздохнул. Только-только избавился от услуг своих звездочетов-прорицателей, а урусский заменитель тут как тут… Спросил у него:

– Чего коня стопоришь?

– Так, ведь, яблоки на пути!

– А то мы яблок не видели! И намалганские, и алмаатинские, и райские, и китайские…

– Наши особенные: антоновские, мичуринские, молодильные… Хоть ты и хан Золотой, Синей и Белой Орды, а насобирай яблочек впрок… Пригодятся для мужской могути. За каждое живое молодильное яблочко китайский император отдает яблоко слепленное из настоящего золота, а тебе задарма достается. И не падалицу бери, а с живого дерева. Давай-ка, я тебе подсоблю, ветку с яблочками пригну – с наливными, спелыми, с румяным бочком, с двумя румяными бочками, а с червячками – самый смак!

– Кислятина… – отведав, отреагировал Тохтамыш-хан.

– Зато много пользы. Отчего русский мужик крепок лбом и задним умом? Оттого, что вкушает яблоки молодильные. И ты рви-рви да за пазуху клади. После гостевания в юрте у любимой ханши спасибо-рахмат скажешь… – нахваливал дармовой придорожный товар проводник-путеводитель, в миру – наш старый знакомец Федор Шиловец, радуясь, что охомутал Тохтамыш-хана на три четверти часа по любому времяисчислению. Ольг Иваныч, князь рязанский, рад будет, на войне каждый час на вес золотого яблока молодильного.

Через час конники тохтамышевы далее поскакали, не оставив на деревьях ни единого молодильного яблочка, всем захотелось стать молодыми. Ехали, радуясь, пока вперед смотрящий ертоульщик не углядел на земле следы некие. Похожие на человечьи, но больше размером. Однако, проводник-сопроводитель ничуть не удивился:

– Обычный след медведя-шатуна… – и чувствуя непонятливость на лице ертоульщика, спросил, – в прикаспийских твоих степях какой самый страшный зверь?

– Волк!

– Так вот, твой волк для нашего медведя, что для твоего волка суслик, понял? Наш медведь главнокомандующим у зверья числится, как хан у людей. При взгляде на него у самого храброго человека селезенка екает. Даже опытный охотник остерегается медвежьих объятий. Заломать медведя почетно, знатная добыча, ханская.

– Была бы охота – охотнички отыщутся! – вошли в азарт огланы-царевичи, раскручивая арканы.

На такую реакцию и рассчитывал Федор Шиловец, прихватив по пути Сергача-медвежатника с его другом Михаил о Потапычем. Сергач с двух слов понял что к чему и с какого боку. Как мог разъяснил своему воспитаннику. Тот тоже понял и постарался так наследить, что ввел в охотничий азарт два десятка ордынских охотничков.

Поначалу Тохтамыш-хан противился увещеваниям своих сподвижников, но в конце концов сдался. Сумели высокородные огланы-царевичи уговорить его, намекнув о том, что не зря же они помогли Тохтамыш-хану сесть с почетом на белый ханский войлок.

В пререканиях четверть часа пролетело одним махом. Огланы-царевичи спрыгнули с коней, проверили стрелы, ножи, кинжалы, очки солнцезащитные… Пока они шли по запутанному медвежьему следу, деля шкуру еще не убитого медведя, проводник, как мог, развлекал Тохтамыш-хана охотничьими побасенками:

– Медведь на запах любимой еды две версты пройдет на задних лапах! Не видя – не поверить, что эдакая громадина не брезгует рыться в отбросах, выискивая лакомство – личинки майских жуков величиной с коготь, а у самого морда во – глядеть страшно! Если кого медведь за ухом дыханием пощекотал, тот, как говорится, и куста боится…

Через час вернулись охотнички. Охота провалилась. Следы были, а медведя не было… В итоге, как подсчитал в уме проводник-наводчик, у Тохтамыш-хана два часа с четвертью походного времени пошло коту под хвост! Чему непременно будет рад Ольг Иваныч, князь рязанский, даже император Наполеон Бонапарт радовался, когда маршалы выигрывали ему полчаса времени в период стратегических перемещений.

На всякий случай у Федора Шиловца про запас присмотрены были семьдесят скифских курганов с земляными шапками-шлемами на потуданьском притоке Дона, и сорок курганов – на воронежском; тульский Бож-камень и заговоренный клад лихого донского атамана на правом берегу меченосной реки, впадающей в Дон поблизости…

На очередном повороте к Тохтамыш-хану подъехал предводитель ертаульщиков:

– Тысячу извинений за неприятные твоему слуху известия, но, будучи на твоем месте, я бы поостерегся доверять урус-проводнику. Его поведение настораживает, присосался к тебе пиявкой… Даже конь его подозрителен, перед левым поворотом правым глазом мигает, перед правым поворотом – левым подмигивает и ржет с акцентом!

– Для обвинений нужны более веские доводы.

– Раздобуду непременно, всякий пакостник оставляет следы.

– Тогда и поговорим, я еще не позабыл с почти обезноженной коннице.

– А теперь он обезноживает тебя. Убери его, прогони, убей без всяких расследований! Подозрительный человек всегда лишний!

Тохтамыш-хан не успел ответить – едущие впереди конники остановились будто вкопанные – на противоположном берегу Дона они увидели баб! То в скоплениях, то в гордом одиночестве, а на самом возвышенном месте – Золотую Бабу! Без рук, без ног, одно тулово, а смотреть, глаз не отвести.

Прикидываясь неподвижными, бабы исподтишка наблюдали за действиями остолбенелых людей. Даже Тохтамыш-хан чуть не окаменел от удивления, а его именитый сподвижник Карамурза воскликнул:

– Это же наши степные бал балы!

– Были ваши – стали наши, – поправил проводник-путеводитель, – силком сюда их никто не тащил. Сами пришли. Добровольно.

– А водные преграды Дон с Волгой как они преодолевали?

– Зимой. По замерзшей воде. Бабы, сам знаешь, существа столь вредные, ежели что задумают – непременно выполнят.

– Гляди, хан, бабы приветствуют нас, руками машут, к себе зовут! – восторженно завопили конники, в едином порыве бросая коней в тяжелую воду Дона.

Под гнетом обстоятельств Тохтамыш-хан распорядился раньше времени встать на ночлег. Конники обрадовались, костры развели, шурпу варить поставили, бурдюки развязали, расслабились… А наутро половина воинства жаловалась своим сотникам, что бабы урусские вконец их измотали: то пели, то скрежетали зубами…

– Они же каменные! – недоумевали сотники.

– Это они днем каменные, – возражали воины, – а по ночам оживают и требуют к себе внимания, слов ласковых… ежели бабы чего захотят – непременно того добьются. Ну, мы расстарались и вконец обессилели! Теперь телу отдых полагается для восстановления сил потерянных…

С точки зрения обиходности жизни: не умеешь – не берись. С точки зрения инакомыслящих тоже вполне объяснимо. Ветер дул? Дул. Низовой и с верховий. С разновеликой силой и скоростью проникая во все отверстия окаменелых баб, вызывая ответную реакцию. В согласии с учеными выкладками либо вопреки, но по ночам от баб действительно исходили стоны, плачи, хохот гомерический и прочие звуки. В темноте да под ударами ветра бабы кого хошь с ног свалят, как бы то ни было, но утром половина воинов лежали в лежку.

Подобные объяснения немощи воинов Тохтамыш счел последствием наведения порчи и приказал ответственному за здоровье воинов привести к нему заяицкого шамана.

– Увы, трижды уважаемый хан, его нет.

– Тогда пусть явится орохонский!

– Он тоже в отсутствии… Ты же сам им приказал убраться с глаз долой и не возвращаться!

– В таком случае – найди им замену!

Вскоре разъездной караул разыскал заменителя. Длиннобородого. Косолапого. Лысого, с оттопыренными ушами и железными цепями округ живота. Найденыша Тохтамыш-хану представили урусским монахом отшельником, шаманом, иначе. В ответ тот звякнул цепями-веригами:

– Подъехали, схватили, увезли… а у меня в землянке остался ворон некормленным, коза недоеной, тараканы без присмотра и не заперт охалуй…

Для начала Тохтамыш-хан пожелал узнать о причине внезапной слепоты у половины его воинов, а воин без прицельного глаза вроде есаула без зычного голоса. А у другой половины воинов возникла непреодолимая тяга к расчесыванию ушей до хрящей в ущерб слуху и постыдной беготней в кустики…

– Похоже, это наши бабы-истуканши расстарались в знак возмездия за поруганную честь и достоинство.

– Они же каменные!

– Ну и что? Они все чувствуют, все понимают… Кто-то из твоих воинов их обидел, одной – глаз подбили, другой – в ухо заехали. Непорядочно это. Бабы почти человеки, хоть и каменные. Во избежание дальнейших кощунственных действий со стороны твоих воинов, распорядись повесить на шею каждой бабе защитный знак – кожаную пайцзу на веревочке. Народное достояние надо беречь. Охранять от посягательств и хищений. Как Медведицкую гряду, иди Конь-камень, или Дивьи горы у нас на Дону, как плато Укок с алтайской принцессой у тебя в Монголии.

Т охтамыш-хан:

– Хоп! Будет сделано! А как насчет восстановления зрения и других частей тела у моих воинов?

– Проще пареной репы! Обиженных баб следует слегка ублажить: колечком с бирюзовым камешком, сережками с камским жемчугом, платок набросить на плечи, всем известно, что любая баба от подарков млеет и все на свете прощает.

Тохтамыш-хан презрительно скривил губы, оказалось, что все шаманы на одно лицо: урусские, заяицкие, орохонские, мангышлакские.

– Нашим бабам много не надобно, – продолжал вешать лапшу на уши урус-шаман, – но любой приятно, хоть живой, хоть каменной, когда ее холят, нежат, обихаживают, величают по имени-отчеству: Марья Ивановна, Дарья Коляновна, Варья Узаковна или, на худой конец, прозывают по прозвищам: Скобелиха, Головниха, Аепиха, Басманиха…

– Судя по именованиям, половина баб пришлых, у них даже глаза раскосые!

– Нет! – топнул ногой урус-шаман, – бабы сплошь нашенские! Закоренелые! Взять, к примеру, Басманиху – исконно столбовая! На коломенской версте с испокон веков околачивается с пирогами-ватрушками… Далее, от половецких плясок Аепы – супружницы Гюргия Долгорукого, народился Андрей Боголюбский, первый самодержец земли русской… А из гнезда Скобелихи, аж, три боевых генерала вылупилось! Третий из них, Скобелев, непобедимо воинствовал в твоем Прикаспии, а у турок едва не взял приступом Стамбул – Царьград-Константинополь, где турки, сдаваясь, кричали: “Аман, Ак-гаша, аман!” “Пощады, Белый генерал, сжалься!” А у бабы Головнихи из Гулынок, зри в корень, из числа потомков знатный адмирал выплывет, дважды вокруг света по морям-океанам земле-прохаживал. В 2006 году он, Головнин, бронзовея телом, встал бессменно на капитанском мостике посреди рязанского села Старожилова… Вот они какие бабы нашенские! Пусть глаза и раскосые, зато носы курносые! – и он, загибая пальцы, перечислил всех баб по именам или прозвищам, пояснив, что ежели хоть одну пропустить, то остальные могут обидеться и послать обидчика куда подальше, ежели не предпринять соответствующих мер…

– Путем подношения очередных даров?

– Хоть ты и хан, – последовал быстрый ответ, – но мыслишь в правильном направлении. Пожертвования необходимы, но не бабам, а хозяину донских дорог. Его ты просто обязан посетить ради благополучного достижения цели. Мало ли что может произойти в пути: наводнение, землетрясение… А ты спешишь, желая подойти к Москве неожиданно, внезапно, изгоном.

– Откуда знаешь?

– Мне много чего ведомо. Надеюсь, ты не станешь отрицать, что в данный момент у тебя бурчит в животе и жмет в подмышках тесная кольчуга. Разве не так?

– Твоя правда, урус.

– Я всегда говорю правду! – топнул правой ногой в левой обувке урус-шаман и сверканул цепями-веригами.

… Вскоре Тохтамыш выразил неудовольствие беспрестанными поворотами и потребовал объяснения от проводника-поводыря по поводу ветра в глаза вместе с песком, верблюжьими колючками, сороконожками.

– Ты, хан, как всегда прав. Но сей ветер дует с твоего Мангышлака и приносит на своих крыльях сороконожек во множестве. Живых и мертвых. Заодно и выползней. Узнаешь их? Такие маленькие, а уже ползают. Их охотно слизывают слизни. Пища жирная, обильная, в животе сразу привес ощущается, попробуй… – и для примера поймал и высыпал себе в глотку горсть выползней.

Тохтамыш-хан поперхнулся, отплюнулся, пустил коня вскачь! Урус-проводник кого хошь заболтать может. До отрыжки. До головокружения. Прокричал Тохтамыш-хану вслед:

– На ветер управы нет! Однажды принес с твоего Мангышлака рыб жареных, готовых к употреблению. Знатная была обжираловка! А что касается неблагоустройства дорог, то вопрос к хозяину донских дорог. Понравишься ему, любое твое желание выполнит.

– В обмен на очередное жертвоприношение?

– Верно! Но как ты сообразил? Догадался?

После очередного поворота к уху Тохтамыш-хана прильнул ответственный за бдительность помощник ертаульщика:

– Новость, хан, необыкновенная! Мой глаз пронзительно-проницательный все видит. Исподволь пригляделся я к урус-проводнику и обнаружил у него защечный плевательный диск! Если он вооружен, значит, опасен!

– Как обнаружил?

– Задремал он на очередном повороте, устал. Слюни во сне пускал. Со слюною это приспособление высунулось и показало жало.

– Почему не изъял улику?

– Он проснулся! Увидел меня и зевнул. Широко, до ушей. И во рту доказательства его неблагонадежности не оказалось. Проглотил он улику! Разве это не подозрительно? Один случай – случайность, два случая – закономерность. Как отреагируем? Позже ликвидируем или сиюминутно?

Спиной почувствовав, что проводник навострил уши, доноситель двумя скачками нагнал урус-отшельника, проявил активность:

– Отвечай быстро и вразумительно, почему Тохтамыш-хан, лицо государственной важности, владетель земель от Дона до Урала и обратно, должен ехать сам к хозяину донских дорог, а не наоборот?

– Он бы с радостью да не в силах. За время пребывания в тесном убежище он настолько вырос, что врос в землю и вынужден сидеть скрестив ноги, согнув спину, подпирая головой потолок, положа руки на колени…

В это время из строя тохтамышевых конников выскочил один. Узкоглазый, широкоскулый, но с инородным большим носом. Заикаясь от нетерпения, спросил урус-шамана:

– Ты, случайно не обратил внимания на затылок пещерного человека?

– Голый, как и у меня.

– А на затылке бугор видел?

– Видел.

После полученного ответа узкоглазый выскочка бухнулся на колени перед конем Тохтамыш-хана, заверещал сверчком:

– Трудно поверить, о хан, но по всем признакам хозяин донских дорог есть не кто иной, а наш родной калмыцкий Будда![17]

– Каким образом твой калмыцкий Будда очутился на урусской земле?

– О, хан, мой Будда неутомимый путешественник. Покинув Индию, он посетил множество стран: Цейлон-он, Непал-ал, Тибет-ет, Лаос-ос, Камбоджу-жу, Гималай-лай, Китай-тай, Алтай-тай и, наконец, здесь зримо объявился. Шестнадцать положительных качеств тянется за ним шлейфом, сейчас я их тебе, хан, с радостью перечислю…

– Позже, – охолодил его пыл Тохтамыш-хан.

– В таком случае, о великий хан, пусть урус-шаман поскорее ведет к нему – многоликому, многоведающему… Если глянет он на кого своим третьим глазом – устоит воин в бою, а если и умрет, то в послесмертной жизни воскреснет и обретет бессмертие!

Такого рода объяснение могущества Будды вполне устраивало Тохтамыш-хана, жить-то всем хочется, даже, на том свете и он приказал урус-шаману вести к обиталищу пещерного человека. Миновали один поворот, второй… После пятого Тохтамыш-хан спросил:

– Эй, урус, почему этот поворот кажется мне знакомым?

– Ты очень наблюдателен, уважаемый хан, мы действительно миновали его час назад.

– Зачем же вернулись?

– Ты же сам распорядился идти к его обиталищу кратчайшей дорогой… – и еще через час величественно ткнул посохом к зовущему зеву пещеры, куда вели рукотворно выдолбленные ступени.

С чадящими факелами любопытствующие вступили в притягательное чрево земли. Шли, шли и где-то там, в мрачной глубине узрели ЕГО, упертого головой в потолок, таинственного пещерного жителя.

– Это он, Будда! Подлинный! Настоящий! – воскликнул узколицый.

– У нас на Руси все настоящее! – с оттенком гордости возвестил урусский шаман.

Опознаватель медленно обошел сидящего на полу, дотронулся до плеча, просиял лицом:

– Он теплый! Он дышит! Это он – четвертый Будда Гаутама, предшественник грядущего пятого – Майтрейи! Мы достигли цели, ибо цель неотделима от осуществления, как говорил Будда! – и в подтверждение сказанному, топнул ногой, отчего земля с потолка стала сыпаться и Тохтамыш в легком испуге поспешил выбраться на поверхность, где выходцев из подземелья поджидал человек странствующего обличья. В халате с нарочитыми заплатами, войлочном колпаке, пустозвонной тыквой для подаяния, глазами стеклянно-опийными. Обычный, бродячий, азиатский дервиш. Приплясывая, подвывал:

– Из всех здесь присутствующих лишь я, единственный, могу определить истинный Будда в этой пещере или нет, ибо их лицезрел я великое множество. В Китае видел нефритового, в Индии – медного, в Тибете – беломраморного, в Согде – глиняного, одиннадцатиметрового, в Таиланде из чистого золота, в Афгане – пятидесятиметрового и только здесь – с бьющимся сердцем. Так это или не так – ответит сам Будда!

– Каким образом?

– Простейшим! Откройте шире сердца свои, глаза и уши! Взгляните вверх и узрите на небе Блестящую звезду, она же Пастушья, Путеводная, Утренняя, Вечерняя, а по-монгольски – “Цолмон”! Как только она возьмет в мужья молодой месяц, так сразу же загремят в пещере барабаны в подтверждение того, что Будда в пещере истинный с тридцатью главными отметинами на теле и восемьюдесятью второстепенными… Слушайте! Слышите?

И чудо произошло! В наступившей оглушительной тишине возник четко-ритмичный стук барабана, нет, множества барабанов! Земля затряслась! Или это просто показалось? Конники переглянулись, а кони заржали и забили копытами… Уважаемые, вы следите за ходом времени?

Узкоглазый большеносый калмык вздел руки над головой и старательно стал выкрикивать слова, изображаемые приверженцами буддизма на камнях, на дереве, на бумаге, на шелке, на бамбуке, на выделанной шкуре яков, буйловов, верблюдов, варанов, сороконожек…

Пока калмыцкий воин молился или делал вид будто молится, Тохтамыш-хан решал задачу с одним неизвестным: в чьей сотне служат калмыцкий выскочка? Карамурза, которому по должности положено все знать, неопределенно пожал плечами: ему известны все подноготные одиннадцати оглан-царевичей и только… На глаза Тохтамышу попался один из одиннадцати:

– Этот воин из твоей тысячи? – спросил, показывая глазами на опознаваемого.

– Не могу знать, – последовал быстрый ответ, – мы, тысяцкие, поддерживаем связь только с сотниками своей тысячи.

Девятый сотник из десятой тысячи ответил по штампу:

– Мое дело знать в лицо только моих десятских и среди них нет ни одного с большим носом!

Опознание зашло в тупик. Переговорить с каждым десятским на предмет идентификации личности проверяемого не могло осуществиться. Комплектование рейдового отряда на Москву происходило скороспешно и непонятно по какому принципу. Вот и оказалось, что безалаберность свойственна не только разгильдяям-урусам…

Тем временем к Тохтамыш-хану обратился сам неопознанный:

– О, великий хан, я должен донести до твоих ушей, что любой человек может стать Буддой, если достигнет совершенства путем познавания известных всем истин. Дозволь, хан, мне их перечислить…

– Нет.

– Пусть скажет, – посоветовал Тохтамыш-хану Карамурза, – иначе он не успокоится.

Неопознанный узкоглазый с большим носом обрадовался:

– Наш светозарный Будда с первоименем Шакья Муни первым в мире провозгласил: “не убей, не укради, не живи во грехе, не лги, не прибегай к питию, затемняющему разум…” Наш Будда стал первым в мире охранителем природы, призывая “не рубить зря деревьев, не мять траву для жертвоприношений, не лишать жизни овец, быков, птиц… Они и без того полезны, принося яйца, молоко, шерсть, помогают в работе, удабривают землю, служат для перевозки…”

– Скоро ли хвост приблизится к голове? – вежливо осведомился Тохтамыш, мысленно скрипя зубами.

– Наш Будда один из самых добрых наставников на земле. Среди его мудрых предписаний есть семь удивительно простых наставлений, как путем преодоления лени можно преуспеть в жизни…

– Опять сплошные запреты? Мне кажется…

– То, что кажется, есть искажение действительности, обман чувств, иллюзия – “хом хаел” со множеством значений, но лишь одно из них ключ к обретению совершенства. Через страдания. Но чтобы избавиться от страданий достаточно ничего не желать сверх меры, удовлетворяясь малым: чашечкой риса или овощей, чем довольствовался сам Будда. Этой пищи вполне достаточно для достижения совершенства и быть вечным как Будда!

– Но ты же говорил, что он умер? В пятом веке до исчисления нашего тысячелетия!

– Да. Умер. Но не до конца. Путем неоднократных перевоплощений он вновь возрождается! Сомневаешься? В таком случае завтра же отправляйся в Бирму и там на горе Мандалай-лай узреешь отпечаток ступни Будды. А на острове Хонсю-сю в токийском храме увидишь следы от двух ступней Будды…

Тут-то к Тохтамыш-хану и подъехал тот ертоульщик, кому по чину полагалось докладывать обо всем необычном:

– Десять тысяч лет жизни, достопочтимый хан! Вынужден сообщить о некоторых странностях урусского шамана… На правой руке у него один палец лишний, на левой наоборот – одного не хватает и ноги разные! На месте правой ступни – левая, на месте левой – правая! Разговаривая, сверлит тебя глазами! Так поступают хищные звери, парализуя страхом свою жертву. Я цепенею от его взгляда!

– На то он и шаман. Что еще?

– Поведение большеносого калмыка вызывает подозрение… Подумай сам, зачем ему пропагандировать загробную бессмертную жизнь по буддийской вере, если у нас, мусульман, есть своя достойная жизнь после смерти, где в тени пальм на том свете прекрасноликие гурии услаждают твой слух сладкоголосым пением под журчание прохладной воды арыка… Ну, скажи, зачем нам, правоверным мусульманам, выслушивать крамольные речи какого-то заумного калмыка? Откуда простому воину знать эти премудрости? Один факт нестандартного поведения – случайность. Два факта – настораживают. Три – уже закономерность! Откуда он взялся? Он явно не наш! Он внедрен для разложения личного состава твоего войска! Он оборотень, вывертыш, бастард – помесь гиены с шакалом, змеи со стервятником, осьминога с акулой! Нос горбат, как у лиц с высоких кавказских гор, а волосья светлые, как у русичей!

– Это не доказательство, даже Чингизхан был светловолос и с голубыми глазами.

– Но самое главное, что у него пупок не на своем законном месте!

– Вот это довод серьезный! – ухватил мысль Тохтамыш-хан и направил коня на продолжавшего верещать калмыка: – Замолчи! Я устал слушать твои бредни! – откашлялся и принял вид соответствующий моменту: левую руку сунул в запах халата, а правую, с саблей, направил к строю притихших конников:

– Слушать и не переспрашивать! По шариату, своду мусульманских правовых установлений, каждый человек имеет право на свое вероисповедание. И я, как истинный мусульманин, терпимо относясь к другим религиям, не возражаю против буддизма. Все слышали? Но во всеуслышание распространять идеи какого-то Будды с целью воздействия на умы и сердца слушателей – недопустимо! По чьему наущению этот человек смущает моих верных воинов восхвалением чужеродного им Будды, что смертельно бьет по ушам, чувствам, нервам, жилам и сухожилиям каждого правоверного мусульманина? Разве наша вера хуже? Тот, кто не следует святым заповедям пророка Мухаммеда, посредника между Аллахом и людьми – тот не наш! И для предотвращения всего, что идет во вред шариату, регламентирующему порядок поведения мусульманина на все случаи жизни, в том числе и на период военных действий, подвергается наказанию. Публично и немедленно! Все слышали? Эй, кто там из дисциплинарной сотни? Приказываю сиюминутно приступить к исполнению!

Под воздействием возвышенных слов Тохтамыш-хана, религиозные чувства воинов воспламенились:

– Во имя Аллаха милостивого и милосердного, смерть смутьяну!

Из строя конников хищными коршунами вылетело двое спешенных.

Красиво раскрутили волосяные арканы…

– Остановитесь! – вскричал приверженец буддизма, – зачем руки-ноги мне вяжете? Без моих рук-ног невозможно разрушить каменные московские стены!

– Заткнись! – пригрозили каратели-исполнители, – иначе засунем кляп в глотку! Воин обязан принять смерть достойно!

Почувствовав дыхание смерти, приговоренный не просил пощады, не падал униженно в ноги Тохтамыш-хану, ибо хорошо помнил завет предков с небесно-голубых Джунгарских гор на стыке Китая-Алтая-Хангая-Гималая-Монголая: “лучше умереть храбрым один раз, чем жалким трусом – тысячу!”

– Ом, мани падме хум! О, сокровище на лотосе! – вскричал приговоренный и поднял глаза к небу…

Каратели-исполнители схватили жертву, привязали к хвостам двух разгоряченных лошадей и несчастный был разорван на две части!

Однако напрасна была казнь лютая. Не чужака-пришляка-внедренца изничтожили по мерзкому доносительству, а своего! О чем узнали по синеватой отметине на крестце – единственно прирожденному признаку истинного монгола…

* * *

Вот и Москва вожделенная. С холма отменно видная со всеми подробностями. На переднем плане стены каменные, высокие. По углам башни…

Тохтамыш-хан приник левым глазом к широкому отверстию длинной увеличительной трубы – ценному подарку от покровителя Тимура-Тамерлана из Самарканда.

– Москва? Такая маленькая? – удивился, по ошибке разглядывая город в уменьшительный окуляр увеличительной трубы…

Урус-проводник тем временем повертел головой туда-сюда подобно сове ушастой. Отстал незаметно. Прислонился спиной к молодой березке для снятия напряжения, выплюнул на ладонь самозащитный плевательный диск, сунул за пазуху. Свое дело он сделал как смог, безостановочно трудясь жуком-древоточцем, тормозя продвижение войска тохтамышева. А что? Был бы запевало хорош, а подголоски, знамо дело, завсегда найдутся!

Лесовик путятинский, старый дуб, “монах-отшельник”, поотстал, присел в тенечке на пень-колоду. Снял левую обувку с правой ноги, надел на левую ногу и наоборот! Отер с лица пот, вздохнул облегченно, вспоминая, как пришли в его землянку слуги тохтамышевы, как в темноте да тревоге не сумел правильно надеть обувку на ноги покалеченные. Так и проходил два дня, вводя в заблуждение тохтамышевых наблюдателей… Ноги ему, почти по щиколотку, отгрызли метровые с гаком сомы кадомские. Усатые, хвостатые, с плохим зрением. Он по молодости да лихости, прыгая с лодки на берег, не рассчитал малость и ухнул в воду. Ударился темечком, впал в беспамятство. Очнулся от боли в ногах, глянул, а там сом старается… С той поры и ходит в обувке с деревянными ступнями. И ныне все повороты прошел, нигде не оступился, так-то!

Стороной прошествовал в юродстве и здравии с пустозвонной тыквой-побирушкой Щур, выполнитель роли азиатского дервиша. Углядел в просвете деревьев Москву белостенную, прошел мимо дуба боровицкого, ивы плакучей, тополя дрожащего, яблоньки развесистой, девки сисястой да и был таков, как говорится, лег – свернулся, встал – встряхнулся!

В замыкающих – урюпинский, на версту отсталый. Едва не окачурился в благой неподвижности, поддерживая потолок пещеры головой. Отошел в тупичок, потоптался чуток, для сугрева запел. Пусть голоса нет, зато душа пляшет – знай наших! Чай не лаптями щи хлебаем и кашей закусываем, и всегда будет так! И впредь, и опосля, и напередки веков…

* * *

* * *

“…и была москвичам погибель четырех видов. Первая – от посечения саблями, вторая – от огня, третья – в воде, четвертая – в полон уведенные.” (из сказания о нашествии Тохтамыша)

Передовой десяток тохтамышевых воинов достиг стен кремлевских, а ворота – заперты! Застучали по ним нагайками.

Через пять “кать-перекать” наверху появились люди настенные. Хмурые, сонные. Встать-то встали, но еще не проснулись. Позевывают:

– В город любого впустим, а обратного ходу из ворот никому нет!

– Почему?

– По решению народному путь в застенки кремлевские всем открыт: и в княжьем одеянии, и простолюдину, всем – кто шапку скинет перед Москвой-матушкой… – хорохорились люди настенные.

Тохтамышевы приспешники слегка обиделись:

– Эй, верхогляды, разве не видите, какое важное лицо перед воротами топчется?

– А нам без разницы!

Двое ертаульщиков сошли с коней:

– Слушай, народ московский! Тохтамыш-хан, правитель Белой, Синей и Золотой Орды, предлагает вам открыть ворота по-хорошему! По существующему чингизову правилу, город оказывающий сопротивление, не подлежит переговорам и будет считаться в состоянии войны со всеми вытекающими последствиями. Тохтамыш-хан дает вам час на размышления!

Горожане на предложение не обратили должного внимания. Узнав о приближении войска тохтамышева, они затворились, надеясь на крепость московских стен, а что делать дальше – не знают. Глухая оборона – наихудший способ защиты, где нет тыла и со всех сторон фронт. Сколько могла продержаться Москва? День? Два? Месяц? Для начала оборонители, вспоминать стыдно, вскрыли княжьи подвалы с веселой медовухой, н-да… Чего скрывать, слаб русский человек на дармовую выпивку, отсюда и кураж! Одни защитники стали пускать со стен стрелы каленые, другие, хмельные, бросать вниз ругательства, кои считаются нецензурными:

– Чтоб могила твоя… туда-растуда… до тла сгорела!

– Чтоб ты… так-растак… остался без имени!

– Чтоб у твоего сына… на том самом месте ничего не выросло!

Час с лишним томился Тохтамыш-хан в ожидании торжественносмирительного открытия кремлевских ворот. Не дождался. Обратился к подручникам:

– Если город не открывает ворот – значит ворота надо вышибить! Где наша многокалиберная пушка?

– Здесь, о хан!

– Где ядра?

– Здесь, о великий!

– Где пушкарь?

– Достопочтеннейший, ты же сам распорядился разорвать пушкаря-иноверца на две части двумя конями!

Тохтамыш затрясся припадочно: разгильдяйство – оно и на Луне разгильдяйство! Остыв, решил сам поговорить с упрямыми москвичами.

Выехал не спеша на статном ахал-текинском скакуне почти с человеческими глазами, оглядел стену кремлевскую, зубчатую, по которой сновали туда-сюда москвичи-затворники. Откашлялся:

– Хочу знать, почему меня не выходит встречать князь ваш Дмитрий Иванович? Разве не заинтересован он в получении ханского ярлыка с подтверждением его права на княжение? С напоминанием речения хана Батыя: “…если мира желаете, то десятая часть вашего достояния должна перейти к нам.” Я же, ваш хан теперешний, претендую не на десятую часть, а всего-навсего, на одну сороковую! И отойду от стен московских только после получения этой самой “сороковой”![18]

Со стены в ответ:

– А князя нашего Дмитрия Ивановича, нет в городе! Он – уехамши…

Тохтамыш-хан этому не поверил, ибо слыхал, что урусы не могут жить без царя в голове. На всякий случай поинтересовался:

– И куда отбыл?

– Не то в Переяславль-Залесский, не то – в Ростов, а, может, и в Кострому.

– Зачем?

– Знамо дело, что полки собирать.

– Вместо него кто в Москве остался?

– Остей, князь литовский.

– Не внук ли того Ольгерда, который трижды о московские стены головой бился и все три раза без толку?

– Тот самый.

– И внуку того закоренелого неудачника доверено оберегать Москву? Даю день на размышление и если не получу положительного ответа, то с ним и с вами я еще и сам не знаю что сделаю! – и дабы невзначай не проговориться о конкретности, заткнул себе рот концом белоснежной чалмы подобно одному управителю с кавказских высоких гор, который после заседания высокого уровня стал жевать свой красноцветный галстук.

Ответом со стен – проливным дождем кипяток и булыжники! Делая вид, будто ничего особенного не произошло, Тохтамыш-хан отъехал, оставив на брусчатке россыпь яблок от испуганного ахал-текинского скакуна.

По ту сторону Кремлевской стены, на ступенях храма Божьего, воздвигнутого по настоянию Дмитрия Ивановича после битвы на Куликовом поле, безумствовал полунагой-полуодетый юродивый. С бессменным оружием ближнего боя – словами, поражающими слушателей на расстоянии слышимости:

– Где ты, Спаситель? Где око Всевышнего? Неужто не зрит растерянности на лицах люда московского, смятения в их несчастных душах? Неужто не протянет руку помощи люду христианскому – обиженному, униженному, лишенному напрочь руководящей руки державной? Направляющей! Указующей!

Вроде бы правильные слова шли из уст блаженного или, может, подстрекателя? Кто он? Мудрец либо безумец, отринувший свое имя, сущность, происхождение дабы иметь право вешать прилюдно:

– По какой-такой причине князь наш светлый Дмитрий Иванович бросил на басурманское поругание народ свой и уехал в Кострому, даже не попрощавшись? Осиротела Москва мужами великими… Куда подевались воеводы опытные? Где конный полк князя серпуховского? Почему остатние города не выставили рати в помощь князю московскому? Где ополченцы моложские, белозерские, ярославские, владимирские, угличские, можайские, дмитровские, суздальские? Разве не осталось справных мужей, способных держать оружие? Неужто все вымерли как динозавры? Почему Москва в одиночку должна принять на свои плечи гнев тохтамышев?

– Ничего страшного, выдюжим! – выкрикнули из толпы слушателей, – мы же не дикари пермские, вразброд идущие, а самоорганизованные, в родных домах и стены помогают, тем более кремлевские!

Юродивый свое талдычит:

– Подмененный князь не иначе! Настоящий не бросил бы Москву-матушку на произвол судьбы, остался с народом! Погибать – так всем вместе, на миру и смерть красна!

– Правитель нужен княжеству живым! Для взращивания семени своего! Для возрождения княжества! Не простолюдину же надевать шапку Мономахову? Не Москва князю указ, а князь – Москве! Жив князь – живо и княжество…

Даже первый русский император, Петр Первый, понимал это. Озаботясь судьбой империи, навязал своему “другу” Карлу Двенадцатому, бой за Нарву, но в самый ответственный момент покинул поле боя. Во избежание случайности. Предусмотрительность – главное качество правителя…[19]

Нет, не просто так выехал из Москвы Дмитрий Иванович. Одно дело сражаться с Мамаем, узурпатором законной власти и совсем другое – биться супротив Тохтамыш-хана, законного воспреемника хана ордынского по чистой чингизовой линии…

К безумным речам юродивого люди прислушивались, недоумевали, ругались, отплевывались, но рукам воли не давали, юродивые – неприкасаемы! Но ближе к вечерним сумеркам, по наущению лица некоего, его осторожненько стали теснить со ступени на следующую ступень, потом оттеснять за угол, где несчастному сунули жбан в руки и как только блаженный впал в дрему, уложили спать на Васильевском спуске, чтоб охолодился малость и не наводил тень на плетень, не мутил воду.

* * *

Во избежание утечки времени, тохтамышевы советчики предложили по горячим следам поехать вдогонку за московским князем, но хан отклонил предложение, заменив бесперспективные скачки с препятствиями на свой вариант:

– Что надо сделать для быстрейшего взятия города?

Советы посыпались лавовой атакой:

– Лишить город воды! Без пищи человек сумеет прожить месяц, а без воды через три дня ноги протянет!

– Есть сведения, что у жителей есть потайной ход к реке…

– Можно подкупить привратника, за приличную мзду он отодвинет засов ворот…

– Ворота – особо режимный объект, их охраняют сверхбдительно.

– Значит, надо отыскать самого главного по воротам… Сумел же Наполеон Бонапарт так охмурить коменданта пьемонтской крепости в Италии, что тот без боя сдал ему крепость!

– У московских урусов нет коменданта!

– А не прибегнуть ли к библейской хитрости? Затрубить разом в трубы, карнаи, раковины, ударить по барабанам, котлам, доспехам подручными железяками и через минуту падут стены московские подобно иерихонским!

– Стены иерихонские были слеплены из глины, а каменные московские выдюжат!

– С помощью верхолазов-лазутчиков разбросать по Москве письма подметные для расслоения единодушия граждан.

– Почему бы не взять город голодной блокадой? Будем просто стоять под стенами и ждать, пока горожане не выдержат и сдадутся…

– Субэдэй, лучший военачальник Чингизхана в течение года осаждал столицу Китая. Но он располагал временем, а я не могу ждать так долго.

– Предлагаю организовать мор. Чумной либо холерный. Акробаты-умельцы преодолеют стены и перебросят на ту сторону несколько десятков кур и гусей, начиненных чумными блохами…[20]

– Въехать в чумной город? Да ни за что на свете! Мне нужны живые здоровые рабы, а не трупы!

У каждого правителя от войны своя выгода. Ничем не гнушаются ради достижения цели. И оружие используют самое отвратное, и к применению его подходят творчески…

– Зачем усложнять себе жизнь? – продолжил тему Карамурза, главный советник Тохтамыш-хана. – Если с помощью грубой военной силы затруднительно молниеносно взять город, то можно прибегать к хитрости… – и оглядываясь по сторонам зашептал…

– Поверят ли этому урусы? – засомневался Тохтамыш.

– Поверят! Урусы крепки задним умом…

В это время к Тохтамыш-хану подъехал самый главный ответственный за бдительность, зашептал таинственно:

– О, превеликий хан! Не мне говорить – не тебе слушать…

– Ближе к делу! – перебил Тохтамыш-хан бдительного доносителя.

– О, легче язык проглотить, нежели произнести слова, неприятные твоему слуху, но молчать я не в силах! Он – гнусный оборот тень с двумя личинами! Он готовит тебе ловушку! Он не тот, кем является в действительности!

– Кто "он”?

– Твой именитый сподвижник Карамурза!

– Ты в своем уме? Карамурза мне предан с рождения!

– Карамурза – наполовину урус, а урусам нельзя доверять и на четверть!

– Его мать – почтеннейшая ханум, дочь белоордынского хана, и по нашим древним обычаям, кровь, матери главнее отцовской. Всем степнякам известно божественное имя прародительницы монголов Алан-гоа, а многочисленные ее мужья – безымянны! Кстати, у русичей есть хороший закон: доносчику первый кнут! Именно по твоему мерзостному доносительству я лишился пушкаря, пусть с инородным носом и чужой веры, а останься он жив, я бы в два счета раздолбал московские стены, а теперь ты и на Карамурзу замахнулся?

Огланы-царевичи пораскрывали рты от такой новости. Наутро, тохтамышевы подручники подъехали к стенам кремлевским:

– Внимай радостную весть, народ московский! Тохтамыш-хан явился с претензиями не к вам, а к своему отступнику князю Дмитрию! Тохтамыш-хан любит москвичей, как верных своих подданных, не желает им зла, – и поклонившись, добавили слова летописные, – посему выйдите к нему с дарами и честию…

– А где гарантии за посулы?

– Гарантами являются Симеон и Василий, сыновья князя суздальского Димитрия, тестя вашего князя московского, уяснили? Успокоились? Тохтамыш-хан надеется, что их ручательства достаточно для подтверждения его благих намерений!

Эх, если бы москвичи-затворники вспомнили, что благими намерениями вымощена дорога в ад…

– Истинно так, верьте! – в унисон подтвердили Симеон и Василий – родные братья супруги князя московского. – Тохтамыш-хан полагает, что лучшие представители города выйдут к нему с приветствиями, хан осмотрит московские достопримечательности и удалится, верьте нам, верьте!

И москвичи поверили! Велика сила убеждения… Уболтал доверчивых москвичей Тохтамыш-хан, уласкал слух словесами льстивыми, интонацией ласковой… Заморочил им головы восточной угодливостью, затмил очи взглядами участливыми, наобещал счастья, радости с три короба, используя по всем правилам тонко продуманный пропагандистский ход степной дипломатии…

Поверил улестителю народ московский, похоже, зашел у них ум за разум, открыли ворота!

Первыми торжественно вышли священнослужители с иконами и хоругвями. Следом – горожане именитые с дарами приветственными. За ними, толпою, остальной люд…

И что же? Летучей саранчой налетели на них тохтамышевы конники, порубили саблями торжественную процессию, ворвались в город, учинили резню! В панике москвичи не знали куда бежать спасаться – ворота открыты, а выхода не было…

Что ж, получается? Развели хитрые степняки доверчивых москвичей как последних лохов! Пусть и ведомы были им всякие уловки басурманские, но попасть в очередной раз как карась на ту же самую поклевку – это уметь надо!

Пожегши и пограбив Москву, Тохтамыш на обратном пути разорил Серпухов, Коломну, Переяславль-Рязанский…

– А что же Олег Рязанский?

– По одной летописи – не сопротивляясь силе тохтамышевой, перебежал на другой берег Оки, по другой – уехал к сестре в Брянск…

– А князь московский?

– Возвратясь в Москву, увидел трупы людей иссеченные. Повелев хоронить убиенных, давал “за сорок мертвецов по полтине, а за восемьдесят – по рублю.” Всего было выплачено 300 рублей. Сложим, умножим, разделим… Получим страшную цифру – 24 тысячи похороненных… Не много ли? Жернова войны жертв требуют. Подавай им людей, да не по одному человеку, а во множестве…

– А Тохтамыш?

– Погнал свою добычу впереди своего войска. Стуча копытами, бежала вниз по Дону одушевленная движимость: табуны конские, овечьи отары, люди полоненные… Если животные на стоянках сами пищу отыскивают, то людей надо кормить. Дважды в день. Утром и вечером. Иначе они товарный вид потеряют и купцы-перекупщики за них гроша ломаного не дадут…

Оглядываясь по сторонам, Тохтамыш усердно искал кого-то глазами, наконец обратился к ответственному за бдительность:

– Куда пропал Карамурза? Именно по его наущению я овладел Москвой бескровно. За эту услугу желаю выразить ему признательность и наградить щедро. Где он? Загулял? Второй день не вижу…

– И не увидишь, его душа уже покинула живот…

– Его убили?

– Он убил себя сам! Узнал, что он сын урус-князя из Карач-ермиша на земле эрзянской, а урусы, не в пример нам, ведут счет роду своему от отцовского семени, враз осознал себя урусом и пришел в ужас, увидев Москву в пепле и развалинах, а людей истерзанных и перебитых, утер слезы и устроил целое представление. Для начала озвучил рассказ огланов-царевичей о его происхождении. Поблагодарил за полученные сведения и предложил посмотреть, какой вывод сделает он, сын урус-князя из Карач-ермиша на земле рязанской. Подъехал к обозу, впрыгнул с коня, поклонился в пояс плененным урусам и заявил, что причинив зло своему народу, он – русский, жить не имеет права! Сначала саблей отсек себе язык за то, что по его совету пала Москва. Потом, двумя саблями одновременно, поразил себя в сердце…

– Почему это мы разговоры только о правителях ведем, а о народе ни слова?

– Чего зря языками молоть? Народ всегда и везде сам по себе, и за себя ответ держит. Будут ветры гнуть – выстоит! Будут ливни хлестать – высохнет! В болоте увязнет – вылезет! И на войне выдюжит! Получит по башке, очухается, приложится к первачку и вновь пойдет пахать-косить-воевать во славу своей земли и все будет делать по совести, как в самый последний раз!

Эпизод 18

Распря

“Если же вам придется крест целовать, то проверив сердце свое, целуйте только на том, что можете выполнить, а целовав, соблюдайте свое слово, ибо нарушив клятву, погубите душу свою.”

(Из Поучения Владимира Мономаха)

1385 год, ноябрь

Натянутые отношения между Олегом Рязанским и Дмитрием московским зашли так далеко, что кому-то из ближнего боярского окружения пришло в голову обратиться за помощью к игумену Троицкого монастыря Сергию Радонежскому с просьбой помирить князей:

– Усмири их, владыко, они снова поссорились, как петухи собачатся! Посодействуй, внуши князю московскому пусть первым пойдет на сближение, ноги, чай, не отвалятся.

– На все есть причина, – последовал тихий ответ, – даже лютая вьюга с легкого ветерка начинается.

– Истинно так, владыко… Не кошка, а тигра злючая промежь их пробежала… Из-за версты коломенской. Один другому пяди уступить не желает! Вопреки договорной грамоте от 1382 года о соблюдении порубежья, Олег Рязанский ни с того, ни с сего 25 марта 1385 года подошел с ратью к Коломне, захватил ее, устранил коломенского наместника, ну, и… В ответ Дмитрий московский послал на Олега свое войско. Сошлись обе рати на поле бранном под Перевицком и побили рязанцы москвичей. Побить-то побили, а Коломна по договору все равно за Москвой осталась числиться – бумага с печатями оказалась весомее булатных мечей, дракой-то прав не всегда будешь…

– Почему князь рязанский порушил договор?

– Что-то подтолкнуло его на этот шаг, чем-то обидел его князь московский, словом ли, делом… Поначалу-то, Коломна рязанской была, пограничным пунктом с землей суздальской, а московские Даниловичи улучили момент и примкнули к себе Коломну, задолго до появления на свет Олега Рязанского… Слезно просим тебя, помири их, владыко!

Так, уж, повелось, кто почует надобность в Сергии Радонежском – спешит к нему за помощью. Хоть зверь с капканом, хоть человек с арканом. Вот и сейчас, проникся старец сочувствием и отправился в путь. В Рязань. К миротворению. Как в 1356 году – в Ростов Великий, как в 1365 – в Нижний Новгород. И всякий раз получалось, что приходилось идти в холодное время года, и только пешим ходом, ибо по установлению Василия Великого, самого главного регламентатора монашеской жизни, лошадь исключалась из средств передвижения.

Уже неделю в дороге Сергий Радонежский, а конца-краю пути не видно. От Троицкого монастыря до Москвы 70 полноценных дорожных верст, а от Москвы до Рязани еще почти двести. Да плюс коломенская верста, из-за которой сыр-бор разгорелся.

Вопрос: если пеший в час проходит 3–4 километра, то за сколько дней преодолел этот путь семидесятилетний старец? Пусть и в сопровождении двух иноков для подстраховки на всякий случай, ибо Сергий Радонежский – личность неординарная. О его благих деяниях, просветительстве, возведении храмов, особом рвении в исполнении монашеского долга было известно далеко за пределами Руси: и в Иерусалиме, и в Константинополе, и в Греции на горе Афонской.

В молодости, по зову сердца, ушел он в лес и поселился там. В одиночестве. Подружился с медведем, делился с ним скудной пищей. Прошел год. Земля слухом переполнилась и потянулись к нему другие пустынники. Келейки поставили. Срубили церковку. Повели жизнь по заведенному распорядку: время сна, время молитв, время труда общежительного… В обители человек добровольно отстраняется от мирской жизни, соблюдая обет нищеты, целомудрия, послушания. Усмиряя искушения постами и молитвами, таская на себе вериги железные, живя во хладе и голоде. Но они же были и просветителями, и летописцами, и искусными изографами…

В размышлениях и кратких беседах неторопливо текло путевое время… Отойдя от Коломны верст на пятнадцать, один из сопроводителей отца Сергия, с излишней ретивостью о попечительстве, предложил:

– Сельцо, отче, с церковкой недавно срубленной слева от дороги прогладывает… Не остановиться ли на ночь загодя, дорога столбовая направо в лес завернула и волки завыли?

В ответ назидательное:

– Волков бояться – в лес не ходить, а во-вторых, если волки воют вблизи жилья, значит погода идет к морозцу… – и пошел дальше безбоязненно, ибо все повадки звериные знал – не один год в лесу прожил.

На следующий день история с попечительством повторилась:

– Отче, пора бы стать на ночлег… Смущает необъяснимое множество мышиных следов на снегу и по неясной причине все следы идут в одном направлении, в нашем… Не к добру, знать…

– Причина лежит на поверхности… Кроты под землей ходы копают, шебуршат, возятся, а мыши вблизи своих нор шума на дух не переносят, бегут наружу, спасаются. Посему, потихонечку, да с Божией помощью, до темноты, одолеем еще одну поприщу, – и засеменил по снежку белому, свежевыпавшему.

Мирской люд измерял расстояния верстами: древними, допотопными, межевыми, мономаховыми, дорожными, немеряными, коломенскими… А лица духовного звания – поприщами. Что есть поприща? Пытаясь объяснить пастве расстояние между Землею и Небом, Кирилл Белозерский (1337 г. – 1427 г.), архимандрит Симонова монастыря на берегу Северского озера на Вологодчине, записал, что человеку для преодоления такого пути, пришлось бы потратить пятьсот лет, делая в день по двадцать поприщ! Вам все понятно?[21]

С измерением расстояний шагами тоже не все в порядке, шаг – понятие растяжимое. В период княжения сына Дмитрия Ивановича, на Руси свирепствовала, унесшая множество человеческих жизней, моровая язва, после чего по свидетельству летописей, как и после Ноева Потопа, век человеческий резко сократился. Народ стал слабее, тщедушнее и длина шага, естественно, уменьшилась, а при хорошей жизни длина шага увеличивается, но что следует считать хорошей жизнью?

В Переяславль-Рязанский, стольный град князя рязанского, московский князь отправился заблаговременно, но как и следовало ожидать, Сергий Радонежский добрался раньше, намного опередив конного. Как так? Или не в коня корм? Или лешак поспособствовал намотать конскую гриву на встреченную оглоблю? Почему княжий конь на ровном месте умудрился потерять подкову, а опосля пришлось подковывать и хозяина – каблук у князя московского оторвался! Либо от трения о стремя золоченое, либо при встрече с тверским князем на версте коломенской.

Князья долго здоровались, кони расшаркивались, а разговор не клеился. Кто они друг другу? Друзьями еще не успели стать после многолетних раздоров по поводу Великого Владимирского Княжения, когда каждый на себя одеяло власти перетаскивал. Но уже и не враги заклятые после заключения договора о мире и дружбе на веки веков, “до тех пор, пока солнце сияет и весь мир стоит!”

Встрече нынешней князь московский рад и не рад, попытался объяснить встреченному, что спешит по делам важным, столь государственным, что задерживаться, ну, никак нельзя. Но тверской князь с тверским упрямством преграждал дорогу конем, подкрепляя новостью о судьбе бочоночков с медовухой, похищенных лет десять назад из погреба князя московского:

– Один из бочоночков, булькающий, я приобрел, чтобы тебя обрадовать! А со вторым, брякающим, не стал связываться, порченый он, в его брюхе посторонние предметы ворочаются…

Однако, князя московского, похоже, заинтересовал именно брякающий бочоночек. Чуть не клещем вцепился в собеседника для выяснения где, когда и у кого тверской князь видел бочонок брякающий?

– Вчера на ярмарке у Олега Рязанского.

– А поконкретнее?

– Купец некий продавал. На бочоночек, мною купленным, многие покупщики зарились, еще бы, на его днище клеймо княжье – лестное приобретение!

– А судьба брякающего?

– Не нашлось на него охочего, звуки внутриутробные смущали. А тебе, Дмитрий Иваныч, зачем бракованный?

– Для учетности. Из двадцати двух похищенных почти двадцать найдены благодаря стараниям моего сыскаря с третьим увеличительным глазом. Так что, благодарствую за булькающий.

На том и расстались.

* * *

Тем временем отец Сергий уже пересекал торговую площадь стольного града Олега Ивановича. Со всех сторон доносились изощренные прибаутки рязанских ярмарочных зазывальщиков:

– Тверячи да москвичи, да темнота вологодская, налетай на калачи – духовиты, горячи, а уж мы, на печи, своего не упустим!

На что приезжие ответствовали соответственно:

– Тряхани мошной, рязань косопузая, коль углядела хрюкалку, так бери!

А в ответ:

– У нас в Рязани и коза в сарафане, а ваши хрюшки голяком позорятся!

Кто чем промышляет, тот тем и торгует. Бондари – бочками, кадушками, обручками… Рыбники – рыбой: соленой, копченой, ветряной, вяленой, пластовой, впрок щипаной, в порошок истертой… Из Гусь-Хрустального привезли стекло цветное, небьющееся, хотя кто-то и возразит, что в те времена Гусь-река пусть и была, но Хрустального и в помине не было! А откуда в таком случае появлялись бусы стеклянные для девиц-красавиц и стекла увеличительные у дознавателей и звездочетов?

Напротив стеклодувов со щеками дутыми скопились дегтяры скопинские, насквозь пропитанные дегтем, духовитым до одури. В Москве недавно откопали бочку. Пятитысячной давности! С таким ядреным дегтярным духом, хоть нос зажимай! Умели предки работать!

Торговали, кто чем мог, покупали – по карману. Точнее, по мошне. Но, несмотря на отсутствие карманов, карманники, все же, были, не зря на базаре кричали: “держи мошенника!”

Похитителя изловили, подзатыльники стали отвешивать. Украл недоросль баранку, а крику на пять караваев!

На освирепелых торгашей наткнулся отец Сергий, усмиряя их увещеваниями:

– Не гневитесь пустословием, чады Божии, проникнитесь жалостью к несмышленому отроку… Да, нарушил он Божию заповедь, но вы, простите его… Притихните на чуток и услышьте как поют птички Божии…

Будто по заказу появились снегири красногрудые из белой березовой рощи, а отец Сергий дальше пошел. Мимо купцов-перекупщиков, продавцов и покупщиков. Мимо гуляк-выпивох, что под прикрытием телег и возков бражничают: с устатку, с достатку, на троих и за компанию, с грусти, с горя, с радости, в жажду, в сладость, для веселия, на посошок и с возвращеньицем… Огибая табор комедиантов и плутоватых фокусников, услыхал отец Сергий громкий рык рассерженного медведя…

Поначалу бой медведя с человеком “на кулачках” выглядел комично: с подножками на бревнышке, с падениями понарошку и, вдруг, зверь озверел! Вместо опрокидывания на спину и махания лапами, сдаюсь, дескать, медведь с диким ревом ринулся на поводыря!

Народ оцепенел, закрыл глаза – настала тишина жуткая… Очнулись и видят – остановился у земляной ограды старец в монашьем одеянии, подобрал подрясник, перековыркнулся через заграждение и очутился перед оскаленной пастью зверя раздраженного с клыками желтыми, страшными!

Народ вторично смежил веки, дабы не зреть расправу ужасную. Однако, медведь не осердился, не впал в ярость, захлопнул пасть, замотал башкой, замурчал по-котячьему…

Открыли люди глаза, видят – бухнулся медведь на колени и пополз к старцу, пластаясь по земле брюхом.

– Батюшки! – закричал кто-то, – да это же наш преподобный Сергий Радонежский! Не зря, знать, в своей обители он с медведем дружбу водил, последним куском хлеба делился и медведь это запомнил.

– С той поры пять десятков лет минуло!

– Ну и что? Медведи, как и человеки, передают потомкам доброе к ним отношение…

* * *

“Будьте мудры, как змии, и просты, как голуби.” (Мф. 10:16)

Битый час кружил по городу князь московский, путаясь в улочках, тупиках, кривоколенных и скоморошьих переулках, оттягивая визит к Олегу Рязанскому. Устав от гомона коробейников, лотошников, лохотронщиков, решил предварительно переговорить с отцом Сергием. Отыскал его на митрополичьем подворье. В ноги старцу бухнулся:

– Рознь лежит меж мною и князем рязанским как проклятие! Чем не угодил я ему? Почему во всех распрях он виноватит меня? Дескать, и с нижегородским князем я не в ладах, и с тверским, и на грани срыва с суздальским…

– Выходит, каждый перед тобой в обиде, а ты чист как стеклышко? Не ропщи понапрасну, смири норов, проси у Всевышнего сил на искреннее примирение.

– Прошу, прошу, а мира с Ольг Иванычем едва на год-два хватает.

– Просить следует не словами, а сердцем. Искуситель лукавствует, усыпляет бдительность, а ты не внемли ему, верь в силу молитвы.

– Сколь не мирились – все равно ссорились…

– Источник неверия в примирение в тебе самом. Отринь гордыню – в открытое сердце решение придет быстрее.

– В распре из-за Коломны он первым на меня руку поднял!

– Ишь, соринку отыскал в чужом глазу, а у себя бревна не замечаешь. Претерпел бы чуток, поостыл, а ты ответно, с оружием.

– По-хорошему убеждал я его…

– Не убедил сразу – прояви выдержку, каждый должен уметь нести свой крест сознательно. То, что хорошо для тебя, плохо для других… Погляди в окно: видишь сугроб? Вчера намело, а сегодня он стал меньше. Не потому, что стаял от солнца. Он уплотнился. Стал меньше, но крепче, ногой не сразу пробьешь. А в большом, но рыхлом – нога вязла. Не позволяй большим страстям управлять тобой, завязнешь…

* * *

В стороне от шума ярмарочного певец песнями изощряется. Косоворотка витым поясом опоясана, сапоги до блеска начищены, волоса кучерявые конопляным маслом приглажены. В ударе был, с утра пел, доставляя людям радостное удовольствие и, вдруг, затрепетал телом, схватился за грудь, осел на землю…

Из толпы голос:

– Вставай и не придуривайся! Ежели выбрал себе ремеслом людей тешить – так служи народу!

– Рад бы, да затих голос…

– Не можешь громко петь о березе, пой шепотом о тополе! Не жнешь, не пашешь, а ваньку валять вздумал?

– Передохнуть бы…

Голос человечий – инструмент небесами даденый для просветления сердец человеческих, но иссяк голос… А толпа требует:

– Не хочешь петь – так пляши! Отрабатывай звание артиста народного! Ишь, моду взяли нынешние: пою, пока хочу, а не хочу – нос ворочу!

Заплясал в отчаянности страдалец. Плясать, как и петь – надо уметь. Два коленца выкинул, на третьем запнулся, дугой выгнулся, согнулся, не выдержал напряжения, пал на землю. Упрятал голову в колени, затрясся…

Кто-то из заводил-подстрекателей пошарил глазами по сторонам, углядел нужного, обрадовался:

– Эй, Клюй, где взаимопомощь и взаимовыручка товарищеская? Поддержи песней друга падшего! Иль не в мочь, иль кишка тонка, иль не по Сеньке шапка? Выходи на помост, Клюй, переплюй соперника!

Клюй, тоже птица певчая, вышел, забегал вокруг соперника, замахал руками-крыльями, а что делать дальше – не сообразит, разве в поддержку друга тоже костьми лечь? И запел о святой Руси с городищами-горками, селами и проселками…

Но людское сборище не жалует и слишком покладистых, согнало Клюя с подмосток, пнуло ногой лежащего:

– Вставай, песнопляс, повалялся и хватит!

Лежачий не реагировал… Обидеть птицу певчую очень легко. Достаточно просто обделить вниманием. Вместо поощрительного выкрика “браво, артист!” – услышать гробовое молчание. Вместо залпа рукоплесканий узреть губы, презрительно сжатые. Понуро уйдет обиженный, утопит в чарке горечь унижения: кто умеет петь, тот умеет и пить, и веревку сможет накинуть, и застрелиться…[22]

Застрельщик из толпы тут как тут:

– Бей его, ишь, зазнался! – и первым дал под дых любимцу всенародному, за ним кто сапогом в селезенку, кто – по почкам, по печени, кто-то уже сдавил шею жертве трепещущей, готовясь к хрусту разрываемых позвонков… Толпа не побрезговала нарушить закон кулака: лежачего не бить, не налетать всем на одного, пустил кровянку и успокойся! В безрассудстве толпа могла насмерть забить человека, не появись лицо проходящее. Раздвинуло лицо толпу зычным голосом:

– На кого замахнулись? На кого руку подняли?

Опустив руки, толпа пала на колени, а лицо хлесть-хлесть плетью двухвостой по ногам, плечам, спинам согбенным. Однако, не столько бил, сколько пугал свистом плети:

– Желаете силушку свою показать? Что ж, я не против. Померяюсь с двумя, даже с тремя сразу! С одним условием: кто устоит супротив меня – жив останется, если кто с ног упадет – умрет! Все слышали или повторить?

Пока говорил – распоясался, кафтан скинул, заголил, руки, рванул на груди рубаху. Это в мороз-то? пусть и поменее, чем сорок градусов на троих, но все же…

– Кто смелый? Жду!

Таковых не оказалось. Один бойкий вознамерился, но его тут же в бок тюкнули:

– Куда прешь супротив своего родного князя, аль не признал?

Поднял с земли Есеню-песнопевца Олег Рязанский, прижал к груди и понес несчастного в палаты княжьи – известное дело: свой своего в беде не оставляет…

А почему народ не сразу опознал своего князя? Яснее ясного, из-за отсутствия в одежде привычных глазу княжьих регалий: плаща багряного, пояса серебряного, меча в ножнах узорчатых, шапки рысьей с ушками-кисточками… По вполне понятным причинам в те времена не лепили на столбах, стенах, заборах тиражированные изображения правящих лиц, и правители шли народу навстречу, напоминая о себе разными способами. Например, кто основал славный град Киев на берегу Днепра? А пресветлый град Владимир на Клязьме? А Ярославль на Волге, Ивангород на Нарве, Петербург на Неве?

Византийский император для лицезрения своей особы устраивал скачки на ипподроме, римский император Нерон – гладиаторские бои. Креститель Руси, Владимир Красно Солнышко, еженедельно, за исключением военных походов, щедро, с русским размахом, закатывал пиры, реализуя в застольях лукавое присловье: “Веселие Руси есть питие!”, тем самым, прибавляя себе популярности. Иван Калита – сребролюбивый князь московский, запомнился подданным не увеличением московского княжества на целую четверть, а тем, что хаживал по улицам Москвы в праздничные дни пешком и нищим милостыньку подавал. Собственноручно. Поручно. Подаст полушку, а разговоров на рубль серебром. Екатерина Вторая, императрица всероссийская, путешествуя по потемкинским деревням с политико-экономическими целями, прежде всего имела в виду не людей посмотреть, а себя показать…

Каждый вождь стремился оставить свой след в людской памяти. Один, из самых первых, обещал царство Божие. Другой, спустя пару тысячелетий, светлое будущее. Царь Борис Годунов, в день вступления на престол, пообещал отдать свою последнюю рубашку на благо народа. А другой Борис грозился положить голову на рельсы, если рай на земле даст сбой… Питерский из путятинских обещал “в сортире мочить” бомбистов-террористов, а его сотоварищ из рода медвежьего предложил им “откручивать голову”. Но всех перещеголял вождист, который пообещал всему миру показать “кузькину мать!”

Одних правителей народ уважал, других – боялся, а Олега Рязанского просто любил за человечность и простоту. Дорогу всем подряд уступал: старикам, детишкам, молодице с коромыслом. Зацепит ее глазом и идет следом будто привязанный, что ж, князья тоже люди и подвержены человеческим слабостям…

* * *

…и, как писано в летописи, “князь великий Олег, преложив свирепство свое на кротость, утишился, укротился, умилился душою! Устыдился святого мужа Сергия Радонежского и взял с великим князем Дмитрием Ивановичем вечный мир и любовь род в род.”

За столом трое. Посередине – отец Сергий в обычном монашьем одеянии. По его правую руку – Олег Рязанский в своей знаменитой шапке с рысьей опушкой. По левую руку – князь московский, опоясанный праздничный поясом с блескучими каменьями в лупках. Оба князя с норовом. Вспыльчивые. Нервные. Вместе им тесно, порознь – скучно. Два сапога, но от разных пар.

От печи хорошо тянет теплом, осенние дрова горят жарко и за столом благостное спокойствие от присутствия Сергия Радонежского и его тихих проникновенных слов:

– Готовы ли вы, чады боголюбовы, взять мир с дружбой на веки вечные по примеру князя киевского Владимира Святославича, заключившего в 985 году с камскими булгарами мир с припиской: “только тогда не станет мира меж нами, когда камень будет плакать, а хмель – тонуть.”

– Со всей радостью! – быстро, без запинки и раздумий, ответили мирящиеся.

– Протяните друг другу руки и я скреплю ваше рукопожатие святой молитвой.

– С одним условием… – одновременно произнесли оба.

– Без всяких условий… Ваше слово должно быть одно – “да”, а то, что сверх того – от лукавого. Обнимитесь искренне, от всей души простите друг друга за прошлые прогрешения… А теперь укрепим миротворение записью на бумаге пергаментной из тонкой телячьей кожи. Собственноручно пишите, чады боголюбовы. Предки наши не пренебрегали письменными соглашениями. Когда Олег, князь киевский, подошел с дружиной в 907 году к вратам Царьграда, то византийский император Константин Багрянородный заключил с ним мир по обычаям того времени. Император поклялся Евангелием, а Олег оружием над договорными хартиями, писаными киноварью в двух экземплярах. Такого рода грамоты непременно попадают в летописи и хранятся в монастырях за семью печатями…

– Эй, кто там за дверью! – крикнул Олег Рязанский, – бегом за хронистом-историографом-переписчиком!

Посыльный понял и вскоре возвратился, ведя за собой спотыкающегося историографа, недавно доставленного из Солотчинской обители для переписывания очередного летописного свода.

– Нил я, а по отцу Силыч, – отрекомендовался историограф, – по деду – Данилыч, по прадеду – Гаврилыч, по пра-пра-прадеду – Василии, потомок Ярилыча!

– Все ясно-понятно, Нил Силыч-Гаврилыч-Ярилыч… А теперь ответь, что в левой руке за спиной держишь?

– Оружие.

– Какое? – всполошился Олег Рязанский, – а, ну, покажь!

– Супротив комаров, князь, вконец замучили, проклятые!

– На холоде откуда комарам взяться?

– В подвальном помещении комарья не счесть, в глаза лезут, в нос, в уши – работать мешают. Переписывание – дело кропотливое, каждую буквицу следует изобразить так, чтобы комар носа не подточил, а их, назойливых, тьма тьмущая! Терплю, сколь могу, а потом – хрясь и мимо! От хлопанья свеча горящая то потухнет, то погаснет…

– Почему бы тебе, Нил Силыч, Ярилыч, не трудиться днем, при свете божьем?

– Летописать с издавна принято при свечах. По традиции и переписывать нужно таким же способом. Но теперь, вооруженный, не я боюсь комарья, а они меня!

– И где раздобыл оружие?

– Из летописи.

– Оно, оружие, что, меж листов лежало или в переплете пряталось?

– Нет, про оружие на четвертушке листа писано. Мелким, убористым почерком.

– Хорошо действует?

Ответ очень интересовал Олега Рязанского. Спасаясь от комаров, он не всегда эффективно бил их плетью.

– Превосходно! – обрадовал переписчик, – а как иначе, если изготовлено это оружие из травы блекоты с бузиной в определенной пропорции. Комар это сочетание на дух не переносит, нюхнет – и долой с копыт!

– От бузины с блекотой и тараканы бегут, сломя голову, – поддержал тему князь московский, а отец Сергий добавил:

– Пастуший посох из бузины ни одна гадюка не переползет.

– Значит так, Нил Силыч, Ярилыч, – продолжил Олег Рязанский, – перед отходом ко сну я к тебе загляну за противокомаринным рецептом в трех экземплярах. Один – преподобному отцу Сергию, второй – для князя московского, третий – мне, ясно?

– Мне не надобно, – отказался преподобный отец Сергий, – я с любой Божьей тварью в мире живу. Хоть с комаром, хоть с медведем, они меня не трогают.

– Мое распоряжение остается в силе, третий экземпляр отправлю с оказией тверскому князю, пусть радуется. А сейчас, Нил Силыч, прочти нам записи, касаемые проишествий недавнего времени.

– В сокращении либо пространственно?

– Самое важное.

– По черновому списку читать или который набело?

– Запутал ты меня окончательно, закорючка писчая, читай текст беленый!

– Тогда пойду руки вымою.

– Зачем?

– По уставу, беленые листы следует держать чистыми руками, а я и за дверную ручку хватался и за кое-что еще… – Вышел. Вернулся. С вымытыми руками. Спросил бодро:

– Какой лист открывать будем?

– Пусть князь московский решит…

– Читай сообщение о набеге Тохтамыш-хана!

– Год 1382…” а князь Олег Рязанский, встретив царя Тохтамыша, бил ему челом, чтобы Тохтамыш не шел землею рязанскою на Москву и обвел его краем своей земли и показал ему все броды на реке Оке…”

Олег Рязанский вскочил с лавки, затряс руками:

– Поклеп! Ложь! Навет! Происки интриганов-завистников! Зачем мне Тохтамыш-хану броды показывать, ежели осведомителей у него и без меня предостаточно! Зачернить запись, стереть, изничтожить! Снести голову сочинителю!

– Не гневись, Ольг Иваныч, я всего-навсего переписчик… Так читать далее или как?

– Читай! – разрешительно воскликнул князь московский.

– А князь московский Дмитрий Иванович, вернувшись из Костромы в Москву и узрев, что град его сожжен и трупы иссеченных людей лежат во множестве, слезы пролил… И послал людей своих на князя рязанского и землю рязанскую московские ратники опустошили и пожгли почище орды тохтамышевой…

– Не было такого! – вскочил с места Дмитрий Иванович, – клевета! Оговор! Очернительство! Да, я действительно посылал ратных людей на переговоры, а ежели кто из них и пожег что, то не было на то моего распоряжения! Приказываю немедля выдрать лист с этой гнусностью!

Тяжелое бремя примирения висело на волоске, вот-вот оборвется… Но Сергий Радонежский был мудр. Его понимали даже медведи. Он позволил выговориться каждому и поставил точку:

– Есть суд человеческий и есть суд Божий. Время отсечет вторичное, сохранив главное.

– И я так думаю! – произнес Дмитрий московский.

– И я так мыслю, – добавил Олег Рязанский.

…Летописанием занимались в монастырских кельях, в княжьих палатах. События переписывались, подвергались добавлениям, убавлениям. Иногда записыватели бывали просто невнимательны. К примеру, год примирения московского князя с рязанским в одной летописи значится под 1385 годом, а в другой – в 1386 году. Это полбеды. Хуже, когда в летописях историческим личностям приписывали нелестные характеристики. Если это Олег Рязанский, то он “льстивый, лукавый, кровопивец, христьянский отступник, Святополк новый…,” и словеса эти “из глубины своего сердца” изречены самим князем московским в повести о Куликовской битве…

Почему так писалось? Под влиянием извне? По заказу? Ведь, чтобы обелить одного, следовало очернить другого. Нет на это пока ответа.

В знак примирения князья порешили обменяться оружием. По старорусскому обычаю. Очень древнему, когда клятва на мече сопровождалась “угрозой гибели от меча того, кто клянется не с чистым сердцем.”

– Нарушение клятвы грех страшный, – подтвердил отец Сергий, – обратной силы клятва не имеет, преступишь – проклятым будешь!

– Один господь без греха, – проронил один из князей.

– Благие намерения всему мера, – произнес другой, а отец Сергий добавил назидательное:

– Владимирко, князь галицкий, сгоряча дал клятву верности венгерскому королю в 1153 году, целовав чудотворный крест святого Стефана и нарушил клятву, посмеясь, дескать, какой с него спрос, ибо невелик размерами тот клятвенный крест, за что и был наказан!

Отстоял Владимирко вечерню в церкви и не смог с места сдвинуться, пошатнулся, упал замертво клятвопреступник. Невелик размерами был крест, зато сила креста была велика…

Посуровели князья. Обменялись мечами. Московский князь вложил меч в ножны, а Олег Рязанский туда, куда позже станут прятать другое оружие. Огнестрельное, нарезное, гладкоствольное: пистолеты, наганы, обрезы, маузеры… Кто для обороны, кто для нападения…

В завершение миротворчества порешили скрепить “вечный мир” бракосочетанием сына Олега Рязанского с дочерью Дмитрия московского.

Напоследок, князья стали горячо благодарить отца Сергия, но старец, не дослушав, перекрестил их и удалился. Действуя по сердцеведению: “сверши добро и брось его в забвение.”

Эпизод 19

Ох, эта свадьба, свадьба

Умели чадо своё вспоить, вскормить,

умейте в люди выводить.

(русская пословица)

1386 год, октябрь

Осень. Для одних – листопад с прилетом снегирей, синиц, свиристелей-хохлачей. Для других – листогной с отлетом скворцов, гусей-лебедей. Но для всех пора веселых свадебных гульбищ.

День свадьбы дочери князя московского с сыном князя рязанского сочтен, обговорен, но претворение в жизнь слегка застопорилось из-за некоторых непредвиденных обстоятельств. По этому поводу князья и решили встретиться. В Коломне, в доме коломенского наместника, где Москва-река в реку Оку впадает.

Осень одолела половину пути, а от теплыни земля трескается и вода в реке паром исходит.

– Ну и жара, – посетовал князь рязанский, – пот ручьями…

– Потеют либо с работы тяжелой, либо с камнем за пазухой, – неосторожно произнес князь московский.

– Что за намек? – вскипел собеседник, – не потеют лишь мертвяки, а мы, слава Богу, пока что в живых числимся… Пойдем к реке, охолодимся…

– Меня не пустит…

– Кто?

– Охрана… Без ее пригляда шагу не могу ступить.

– О-хо-хо… – посочувствовал Олег Рязанский, косясь на хилую рощицу из двух с половиной деревьев, где скрытно сумели засесть двое самых зашоренных наблюдателей из его личного конвоя. Посочувствовав коллеге, решил и посодействовать, обменяться, так сказать, жизненным опытом:

– Я от своих спецназовцев здорово прятаться научился, хоть час да мой. Так и играемся: они – ищут, я – прячусь. Сперва для отвода глаз надо их интерес к чему-нибудь проявить: к человеку проходящему, мухе пролетной, усыпить их бдительность. Затем, след ложный оставить. Пока следопыты разберутся что к чему – час пройдет, а за час много чего сотворить можно: в притонное место за новостями сбегать, зайца за уши поймать, зазнобушку навестить… Если желаешь, можно хоть сейчас проверить теорию практикой!

Дмитрий Иванович явно обрадовался:

– Ежели сумеешь оторваться от моих ногайцев хоть на четверть часа – с меня причитается!

Оторваться от караула удалось сразу. Пока караульщики глаза пялили, разглядывая на земле, подброшенные для них фальшивые камешки, выковыренные ножом из оплечья кафтана князя московского, оба князя успели спрыгнуть к реке с обрыва, раздеться и нырнуть в воду.

Когда, ошарашенные потерей объекта, ногайцы проморгались, им и в голову не могло придти, что двое голышей в реке болтающихся, есть князь московский с князем рязанским!

Караул отделался легким испугом за исключением того, кто видел последним голый объект одетым,[23] Дмитрий Иванович был поражен простотой эксперимента:

– Проси, что хочешь, в лепешку разобьюсь, а достану!

– Ничего дельного не приходит в голову.

– Хочешь заиметь зеркало Афлотуна, Платона по-гречески, изобретателя этого зеркала, где увидишь отражение своего двойника?

– Зачем?

– Чтобы знать, как ты выглядишь в действительности.

– Для чего?

С ответом Дмитрий Иванович слегка замялся и предложил взамен перстень царя Соломона, дающий власть за чертой нынешнего бытия.

– В ближайшем будущем я не намерен покидать мир живых, – с улыбкой поиграл бровями Олег Рязанский.

– Надеюсь, ты не откажешься от чаши персидского шаха Джамшида, на дне которой можно узреть все, что происходит в нашем грешном мире?

Не дожидаясь ответа, Дмитрий Иванович снял с полки два жбана с гнутыми ручками, откинул крышки, налил в жбаны дополна медовухи-веселухи. Один подал Олегу Ивановичу, другой преподнес сам себе и предложил:

– Заглянем?

Заглянули. И в результате каждый увидел на дне то, что не желал бы видеть вторично. Беда исходила от их чад любимых: заколобродили жених с невестой, брыкаются. Не вести же их силком под венец на глазах всего честного народу?

Оба насупились. Кулаки сжали. Обретенный мир висел на тонкой ниточке срыва, на волоске, на острие меча, на разомкнутом звене железной цепи. С трудом, но сдержали раздражение, княжья свадьба дело не семейное, а сугубо государственное и нет ей отмены!

* * *

Знай свой насест, курица!

Кто живет без забот – не наживет и на живот, вот такие пироги свадебные.

Узнав о предстоящей свадьбе, Софьюшка, дочь князя московского, вышла из родительского повиновения и закатила истерику:

– Не желаю за какого-то рязанца замуж идти, хочу за принца иностранного! Небось, для братца моего Василия, приготовили дочь князя литовского, а я разве хуже? И лицом я краше, коса по земле волочится, не курицей щипаной выгляжу. И приданое у меня богаче, одних подвесок золотых – дюжина, ожерелий константинопольских – полдюжины, кольца – стаканами меряны, в ушах серьги так хитроумно устроены, что можно слышать шепот из самой дальней горницы… – и пальцы в отчаяньи ломает Софьюшка, и волосы рвет-треплет, и щеки почти царапает, о косяк двери даже головой разок приложилась.

Матушка ее, княгиня Евдокия, как может успокаивает доченьку ненаглядную, гладит по плечикам, личику, рученькам:

– В народе не зря сказывают: не родись красивой, а родись счастливой… поплачь, порыдай, родимая, голубка моя сизокрылая, сердце не камень – слезами отогреется, душевная боль тяжелее телесной. Такова наша долюшка женская, слезми горе заплакивать да следовать обычаю до нас заведенному.

– Чем жить-страдать по такому обычаю, закрою глаза и выброшусь из окна светелки! Или в реке утоплюсь и стану русалкой!

– Одумайся, доченька, вода в реке холодная, кожа посинеет и пойдет мурашками, вся красота с лица сойдет.

Довод показался Софьюшке убедительным, но она все равно всхлипнула:

– Чай, не залежалый я товар, потерпеть со сватовством бы…

– Товар, знамо дело, не испортится, только время не терпит, бежит, торопится…

Софьюшка отлепилась от двери, не рискнув вторично головой о косяк стукнуться, перешла к новым запугиваниям:

– С завтрашнего дня в рот ни крошки не возьму и умру от жажды и голода, а силком начнете кормить, убегу в чащу лесную к диким зверям на растерзание…

Обливаясь слезами горючими, перебрала Софьюшка весь набор средств прощания с жизнью, наслушавшись сказок, баек, побасенок от нянек приставленных, теток надоедливых, бабок с бородавками и ей себя стало очень и очень жалко. Передохнув, продолжила:

– Отрежу косы и в монастырь уйду, невестой христовой сделаюсь. В крайнем случае, “самокруткой” стану, замуж пойду украдкой. Обряжусь в бабий убор и тайно обвенчаюсь со смердом, ну, хотя бы, с офеней-коробейником, торгующим вразнос всякой мелочью…

Все Софьюшкины угрозы яйца выеденного не стоили, но последняя страшилка повергла в ужас княгиню Евдокию:

– Опомнись, доченька, не гневи Всевышнего, девичьи думы изменчивы. Смирись, милая, такова доля женская, в края чужие жить уезжать… Взгляни-ка, дочушка, какие подарки присланы от твоего законного суженого: кольца височные, бусинные, поясные привески, браслеты запястные, бусы звончатые, многорядные, чуть головку наклонишь – зазвенят колокольцами… давай-ка, милая, ленту атласную в косу вплетем да свадебный наряд примерим: где подшить следует, а где, наоборот, выпустить. Глазоньки твои вытрем, реснички причешем, на ушки серьги наденем, на ножки остроносые туфельки… Какая ты у меня красавица, дочушка, словно роза алая, небывалая, губки сердечком, бровки ласточкой, умилительно!

– Ой, мамушка, какая ты у меня понятливая…

* * *

Мало ли что жениху на ум приходит.

(пословица русская)

"… милое ты наше чадо, послушай учения родительского, послушай пословицы добрые и хитрые, и мудрые… Не прельщайся, чадо, на красивых жен, не знайся с головами кабацкими, не мысли украсть-ограбить, обмануть-солгать, неправду учинить… Не прельщайся, чадо, на злато-серебро, не сбирай богатства неправого… Не лжесвидетельствуй и зла не держи на отца с матерью…”

(из повести 17 века “О горе-злосчастии”)

После оглашения дня свадебных церемоний, сына князя рязанского будто подменили: с лица спал, угрюм стал, невесть где до темна шляется. “Уж, не заболел ли?” – подумала мать, княгиня Евфросинья, потчуя сынка сладкими снадобьями от простуд, невзгод, дурных мыслей, безотчетных страданий. “Перебесится!” – поставил диагноз отец, полагая, что возраст не всегда уму мера. Хоть и вымахал наследник с коломенскую версту, однако, не дорос до понятия нужности супружества.

Женитьба – шаг ответственный, беречь себя должен жених, а он за три дня до свадьбы безответственно вскочил на коня и к лесу помчался! Отец за ним. На расстоянии невидимости, ибо слышимость в лесу отменная: то хруст, то всхрап, то треск, то стон, кряк, рев, пыхтение… А вот и голос человеческий, нет, два голоса, и оба знакомые. Чем ближе, тем слышнее голос лесника-отшельника:

– Стало быть, вьюнош, не отрицаешь, что с поличным тебя застал? И где? В божелесье, в лесу заповедном, где охота на зверье только для царских особей предназначена. С борзыми, гончими, загонщиками, ловчими, стремянными, доезжачими… А ты в одиночку и без допуска, так что придется тебе держать ответ нарушительный со всей строгостью.

– Ты разве не видишь, кто стоит пред тобой?

– На лбу твоем, отрок, о том не писано.

– Узнаешь, когда пожалуюсь на твое самоуправс тво!

– Кому?

– Князю рязанскому!

Вот тут-то Ольг Иваныч и появился из-за деревьев!

– Будь здоров до ста годов! – радостно поприветствовал выходца из лесной чащи лесник-лесовик, почти что леший с бородой до колен в паучьей паутине с застрявшими мухами, – полюбуйся, Ольг Ваныч, какого именитого браконьера я выловил!

У нарушителя одежда от плеч до ног располосована, губы в крови, ухо разорвано… И это за три дня до свадьбы!

– Кто ж его так разукрасил?

– Сохатый! Хозяин леса! Падая наземь от удара смертельного, сохач задел обидчика рогами и копытами. Не окажись я поблизости, не стоять сейчас зверодобытчику на этом самом месте! Поначалу я хотел изъять у нарушителя его добычу вместе с конем по закону леса и пустить зверодобытчика до дому пешим ходом. Для вразумления. Но поскольку, Ольг Ваныч, ты лично здесь объявился, то добычу с добытчиком могу с рук на руки тебе передать по закону мономахову. Как мыслишь?

– Возьму я, пожалуй, только добытчика, а добычу с конем – тебе, по закону леса.

– Будь по-твоему, Ольг Ваныч, – погладил бороду лесовик-отшельник, – а я на чуток отлучусь….

Вернулся, обремененный кульками-свертками:

– Прими на дорожку осетра копченого, полупудового. Да зайца живого, но со страху обморочного. Вязанку раков да кошель орехов чищенных. Флягу с питьем брусничным, да сверчков с бороды изъятых. Пусть поселятся у тебя за печкой – пострекочат, потюркают… Довезешь ли?

– Лошадь довезет, а мы с добытчиком пешим ходом. Для вразумления.

– Ступай да помни: гусь лапу поджал, к дождю, значит…

Добытчик опомнился, стал оправдываться:

– Да я, да он…

– Не спорь с лесничим при исполнении… – оборвал строптивца Олег Иваныч и повел его, упирающегося, к пенькам березовым на поляне обрусниченной.

– Ну что, сынок, присядем на пенек, поговорим… Утри сопли и ответь, зачем тебе сохатый понадобился? Если мясца захотел, то ты сыт.

– Разве я не имею права завалить в лесу лося?

– Имеешь, только не в заповедном лесу. О своих правах ты осведомлен, а про обязанности позабыл. То, что в одиночку сумел завалить лося, ценю. Но зачем ты на лося пошел? На носу свадьба, как с такой рожей под венец идти? Легко отделался, могло быть намного хуже.

– Я и хотел этого… А как попер на меня рогач, жалко себя стало, ну, и…

– Запомни, сынок, никогда ничего не бойся, береги не тело, а душу. Страх – это морок, наваждение… Расслабь члены, вспружинь нервы и страх уйдет, понял? А с чего смерти искал?

– С отчаянья! Что хошь со мной делай, но не принуждай жениться на дочери князя московского, подневольная женитьба, как кость поперек горла.

– Иль не нагулялся еще, иль от безделья устал: поел, попил, заснул, проснулся? Мужик без жены, что голова без шапки!

– Не люба мне невеста моя…

– Иногда такое бывает поначалу, зато после – не разлей вода! Почему невесте не рад?

– У нее ни сзади, ни спереди ничего нет выдающегося, кожа да кости и ноги в пупырышках…

– И где ты эдакие подробности удосужился углядеть?

– Не я, а дружок мой верный. Притесался к обозу, что свах на погляденье невесты возил, ну, и подглядел в щелочку…

– Вот оно как… Придет время, мясцо на косточки нарастет и получится оладушка с такой вкусной начинкою, что язык проглотишь да пальцы оближешь, эх-ма… Между прочим и ты, сынок, если взглянуть со стороны, тоже не толще огородной жерди.

– Еще глаза у нее на выкате и рябушки на лице птичьи!

– Мне бы, сынок, твои заботы, не зря в народе говорят: с лица воду не пить – красота приглядится, а ум пригодится. Народ пусть простодушен, но мудр, изощрен в наставлениях и никогда не ошибается. Запомни, ты не птица, что мечется из стороны в сторону, потеряв путь к гнезду и не трава, которая гнется туда, куда дует ветер! Жить следует по совести: сколь получил, столь и отдай Богу, кесарю, ближнему! Не маши руками и не вскакивай, не то привяжу ко пню и будешь сидеть на радость комарам, пока не дашь согласия на брак династийный. Князь московский, Дмитрий Иванович, честь нам оказывает, дочь любимую тебе отдает, остолопу непонятливому…

– Ежели и оженюсь на ней с ногами в пупырышках, все равно не смогу полюбить…

– Еще как полюбишь! Стерпится – слюбится, на руках будешь носить по примеру Василия Третьего, князя московского, который “возлюбив новую жену свою, Елену Глинскую, в угоду ей даже сбрил бороду!”

А сын:

– Отец, сосватай мне княжну смоленскую, с радостью пойду под венец, на худой конец пойду за дочь князя елецкого…

– А персидскую княжну не желаешь? Невест перебирать – век женатым не бывать! Для сих дел учреждены специальные лица, в основном бабьи. Смотрины-сговоры в их крепкие руки отданы, ибо мужчинам не вынести столь тяжкого бремени, чтобы обе стороны и невестины, и жениховы, остались довольны. Запомни, сынок, судьба твоя впереди тебя идет и дорогу тебе показывает. От судьбы, небесами даденой, никому не уйти, на то она и судьба – участь, доля, рок и по обычаю, не нами заведенному…

– Не всякий обычай хорош…

– Не трожь обычаи, нажитые народом, на них вся жизнь зиждется! Сухое железо не ржавеет, сухая мука не портится! Кто забывает заветы предков, тот может забыть и свое имя!

– По сердцу жить хочется, отец-батюшка…

– Не по сердцу, сынок родненький, а по уму-разуму. Слушай слово мое последнее: свадьба – дело решенное. По взаимному расчету, московскому и рязанскому. Выгодному для сплочения обеих княжеств.

– Отец, по какому праву ты мной распоряжаешься?

– В данном случае, по отцовскому праву, сынок. По праву дедов и прадедов. По праву личной собственности, да, да! То, что тебе попала шлея под хвост, сочувствую и понимаю. Каково семя, таково и племя. Взращивал я тебя с извечным правом в критический момент использовать, да, да! О чем еще со времен Адамовых задумывались. Как там сказано в главной книге жизни? Чти отца своего. Так-то.

– Выходит, ты приносишь меня в жертву своему тщеславию?

– Не для себя стараюсь, а в пользу земли рязанской. Распоряжаться собой будешь после того дня, как уйду я навечно в края безвозвратные, а пока ты обязан вести себя подобающе сыну княжьему, соблюдая несколько простых правил без ущерба своего достоинства. Для начала – здороваться с каждым встречным: дитем малым, старцем почтенным, нищим, убогим, лицом разбойничьим…

– На лице разбойном, что он разбойничек не написано!

– Ты не читай по лицу, а впрок здоровайся, вдруг разбойный человек прозреет и одумается? Не по званию, а чисто по-человечески должен приносить людям благо по мере сил и возможностей. Добавлю слова из Завета Буса Белояра, нашего пра-пращура: “и князю и роду его, коему поручена от Бога власть, не следует тем гордиться, а следует почитать себя первым слугою народа. И пусть будет князь для каждого родовича и всего народа таким, каким бы он желал их видеть по отношению к себе.”[24]

– И все?

– Не перебивай говорящего! Умей сдерживать нетерпение, досаду, гнев, злобу, раздражение… Еще что? Не обижать слабейшего, не доставлять излишних хлопот ни родне, ни дворне, ни сверстникам, ни мужам зрелым! Не обходить сгоряча чужого коня и впереди стоящее дерево!

– Сплошь запреты, а что разрешено делать?

– Все остальное! И хорошо делать, чтобы не слышать шептаний за спиной: не умеешь – не берись.

– Где же та грань между “нельзя” и “можно”?

– В пределах твоего разумения.

– И сколь пользы с этих хлопот?

– Отвечу тебе, сынок, словами из трактата древних правителей Индии: “Польза для царя не то, что ему лично приятно, но что приятно его подданным.” Понял? И для закрепления твоей памяти добавлю еще кое-что из этого пособия: “…идеал государя является следующим: он должен быть высокого рода, обладающим умом и положительными качествами, обращающим внимание на совет старых и опытных людей, справедливым, правдивым, энергичным… Он должен обладать любознательностью, способностью учиться, познавать, размышлять по поводу познанного, проникать в истину… Принимать меры против бедствий или для охраны подданных, быть искусным при выборе мира, войны, послаблений, крутых мер, верности договорам.” [25]

– Но…

– И не делай вид, будто обо всем сейчас слышанном ты слышишь впервые! Заруби себе на носу: прежде, нежели сказать что-либо, подумай! Наспех произнесенное слово доставит немало бед, слово не воробей, словом можно убить!

– Кипит все во мне, возмущается…

– Так и должно быть, жить надобно так, будто сегодняшний день последний! По правде и совести, вкладывая весь пыл молодости, вею мудрость старости. И помни, пока я жив, несу всю полноту ответственности за твои действия, усвоил?

– Отец, есть способ избавить тебя от ответственности за расстройство моей женитьбы на дочери князя московского – не для того я у тебя народился, чтобы на щепке ощипанной оженился!

– Не умничай! Яйца курицу не учат, хотя и ведутся споры: что изначальнее – яйцо или курица? Так что же хочет предложить мне мое яйцо?

– Я просто исчезну из поля твоего зрения.

– Куда? В дальний монастырь на Лаче-озере?

– Уйду в леса кадомские или муромские…

– Сынок, подумай хорошенько, в лесу нет палат княжеских, а ты на перине спать привык.

– Землянку вырою, сена приволоку.

– Сынок, сено сначала накосить надо, высушить… К тому же и поесть ты привык вкусно. Каждый день. И не один раз за день.

– Тогда на Волгу подамся, в ушкуйники.

– Запомни, сынок, в разбой идти – широка дорога, да узка она оттоле.

– Тогда пойду к слепому заокскому батюшке и обвенчаюсь с дочерью коровьей скотницы!

– Что? – угрожающе понизил голос Ольг Иваныч, – с жиру бесишься? Не для того ты у меня родился, чтобы на худородной женился! Не бывать этому! Слушай слово мое последнее: ежели сию минуту за ум не возьмешься – свяжу, в мешок посажу, через седло переброшу и самолично отвезу в Орду к Тохтамыш-хану взамен твоего брата родного Родослава, который третий год заложником в Орде мается…

До сих слов угрожающих, сынок Федор сидел спокойненько на пеньке березовом, чувствуя себя вольготным комариком. Ершился, хорохорился, норовил куснуть невзначай, ногами взбалтывал, Рембой прикидывался. И враз сник, завял, скукожился. Последний отцов довод перевесил все остальные. Отцепился сынок от пня березового, бухнулся в ноги отцовские. По обычаю, по народному, как принято на Руси с издавна. Родительское слово на ветер не бросается, хоть по-старому живи, хоть по-новому.

Эпизод 20

Бытие и сознание

“Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем.”

(из книги “Экклезиаст”, написанной около 300 года до н. э.)

1387 год

Декабрь месяц, а за окном дождь со всеми вытекающими последствиями – теплынь морозу свои указы навязывает. Ледоставом даже не пахнет, река Ока как хочет, так и полощется. На этой волне и вошел с красного крыльца к Олегу Рязанскому именитый хваткий купец в третьем поколении с объемистым ржаным снопом в крепком объятии:

– Явился я к тебе, Ольг Иваныч, с делом важным, неотложным, сногсшибательным, на бумаге изложенном для ознакомления.

– Ишь, настрочил, аж, два листа с огрызком да с цифирью, да с печатью на куцей веревочке. О чем просишь?

– Про то написано…

– А ты, купеческая душа, не поленись князю своему изустно изложить суть. Кратко, доходчиво, убедительно.

– Постараюсь, Ольг Иваныч. У тебя – трон, а у меня торг и на носу зимняя ярмарка. Далековато от нас, аж, за Нижним Новгородом, но по значению превосходящая все остальные ярмарки вместе взятые, и нам, рязанским, есть чем там покрасоваться!

– Скакунами?

– Бери выше, княже!

– Мечами из белого железа с зубцами пильчатыми?

– Еще выше!

– Что может быть лучше хорошего оружия?!

– Хлебное зерно, Ольг Иваныч, нашенское, рязанское, хоть с княжьих полей, хоть с нив подворных…

– Начав разговор, не позабудь о конце.

– Зерно рязанское, не в пример тверскому либо московскому, особенное. Долголежащее, не преющее, быстро всходящее, стойкое к заморозкам, гнили, вредителям. Зернышки одно к одному и на каждом бороздка приметная, ни с каким другим зерном не спутать. На ярмарку его и привезем в трех видах: цельным, дробным, в муку превращенным. Пробуй, вкушай, оценивай – любой продукт подачу любит! В итоге цена на остальное зерно упадет, а на наше, рязанское, возвысится. За счет твердости зерна и клейкости. Но если твердость лежит на поверхности, то клейкость купцам-перекупщикам доказать надобно.

– А я при чем?

– Купеческую хвать развивать следует. Во всех направлениях. И ты, Ольг Иваныч, должен посодействовать изъятию одного куля зерна с каждого двора поименно, а с княжьих амбаров в двойном удвоении.

– Для каких нужд?

– Для испечения пробных караваев со вкушением их за бесплатно! Оценив на вкус сладость рязанского хлеба, ярмарочные перекупщики скупят на корню зерно даже будущего урожая – хороший товар сам себя хвалит!

– Тит Никитич, ты в своем уме? Пока довезешь караваи до ярмарки они зачерствеют!

– Ольг Иваныч, ну, как ты не поймешь, что мы повезем не караваи, а баб нашенских!

– Каких?

– Рязанских! Настоящих, ядреных, с бабьей хваткою! Двух, трех или четырех! Для завлечения.

– Не многовато ли?

– В самый раз, чтобы спрос на торгу постоянный был, а отказа не было! Свежий ходовой товар нарасхват пойдет, от желающих отведать отбоя не будет…

– Чего? – распушил усы Олег Иванович.

– …откушать караваев рязанских, духовитых, румяных, с хрустящей корочкой, испеченных нашенскими бабами! А ты о чем подумал?

– Так и печь надо везти!

– И печь повезем… Наконец-то ты, Ольг Иваныч, стал мыслить в правильном направлении, посему и пиши распоряжение о добровольном привлечении для ярмарочных нужд трех толковых баб с ухватами, прихватами, горшками, корчагами и погрузом их на плавсредства вместе с кулями, дровами и печью не позже сегодняшнего вечера.

– Зачем спешить, сегодняшний день не без завтрашнего.

– Завтрашнему дню сегодня нельзя верить.

– Где спешка там и задержка…

“Поторговались малость и поскольку хлеб всему голова порешили отправить хлебный караван вниз по реке Оке самоходом-самокатом ночкой темною да безлунною на пару с молодым месяцем.

* * *

Назавтра дверь в трапезную слегка приотворилась:

– Прибыл князь московский, Дмитрий Иванович!

Без предупреждения, без договоренности, в чем дело? И Олег Рязанский сам вышел встречать гостя. Символично узду его коня принял, самолично хозяину коня платок подал, чтобы тот символично утер пот с дороги. Поприветствовал:

– Рад встрече негаданной…

Приобняли друг друга, по плечам похлопали. Гость шутками отделывается, но без важной причины особы такого ранга не скачут по пустякам 150 верст плюс одна верста коломенская.

Для ослабления напряженности, Олег Иванович предложил:

– Пока то да се, может удочки закинем, вдруг и попадет на крючок что-нибудь стоящее?

– На рыбалку поздновато, а на охоту в самый раз.

– Можно напротив кабаньего водопоя залечь!

– Ха-ха! – рассмеялся гость, – до сих пор в памяти, как тебя из собственного двора собственный дворовой не выпустил!

– Теперь без затруднений… На задах оборудовал два подвижных бревна, якобы, потайной ход для утех сердечных, а караул и поверил! Так что, предлагаю настоящую царскую охоту без стремянных, сокольничих, загонщиков и псов гончих! Вдвоем! На зубра!

– А кто спасать будет, ежели зубр на нас упором пойдет?

– А мы от него – на дерево!

– Иль позабыл, что зубр до тех пор будет ствол бодать, пока не свалит дерево. Вместе с нами!

Пока смеялись, под лавкой что-то шебуршало, а за печкой кто-то недовольно ногами шаркал.

– Не домовой ли? – спросил гость.

– Нет. У всех в доме домовой, а у меня домовиха. Чистюля. Как заметит что разбросанное – уснуть не даст, рассердится, заверещит сверчком. Зато с конюшенным живем в ладу, к утру у лошадей гривы расчесаны, копыта очищены…

По традиции к серьезным разговорам князья приступали после пустяшных. Так и сейчас.

– Говорят, – сделал почин гость, – будто у тебя медведь из сыскной избы ночью сбежал?

– Верно. Повадился по городу приблудный медведь шастать. Лошадей пугал, людей, весь город по ночам терроризировал… А тем временем, у слободского старосты пропала серебряная утварь. В архиерейском подворье с икон исчезли серебряные оклады с каменьями. В доме у воеводы сняли со стен три кольчуги, два копья и колчан с заговоренными стрелами… Наконец, подкараулили мои сыскари косолапого, накинули на него сеть кольчужную, отволокли в сыск, бросили в яму. А наутро не оказалось в яме медведя! Убег! На двух ногах, обутыми в валенки! Лишь шкура медвежья на дне ямы валяется!

– А собаки почему не взлаяли?

– Косолапый их мясом ублажил из котла охранников!

– И кто ж медвежатничал?

– Тверские… – с нарочитым простодушием сообщил хозяин, а гость московский скрипнул зубами.

– А потом объявились в Рязань-городе ходячие покойники, ну, те, кои отправлены на тот свет не должным образом. У такой нежити свое обличье отсутствует, они пользуются чужими личинами, маскируясь под зарытыми заживо. Чаще всего такого рода покойнички навещали молодых вдовушек. Стукнет в лицевое оконце покойничек, воскресшим обзовется… Вдовушка в обморок, а воскресший снимет с ее ушек сережки, с шейки ожерельице, с пальчика колечко и был таков! Очнется вдовушка: ни воскресшего, ни сережек… Повязали и покойничков.

– Тоже тверские?

– Московские, – успокоил гостя московского хозяин, однако, Дмитрий Иванович снова скрипнул зубами.

– У тебя покойнички расплодились, а у меня взяточники. Отстраню одного, поставлю другого, а спустя неделю отстраненный всем нашептывает, будто не совладал с искушением поставленный на его место, не выдержал испытательный срок и взял взятку! А уличить взяткодателя и получателя никак нельзя – взятка во двор взяточника прискакала своим ходом в образе пяти породистых, ухоженных лошадей. Без хомутов, подков, клейм! Попробуй докажи чьи кони, от кого и откуда?

– Дмитр Иваныч, с ума сойдешь, ежели начнешь расследовать внутренние дела… Полгода назад белым днем, при всем честном народе сняли с городской колокольни колокол. Самый большой. Басовитый. Его на глазах всех увезли на берег реки, якобы для придания колоколу блеска полировкой свежим речным песком. Чтобы колокол не только пел, но и сиял! С тех пор ни слуху о нем, ни духу…

– Отыщется, – посочувствовал хозяину гость, – колокол – вещь приметная, где-нибудь и объявится. Звоном, голосом серебряным… – и для смягчения горечи утраты предложил: – Ольг Иваныч, если пожелаешь, байку новую расскажу…

Олег Рязанский пожелал…

– Стоят под березой два подберезовика. Крепенькие. В котелках на босу ногу. Принципиальный вопрос обсуждаю т: кто из них двоих раньше на свет появился… Вдруг, рядом, кто-то еще из-под земли вылез и спрашивает:

– Интересно, в какую продовольственную корзину мы угодим: в московскую столичную или в рязанскую застольную?

– Кстати, – прервал смех рассказчик, – приезжал ко мне по весне некто. Племянником твоим представился. Передал от тебя поклон низкий. Спустя неделю другой племянник объявился. С двумя поклонами. И знаешь что попросил? Во век не догадаешься! Зерна и лошадей!

– Для меня?

– Для твоей дочери, что в Смоленске замужем.

– Зачем?

– Отвезти смоленским погорельцам семенного зерна, которое сгорело вместе с амбаром, а посевная страда на носу!

– Почему за зерном к тебе, а не ко мне обратились?

– Потому, что от Москвы до Смоленска ближе чем от Рязани! Разве мог отказать я? Отсыпал погорельцам посевного зерна, впридачу овса, гороха, медовухи… Ольг Иваныч, может тебе ведомо, какой урожай собрали погорельцы? Зерно-то мое отборное, удлиненное, двояковыпуклое, хладоустойчивое, сухоты не боящееся…

– Дмитр Иваныч, о каком зерне речь, о каких лошадях? Неужто ты сам всему счет ведешь? Год прошел, а ты обо всем досконально помнишь?

– Не я помню, а книга амбарная, точнее, амбарщик. Дотошный, каждый гвоздь подковный на учет ставит. Проведал, что я к тебе еду и предъявил мне претензии за убытки в его хозяйстве, произошедшие по моей вине. Пришлось лошадей с телегами списать за счет изношенности, зерно – как безвозвратное, а насчет жеребят отчет в амбарной книге отсутствует, в виду неясности… Просил выяснить у тебя, сколь получилось приплоду от моих списанных кобыл? По обычаю стародавнему жеребят полагается отдавать хозяину, то есть, в данном случае, мне!

– Ни сном, ни духом… Да, есть у меня дочь Настюха, замужем за смоленским князем Юрием и точно знаю, что ничего в Смоленске не горело, иначе бы дым до Рязани дошел!

Обретенный два года назад мир затрещал по швам… Едва занялись уточнениями, как в дверь просочился посыльный:

– Ольг Иваныч, к тебе с каким-то делом племянник просится… Допустить сразу или повременить?

– Чей племянник-то?

– Князя московского, Дмитрия Ивановича.

Князья переглянулись…

– Впусти и немедленно! – распорядился Ольг Иваныч.

Племянник вскорости появился. Поясной поклон обеими руками изобразил.

– С чем пожаловал? – вопросил вошедшего Олег Рязанский, пиная под столом своей ногой ногу князя московского, молчи, дескать…

– Дело к тебе, Ольг Иваныч, непростое, деликатное, почти секретное, наедине бы переговорить… – понизил, голос посетитель, кося глазом на князя московского.

– Говори! – повысил голос Олег Иванович, – от друга моего старинного секретов у меня нет, так что излагай свою просьбу без стеснения. Кстати, чей ты сынок: князя суздальского или нижегородского?

– Суздальского, Бориса Константиныча.

Московский князь кашлянул глухо, так как Олег Рязанский еще раз пнул его сапогом, молчи, не встревай, раскусили мы мнимого племянничка как орех грецкий. Перепутал племянничек все на свете, суздальского князя не своим именем обозвал, а во-вторых, князь суздальский, царство ему небесное, два года уже как преставился… И громко, во весь голос:

– Ну, племянничек, излагай дело свое, послушаем…

– Заехал я к тебе, Ольг Иваныч, по нужде великой – с грузом дорогим, почти стратегическим… Двух лютых зверей везу в подарок князю московскому от князя суздальского. Пард – зверь редкостный. Если пятна темные – леопардом значится, со светлыми пятнами – барс, без пятен – пантера, с длинными ногами – гепард. Одного, с когтями медвежьими племянник князя черниговского подарил Гюргию Долгорукому, когда тот в 1147 году Москву основывал. Но если тот пард с когтями был в виде шкуры, то суздальские парды живые! Настоящие! Кусающиеся!

– От меня-то что надобно?

– Помощь! Беда нас в пути врасплох застала: пока верхом везли пардов – они мешки когтями разодрали и едва не выпрыгнули! Сопроводитель мой остался стеречь зверей лютых и клетки для них ладить, а я к тебе бежать с просьбою – дать две телеги со смирными лошадками для безопасной доставки груза бесценного князю московскому, моему любимому дядюшке!

Чем нелепее выдумка, тем больше она внушает доверия, если не переборщить… На сей раз Дмитрий Иванович оказался бдителен. Перестав реагировать на тычки подзольные, поднялся с места, уперся в поясницу руками:

– Ну, здрав будь, племянничек… Веди меня, показывай пардов своему любимому дядюшке!

Племянник отступил к порогу, а в дверях возник некто с криками:

– Пожар! Горим! Бежим! Лови поджигателей!!!

В сутолоке, в панике шельмеца-племянника и след простыл… Выяснилось, что никакого пожара и не было. Был мастерски разыгранный отвлекающий маневр напарника вымогателя на случай провала операции “дяди и племянника”.

Князья вволю отсмеялись, до слез, до икоты – спустили пары, успокоились… Ольг Иваныч решил, что приспела пора узнать о цели визита князя московского, задал дежурный вопрос:

– Как доехал, как добрался?

Дмитрий Иванович, похоже, только этого и ждал:

– С ветерком и в хвост, и в гриву, а торговую площадь решил пересечь пешком. Иду и слышу голос зазывальщика: “Подходи, народ, хоть задом наперед к исключительно редкостному событию – на продажу выставлен товар с клеймом князя московского!” Ну, как мимо пройти? Подошел и вижу: за мой бочонок с медовухой заломили такую баснословную цену, что я сам удивился! Оказалось, что бочонок с сюрпризом! Внутри бочонка что-то брякает, стукает, а что – никому неведомо и потому торгаши аукцион устроили – кто дает больше! Попытался я своим именем снять с продажи бочоночек, но торгаши смерили меня нехорошими взглядами, обозвали “самозванцем”, пригрозили позвать базарного старосту для выяснения личности… Потребовали – либо цену назвать, либо не морочить людям головы! Тогда я и решил купить этот брякающий бочоночек!

– Зачем?

– Из самолюбия! Иначе, приобретет кто-нибудь из недругов и начнет имя мое трепать, дескать, медовуха князя московского порченая! Мне это надо? Во век не отмоешься! Хвать за кошель, а кошеля с собой не оказалось! Ну, и порешил отколупнуть с пояса драгоценный камешек для оплаты, либо сам пояс в залог оставить… Хвать за пояс, а пояса тоже нет! Украли изверги!

– Может, пояс ослабился, распоясался, соскользнул с живота и с концами…

– Пояс на животе замкнут золоченой застежкой и без приложения человеческих сил не мог сам расщелкнуться! Как пить дать – снятие пояса дело рук мошенников в базарной сутолоке!

– Разве грабители не зрели, что ты есть князь?

– Так я, инкогнито к тебе ехал, без княжьих одежд и регалий… по твоему примеру… а оно, вишь, во что обернулось – ни пояса, ни бочоночка!

– А у твоего конвоя глаз, что ли, не было?

– Так я и от конвоя избавился, действуя по твоей выучке… неудобно перед конвойными к хмельным бочонкам интерес проявлять.

– Дмитр Иваныч, что ты нервы себе треплешь из-за какого-то бракованного бочонка? Плюнь да разотри!

– Ольг Иваныч, не береди душу… кабы знал ты, что скрывается за нутряным бряканьем…

Князь рязанский вдохнул-выдохнул, позвал Федора Шиловца, главного своего шлемника, объяснил ситуацию:

– Ежели за час не сыщешь пояс княжий, усыпанный брильянтами и золотыми заморочками, то…

– Разыщу непременно, Ольг Иваныч, только надобно мне для успешного розыска на один час более и особое разрешение на досмотр особ женской половины человечества…

– Ступай, – коротко ответил Олег Иванович и для большего вразумления метнул подсвечник о косяк двери.

– Неужто разыщет? – засомневался князь московский…

Спустя час с четвертью Федор Шиловец торжественно внес в трапезную сияющий златом и каменьями пояс княжеский. Олег Иваныч лично опоясал поясом живот пострадавшего, щелкнул застежками, посоветовал:

– Пересчитай камешки, Дмитр Иваныч, все ли на месте?

Но потерпевший так обрадовался, что не заметил наличия излишних камешков, взамен ранее утерянных. С радости отколупнул ножом один, протянул сыскарю в награду за скорость, оперативность, удачливость, везение, находчивость… Сыскарь отнекивался, обрадованный настаивал – обычная игровая чехарда благодетеля с оделяемым.

– Обидчика привел? – со всей строгостью спросил у сыскаря Олег Иванович.

– Обидчика не оказалось. Пояс, по-видимому, сам расстегнулся от тряски на лошади, упал под копыта… Так бы и затоптали его в грязюке, но кто-то разглядел под ногами что-то блестящее, нагнулся, поднял, удивился, отнес базарному старосте. Тут и я подвернулся.

Князь московский повеселел:

– Пояс нашелся, осталось отыскать и бочоночек!

– На дворе хмарь, хмурь, пасмурень вечерняя, – охолодил гостевой пыл хозяин, – дабы не переполошить продавца либо покупателя, лучше перенести поисковые заботы на завтра – утро вечера мудренее.

– Нутром чую, исчезнет бочоночек…

– Ольг Иваныч, – вмешался в разговор Федор Шиловец, – объясни гостю, пусть зря не волнуется, бочоночек непременно отыщется. Не завтра, так послезавтра… Каким способом? Зрительным, описательным, нюхательным. Если не по бряканью, то по запаху найдем обязательно! Медовуха многолетней выдержки издает дух в девять раз сильнее, поэтому с утра до вечера будем ходить и принюхиваться… От кого несет сверх меры, тот и есть утаитель бочоночка с непотребным бряканьем. Просто до обыкновенности!

В трапезную вплыла супружница Олега Рязанского – княгинюшка Евфросиньюшка. Одежда с верха до низа на частые перламутровые пуговки застегнута. На головке – сложное сооружение из чего-то невесомого, полностью скрывающего волосы. Прозрачное ушко занавешано бисерными висюльками, смоляные брови почти скрыты жемчужной сеткой, ошейник из стекляруса шейку прячет… Вся в строгости и оттого в прелести.

Следом – услужники с подносами, солонками, ложками, ножами застольными. Каждая еда на своем блюде, а блюдо на скатерти, чтобы еду князья вкушали красиво и благостно, а не запихивали в рот по-быстрому за обсуждением одного и тог же вопроса вдвоем часами! А ей, Евфросиньюшке, все вопросы приходится решать одной. В курятнике, крольчатнике, свинарнике, гусятнике, в обществе буренок и прочих жвачных парнокопытных плюс сад-огород в 26 соток и чтоб ничего в закормах-погребах не мокло, не гнило и от мышей замкнуто было. Все хозяйство в ее руках, кроме псарни с конюшней. Вокруг снуют детишки, что воробьишки, народишко работной с лопатами-вилами-кадушками туда-сюда, туда-сюда… Не палаты княжьи, а проходной двор.

После застолья гость московский размяк, расслабился:

– Ольг Иваныч, позови своего златопесенника, коего я ныне на базаре слушал, пусть придет и песнь споет… эту… как ее… “хорошо бы, на стог улыбаясь, мордой месяца сено жевать…”

– По заказу он петь не будет.

– Ну, за вознаграждение…

– Он – бессребреник.

– Так прикажи!

– Частным лицам он поет только по вдохновению.

– Это я, князь московский, частное лицо?! Час назад, на торжище он три часа пел для всякого сброда! Не сочти за труд, Ольг Иванович, сопроводи меня к дому твоего привередливого златопесенника-бессребреника, я сам уговорю его спеть.

– У него нет дома, вернее, был, как и у всех нормальных людей, пока, через окно, не ушла от него девка бесшабашная, певунья, плясунья, источательница вдохновения и он – ранимая душа, тонкая натура, с отчаянья взвыл на Луну и в горести покинул дом родной, заявив, что отныне его дом в любом месте: на помостье, на погосте… не при госте на ночь глядя будь сказано… И впредь он не имеет права обзаводиться хозяйством, иначе домовой заест за сор у порога, за паутину в углу, за моль летающую, ибо песни надо держать в узде, как сноровистого коня и обеими руками, как любимую женщину, а ежели заняться мусором певучая плясунья может снова обидеться и сгинуть с глаз безвозвратно…

* * *

После затяжного междусобойного пустобреханья гость, наконец-то, удосужился изложить суть приезда:

– Тяжело на душе, сил нет терпеть… Год назад сбежал от Тохтамыш-хана сынок мой Василий. Поддался на чье-то подстрекательство на свою и мою голову. Домой, в Москву, не прямиком побежал, а через пределы литовские и попал в объятия литовского князя Витовта. Тот зря времени не терял. Заполучив задарма именитого московита, воспользовался случаем и обручил свою младшую доченьку с моим беглым сыном! В два счета его охмурил: окружил заботой, вниманием, безделием, обожанием, превратил в трутня изнеженного. Сынок возгордился, завоображал и проглотил наживку не заметив крючка, прельстясь радушием князя литовского, который за просто так ничего не делает. А мне каково? Обручение без сватанья, смотрин, родительского благословения – не по-людски как-то. Из огня да в полымя угодил сынок…

– Князю литовскому с тобой породниться и лестно, и выгодно. Спит и во сне видит невестино приданое по примеру брата своего двоюродного Ягайло, который надел на свою голову корону, женясь на польской королевне Ядвиге.

– Мне братание о Витовтом нужно как козлу портянки либо глисту валенки! Одно успокаивает, что обвенчать их сейчас нельзя по причине малолетства невесты. Пока я жив – не бывать свадьбе! А самовольщика ремнем поучу, пусть только домой заявится!.. У Тохтамыш-хана в амонатах-заложниках который год томится и сын князя тверского, и сын князя нижегородского да и твой сынок Родя. Однако, почитает Родя тебя, блюдет договоренность, не дергается, не подставляет тебя под горячую руку Тохтамыш-хана, не бежит от него сломя голову…

Тяжелая дверь трапезной скрипнула и на пороге возник некто… Голенастый, бровастый, с глазами голодными… Вгляделся Олег Иванович в головоногого, еле узнал:

– Сынок, Родя, ты ли?

– Я, отец.

– Тебя отпустил Тохтамыш-хан?

– Нет, отец. Я – убежал!

Эпизод 21

Был конь да изъездился

“Боль есть величайшее из всех зол”.

(Эпикур, греческий мыслитель)

1389 год

“10 мая 1389 года в вечернюю зорю погиб месяц…” – так записано в летописи. Именно в этот день непонятный недуг свалил с ног князя московского. Никому и в голову не могло придти, что всего десять дней жизни ему отпущено Всевышним. Случаи недомогания были и ранее, но беспокойства не вызывали, а тут враз занедужили все члены. Движимые и недвижимые. Особливо нижние. И в коленях боль, и в ступнях, а по ночам – судороги.

Первым почуял болезнь пес верный. Обычной дворняжьей породы. С лисьим окрасом. Волчьими повадками. Хвостом разговорчивым. Улегся в ногах хозяина, позволив гладить себя до умопомрачения, слегка подвывая от восторга щенячьего.

У порога опочивальни притулился страж порядка – дознаватель Щур с неизменным увеличительным третьим глазом, дабы мимо ока его надзирательного никто не смог прошмыгнуть незамеченным, вплоть до микробной палочки в галстуке.

На второй день княгиня Евдокия стала кормить супруга с ложечки. Чтобы не огорчать супружницу, Дмитрий Иванович послушно разевал рот, послушно проглатывал. Есть ему не хотелось. Ни блинца, ни огурца, ни мятой калиновой ягоды. Терзали думы: отчего боль поселилась в теле, почему плоть страдает?

На третий день к нему привели сразу двух врачевателей. Одного, местного, с посада Заяузского, из древнего рода ведунов-волхователей. Другой, тоже из клана потомственных лекарей, но чужой. В Москве оказался проездом, возвращаясь в свои греческие Афины из Самарканда с ученого Симпозиума, то есть с Пиршества, в изначально греческом понимании этого мероприятия.

Врачеватели быстро нашли общий язык. Раньше-то как велось на земле? Ежели занемог – исцели себя сам. Но с течением времени и приумножения болезней произошло естественное разделение людей на тех, кто лечит и кому это надобно. Телесно либо нравственно.

Прежде, чем войти в хоромы княжьи, заяузский знахарь стерильно сморконулся в обе стороны, чтобы не занести с собой сонм неких сущностей, отвратно влияющих на человеческий организм, о чем на входе поведал афинский лекарь со ссылкой на греческого мыслителя Демокрита, жившего во Фракии неподалеку от Черного моря более двух тысячелетий назад.

– Нашему Демокриту, – вдохновенно вещал проезжий лекарь, – еще при жизни воздвигли медный памятник! за прозорливость! Ведь именно он стал первым атомщиком на земле, обнаружив в Космосе, то есть в Пустоте небесной некие блуждающие, неделимые, невидимые, добровольно не гибнущие крохотные частицы, которые и обозвал по-гречески “атомами”!

Таких крохотных величин, не различимых даже в три увеличительных стекла, заяузский знахарь и представить себе не мог. Покачав в сомнении головой, открыл оконце, для впускания в опочивальню толику холодного воздуха для побития, боящихся низких температур, неких тварей, о которых и без греческого Демокрита знал весь народ на Руси, помещая на хранение говяжьи туши в холодные погреба, куда боясь простуды не залетали мухи, разносчики этих самых тварей. Затем оглядел больного в фас, в три четверти, в профиль. Не прикасаясь. Онюхал с ног до головы, в том числе и собаку. Проверил все углы в опочивальне и заявил, что недуг в одночасье поразивший здорового человека, мог случиться от дурного глаза, наведенной порчи, малого вдоха чужого отвратного выдоха. И для дальнейшего осмотра предложил князю встать с ложа, но тот даже не пошевелился.

– Рад бы да невмоготу, – пояснил лежачий, – одну ногу влево ведет, другую – наоборот, что это?

– Обычная болезнь князей, царей, ханов, феодалов, султанов, императоров, диктаторов, монархов, олигархов… – поспешил с ответом чужеземный целитель, – в результате переедания жирной пищи, злоупотребления горячительным питием… И в подтверждение сказанного привел слова ранее упоминаемого им Демокрита фракийского: “подобно тому, как существует болезнь тела, существует и болезнь образа жизни”.

– Я всю жизнь в движении, – возразил князь московский, – на коне проскакал не одну тысячу верст!

– И в результате длительного сидения в седле заработал деформацию суставов. У нас в Греции для этой болезни существует специальное название “подагра”, что в переводе с греческого означает “капкан для ног”.

– Порченый сустав можно бы и заменить, – продолжил тему заяузский знахарь, – но как быть, если недуг поразил все суставы? Никто не в силах заменить старые члены на новые, но облегчить страдания можно…

Выяснив, где поселилась самая первая боль, велел переместить ее в колено. Левое либо правое, по выбору.

– Но у меня и колени болят!

– Тогда загони боль в пятку! Закрути боль так, будто в азарте крутишь плеть, преследуя на коне волка. Ударь болью по волчьей спине, перебей хребет, захлестни петлей волчью шею, взметни боль вверх и брось на землю… Ну, как, княже, полегчало малость? Кстати, тертой редькой натирали тебя? А жабьим камнем? А слизь-травою поили? А дегтем с медвежьей желчью мазали?

– Да, да! И кошачью лапу с козьей ногой привязывали! И в чесночьем отваре выдерживали! И все без толку!

– А ржой ржи пользовали?

– Нет!

– Надо попробовать, авось, поможет…

– Верная мысль… – поддержал коллегу по врачебному промыслу афинский лечитель, – не зря об этом методе говорил две тысячи лет назад земляк мой, моралист, гуманист, материалист и врачеватель Гиппократ: “нет на свете таких болезней, от которых не было бы лекарств!” – И, отерев руки противозаразной жидкостью из пузатой глиняной амфоры, приступил к обследованию венценосного пациента. Для начала закрыл оконце в опочивальне с целью предотвращения простуды у болящего от холодного воздуха. Затем дважды пересчитал пульс в пяти местах, сложил цифирки, разделил и результатом остался доволен. Помял пальцами живот, постучал по груди, прошелся по ребрам, озвучил осмотр:

– Налицо твердый живот, жидкий стул по причине нарушения движения жидкостей внутри тела. Человек, как и любая тварь, существо самоочистительное. Перестает что-то внутри прилежно работать – появляется болезнь. В данном случае, у пациента плохо справляется со своими обязанностями левая почка, называемая по-гречески “нефроз”’. Но не будем отчаиваться, в запасе остается правый “нефроз”, предусмотренный Творителем. Зато отменно действуют потоиспускатели, бессменные очистители организма…

На этом месте речь его ладная, элладная, с эллинскими акцентами прервалась…

Белой лебедышкой вплыла в опочивальню княгиня Евдокия. Глаза печально опущены. Губы скорбно сомкнуты. Принесла супругу любимому саморучно приготовленное питие, дабы никто из прислужников не смог догадаться о княжьих муках при вспучивании живота от внутреннего бурления. Дмитрий Иванович снадобье выпил и пояснил глядящим ему в рот, любопытствующим лечителям:

– Слегка заглушает боль зелье из иноземной травы дервишей и сумасшедших, но ее, увы, осталась всего щепотка.

Заяузский лекарь взял половину последней щепоти заграничной травы, растер, понюхал, на вкус попробовал, вскричал радостно:

– Да это же наш обычный чертополох, шальной колючечник, дурман вонючий! Куда ни глянь, везде растет: на пустырях, вдоль дорог, под заборами! Через час я этой заграничной травы впрок ворох приволоку! – И в благом радении к дверям ринулся!

– Успеется, – остановил торопыгу афинский собрат по лекарскому искусству, – я еще не до конца осмотрел нашего пациента, – и вновь повернул к болящему свой классический греческий профиль:

– Есть ли еще жалобы?

– Бессонница одолела…

– Дело поправимое, – вклинился местный лекарь и быстро вытащил нечто из-за пазухи, – пожуй-ка, княже, стебелек сонной травы с листиком и сон тебя в два счета одолеет. Крепкий. Оздоровительный. Отдыхательный. Сам Господь однажды навел сон на Адама в критическую минуту.

– Горько как и запах отвратный!

– Сладких лекарств не бывает, княже. Горькое – лечит, сладкое калечит.

– У нас в Греции, – возразил афинский врачеватель, – стараются лечить пациента приятными средствами, согласно рекомендациям греческого бога врачевания Акслепиада.

Заяузский знахарь хмыкнул, поворачивая к страдающему пациенту свой чисто русский профиль с носом картошкой:

– Ну, как, княже, послащало? Потерпи чуток, а мы совместными усилиями постараемся ускорить процесс засыпания.

На “раз-два” целители воздели руки и начали ими описывать круги над головой пациента: вверх-вниз-вперед-назад и обратно, побуждая этими движениями поскорее приступить к своим обязанностям своенравного Гипноза – греческого бога сна и сновидений. Полезность руков-ращений афинский врачеватель подкрепил очередным высказыванием земляка Гиппократа о том, что “если сон облегчает страдания, то болезнь излечима.”

Желая выяснить, о чем меж собой будут разговаривать врачеватели, Дмитрий Иванович смежил веки и стал всхрапывать переливчато, выпустив на волю пузырчатую слюну. Спустя минуту храп княжеский перекрыл взволнованный голос афинского врачевателя:

– Меня крайне смущает обильное слюноистечение у пациента. Обычно бесконтрольное слюноиспускание происходит при виде вкусной еды, запаха хорошо прожаренного мяса либо при попадании в желудок слюногонных извлечений, добавленных в пищу исключительно со злым умыслом. От обилия выделяемой во сне слюны, человек захлебнется и скончается! У нас в Греции, разумеется, существует быстро действующее средство от яда, но, как говорил один из врачевателей в Самарканде: “покуда лекарство доставят, отравленный умрет!”

– Не позволим! – тряханул лохмами похожими на шальной колючечник заяузский лекарь. – У нас на Руси любой занесенный яд легко выводится наружу посредством пребывания в бане! Путем обивания отравленного березовым веником до голых прутьев! Эй, кто там у двери? Распорядись немедля топить баню!

Из напольной трещины выполз таракан. С усищами длиннющими. Следом появился дознаватель Щур. Тоже с усами. Пошевелил ими, подошел к знахарю:

– Ишь, раскомандовался… Ты сначала свои рекомендации изложи письменно на бумажной основе. И чтоб без ошибок! Не то отправится к праотцам ваш подопечный и никто не узнает, от чего именно. По непроверенным данным, в каком-то Санкт-Петербурге придворный лейб-медик Брандт всего день лечил занемогшего государя-императора Николая Первого, а он взял да и умер. Без записи. Так быстро умирают только от яда! А нам это надо? И не притворяйся ветвистым колючечником, а отвечай по-быстрому: каким другим способом можно освободить от яда князя нашего Дмитрия Иваныча?

– Потреблением во внутрь трижды в день толченого льняного семени и через две-три недели кишки полностью освободятся от непотребного.

– За столь длительное время ваш пациент может умереть досрочно. Настоятельно требую отыскать более эффективное средство!

– В глубокой древности для выведения яда в течение одного чиха, использовали снадобье из малой щепоти растертых в пыль проржавленных гвоздей из подковы пегого жеребца в смеси с пятью щепотками хмельных усиков с употреблением без запива!

– Правильно! – вторично поддержал заяузского знахаря греческий специалист, – ибо сам Гиппократ не раз говаривал: “то, что не излечивается лекарствами, излечивает железо. Что не излечивает железо – излечивается огнем. А что огонь не берет, то должно считаться неизлечимым.”

– У нас на Руси в иных случаях, яд ядом изводят. Поймают гадюку и предлагают ей укусить отравленного!

– У нас в Греции тоже иногда прибегают к варварским способам лечения. Чтобы вылечить селезенку у олигарха Лаомедонта из Беотии, врачи прописали олигарху бег. На длинные дистанции. Олигарх добегался до того, что стал участвовать в спортивных состязаниях. К лечению великих личностей следует подходить творчески. Но с осторожностью. Когда Александр Македонский стал кашлять в результате необдуманного купания в реке Кадм, никто из придворных врачевателей не решался его лечить, опасаясь в случае неудачи навлечь на себя обвинение в некомпетентности…

В разговор вклинился дознаватель Шур:

– Не кажется ли вам, господа врачеватели, что вы несколько отвлеклись от своих прямых обязанностей: испробовать на язык все емкости, из которых ел-пил ваш пациент вчера, позавчера, сегодня. Александр Македонский, если я не ошибаюсь, умер после того, как испил из кубка Геракла.

– Как говорят у нас в Греции, – завел свою песню афинский лекарь, – надо неукоснительно соблюдать правила Гигиены, богини чистоты, дочери греческого бога врачевания Асклепия, а не пить из чужих кубков!

– Уважаемые граждане врачеватели, прошу не отвлекаться на потусторонние обсуждения, а вернуться к насущной теме – избавления от яда вашего пациента.

Афинский лекарь поправил на затылке круглую македонскую шапочку:

– Чтобы не навредить больному, по словам нашего великого лечителя Гиппократа, самое благоразумное поставить пациенту клизму очистительную. Ударную. Противоядерную.

Дмитрий Иванович, не забывая похрапывать, с интересом внимал разглагольствованиям лечителей. Но последние слова греческого врачевателя его возмутили! Чтобы ему, великому князю московскому, на виду у всех присутствующих клизму ставили? И он выкрикнул:

– Не позволю! Запрещаю! Не бывать этому!

– Больной бредит, – спокойно отреагировал греческий лекарь, вторично поправляя на голове круглую македонскую шапочку, а заодно и свой гордый афинский профиль, – когда пациент проснется, дать ему выпить еще полпорции успокоительного ветвистого колючечника, пусть пациент продолжает спать. Именно во сне римскому императору Марку Аврелию, философу и законотворцу, привиделись средства против его недугов: кровохарканья и головокружений. Жить бы ему и жить, не случись во время его похода на германцев эпидемии чумы, от которой он и скончался… – И с чувством выполненного долга греческий лекарь продемонстрировал песочные часы, где все песчинки сверху перетекли в нижний пузырь, добавив, что время его визита, к сожалению, истекло, но завтра он снова навестит больного…

* * *

На пятый день к болящему прибыл с посыльным преподобный отец Сергий Радонежский, “добрый, чудный, тихий, кроткий, смиренный”, как писано о нем в летописи. Прибыл, дабы подбодрить князя московского, облегчить его душевные страдания.

– Отче, что я получил от жизни, – пожаловался старцу Дмитрий Иванович, – одну лишь боль телесную. За что? Неужто за грехи тяжкие?

– Кто из людей не грешен…

– Отче, дни и ночи прошу: Господи, излечи меня, я еще не все в жизни успел сделать!

– Господь спасает, а не лечит. Знай, в молитве твое утешение, терпи, надейся. Как ржа разъедает железо, так и болезнь разрушает тело. Можно его излечить от нарыва, раны полученной, язвы нажитой, но от износа жизненных сил нет лекарств. Не бойся смерти. Умирать не страшно. Страшно жить во грехе. Ты сделал в жизни все, что мог и готовься к переходу в иной мир. Смерть совершенна. Вверь себя Всевышнему. Он поймет. Простит прегрешения, ниспошлет благодать и в царство Божие ты войдешь с радостью…

Сопроводив отца Сергия в келейку молельную, дознаватель Щур возвернулся к Дмитрию Ивановичу:

– Очередь к тебе, княже, с версту коломенскую, ежели всех страждущих распрямить упорядоченно в одну линию. Черед следующему подошел, примешь?

– Зови.

Званый вошел и видом своим приятно удивил князя московского. Пятнадцать лет минуло со дня их последней встречи, воды утекло немеряно, а он так и не расстался с циркулем и саженью мерною.

– Беглый зодчий? – обрадовался знакомцу Дмитрий Иванович.

– Узнал меня, княже?

– Узнал… А ты отыскал свое Поле деятельности?

– Я отыскал другое. Оказалось, что в любой малости есть своя сладость. В печных изразцах, в пропорциях столешницы, в перильных балясинах, в оконных наличниках… От чего ушел, к тому и вернулся – искать квадратуру круга малыми величинами…

– Вот как? Приветствую! Значит, я еще увижу резной навес над задним крыльцом? И ступени одновеликие? И не скрипучие двери?

– Разумеется. И в малых деяниях есть свое величие…

* * *

На седьмой день вместо занудного дверного скрипа весело запели половицы и князь московский размежил веки. Но вошла не княгинюшка Евдокиюшка, а Олег Иванович, князь рязанский!

“Померещилось”, – подумал больной и вновь смежил веки… Вошедший же еле-еле сумел скрыть жалость, узрев немощь князя московского. Власы его разметаны, руки вдоль тела бессильно протянуты, в ногах псина верная, готовая из шкуры вылезти в угоду хозяину. Но хозяин уже неделю ничего не приказывает и сейчас шевельнул бровью не ему – псу верному, а в сторону чужака с бычьим голосом:

– Дмитр Иваныч, ты что не узнаешь меня? Это же я! Двуногое! Четырехлапое!

На знакомый голос князь московский враз отреагировал:

– Ольг Иваныч? Рад видеть. Какими путями-дорогами? А мне и встать в тягость. Лекарь греческий вконец замучил лекарствами: один глоток – утром, два – в полдень, три – на ночь и растирки с припарками, назначенные местным знахарем… А твои заботы о чем?

– О будущем думаю.

– А я о прошлом. Всю жизнь свою перебираю по дням, по годам, по событиям. Груз за спиной тяжелый, к земле тянет.

– Не все сеять, пришло время и пожинать плоды рук своих.

– “Жатвы много, а делателей мало”, как говорил ученикам своим Иисус Христос и я в числе той малости. Ранее – по недомыслию, ныне – по ущербности. Мне и ходьба теперь – сплошные страдания, хромаю, заваливаюсь.

– И только-то! Князь наш киевский Ярослав Мудрый с детских лет хромал, а прожил 76 лет. А тебе сколько?

– 38 набежало.

– Если по ярославову веку мерять, то у тебя всего половина жизни прошла. А хром отчего?

– От плоскостопия, как определил иноземный лекарь. Болезнь есть такая. Наследственная.

– И ты поверил? Вспомни своих предков? Александр Невский 63 года прожил и никакого плоскостопия! А Владимир Мономах? Дикий бык рогами его поддевал, вепрь с бедра меч содрал, медведь потник прокусил, сам не раз с коня грохался, а прожил 72 годочка! Так что не горюй, Дмитр Иваныч, конь о четырех ногах и то спотыкается. С палкой будешь ходить, делов-то…

Дмитрий Иванович слушал, слушал, закашлялся…

– Охолодало внутри? – осведомился гость, – не оттого ли, что день пасмурный и вот-вот хлестанет дождь? – и выудил из голенища фляжку плоскую, походную. Потряс ею. Внутри фляги ответно булькнуло. Выдернул зубами тугую кожаную пробку:

– Дмитр Иваныч, прими от простуды глоток и я с тобой за компанию.

– Так, ведь, ныне пятница, Ольг Иваныч, день постный и застолью предаваться кощунственно.

– Больным да убогим разрешается.

– Это ты убогий? – улыбнулся московский князь, – на тебе пахать да пахать!

– Что с рожденья положено, то и заложено, – огладил живот свой Олег Рязанский, – а ты чего в окошко уставился, ворон считаешь?

– Смотрю на птиц пролетающих и думаю, почему в полете они не падают? Только на одном сердце не улететь без крыльев. Так и мне руки-ноги надобны. А в них немощь… Болезнь и жизнь несовместимы! Давеча, встал и упал.

– Ну и что? Падучая – самая царская болезнь. С ней прекрасно уживались все великие правители: Александр Македонский, Юлий Цезарь, Иван Грозный, Петр Первый…

– Они не мои предки.

– Тогда возьмем деда твоего, Ивана Калиту. Строителя. Сколько храмов Божьих возвел он?

– Семь храмов.

– А сколько храмов построил ты?

– Андронников монастырь и Чудов, и в Серпухове, и на Стромыне, и в Коломне, и за Покровской заставою.

– Так о какой плохой наследственности может идти речь? Разве ты не трудился до седьмого пота? Две правды есть на земле: рождение и смерть. А в промежутке – жизнь. Если ты доволен своей жизнью, значит, ты жил правильно, ибо жизнь это вечная борьба с самим собою. Благодари Всевышнего, что он дает возможность прожить еще один день… Что уныл лицом? Глаза запавшие, нос заостренный?

– Гиппократова маска.

– Что-о?

– Так греческий врачеватель определил мое состояние, пока я притворялся спящим, и еще сказал, что человеку лучше умереть, нежели жить с маразмом и склерозом.

– А это что?

– Знать не знаю и ведать не ведаю, ибо врачеватели изъяснялись на своем птичьем языке.

– Плюнь на ихние разговоры и разотри! Думай о выздоровлении и выздоровеешь!

– Чувствую, помру скоро… Ум ясный, а плоть страдает, в груди жар, а спина зябнет и нос сохнет как у собаки.

– Хуже, если душа начнет зябнуть. Не горюй, скрипучее дерево долго скрипит: хвороба – дело серьезное, но не всякая хворь к смерти. А я, Дмитр Иваныч, не в одиночку к тебе прибыл, а в компании с даром знаковым. Отыскался твой брякающий бочоночек, ну, я и озаботился его привезти, дабы тебя обрадовать!

– И впрямь обрадовал! Пятнадцать лет пропадал где-то и все же вернулся к хозяину. Ну-ка, тряхни его! Брянчит, брякает, душу радует. Благодарствую. А теперь, Ольг Иваныч, обрадуй меня второй раз, прими бочоночек в дар обратно. Как помру, вскроешь на сороковины, помянешь и третий раз меня обрадуешь… Бочоночек-то не простой, а золотой, хоть и с бряком внутренним, но не с браком, а с отменной начинкою – вскроешь и обрадуешься!

Олег Иванович склонил голову благодарственно, жалостливо вздохнул мысленно и перевел разговор на охотничьи побасенки:

– Не падай духом, Дмитр Иваныч, недельку-другую поваляешься и оклемаешься! Тогда и сходим на охоту соколиную с ястребами по чернопутку, по свежепадку с гончими, легавыми, доезжачими на рогача, на горбача, на секача, на гребуна, на брехуна, на длинноухого, на голозадого, на горбоноса, чернобура, огневку, рыжего…

* * *

Усталое сердце Дмитрия Ивановича остановилось 19 мая в среду, в два часа ночи в присутствии старца-утешителя Сергия Радонежского…

* * *

Вдова князя московского княгиня Евдокия восплакалась слезами горькими:

– “Почто, солнце мое, рано заходишь! Месяц мой красный, почему погибаешь? Звезда восточная, зачем идешь к западу! Почему я допрежь тебя не умерла! Старые вдовы, молодые вдовы, утешьте меня, поплачьте со мной…” (Из Львовской летописи)

Эпизод 22

И один в поле воин

“Война, словно лютый зверь, выходит на промысел.”

Из касыды арабского поэта Зухайра (530–628 г.)

1395 год, август

Два дня обдумывал князь рязанский короткое донесение о появлении на южной окраине его владений конных отрядов Тимура из Самарканда. На третий день вызвал к себе Бастыя из караульной сотни и объявил ему, что тот на некоторое время станет его заменителем.

– Заместителем? – переспросил Бастый, полагая либо ослышался, либо не так понял.

– Ты никак охромел на уши? – вскипел князь рязанский, – заместителем я любого могу поставить, хоть боярского роду, хоть полубоярского, а заменителя отыскать, чтоб один к одному труднее. Мы же с тобой похожи друг на друга, как два бублика из одной связки, но никто не замечает этого из-за разности одежд, привычек, манер поведения… Даже бородавка на том самом месте, улавливаешь?

– Ольг Иваныч, давай еще разок уточним, кем я быть должен, князем рязанским?

– Двойником.

– Может, ты, Ольг Иваныч, все же здесь останешься, а я в твоем обличьи поеду…

– Куда?

– Туда…

– Я пока и сам не знаю конечности пункта, одно лишь направление. Слышишь, муха жужжит?

– Слышу.

– А куда она сядет – нам неведомо… Так что, надевай мою княжью шапку и за дело! Здесь ты всех подноготно знаешь, обо всем ведаешь. Главное, не поддаваться на просьбы жлобных племянников.

– Твоих или моих?

– Любых. Племянники – племя столь ушлое, вцепится клещом туда, о чем сразу и не догадаешься…

Бастый слушал и прикидывал, куда на этот раз задумал отправиться неугомонный Ольг Иваныч? Судя по необычному предисловию, в поездку секретную, но куда? Почти каждый выезд он окружал тайной, а зря. От присмотра конвоя разве можно надолго избавиться?

Ольг Иваныч, разумеется, знал о двойном пригляде за ним и Бастый тоже знал, что князь рязанский об этом знает, но оба упорно делали вид, будто сие им неведомо и при случайном столкновении они в упор не замечали друг друга.

– Надо – так надо, – вздохнул Бастый, – сделаюсь заменителем, но справлюсь ли?

– Обязан справиться! Ты же насквозь знаешь мой жизненный распорядок почасно, поденно и понедельно. Ну-ка, для сверки, расскажи о вчерашнем дне?

– С утра выслушивал жалобщиков по поводу рассмотрения в кратчайший срок дел, касающихся перераспределения рыбных угодий… о переносе пристани на полета шагов выше или ниже по течению для удобства устройства сходней… о переходе изготовления кольчатых доспехов с ручного способа на облегченную нарезку колец с помощью вращательного колеса от силы падающей воды. После обеда – доведение до ума позавчерашних дел и прощение накануне обиженных. Однако, для меня главное – не перепутать вечер посещения Марьиного угла с посещением тупика за пристанью, куда ты ходишь играть в шахматы со свекром Пелагеевой дочери…

– Ишь, проныра, тебе и об этом ведомо…

– По должности, Ольг Иваныч, держу в памяти все твои перемещения в разных направлениях, все ходы-выходы на задах знаю и специально их не заделываю… Так ходить мне в те отверстия в твое отсутствие – я, ведь, в шахматы играть не умею?

– Неделю, другую воздержись во избежание несоответствия…

– А как же супруга любимая?

– Твоя?

– Нет, твоя… вдруг, я понадоблюсь ей в качестве исполнителя супружеского долга?

– Скажешься больным, недомогателем… Одно запомни: женщина существо слабое, безвольное, туго соображающее, в потемках может и не разобраться что к чему. Ты же – человек осознанный и предупрежденный! Узнаю о превышении полномочий – с утра до вечера будешь бегать обнаженной натурой берегами Оки и Трубежа! Запомнил или повторить? А сейчас переоденься и приступи к исполнению княжьих обязанностей.

Вскорости Ольг Иваныч уже оглядывал Бастыя в одежде княжеской и осмотром остался доволен: взгляд, осанка и движения двойника соответствовали оригиналу.

– Ольг Иваныч, как объяснить подчиненным мое отсутствие?

– Проще пареной репы! Я укроюсь за печью, а ты в моем обличье призовешь своего сподвижника и заявишь в моем лице соответственно, что час назад отправил Бастыя в длительную отлучку…

– Куда?

– Сам придумай.

– В Ермус-Ермишь!

– Почему именно туда?

– Там живут мои родственники, не то дяди, не то племянники…

– Племянники – народ ненадежный, пронырливый…

– Тогда, в Борки.

– Слишком близко, кому-то из твоих придет в голову тебя навестить, а тебя там не имеется!

– Ну, тогда в Елец.

– Далековато… Надо обмануть любопытствующих, раструбить, к примеру, что едешь на запад, а самому повернуть на восток…

Не мог же Ольг Иваныч сказать, что сам вознамерился в Елец ехать и появление его в двух лицах там нежелательно…

Через минуту Бастый призвал помощника. Разбитного, бойкого, тоже не лыком шитого и голосом Ольг Иваныча отправил себя в Кадм-Кадом, и в заключение выдал незапланированное:

– По возвращению Бастыя к своим обычным обязанностям, выдать ему из казны суточные, проездные, подорожные, за плохие погодные условил и прочие непредвиденные обстоятельства. А для его супружницы Бастанихи на время отсутствия кормильца привезти воз дров осиновых не дающих копоти, стожок сена, куль зерна, корчагу масла, бочоночек медовухи…

За печкой что-то шваркнуло, зашуршало, фыркнуло… Бастый понял, что переборщил, добавив для помощничка успокоительное:

– Домовой хулиганит, тараканов гоняет… Короче, минут через десять зайдешь сюда снова и ежели обнаружишь кого-либо из посторонних, отвлекающих меня от дел, гони в шею метлой вон! Запомнил или повторить?

– Ты в своем уме? – прошипел гусем Олег Рязанский, – за это время я не успею собраться!

– Должен успеть! – вошел в роль Бастый, – даю на сборы тридцать отсчетов: один, два… двенадцать, тринадцать… Ольг Иваныч, шапку свою рысью, самонадевающуюся не позабудь мне отдать… восемнадцать, девятнадцать…’

– Стоп! Считай, что испытание ты выдержал, одно лишь добавлю: не доверяй никому, даже пню зацветшему!

– Но ты доверился мне!

– Ты не сможешь причинить мне зла, иначе от угрызений совести потеряешь сон и повесишься вон на том тополе! – Прощаясь, Ольг Иваныч так долбанул дверью, аж, заверещали сверчки и обидчиво заплакали окна. Уехал на пару с Федором Шиловцем, бессменным главарем рязанских шлемников в сопровождении конвоя на некотором отдалении. Выезжая из города, Ольг Иваныч им, даже, рукой помахал и подмигнул фарою – отблеском конской шоры-наглазника, дескать, я здесь, удальцы-молодцы, не теряйте! Но конвойные в очередной раз упустили из виду подопечного. Пока искали следы, охраняемое лицо как сквозь землю провалилось, а немного спустя вместо него и Федора Шиловца появилось двое шиловских! Одинакового вида и подобия…

В этот же день летописец-историограф записал в свою книжицу: "… и поехал князь рязанский на ночь глядя в сторону Червленого Яра…” К вечеру дня следующего где резвой рысью, а где во всю прыть доскакал Ольг Иванович до Ельца-города. Догорающего. Не обманули доносители-осведомители: враг на земле рязанской!

* * *

“Каждый воин должен понимать свой маневр.”

А. Суворов.

– Эй, есаул, кто это мельтешит на взгорке, застилая мне видимость! – окликнул приближенного Тимур-Тамерлан, разглядывая окрестности в увеличительную трубу.

– Человек конный.

– И что делает?

– Разговаривает.

– С кем?

– Сам с собой.

– Он кто шаман или тронутый дэвами?

– Исключено. Бродячие дервиши и прочие нищенствующие на лошадях не ездят, в крайних случаях трясутся на ишаках. А этот весьма именитый, судя по шапке из редкостного золотого соболя и коню, изукрашенному дорогой сбруей.

– Поезжай и узнай о нем поподробнее…

Через короткое время получил исчерпывающий ответ:

– Какой-то урус-беги, князь русский. Надменный. Сердитый. Желает встречи с твоей милостью. Долго ждет. Со времени исчезновения с небес ночного светила. В знак уважения велел передать тебе двуручный меч из железа жильного и сказать, что ежели через 189 скоков его коня встреча не состоится, то он, урус-беги, улетучится…

– Почему именно 189 скоков, а не 200?

– Из-за особого сочетания цифр, благоприятно влияющих на исход встречи людей высокого достоинства. И местом встречи определил взгорок. Между землей и небом.

– Сколько скоков коня ты насчитал?

– Уже 140.

– Когда останется всего девять – доложишь!

Встретились. Один круг проехали, приглядываясь друг к другу. На исходе второго круга Тимур-Тамерлан коротко вопросил:

– Кто я есть известно тебе?

– На тюркском речении ты Темир-аксак, на персидском Тимур-ланг, что означает “Железный хромец”. А мне как величать тебя?

– Одни называют меня “ильхан” – повелитель народов, другие “шахиншах” – царь царей, третьи “гурхан” – великий хан, кому как нравится… Я не препятствую, но и не поощряю, предпочитая скромный военный титул “эмир” – вождь, предводитель. Коротко и убедительно. А ты кто таков?

– Князь рязанский, соправитель твой!

– Я не ослышался? Так о чем желает говорить со мной мой соправитель?

– Зачем ты сжег город Елец?

– Я жгу все города, которые сопротивляются! Очень хорошо пахнет сожженный город! Победой!

– С победы должна быть польза: трофеи, пленные… А с запаха что взять? Гарь, вонь, копоть…

– Еще есть вопросы?

– Пожегши Елец, ты не задумался об ущербе, который нанес сам себе?

– Не понял.

– Почему изжарил курицу, несущую золотые яйца?

– О вкусах не спорит…

– Разве? Елец – твой город, а ты его сжег с погребами и амбарами… Чем будешь кормить своих воинов? Конской падалью, слегка копченой на пепелище? Ты кто – великий потрясатель вселенной или производитель вонючего воздуха?

– В каком смысле?

– В прямом. Когда-то эту землю вместе с Ельцом завоевал Чингизхан. Шло время и эта территория досталась Тохтамыш-хану, и поскольку Тохтамыш-хана победил ты, значит земля стала твоей и Елец тоже твой! А ты взял и сжег свое законное имущество!

– Я покорил множество стран: Хорезм, Ургенч, Кухистан, Иран… Что мне никому неведомый Елец? Впереди лежат новые земли и города!

– Не торопись, эмир, даже Чингизхану не хватило жизни завоевать весь мир! Зачем тебе нужно так много земель?

– Наш великий пророк Мухаммад говорил: когда много всего – это хорошо.

– А наш Иисус Христос говорил: “какая польза человеку, если он обретет весь мир, а душе своей повредит?” Моя бедная душа стонет и стенает, видя сожженный Елец, а, ведь, тебе с Ельца полагалась прибыль – десятая часть со скота и другого имущества…

– Что ты прицепился к Ельцу? – рассердился эмир Тимур и приказал расстелить на земле кусок шелка с вышитыми на нем лесами, дорогами, реками, степями и городами… – Смотри внимательней: на карте Москва есть, Рязань есть, а Ельца нет!

– Если Ельца нет, то почему ты его сжег?

– Что мне Елец, лучше взгляни на земли, которые я топтал своими конями! Семиречье с озерами Балхаш, Сасыккуль, Алакуль топтал! Мавераннахр с реками Амударьей и Сырдарьей топтал! И Багдад, и Тебриз, и Шираз, и море Каспийское тоже топтал!

Слуги тимуровы бесцеремонно вклинились меж ними, бросили на землю ковер, на ковре расстелили дастархан, на дастархане симметрично поставили чайники с чаем и подносы с горками изюма из винограда сушеного на ветру, на солнце, в тени, на жаровне, на лозе, под всплески арыка… сдобренного толченым в пыль миндалем, положительно влияющим на слабое зрение Тимура, взирающего на приготовления к чаепитию с презрительно оттопыренной как у верблюда нижней губой. Откуда-то с небес слетел ловчий сокол и положил к ногам Тимура добычу – зайца с распоротым животом. Потом, с гордо поднятой головой, покорно сел хозяину на плечо, внимая хозяйской песне:

– … и Дамаск я брал ассиро-вавилонско-навуходоносорский! И армяногрузинские города Арзрум, Шемаху, Тифлис брал! И Москву тоже возьму!

Расхвастался, аж, уши вянут. Слаб на похвальбу человек: хоть князь, хоть мразь… После чая опивочного эмир Тимур решил щедрость показать:

– Разжалобил ты меня сильно, Ольг-Ван, и поскольку в соправителях моих очислился, то для восстановления твоего-моего Ельца даю тебе “суюргалиш” – эмирское пожалование в виде полусотни нагаечников из Ногайской Орды и десятка верблюдов!

Тимур-Тамерлан, возможно, ожидал выражения благодарения на восточный манер: демонстрации символического целования конца чалмы либо носка остроконечно загнутых туфель… Однако, церемония благодарения не состоялась. Олег Рязанский не развесил уши, пожал плечами дипломатично и не упустил случая воспользоваться дармовой подмогой, даже конь его радостно взбрыкнул копытом:

– С такой силой Елец-город за неделю отстроить можно, если ты, эмир, к обещанному распорядишься добавить еще полсотни нагаечников с топорами, пилами, бичевой, арканами, кормовой едой на прокорм людей с живностью и за дело возьмется князь елецкий… Кстати, где он?

– В колодках. За оказанное мне сопротивление.

– Отпусти его, эмир, иначе кто построит Елец и соберет для тебя дань-подать? Или ты, эмир, хан всех ханов, сам станешь ясачным сборщиком?

– Город невозможно восстановить за столь малый срок!

– А ты, эмир, попробуй! Развяжи елецкому князю руки, отдай верблюдам с ногаями соответствующие распоряжения, а мы, чтобы не мешать им своим присутствием, отправимся на это время поразвлечься, поохотиться…

– На кого? – с ходу заглотнул охотничью наживку эмир Тимур.

– Выбирай: на зубра, на лося, вепря, медведя, мамонта…

– О мамонте впервые слышу, каков он?

– Слона видел?

– А как же! Зверь величественный!

– Так вот, мамонт вроде слона, только размером больше и весь поросший густой рыжей шерстью, а клыки – во-о! – и углядев охотничий блеск в глазах собеседника, спросил, – когда отправимся на охоту? Сегодня?

– Завтра. С рассветом.

Для охолождения разгоряченных разговорщиков, дастарханщик принес птичье молоко, не то павлинье, не то пингвинье. В стаканчиках из томленого временем согдийского серебра из рудников в верховьях Зеравшана. Отведав, князь рязанский поморщился. Выудил из седельной сумки походную фляжку. Плоскую. Серебряную. С тиснением затейливым. Обнаруженную в размыве скифского кургана на крутом берегу Дона. Свинтил пробку:

– Отведай, эмир, нашего пития. Настоящего, холодненького… – и, плеснув в Тимуров стаканчик с гравировкой согдийского мастера с горы Муг, подал с поклоном.

– О-хо-хо, горячо как! – отреагировал Тимур, оценив холодное содержимое.

– Наше народное достояние! Накося, закуси огурчиком. Соленым, хрустким, вертикально стоячим с прошлого года в дубовой кадке. Самая лучшая закусь в мире!

Как мог ублажал Тимур-Тамерлана князь рязанский, стараясь заполучить хоть какую-нибудь зацепку для осуществления своего замысла…

Тем временем дастарханщик принес блюдо с горками сушеных абрикосов и пояснениями для урусского гостя:

– Самаркандский урюк! Более тридцати разновидностей: кошефи, джавони, махтоби… с привкусом сливы, хурмы, аниса… цвета заходящего солнца, осеннего неба, звездной пыли… с дынным оттенком, с персиковым…

Промеж еды и питья Тимур-Тамерлан внедрял в разговор свою излюбленную военную тему:

– Перед атакой я повелел выдавать сардарам-войнам узаконенные боевые и в первую очередь передовикам-налетчикам для подхлестывания воинского азарта. Настоящий воин не может долго жить без военных действий, иначе потеряются навыки и от безделья у него испортится характер. Поэтому я должен обеспечивать воина работой, достойно оплачивая их нелегкий труд.

Ну, как не вспомнить Инструкцию Петра Первого учрежденному им Сенату: “Денег как возможно больше собирать, понеже деньги суть артерия войны”.

Напоследок Тимур-Тамерлан продекламировал свое знаменитое Уложение: “…и чтобы у каждого воина наготове было четыре рода вооружения – лук, 30 стрел, колчан с чехлом для лука и щит. Чтобы у каждых двух воинов было по свободной заводной лошади, а у десяти по 1 палатке, по 2 заступа, по 1 мотыге, по 1 серпу, по 1 пиле, по 1 топору, по 1 шилу, по 100 иголок, по полбатмана бичевок амбарного веса, по крепкой шкуре и котлу… Чтобы в походе всякий съедал в месяц один ман муки и никто не пек ни хлеба, ни лепешек, ни лапши, довольствуясь лишь похлебкой.” Очень суровое Уложение…

* * *

Назавтра, чуть свет отправились на охоту. На мамонта. Через неделю возвернулись. Без мамонта, но с бивнем. Его, двухметровой длины, долго и тщательно выковыривали ножами и саблями из крутого берега Дона.[26]

Глядя на угрюмое лицо Тимура, Ольг Иваныч предложил:

– Не повторить ли через денек охотничью забаву с псами гончими, с птицами ловчими на отпрыска левиафана?

– Что за зверь?

– Наполовину змей, наполовину крокодил, из глаз искры мечет, из ноздрей дым и язык раздвоенный…

На сей раз Тимур не заглотнул наживку:

– На мамонта ходили, а результат?

– Для настоящего охотника не добыча важна, а намерения, предвкушение и процесс охоты…

Взъехали на взгорок охотнички и видят: стоит во всей красе на реке Сосне город Елец на своем прежнем месте, окантованный частоколом, рвом и земляным валом! У Тимура-Тамерлана от удивления глаза на лоб вылезли…[27]

* * *

Умная ложь предпочтительней глупой правды

(русская пословица)

Походный шатер Тимура дрогнул – на пороге возникли две женские фигуры, с головы до ног укутанные в черные покрывала, лишь для глаз и рта оставлены отверстия. Следом смущенная охрана, с поцарапанными лицами:

– О, повелитель, десять тысяч извинений за причиняемое тебе беспокойство! Год назад за одну минуту мы усмирили вышедшего из повиновения слона, а сейчас оказались не в силах совладать с двумя женщинами!

Князь рязанский спрятал в усы ухмылку: бабы везде одинаковы. Рязанские, бывает, так шандарахнут по ушам, хоть стой, хоть падай, однако не лезут с докукой в серьезный мужской разговор. Показательно успокоятся, подожмут губы, прикусят язык, а эти, эмиро-ханские руки в боки, ногами в стук, ртами в крик!

– Что хотят эти женщины? – не выдержал истеричного визга эмир Тимур, – я владею многими языками: персидским, кипчакским, Хорезмеким, уйгурским, арабским, волчьим, верблюжьим, птичьим, но языка рассерженных женщин понять не в состоянии.

– Пока ты охотился, – ответствовала поцарапанная охрана, – твоя любимая ханум не выдержала долгой разлуки, покинула юрту украшенную балхскими, гератскими, багдадскими, хорасанскимж, бухарскими, самаркандскими коврами и убежала!

– Догнать, связать, завернуть в ковер и утопить в глиняном винном хуме, зарытом в земле по уши!

– Увы, ты опоздал, о достойнейший, она добежала до реки Дон, раскрыла ему свои объятья и тихо-тихо утонула…

– А эти прелестницы чего визжат?

– Они переживают по поводу освободившегося места твоей любимой жены и чтобы это место долго не пустовало ты, хан всех ханов, должен на эту должность учредить прямо сейчас одну из них во избежание битья посуды, швыряния обуви, вырывания волос и царапания тех мест, которые попадут им под руку.

Возникшую проблему Тимур-Тамерлан попытался решить по-своему:

– У тебя, Ольг-Ван, есть дочь? – задал вопрос он князю рязанскому.

– Есть. Даже две.

– Хорошо! Отлично! Превосходно! Замечательно! Желаю немедленно взять в жены твою старшую дочь, говорят, урусские женщины необычайно красивы и послушливы.

– Опоздал со сватаньем, эмир Тимур, старшая дочь давно замужем за князем смоленским.

– Тогда в жены возьму младшую!

– И младшая пристроена за другим князем.

– Жаль, я-то думал породниться с тобой, Ольг-Ван, половину Хорасана отдать выкупом за твою дочь, любимой ханшей ее сделать. – И не понять искренне говорит эмир Тимур или очень искусно скрывает издевку. Но и рязанский князь кафтан не изнанкой носит:

– До твоего калыма скакать да скакать, не пощупать, его, не помять. По рассказываниям, в Хорасане, окромя двух-трех оазисов, лишь пески сыпучие с колючками, а из живых тварей – каракурты с тарантулами.

– Соседские отношения полезно скреплять браками, может, у тебя завалящая племянница-бесприданница отыщется?

– Добрый сосед лучше дальнего родственника. Соседа приручить можно, а на ублажение дядек с племянницами казны не хватит…

* * *

“Удивительно, что я правлю миром от Инда на востоке до Андалузии на западе и не могу совладать с тридцатью двумя шахматными фигурками на пространстве два локтя на два.”

(халиф Аль-Мамун, 786 – 833 г.)

До наступления темноты времени с избытком и Тимур-Тамерлан предложил его скоротать:

– Сыграем? В кости, нарды, шары, карты?

– Я не играю в сомнительные игры лавочников-щепетильников.

– Предпочитаешь командные ристалища? Верблюжьи скачки, бег с гепардами, козлодрание или чавган – любимое состязание настоящих мужчин? – Заметив явное недопонимание в глазах собеседника, искренне удивился, – неужто и в самом деле не слышал? Даже в чаше Джамшида не видел? Так вот, “чавган” это игра, когда всадник на коне гоняет палкой кожаный мяч набитый травой, норовя им попасть в ворота противника! Должен заметить, что нашему “чавгану” столько лет, сколько прошло со дня появления на свет “чавгана” – пастушьего посоха. Итак, что тебе, Ольг-Ван, больше по душе?

– Шахматы.

– Отменный выбор. Игра богов и царей. Даже не игра, а искусство мышления, прозорливости, трезвого расчета. Чем тебя пленили эти безмозглые фигуры?

– Они покорны и молчаливы, подчиняясь руке указующей. Какими фигурами предпочитают играть твои руки, белого цвета или черного?

– Согласно жребия, – уклончиво ответствовал Тимур-Тамерлан и брошенные кости упали для него благоприятной стороной, обеспечив право первого хода.

Аккуратно расставленные фигуры выжидательно стояли друг против друга. Белые – из слоновой кости благородно желтоватого оттенка, черные – из черного эбенового дерева. Отполированные до солнечного блеска, они были готовы к сражению.

– Как будем играть: по обычным правилам или ради разнообразия усложним игру? – предложил Тимур, решив прощупать силы противника.

– Все в наших руках.

– Можно увеличить число коней за счет уменьшения количества пешек? Или, по договоренности, скакать одновременно двумя конями?

– Согласен.

– А после окончания битвы за каждого заарканенного коня получить от противника живого. С попоной, седлом и прочей амуницией.

– Согласен.

– А взамен плененного шамхатного слона – настоящего!

– Не согласен, – пошевелил усами Олег Рязанский, – в моей конюшне слоны отсутствуют.

– Стоимость живого индийского слона ты можешь возместить серебром, рыбьим зубом, драгоценным камешком.

– Согласен.

– А что противопоставим ладье, стреляющей плавающей крепости? Баш на баш с придачей за изношенность, поломку руля, отсутствие компаса?

– Приемлем любой вариант, – покладисто соглашался противник.

– Есть смысл миновать постыло начальную стадию игры и сразу перейти к продолжению готовых арабских позиций: Муджанах – “Крылатость” или Машенхи – “Мудрость” или ты, Ольг-Ван, предпочитаешь стандартные начала игры?

Олег Рязанский и слыхом не слыхивал о каких-то предварительных заготовках, тем более арабского происхождения; он, в общем-то, в шахматы играл на уровне египетских фараонов, когда там в почете были состязания на колесницах, однако, чтобы не ударить в грязь лицом, вежливо отклонил арабские заготовки, небрежно дав согласие на любой из дебютов, в которых тоже не очень-то разбирался.

Тимур-Тамерлан предложение принял и как все великие комбинаторы сделал пешкой классический ход: е2 – е4.. Соперник так долго раздумывал над ответным ходом, что Тимур не выдержал:

– Я готов дать тебе “фору”, поблажку, как соправителю…

– Э, нет, эмир, это по жизни мы с тобой соправители, а за шахматной доской всяк сам по себе.

* * *

Жизнь – Отечеству, душу – Богу, честь – себе.”

Девиз А. Суворова.

Ничья? Или победа?

Игра шла неторопливо, размеренно, перемежаясь комментариями с обеих сторон. Эмир Тимур:

– Судя по действиям твоих фигур, Ольг-Ван, ты склонен воспользоваться проверенной веками староиндийской защитой.

– Ошибаешься, эмир, защиту я придумал свою собственную, обман – оружие ближнего боя.

– Полагаешь свести партию на “ничью”?

– Любой игрок рассчитывает на победу.

– В мире благоденствует право сильного. Родителей над детьми. Старших над младшими. Начальника над подчиненными… Надеюсь, ты понимаешь меня?

– Все мы дети адамовы, свидетельство тому ногти на руках и ногах.

Для быстрейшего развития фигур и событий Тимур пошел на жертву правофланговой ладьи. Ольг-Ван жертву принял, действуя по принципу “дают – бери” и радуясь дармовой добыче двинул вперёд встречную ладью с пешкой. Не заметив ловушки, его продвинутая ладья бросила якорь в месте, открытом всем ветрам кроме нужного и ее, не солоно хлебавши, пришлось отвести в исходное положение, оставив на “съедение” несчастную пешку.

Эмир Тимур не упустил возможности съязвить по этому поводу:

– Воинственные действия твоей пиратской ладьи напоминают мне бестолковые наскоки Тохтамыш-хана: куснет блохой и в кусты. Трижды прав самаркандский мудрец Лукман, вдалбливая своему строптивому другу Букроту: не приручай змею, все равно укуси т!

– Добро и зло трудно различимы… Полагаешь, что ты сделал добро, пожаловав в качестве “суюргалиш” сколько-то человеко-верблюдов на восстановление Ельца? Нет, ты просто откупился за то зло, что причинил городу… Что же касается моей ладьи, то она по всем правилам воинского искусства целенаправленно отошла на заранее подготовленные позиции под присмотром ферзя с оруженосцами. Моя тактика – всеми силами защищать свои земли!

– А моя – атаковать чужие и в доказательство я сейчас пробью брешь в твоих рядах, подкрепив свои действия метким высказыванием хитреца и остроумца ходжи Насреддина: “не бывать реке без воды, как и войне без крови! “ Ольг-Ван, предупреждаю, мой слон идет в атаку!

– Что? Да я его через плечо и колено…

После очередных перемещений шахматных фигур, Тимур вновь, попытался сбить спесь с противника:

– Хочу знать, почему твои кони, танки бронированные, любители центровых атак, бездеятельно топчутся в стойлах с гнилой подстилкой и вонючим навозом?

– Ошибаешься, эмир, запах навоза приятен любому коннику. Это не гора дымящегося помета, оставляемая на каждой стоянке твоими неповоротливыми слонами.

– Мои неповоротливые слоны сейчас затопчут твоих оголодалых кляч!

– Угроза? Да я твоих слонов…

Накал игры возрастал. Ловушки, засады, преследования… Всякий раз, когда Тимур касался шахматной фигуры, на его перстне беглым огоньком вспыхивал камешек, высвечивая короткую надпись на широком ободе из золота. Князь рязанский долго всматривался, мялся, маялся, наконец полюбопытствовал:

– Что выгравировано на твоем перстне?

– Расти ва русти! – “Справедливость и сила”![28]

– Слишком расплывчато… Мне более по душе: “Сила в справедливости!”

– Что следует понимать под “справедливостью”? Устои закоренелых обычаев? Беспристрастность? Законность? Но на законных основаниях начинались все войны! Поэтому, для самых верных моих сподвижников, которые не предадут меня, не продадут за похлебку, не нарушат страшную клятву верности подобно прикормленному Тохтамыш-хану, существует другое словосочетание: “Справедливость в силе!” Произноситель этих слов вне подозрений! А для всех остальных в действии первый вариант. Нейтральный, успокоительный. Обычному человеку подобное равновесие слов понятно и приятно ласкает слух, но ты, Ольг-Ван, не из обычных, а очисленный соправителем, потому и должен мыслить соответственно: сила дает победу, победа дает власть, а власть – славу, которая приятно греет не только душу, но и тело, о чем постоянно напоминал ходжа Насреддин на базарных толковищах-сборищах.

– Иная слава хуже поношения, вовек не отмоешься. Слава, силой добытая, недолговечна.

– Сила есть сила. С ней приходится считаться и народам, и правителям.

– Сила не всегда приносит победу. Дважды ты в пух и прах разбивал Тохтамыш-хана, а он возрождался словно птица Феникс. Получается, что и ты не всесилен. Любопытно, кем тебя будут считать в будущем: первым или вторым после Чингизхана?

– “Лучше быть первым среди вторых, нежели вторым после первого” – так говорил мудрец Лукман своему постоянному возражателю Букроту с непременным добавлением, что дехканин, обрабатывающий землю, сильнее любого знаменитого полководца!

– Почему? – удивился Олег Рязанский.

– Если полководец сражается с одним противником, то дехканин воюет со множеством нападателей: клещами, тлями, короедами, долгоносиками, долгоножками, слизняками, кровососами, клопами, саранчой… 60 тысяч наименований и все хищные! Перечислять или воздержаться? Но я лично с этим суждением мудреца Лукмана в корне не согласен! Дехканин, отражая нападки неприятеля, дышит чистым воздухом, вкушает еду с грядки, спит спокойно, а профессия полководца нервная, опасная, с риском для жизни и в ущерб здоровью!

– За вредность молоко советуют употреблять: кобылье, верблюжье, козье, птичье, из одуванчиков…

– Непременно приму к сведению, – слегка склонил голову эмир.

– Благодарю за оказанное доверие, – шагнул пешкой самозваный соправитель, – однако, вынужден тебе возразить: если полководец за свой тяжелый изнурительный труд получает славу, почет, награды, упоминания в хрониках-летописях, то земледелец получает только мозоли.

– Ольг-Ван, я категорически с тобой не согласен! Как оценить раны и увечья, полученные полководцами в кровопролитных сражениях? Отрубленную голову Кира Великого, которого за победы величали “царем четырех сторон света”, царица скифская распорядилась поместить в кожаный мешок наполненный кровью, чтобы Кир опился кровью своих соплеменников… Фридрих Барбаросса после множества победоносных походов утонул на речной переправе… Я, к примеру, половины ноги лишился в схватке, урусский Кутуз глаз потерял, как и Субудай-багатур, лучший полководец хана Батыя… Да и ты, Ольг-Ван, тоже в числе пострадавших. Навел я кое-какие справки о тебе и выяснил, что нет места на твоем теле, где бы шрамов от ран не было… А римского полководца Марка Кассиана убили собственные легионеры!

– За что?

– Взяв атакой город Майнц на Рейне, полководец пожалел город, не отдал его солдатам на традиционное трехдневное разграбление…

– Вот мы и подошли к тому, что сила не знает жалости.

– Отвечу тебе одним из пунктов своего воинского Уложения: “Начальник, власть которого слабее кнута и палки, недостоин своего звания”, что в полном соответствии с высказыванием мудрого, милостивого, всеведущего посланника Аллаха на земле: “Благословен тот, в руках которого власть и который властен над каждой вещью”. (Коран, Сура 67.)

– И что дала тебе твоя власть? Отрастила новую ногу или вставила утраченные зубы?

– Ольг-Ван, ну, что ты к словам цепляешься, я, ведь, могу обидеться или рассердиться. Верблюд долго гордился своей длинной шеей, пока шею не укоротили. Вместе с головой.

– Ты, эмир, вроде бы, признал меня своим соправителем или я ошибаюсь? А соправитель имеет право говорить правду, пусть и горькую.

– Не уподобляйся павлину, забредшему в клетку с тигром. Что молчишь? Разобиделся? Зубами скрежетнул, глазами сверканул глянцево?

– Разве обижаются на соправителя?

– Ну, и дерзок же ты, Ольг-Ван, неужто совсем меня не боишься?

– Чего бояться? Ты же не козел с мозгами бараньими, действия которого непредсказуемы? А, главное, я под защитой своего народа.

– Народ далеко, а я рядом и за твоей спиной вижу лишь одного защитителя. Да и тот непригляден: тощий, будто рос с детства голодным, на каждом слове заикается и, даже, сабли при нем нет! Как же он, безоружный и недокормленный, тебя защитить сможет?

– При настоящей опасности он найдет способ помочь мне… – не зря князь рязанский поддерживал разговор, он искал и нашел уязвимое место у собеседника – сплоховал Тимур, невзначай проговорился, выдал тайну пароля и теперь Олег Иванович просто-напросто тянул время, выжидая подходящего момента для осуществления своего замысла…

Пока главные человеческие фигуры выясняли отношения, черная пешка протиснулась на чужое поле и готова была стать королевой!

– Шах королю! – провозгласил рязанский полководец.

Тимур глянул на зарвавшуюся пешку и поспешил сбить гонор с шахматного противника:

– Если в суматохе сражения твоя пешка, Ольг-Ван, сумела добраться до края шахматной доски и короноваться, то это еще не значит, что птица счастья в твоих руках. Раскрой глаза пошире и убедись, что шаха моему королю от твоей королевы нет и быть не может!

– Не торопись со скороспешными выводами, эмир, тоже раскрой глаза пошире и убедись в противном! Моя пешка решила пренебречь царскими регалиями и для пользы дела преобразилась в коня! Дикого, короткогривого, неукротимого! От ферзя твоему королю шаха действительно нет и быть не может, но от коня, прыгающего через все фигуры, шах весьма убедителен!

– Ха! Мой король от твоей угрозы просто-напросто переступит порог, откинет полог и перейдет в другие покои.

– Посмотри внимательней, эмир Тимур, и убедись, что после следующего скока моего коня твой король снова оказывается под шахом! Нигде не найти убежища твоему королю и от шахов конем ему ничем нельзя защититься!

– Вечный шах не проигрыш, а обыкновенная “ничья”, “ноль-ноль” и для тебя, Ольг-Ван, сей результат является весьма почетным итогом шахматного поединка.

– Разве? Ведь, от моего коня, теряя шлепанцы, бегает твой король, а не наоборот! Оставим бесполезный спор о том, кто выиграл, а кто проиграл – в настоящих сражениях ничьих не бывает. Есть победители и есть побежденные, и не всегда сила на стороне сильнейшего.

– Отвечу словами всемилостивого посланника Аллаха на земле: “Не тот силен, кто может победить, силен лишь тот, кто способен владеть собой в гневе”.

Пока Олег Рязанский раздумывал над достойным ответом, эмир вновь перехватил инициативу:

– Игра в шахматы завершена и предлагаю обмен плененными фигурами произвести сегодня. Сейчас. Или есть другое предложение? Если нет, то приступим… За твою ладью я готов отдать слона. По шахматным меркам они равноценны: стоящий по центру доски слон держит под ударом 13 диагоналей.

– А ладья контролирует 14 вертикалей с горизонталями!

– Живой слон энергичней ладьи, ограниченной берегами и мелями, что вполне компенсирует недостающую одну слоновью силу.

– В шахматной игре, может, оно и так, но в жизни ладья есть-пить не просит хоть в плаваньи, хоть в гавани, а живого слона кормить надо. Кроме травы мешками и овощей корзинами требуется имбирь для вкуса, корица, куркума и прочие заморские пряности плюс 40 ведер водки. Для здоровья, якобы. Зачем мне нужна эта прожорливая гора мяса? Между прочим, пока слоны тяжеловесно топчутся по суше, пронырливые ладьи успешно преодолевают водные пространства. Кто добрался с попутным ветерком до американской Аляски? Слон? А из варяг в греки по морям-рекам кто шастал? Твои слоны? Посему предлагаю вариант: каждый остается со своим имуществом – ты со слоном, а я с ладьей, Согласен или есть возражения?

Тимур не возражал, подтверждая согласие легким постукиванием по доске пальцами правой руки, искалеченной в настоящей боевой схватке с настоящим противником. Спросил:

– По каким меркам будем оценивать ферзя, у которого 27 ударов по всем направлениям? Равноценного заменителя я не вижу, если не считать твоего нелепого обещания повернуть реку вспять в случае проигранного мне ферзя, не так ли?

– Раз сказано – будет сделано! Когда желаешь узреть это чудо?

– Завтра с утра. Договорились?

Опасную игру затеял Олег Рязанский, но отступать поздно. Река – стихия. Своенравная, обманчивая, опасная, непредсказуемая… Именно этим можно поразить воображение Тимура-Тамерлана.

– Согласен, – ответил Олег Иваныч, – а какова цена твоего проигранного ферзя?

– Я подумаю и отвечу завтра.

– Э, нет, эмир, так дело не пойдет, ты же сам предложил произвести расчет сегодня.

– Пусть будет по-твоему… Надеюсь, ты обратил внимание, как блестит-играет в складках моей чалмы лал-рубин-камень? Он получен от правителя Кабула под обещание обойти стороной его город, когда с верблюжьим караваном я шел в военном угаре на Кандагар в Афгане. Сам Александр Македонский двигался этим путем в Индию. Так вот, этот рубин-камень я отдам тебе, как только увижу текущую вспять реку. У рубина знатное происхождение и блестящее будущее. Вес его 252, карата, а один карат, чтобы ты знал, тянет на 0,2 грамма. Перемножь на досуге цифры и получишь умопомрачительный результат! Впечатляет?

– Да.

– В таком случае перейдем к оценке многострадальных пешек. Твоих, плененных, из черного эбенового дерева, у меня пять. Урусские воины – хорошие воины и я с радостью возьму их к себе на службу.

– Я не меняю своих пешцев на шахматных изображенцев! Но готов дать за них достойный выкуп. Что желаешь получить взамен моих деревянных?

– А что есть варианты?

В ответ князь Олег запустил руку за пазуху, покопался там и выложил на шахматную доску пять камешков изумительно зеленого цвета!

Эмир Тимур со знанием дела осмотрел каждый, поцокал языком, пощёлкал пальцами:

– Неужто настоящие изумруды без трещин, вмятин и прочих изъянов, добытые из чрева высоких памирских гор? Или подделка необычайно искусная?

– Успокойся, эмир, у нас на Руси все настоящее!

– Ольг-Ван, должен заметить, что для соправителя ты излишне расточителен. Не многовато ли отсчитал драгоценных камешков взамен деревянных пешек?

– У нас на Руси говорят так: с равными будь так же щедр, как и с нищими, – ответил князь рязанский, подлаживаясь под манеру Тимура вставлять в разговор подходящие басни-побасенки.

– Военная добыча? – поинтересовался Тимур.

– Так, завалящиеся… – пробурчал собеседник. Не объяснять же лицу постороннему, что эти зеленые камешки вкупе с голубыми звездчатыми сапфирами, фиолетовыми аметистами, красными гранатами и иссиня-си-ним лазуритом – подарок! Щедрый. Царский. Предсмертный…

На сороковой день исполнил Олег Иваныч последнюю волю князя московского… Поставил на стол дубовый бочоночек с медовухой. Помянуть за упокой души – святое дело. Выбил пробку, подставил жбан и вместе с медовухой скользнул один камешек, второй камешек, много камешков… Это они бренчали в нутре бочоночка! Олег Иваныч частенько раздумывал о происхождении драгоценных камешков. Может, они переходили по наследству в числе золотых поясов, кубков и шапок мономаховых? Может, камешки родом из неких тайных поступлений в казну Ивана Калиты для прикупления к маленькому московскому княжеству добавочных территорий? Не откупные ли они от грузинской царицы Тамар за удаление в Царьград-Константинополь ее супруга Юрия, сына князя Андрея Боголюбского спустя два года после свадьбы? По каким мотивам сей муж знатный лишился удела и стал лицом без определенного места жительства, “изгоем” по-русски, а по кавказским обычаям – “абреком”, лицом отвергнутым роднею, вынужденным воевать в найм либо скитаться в разбойниках? Не взыграла ли у новоиспеченных кавказских родственников кровная месть или родная кровь? Копнув поглубже, обнаружим, что грузинская царица Тамар – дочь половецкого хана Атхчакха, а ее русский супруг – внук Аепы, другого хана половецкого… Кормилицей царицы Тамар была черкешенка из Алании-Осетии, а ее будущий супруг Юрий, осиротев, не вылезал из просторов дикого половецкого поля… Вторично замуж грузинка Тамар вышла за алана-осетина Сослана, а ее первый незадачливый супруг женился на княжне половецкой… Если добавить, что убийцей отца первого мужа царицы Тамар был ясин-осетин Анбал из ближайшего окружения убитого, а родной брат убитого князь Всеволод Большое Гнездо женат на осетинке Марии, то станут понятными тесные русско-грузинско-осетино-половецкие связи. Круговоротные. По кривой касательной. Не на основе ли общего вероисповедования? Есть над чем поразмыслить не только князю рязанскому. Как бы то ни было, но пять зеленых камешков послужили во благо земле русской.

Линия защиты Олега Рязанского

“Не в силе Бог, а в правде.”

Александр Невский.

Чуть рассвет брызнул, а два всадника уже стояли на взгорке правого берега реки Сосны, еще вчера мирно впадающей в Дон, а сегодня – вспять текущей!

Глаза Тимура стали величиной с летающие тарелки! А чему, собственно, удивляться? Что в этом особенного? Не впервое… Столица Хазарского каганата всего за час была затоплена водой, когда река Волга потекла вспять при повышении уровня Каспийского моря на 10 метров. Река Волхов, вытекающая из Ильмень-озера и впадая в Ладожь, не раз устраивала подобные представления. И в 1373 году, и в 1376 по пять дней кряду текла наоборот и никого из новгородцев это не удивляло, а Тимур, покоритель половины вселенной, удивился:

– Сам сотворил? – спросил у своего соправителя.

– У нас на Руси не зря говорят: с кем поведешься, от того и наберешься. Ума-разума, разумеется. Повернуть реку вспять не в моей власти, а во власти мудреца Лукмана или Букрота.

Хороший ответ получился у Ольг Иваныча, чисто по-восточному. Только набитый дурак начнет выяснять, что в компетенции мудреца Лукмана, а что в ведении Букрота.

Тимур отмолчался. Поднял руку с намерением выколупнуть из своей чалмы рубин-камень, но был остановлен выкриком, известным только узкому кругу единомышленников Тимура и произносимым вслух в исключительных случаях:

– Справедливость в силе!

На последнем слоге всадник неуклюже спрыгнул с коня и конь тут же нал замертво! Эмир Тимур не отказал себе в удовольствии заявить во всеуслышанье базарное высказывание ходжи Насреддина по этому случаю: если на коня нагрузить сверх того, что на него нагрузил осел, то конь рухнет!

Однако, в оценке ноши коня эмир Тимур перестарался. Всадник настолько был тощ, что слышно было, как в его животе бултыхалась пища. Тимур вторично окинул взглядом двуногий мешок с костями, поворотился к Ольг Иванычу:

– Кого-то напоминает мне этот изможденец… Очень похож на твоего бессменного сопроводителя…

Тем временем мешок с костями выудил из-за пазухи металлическую пластинку с изображением тигра, помахал этим доверительно-опознавательным знаком перед носом Тимура и закричал еще громче:

– Эмиру Тимуру, покорителю множества стран и народов по ту и по эту сторону рек Амударьи, Сырдарьи, Волги и Дона, спешное донесение от внука его, Хал иль-султана сына Мираншаха!

– А сам он где?

– Несчастный остался возле места наименьшего расстояния между Доном и Волгой! Всего день не доскакал досюда. Чуть жив лежит… Выпил сгоряча ковш стоячей воды и уподобился “Луги”, бродячему бухарскому балагуру, что выплевывал залетевшего в рот чистоплотного комара, а сам проглотил, не глядя, кусок протухлой баранины!

– Что за весть ты принес?

– Боюсь даже выговорить…

– Разинул рот – так говори!

– Шепотом говорить или громогласно, чтобы урус-беги, князь урусский тоже слышал?

– Во весь голос! У меня нет секретов от соправителя.

– О эмир, слушай и не гневись, я только гонец гонца… В твоем Самарканде вспыхнул мятеж! Порядок едва обеспечивает отряд преданных тебе “берсерков”, воинов-смертников, и если ты, эмир, не поторопишься восстановить справедливость…

– Излагай по порядку!

Гонец гонца вобрал в себя побольше воздуха и заверещал зайцем перед оскаленной мордой волка:

– Твой старший внук, младший сын Хан-заде из Ургенча снюхался с Тохтамыш-ханом и в тайном сговоре с предводителем хивинских туркмен при поддержке аламанов – каракумских степных разбойников, задумал взять власть в Самарканде в свои руки! Не силой взять, не узурпировать, а получить ее на законных основаниях. Как? По улицам Самарканда стали ходить глашатаи, заявляя народу, что твоя держава не может долго оставаться сиротой без своего законного правителя…

– Из-за моего длительного отсутствия?

– Нет!

– Почему же?

– Потому… что ты, эмир всех эмиров… Мурдаги! Умер!!

– Но я жив!

– Это ты здесь жив, эмир, а там, в Самарканде уже перестали читать в мечетях с минбара “кутбу” – ежедневную поминальную молитву “за здоровье правителя”, за тебя, то есть… И горожане, не дожидаясь вещественных доказательств – праха почившего для водружения в усыпальницу, поверили! Как не поверить, если уши слышат? И, вдруг, ты, эмир, заявляешься в Самарканд живехоньким! С кого спрос за ложные сообщения? Искать того, кто первым выкрикнул “эмир умер”? Что будешь делать с зачинщиками? Казнишь закапыванием в землю живьем или вливанием в глотки свинца расплавленного? Почему заговорщики лишили тебя права на жизнь? Почему ты, эмир, должен доказывать своим присутствием, что ты жив, а не умер? Где справедливость?

– Ты, бурундук на корточках, случаем не перепутал ишака с лошадью?

– Аллах свидетель, я ничего не добавил, не убавил, не позабыл, не перепутал! Ежели не так, чтоб мне провалиться на этом самом месте!

Топнул и не провалился!

Кто несет ответственность за беспорядки в стране? Естественно, правитель. Если он жив и во здравии. И Тимур-Тамерлан, великий Железный Хромец с железной логикой, сам отменный мастер интриг и провокаций, азартных военных комбинаций, который сам себе не всегда верил, почему-то поверил какому-то гонцу! Сразу и бесповоротно! Неужто ослеп и оглох от потрясения? Вместо того, чтобы проверить и перепроверить донесение, сказал самому себе внутренним шепотом, что не намерен доказывать свое право на власть, ибо это право он возьмет силой! По справедливости!

И приказал раскрыть знамена, подтянуть стремена, трубить поход! Бунт в Самарканде – это серьезно, это не Елец сжечь!

Войско мигом пришло в движение, Тимур тоже развернул коня, натянул повод, а конь ни с места! За стремя ухватился гонец. Тощий, а впился пиявкой.

– Отцепись! – пнул навязчивого гонца повелитель половины вселенной. – За доставку плохой вести с тебя полагается снять голову!

– Это, эмир, всегда успеется… А пока мне с тебя полагается получить “суюргалиш” – эмирское пожалование за весть доставленную с волчьей скоростью!

Кому довелось видеть разъяренного льва в человечьем обличьи? Лев тряханул гривой, отверз пасть, обнажил клыки, издал рык:

– Подать живому смертнику лошадь!

Ревностный служака сбросил хурджины с ближнего коня, подал поводья пожалованному. Тот придирчиво оглядел “суюргалиш”, охлопал по крупу, пощупал щиколотки, показательно возмутился:

– На этой кляче со сбитыми бабками и седлом сползающим я не осилю путь до Самарканда!

– Дармовому коню в рот не смотрят! – окоротил привередливого получателя Тимур. – Кстати, что ты все время чешешься как пес шелудивый?

– Так у меня, эмир, да стану я за тебя жертвой, чесотка! Зудит, свербит, сил нет терпеть… Подхватил на каком-то перегоне при смене лошадей, ну, и чешусь с тех пор. Под коленями да подмышками дочесался в ярости до коросты… Но ты не бойся, эмир, как доберусь до Самарканда, к самому лучшему табибу пойду, мигом вылечит!

– С чесоткой в Самарканд? Запрещаю! Пока доскачешь, перезаразишь половину моих конников! Эй, подручный, отобрать у него коня, чесоточному в Самарканде делать нечего!

– О, эмир, – вновь ухватился за стремя чесоточник, – чтоб тебе прожить десять тысяч лет на том и на этом свете! Не отнимай подаренный четвероногий “суюргалиш”, иначе мне придется бежать в Самарканд на своих двоих…

– Гум шав! Убирайся! Пошел вон! Эй, кто там, связать этому шелудивому псу руки и повесить за ноги на ближайшем дереве!

Махнул плетью Тимур, привстал на стремена, поскакал в Самарканд восстанавливать справедливость силой и донская земля в очередной раз прогнулась под копытами чужих лошадей…

Олег Рязанский отер пот… Свою задумку он выполнил полностью. Теперь душа песни просит! Прокричал вслед “соправителю”:

– Скатертью дорога! Справедливость не в силе, а в справедливости! Когда окончательно улеглась пыль от вражьих копыт, снял с дерева едва дышащего “гонца” тимурова. Растер члены его затекшие, влил в горло пересохшее живительной влаги из походной фляги и узрел с радостью, как улыбнулся ему в ответ Федор Шиловец на слова заветные:

– СВОИ СВОЕГО НЕ БРОСАЮТ!

* * *

В этот судьбоносный день народ московский, пав на колени, воздевал руки к спасительной иконе Владимирской Божьей Матери:

– “О всесвятая владычица богородица! Избавь нас и город наш Москву от нашествия поганого Темир-Аксака-царя и каждый город христианский и страну нашу защити, и князя и людей от всякого зла оборони… избавь нас от пленения, от огня, и меча, и внезапной смерти…” (Из повести о Темир-Аксаке.)

И чудо свершилось! Простояв возле Ельца 15 дней, Тимур не пошел на Москву, а 26 августа 1395 года повернул на юг и ушел из рязанских пределов…

Немного дней прошло, а сколько событий!

* * *

* * *

Спустя 20 лет после настоящей смерти Тимура, историк Шараф-ад-Дин-Йезди, живший при дворе Шахруха, сына Тимура, написал “Зафар-наме” – “Книгу побед” с подробным описанием, как эмир Тимур дошел до города русских Машку (Москвы) и как “в руки воинов попало столько драгоценностей, что им не видно было счета: и рудное золото и чистое серебро, затмевающее лунный свет, и холст, и антиохийские домотканые ткани, наваленные горами, как горы Каф, целыми вьюками блестящие бобры, черных соболей несметное число; горностаев столько связок, что их не перечтешь; рысьи меха, беличьи, лисьи, равно как и жеребцы, не видавшие еще подков…”

Вышеприведенное сообщение именитого историка есть именно тот случай, когда настоящая История встает с ног на голову!

Примечания

1

1. Вот как унизительно говорил сам о себе в 1573 году Иван Грозный в Послании в Кирилло-Белозерский монастырь: “А я, пес смердящий, как могу учить и чему наставлять… Сам вечно в пьянстве, блуде, прелюбодеянии, скверне, убийствах, грабежах, хищениях и ненависти…” (С. Перевезенцев, “Тайна Ивана Грозного”, Роман-газета, 1999 г., № 12, стр. 79.)

2

В 21 веке из 195 стран на земле 106 отменили смертную казнь.

3

От Москвы до озера Лаче в Архангельской области, места ссылки неугодных лиц, насчитывается около тысячи путевых верст.

4

В “Правде Ярослава” – письменном законодательном судебнике, составленном в Киевской Руси приблизительно в 1016 году, в статье под номером восемь говорилось о том, что за нанесения лицу оскорбления в виде повреждения усов или бороды, на оскорбителя налагался штраф – по 12 гривен за усы или бороду… Прошло 584 года, когда однажды московский воевода Бельский неуважительно отозвался о московском царе Борисе Годунове, что, естественно, дошло до ушей государевых. Состоялся суд. Воевода был признан виновным и, привязав его к позорному столбу, по волосинке выщипали у него всю бороду.

5

В 1903 г. возле деревни Шары в районе Светлояр-озера, где утонул град Китеж, жители были напуганы треском и шумом. По сообщениям газет, обыватели-черемисы бросились в лес, откуда исходили непонятные звуки, и увидели, что посреди леса образовался провал земли в 200 квадратных саженей, настолько глубокий, что там бесследно скрылись большие деревья. Впоследствии ученые выяснили, что район озера лежит в узле пересечения двух глубинных разломов. (В. Мезенцев, Энциклопедия чудес, М., 1988 г.)

6

По сей день почитаемы следы, якобы, оставленные великими личностями. Отпечаток ступни Геракла в скале возле р. Тирас, древнегреческого названия р. Днестр. В Бирме, на Мандалайской горе – стопа Будды. В Мекке, неподалеку от Каабы след, который мусульмане приписывают пророку Ибрагиму (Аврааму). В Иерусалиме – следы ступней Иисуса Христа. В Тибете – стопа Цзонкабы, основателя ламанизма. На горе острова Цейлон – след, оставленный Адамом.

7

При исследовании специалистами хроно-аномалий, выяснилось, что в некоторых местах земли, в том числе и в излучинах крупных рек, как в знаменитой петле Волги района Тольятти-Самара, время временами заторможено. В эпицентре падения Тунгусского метеорита в 1908 г. замедление течения времени составило 0,18 секунд в час. В 1960 г. по наблюдениям Парижской обсерватории, Земля внезапно замедлила свое вращение на 0,85 миллисекунды в сутки. Затем ускорила свое движение, сокращая каждые 24 часа длительность суток на 3,7 микросекунды. (Источники: А.Войцеховский, Тунгусский метеорит, М. 2005 г., А.Горбовский, Загадки древнейшей истории, М., 1971 г.)

8

В 1991 году в ночь с и на 12 апреля, в 8оо метрах от города Сасово Рязанской области прогремел взрыв, образовав в земле яму – воронку глубиной 3,5 метра. Шириной 20 метров, длиной 28 метров. Почти идентичная травма земли произошла в апреле 1961 года в Ленинградской области, где на берегу Корб-озера образовалась воронка глубиной 3 метра, шириной 15 метров, длиной 27 метров.

9

Однажды князь киевский Изяслав Ярославин (1024–1078), сын Ярослава Мудрого, подъехал к воротам Киево-Печерского монастыря для духовной беседы с игуменом. Но привратник монастыря не открыл ворота, ответив, что по распоряжению игумена запрещено отворять монастырские врата до часа вечерни. “Но я же князь, – возразил Изяслав Ярославин, – неужели и мне не откроешь?” Привратник, конечно же, узнал князя, но ворот все равно не открыл. (Из Жития Феодосия Печерского.)

10

История беклемешевцев такова… В 1298 году ушел из Большой Орлы в Мещеру некий Бахмет. Сын его Беклемеш (по крещении Михаил) поставил в мещерском Андрееве-городке храм. А внук его пришел со своим полком в помощь к Дмитрию московскому биться супротив Мамая и пал смертью храбрых на Куликовом поле. (Н.И. Шишкин. История г. Касимова с древнейших времен. Рязань. 1999 г. стр. 201, 204)

11

В.Перхавко, Ю.Сухарев, Воители Руси 9-13 в. M. 2006 г. стр. 175–176.

Отсутствие знамени в нужную минуту решали остроумно подручными средствами. В эпической поэме “Шахнаме” (“Книга царей”) персидского поэта Фирдоуси (934-1024Г.Г.) описан военный стяг “Звезда Кавы”, названный по имени кузнеца, который восстал против тирана Заххака и в качестве знамени поднял на весте свой рабочий фартук.

В 71 году до нашей эры после разгрома восставших гладиаторов под руководством Спартака, в его обозе, кроме 5 знамен римских легионов и 26 полевых штандартов, обнаружили 5 фасций – связанных прутьев с воткнутыми во внутрь топориками – символами побед Спартака над профессиональными военными. (Г.Хефлинг, Римляне, рабы, гладиаторы, M. 1992, стр. 240.)

При Наполеоне Бонапарте в период военных действий на море между французами и англичанами, мятежные экипажи матросов английского королевского флота, спускали на кораблях государственные королевские флаги, а вместо них поднимали на реях синие матросские фуфайки. (И.Фирсов, Дважды плененный, М. 2004 г. стр. 119.)

12

Знаменитым лошадям, как и людям, оказывали почести прижизненно и посмертно. Римский император Гай Калигула для своего любимого коня по кличке “Быстроногий” построил конюшню из мрамора и ясли из слоновой кости.

Три с половиной тысячи лет назад царь Кипра послал египетскому фараону письмо с традиционным пожеланием: “Желаю здоровья Вам, Вашей семье и Вашим коням!” (В.И. Гершун, Беседы о домашних животных, М. 1992 г.)

В 1150 году владимиро-суздальский князь Андрей Боголюбский, сын Юрия Долгорукого, своего израненного коня, который вынес его из схватки и пал мертвым, похоронил в кургане на реке Стырь, правом притоке Припяти, и воздвиг коню памятник “комоньства ради” за конское мужество. (Н.М.Карамзин, История государства Российского, М, 1991 г.)

13

В 2004 году? вторично избранный президентом России В.В. Путин, при церемонии инаугурации – вступления в должность, стоя на подиуме в Андреевском зале Кремлевского дворца в Москве, произнес присягу, “держа руку на специальном экземпляре Конституции с обложкой красного цвета из кожи варана”.

14

В 1928 году во время Крымского землетрясения разразилась гроза и загорелось Черное море. Столбы пламени поднимались из волн на высоту 500 метров и горение продолжалось 12 часов. (Из статьи В.Рогожкина “Лисички? Море Черное зажгли?”, журнал “Свет”, № 2, 2010 г. стр. 75)

15

А. Богданов, Опальные воеводы, М. 2008 г. стр.282, 283.

16

В.В. Богословский, Петр Великий, М. 2005 г. стр.216, 374, 375.

17

На теле Будды присутствует 32 главных знака великого человека и 80 – второстепенных. Самый главный признак – священная “габала”, особое строение черепа без шва на затылке.

18

Не скоро пришло то время, чтобы окончательно освободиться Руси от “дани-подати” в любом виде, под любым названием. Даже в 1713 году во время переговоров России с Турцией об очередном “вечном мире”, Петр Первый получил от крымского хана требование о возобновлении выплаты дани. (Н.Н. Молчанов, Дипломатия Петра Первого, М. 1986 г. стр. 298.)

19

В 1167 г. германский король Фридрих Барбаросса, император Римской империи, не имея в достаточности войск для закрепления своих побед, был вынужден переодеться в чужую одежду, дабы избежать плена. (А.В. Шишов, Все войны мира, М. 2004 г. стр. 83.)

20

В 1346 году хан Золотой Орды долго осаждал крымский город Кафу (ныне – Феодосия), и лишь подбросив в город труп человека, умершего от чумы, взял Кафу.

21

Поприще – путевая мера неопределенной длины. По В.И. Далю: суточный переход около 20 верст. По Феодосию Печерскому: древнерусская мера длины близкая к версте. А что есть верста? Древняя – около двух километров. Верста мономахова – полтора километра. Коломенская – “от старых семисотных верст” (В.И.Даль). Во время Куликовской битвы верста состояла из тысячи саженей. А что такое сажень? Их тоже много: маховая сажень, косая сажень, тьмутара-канская, которой князь Глеб мерял море по льду от Тьмутаракани до Керчи в II веке. Казенная сажень – трехаршинная, аршин же – погонная мера в четыре четверти пяди. Пядь же – расстояние меж большим и указательным пальцем, а пядь с кувырком это прибавка двух суставов указательного пальца и равняется пяти вершкам. А один вершок сколько это?

22

Песнопевцы терпели страдания во все времена. Древнегреческий поэт Гесиод, живший в 7 веке до н. э., оказался прикованым в царстве мертвых к раскаленному медному столбу за провозглашение трезвой правды против красивой лжи. Баснописец Эзоп, мудрец и сатирик, живший в 6 веке до н. э. был сброшен со скалы за свой “эзопов язык”. Римский император Август выслал поэта Овидия за строптивость в самый отдаленный римский город при впадении реки Дунай в Черное море. Фракийского певца Орфея кикокские женщины-вакханки из ревности забили до смерти камнями. В средневековой Бухаре ослепили Руд аки за неугодные правителю вирши. Даниил, князь галицкий, расправляясь в 1240 году с инакомыслящими, не пощадил и “знаменитого певца Митуса, не желавшего из гордости служить князю”. Циркачи-скоморохи, известные на Руси с 1068 года, в 1648, 1657 г. подверглись жестоким гонениям со стороны церковной и гражданской власти за “глумы” – сатиру в своих музыкальных игрищах. От Церкви отлучили Л.Толстого. Пушкина и Лермонтова вынудили встать под пулю. Сколько погибло песнопевцев не своей смертью: Маяковский, Рубцов, Есенин, Клычков, Клюев…

23

“В поездках Сталина часто сопровождал охранник Туков. Он сидел на переднем сидении рядом с шофером и имел обыкновение в пути засыпать. Кто-то из членов Политбюро, ехавший со Сталиным на заднем сидении, заметил:

– Товарищ Сталин, я не пойму – кто из вас кого охраняет?

– Это что, – ответил Иосиф Виссарионович, – он еще мне свой пистолет в плащ сунул – возьмите, мол, на всякий случай!” (Феликс Чуев, “Ветер истории”, Роман-газета, М. 1999 г. № 14, стр. 8.).

24

А.И. Асов, “Тайны русских волхвов”, М. 2008 г. стр. 390.

25

Извлечение из “Артхашастры” – древнеиндийского трактата по управлению государством. Составлена в третьем веке до нашей эры. (Всеобщая история государства и права, М. 1999 г.)

26

В 1769 г. в описании природных ресурсов Рязанской губернии кроме торфа и железной руды фигурировала и “Мамонтова кость”. В 1985 г. был найден осколок бивня длиной около метра, который хранится под стеклом в музее г. Ряжска.

27

Петр Первый во время посещения Соловецкой обители привез из Москвы на Большой Заяцкий остров заранее срубленную церковь во имя Первозванного апостола, собрал церковь и освятил. (В.Ларионов, Скифская Русь, М. 2009 г. стр.441–444) В 1551 г. по повелению Ивана Грозного, в Устюге была срублена деревянная церковь и перевезена в разобранном виде в только что построенный г. Свияжск возле Казани. В 1782 г. Вознесенскую церковь, что находилась в рязанском селе Селезнево, решено было перенести в г. Спасск и перевозка была осуществлена “в целиковом виде на катках”. (Из публикации Н. Бочковой “Спасительный свет земли Спасской” в журнале “Панорама города”, № 19, 2010 г.)

28

Девиз на перстне Тимура – исторический факт. О порог справедливости правители спотыкались всегда. В письменном виде этот термин впервые упомянут в Законах вавилонского царя Хаммурапи, жившего в восемнадцатом веке до нашей эры: “Дать сиять справедливости в стране, чтобы погубить беззаконных и злых, чтобы сильному не притеснять слабого…” (О.Омельченко, Всеобщая история государства и права, ч. 1. М. 1999 г. стр.70.) К месту и высказывание Платона (427–347 г. до и. э.), греческого мыслителя, раба, ученика Сократа: “Лишь тогда избавятся государства от зла, когда волею благого случая сойдутся воедино сильная власть, мудрость и справедливость.” (Плутарх, Избранные жизнеописания, т.2. М. 1987 г. стр. 567.)

Content

Галина Дитрих, Алекслндр Теренин
Олег Рязанский. Жизнь и деяния

Вразумление дню сегодняшнему

Эпизод 1 Камень преткновения

Эпизод 2 Ничто не исчезает бесследно

Эпизод 3 Съезд княжеский

Эпизод 4 Будни и праздники

Эпизод 5 Казнь сына тысяцкого

Эпизод 6 Пришельцы. Земные и небесные

Эпизод 7 Посол князя рязанского

Эпизод 8 Шиловские шлемники

Эпизод 9 Ход конем князя рязанского

Эпизод 10 Родственнички. Дальние и ближние. Лицом к лицу

Эпизод 11 В ставке Мамая

Эпизод 12 Где ты, поле Куликово?

Эпизод 13 Перебежчик

Эпизод 14 Переправа

Эпизод 15 На переправе лошадей не меняют

Эпизод 16 Звездный час войска русского

Эпизод 17 Напасть Тохтамышева

Эпизод 18 Распря

Эпизод 19 Ох, эта свадьба, свадьба

Эпизод 20 Бытие и сознание

Эпизод 21 Был конь да изъездился

Эпизод 22 И один в поле воин

Линия защиты Олега Рязанского

Примечания